Читать книгу: «Бабье царство. Русский парадокс»
Империя, оставив нору кротью,
Высиживалась из яиц
Под жаркой коронованною плотью
Своих пяти императриц.
Максимилиан Волошин,«Китеж», 1919
Часть 1. Правительница Софья
Глава 1
Женщина в Московии
Московия
В XVI веке на краю христианской Европы из тьмы Азии поднялся колосс – Русское Государство. Иноземцы называли его Московией по имени Великого княжества Московского, создавшего это Государство.
Московские Государи правили необъятной державой, расширившейся в XVI веке до невиданных в Европе размеров. Всю эту бескрайнюю страну они считали своей вотчиной, где Государь – Хозяин земли, а народ – пришельцы, живущие наего земле по его воле.
В стране существовало крепостное право. Большая часть населения находилась в крепостном рабстве. Крепостные принадлежали боярам (родовой аристократии) и дворянству (военным и служилым людям – чиновничеству). Если жизнь крепостных рабов была в полной власти их господ – бояр и дворян, то жизнью самих бояр и дворян полностью распоряжался московский Государь. Для него бояре и дворяне – такие же рабы, как для них – их крепостные. И потому бояре и дворяне, как и весь народ, в прошениях Государю («челобитных») писали: «Се яз холоп твой…» (то есть «я, раб твой»). «Жаловать и казнить своих холопов мы вольны», – говорил о боярах и дворянах Государь Иван Четвертый, которого народ справедливо прозвал Грозным. В XVI веке немецкий путешественник с изумлением наблюдал, как посаженный на кол боярин, умирая в невыразимых муках, славил своего Государя, приказавшего посадить его на этот кол. Другой боярин объяснил чужеземцу: «Мы служим нашим Государям не по-вашему…» Но так в Московии служили только истинным Государям, то есть беспощадным и грозным. «Как конь под Царем без узды, так и Царство без грозы», – учил Иван Четвертый Грозный. Повелители Московии хорошо помнили опасную народную мудрость: «У народа нашего два пути: или пасть в ноги, или кулаком в зубы…»
Падение Византии – этого сердца Православия, наставницы Руси в христианстве – сделало Московскую Русь единственным оставшимся православным Государством. И московские владыки объявили себя прямыми наследниками павшей Империи. .
С 1547 года Государи всея Руси величали себя Царями (от общеславянского слова «цьсарь», которое, в свою очередь, восходит к латинскому Caesar – Цезарь) и Самодержцами (Автократорами, как византийские императоры).
При первом Царе Иване Четвертом (Грозном) была сформулирована мистическая доктрина Московского Государства, подчеркивающая религиозный смысл его существования: «Москва – это Третий Рим». Был первый Рим – Рим Цезарей. Он пал. Была Византия – наследница Рима. И она погибла. Теперь наследницей павших великих Империй стала Москва, Третий Рим и он же последний, ибо четвертому Риму не быть. Московское Царство объявило себя вечным.
Но уже в самом начале XVII века Московское Царство пережило чудовищную катастрофу, именуемую в русской истории «Смутой».
Родовые муки Смутного времени
Пресечение древней династии Рюриковичей на русском престоле, самозванец, захвативший московский трон, клятвопреступления боярства и духовенства, гражданская война и крестьянские восстания – все это сотрясало Русь. Крепостное право мстило чудовищной жестокостью восставших рабов. Страна потонула в беспощадном кровавом бунте. По словам летописца, «население спасалось в лесах, потому что среди диких зверей в лесных чащобах было безопаснее, чем среди одичавших, обезумевших от крови людей… Но и там шла охота за людьми, как за зверями… И ночью небо озарялась не луной, а пожарами… Грабители сжигали все, что взять не могли». «Да будет Русь пустыней необитаемою».
Одновременно на Московию обрушилось нашествие чужеземцев – поляков и шведов… Но как писал свидетель тогдашних ужасов Авраамий Палицын, чьи слова приводит наш историк Карамзин: «Видя сию неслыханную злобу, Ляхи содрогались и говорили: что же будет нам от Россиян, когда они и друг друга губят с такою лютостию?»
С трудом устояло Московское Царство. Народное ополчение усмирило страну, изгнало захватчиков. Измученная Русь обретала покой. Но города, столица, царские дворцы Кремля лежали в развалинах. Под стать разрушенной стране было и состояние общества. Казалось, политическая, социальная и экономическая катастрофы, духовные потрясения народа сломали прежнюю жизнь, построенную на крепостном рабстве и безграничном подчинении народа своим самодержцам. Смута должна была заставить общество извлечь уроки из пережитого бедствия, чтобы народ начал возводить новую жизнь на новых основах…
Ничего подобного не случилось. Уже во время избрания нового Царя восторжествовали старые идеи. Земский Собор (собрание представителей всех слоев населения, кроме крепостных крестьян) избрал Царем шестнадцатилетнего отрока из боярского рода Романовых. Новый Царь Михаил Романов не отличался ни заслугами перед Отечеством, ни умом, ни опытом зрелого возраста. Главной причиной его избрания было родство бояр Романовых с прежней вымершей династией Рюриковичей. Вместо достойнейшего на престол посадили «прирожденного Царя», подчеркнув этим выбором верность прежней жизни, верность самодержавию Московии. Сохранили и одну из главных причин Смуты – крепостное право. Больше половины соотечественников по-прежнему остались бесправными, безземельными рабами бояр и дворян. Взглядов общества Смута не переменила…
В первые годы юный Царь правил по-новому – вместе с Земскими Соборами. Голосом земли, плодом народной активности мог стать этот русский парламент. Но ему пришлось умереть… Это случилось, когда из польского плена возвратился в Москву отец молодого Царя Филарет Романов. Филарет стал Патриархом и соправителем сына, а на самом деле – истинным правителем Руси. «Великий Государь и Святейший Патриарх» – так он именовался в правительственных указах. Властолюбивый Филарет перестал созывать Земские Соборы и окончательно вернул древнее самодержавие московских Царей.
Родовые муки Смуты закончились ничем. После всех кровавых испытаний Московское Царство родило того же ребенка – азиатское самодержавие.
Вот почему в XVII веке уже мерещится призрак будущего 1917 года – новой русской Смуты. И в Ипатьевском монастыре, где был призван на Царство Михаил Романов, таится тень Ипатьевского дома, в котором зверски убьют Николая Романова, последнего Царя.
Царь семьи: как бить женщину
Продолжением самодержавного Государства в Московии была семья. В ней самодержавно правил царь семьи – муж. В его полном подчинении находилась жена, считавшаяся опасной и грешной потомицей прародительницы Евы. Муж неотступно следил за потенциальной грешницей. В боярском доме не было зеркал, чтоб наследницу Евы не соблазнила собственная красота. Через слюдяное оконце глядела на мир затворница боярыня. Днем ее занимали хлопоты по дому – она следила за служанками, занималась рукоделием, сказки слушала да песни пела вместе с крепостными девками. Или, что бывало чаще, томительно бездельничала, отращивая плоть. «Женщина считается красавицей, если ее не могут поднять два верблюда» – эта восточная мудрость была актуальна для Руси.
Главным Уставом нравственной семейной жизни являлся знаменитый «Домострой» – «Книга, содержащая в себе полезные сведения, поучения и наставления всякому христианину – мужу, и жене, и детям, и слугам, и служанкам». Этот был сборник наставлений и правил по всем вопросам жизни.
«Домострой» создавался в течение столетий. В XVI веке он был окончательно отредактирован монахом Сильвестром, духовником царя Ивана VI.
По «Домострою» во главе дома стоял грозный самодержец – муж. «Домострой» учил семейного самодержца строго управлять подданными – слугами и женой, «бия и наказуя»… «Бия по телу, спасаешь душу» – говорила тогдашняя мудрость. «Домострой» заботливо объяснял мужу, как ему правильно бить жену, чтобы, спасая ее душу, не покалечить принадлежащее мужу «живое имущество» – ее тело. «Стегать надо плетью», но не забывать, что «по уху и лицу не бить –ни кулаком ни посохом… Люди разумные и добродетельные, сняв с жены рубашку» (тут не эротика, так добро сохраннее), «бьют ее при людях, а не наедине. И побив «бережно плеткой», умеют потом простить жену и помириться. Древняя русская пословица утешительно объясняла избитой жене: «Бьет – значит любит».
Много тогдашних народных пословиц искренне описывают отношение к женщине. «Курица не птица, баба не человек», «От нашего ребра нам не ждать добра», «Баба да бес – один в них вес», «Кому воду носить? Бабе. Кому битой бить? Бабе. За что? За то, что баба». «Бабий быт за все бит».
Русский парадокс
И вот при этаком отношении к женщине в стране «Домостроя» весь XVIII век русским Государством будут самодержавно править четыре Императрицы и две Правительницы.
Это парадоксальное женское нашествие на русский трон традиционно считается результатом деятельности нашего великого преобразователя Петра I. На самом деле поход женщин во власть состоялся еще до царствования Петра.
Женщину, начавшую разрушение женского бесправия в Московии, звали Софьей.
«Тишайший» отец разрушителей Московии
Михаил был первым Царем из новой династии Романовых. После его смерти на престол вступил его сын – Царь Алексей Михайлович. Он и стал отцом обоих разрушителей Московии – Софьи и Петра.
«Тишайший» – под таким прозвищем Царь Алексей Михайлович Романов вошел в нашу историю. И действительно, в работах многих историков вы прочтете о добрейшем характере скромного, кроткого, благодетельного Царя. Этот образ был особенно любим последним Царем из династии Романовых – Николаем Вторым. В его честь Николай Второй назвал Алексеем несчастного Наследника…
На самом деле Царя Алексея Михайловича часто охватывали приступы неудержимого гнева. И тогда Тишайший беспощадно драл боярские бороды, пинками выгонял из комнат прогневавших его бояр, изобретательно сквернословил. Мог назвать «сукиным сыном» всемогущего Патриарха Никона и прогнать того с патриаршества. Мог щедро надавать пощечин своему тестю, старику боярину Милославскому. Страшен бывал в гневе Царь Алексей. Боярам приходилось звать лекаря – пускать кровь бушующему Тишайшему.
В политике Тишайший проводил беспощадную централизацию Власти. При нем заработал могущественный приказ Тайных дел – прообраз жесткой тайной полиции XVIII века.
Полки иноземного строя
Как все Романовы, Тишайший был воинственен. Он сумел провести реорганизацию русской армии.
В те годы в Европе закончилась Тридцатилетняя война, и множество офицеров оказалось не у дел. Царь звал их на Русь и щедро платил. В Московии наряду со старинным московским войском – стрельцами существовали современные полки Иноземного строя… Там и служили прибывшие иноземцы. Пришлось им «понюхать пороха» на русской службе. Все царствование Тишайший вел войну за войной – с Польшей, Швецией, Турцией, сам участвовал в походах. Но все его войны были неудачны.
Одновременно Тишайший беспощадно усмирял постоянные бунты русских крепостных рабов. Здесь он был счастливее.
Дух беспощадного бунта
Доведенные до отчаяния крепостные рабы бежали на Дон – становились казаками. Казачьи отряды ходили в знаменитые «воровские походы», жестоко и дерзко грабили и родную Русь, и ее соседку Персию… Одна из шаек под водительством донского казака Степана Разина превратилась в грозную силу… Две тысячи отчаянных головорезов были под началом Степана… Голландский путешественник Ян Стрейс описал разинскую жестокость, ставшую знаменитой русской песней.
Шайки Разина на ладьях разгромили персидский флот в знаменитом бою у Свиного острова. В плен попали сын и дочь персидского командующего флотом Мамед-хана. Разин сделал красавицу-дочь своей наложницей. Ян Стрейс рассказывает: «На ней были одежды, затканные золотом и серебром, была она убрана жемчугом и алмазами, как королева». Но не знающая русского, безмолвная, покорная восточная дева скоро надоела атаману. И однажды пьяный разбойник, придя в обычное яростное буйство, обратился с проникновенной речью к… Волге-реке (!): «Волга, матушка! От тебя я получил много золота и серебра, ты отец и мать моей славы! Плюнь на меня за то, что я не принес ничего тебе в жертву. Не хочу быть более неблагодарным!» И схватив княжну одной рукой за шею, другой за ноги, поднял как пушинку и швырнул в Волгу».
Большой кровью царским войскам удалось разгромить шайки Разина. Только тогда донские казаки поспешили пленить и выдать удалого атамана.
Степан Разин был доставлен в Москву и после жестоких пыток четвертован на Красной площади. Тело Степана бросили в канаву на съедение псам. Отрубленные руки, ноги и голова атамана были воткнуты на пять кольев… И целый год смотрели на прохожих на Болотной площади. Тело Степана бросили в канаву на съедение псам… Но согласно народной вере, мятежный дух Разина поселился на волжской скале и ждет не дождется своего часа зажечь новый народный пожар.
И только жестокая сила русских самодержцев не давала выйти на волю этой разгульной стихии беспощадного народного бунта.
Жены Тишайшего
Тишайший обладал московской боярской красотою – огромным животом, чрезвычайным даже для Руси. Первым браком Царь был женат на красавице Марье Милославской – деве, под стать ему, весьма пышной. После ее смерти Царь вдовствовал восемь месяцев. А затем, по древнему обычаю русских Царей, множество красивейших девиц свезли в Москву – на смотрины. Сохранился длиннейший список претенденток на сердце Тишайшего. Боярская комиссия осмотрела прибывших и отобрала достойнейших в соответствии с царскими пожеланиями. Дальнейший смотр продолжался полгода. Все это время красавиц возили во дворец к Государю, после чего одних отправляли домой, а других оставляли для продолжения осмотра…
Наконец однажды ночью состоялся финал: когда красавицы спали (точнее, притворялись спящими), в опочивальню пришел Царь вместе с доктором. Осмотрев девичьи лица, он выбрал в жены темноволосую и, конечно же, пышнотелую и пышногрудую Наталью Нарышкину.
Притворялись не только красавицы – притворялся и Царь. На самом деле все уже давно было решено, и Наталья Нарышкина – красавица, воспитанница и родственница главного царского советника боярина Артамона Матвеева – была избрана давно…
«Дочь худородного дворянина» – так писали о ней историки, стараясь не углубляться в генеалогию Царицы. Потому что, возможно, произошла накладка, непростая для Руси.
«Нарышко»
Родословная Нарышкиных туманна.
По одной версии Нарышкины вели свое происхождение от аристократии германского племени наристов (норисков – Norisken), упомянутых Тацитом в Трактате о происхождении германцев… По другой – родоначальником Нарышкиных был знатный крымский татарин Мордка Курбат, по прозвищу «Нарышко».
Но по третьей, неофициальной версии, этот Мордца Курбат был потомком крымских караимов.
Караимы – загадочная еврейская религиозная община, осевшая в Крыму в XII веке. Так идентифицировали караимов до XIX века. И Романовы не забывали о матери родоначальника Империи. Видимо, поэтому, к примеру, при Екатерине Великой жесткие ограничения в отношении евреев на караимов не распространялись… Впрочем, уже в XIX веке все большее влияние приобретает теория, относившая караимов к тюркским народам… И закрывавшая тем самым вопрос, весьма щепетильный для России.
Дети Милославской
Тишайший любил своих жен. В общей сложности Царь имел шестнадцать отпрысков: тринадцать – от первой жены Милославской, троих – от Нарышкной.
Двое мальчиков, рожденные Милославской, будут царствовать. Но какими жалкими они были! Федор – застенчивый, добрый, вечно больной, подслеповатый. Младший его брат Иван – кроткий полуидиот с застывшей улыбкой, в шесть лет издававший мычание вместо речи.
Из дочерей, рожденных Милославской, выжили шесть. Одна из них, третья дочь, Царевна Софья, была некрасива, но зато здорова и очень умна. Софье и предстояло осуществить первое разрушение древнего порядка Московии.
Дети Нарышкиной
Вторая жена, Наталья Нарышкина, родила Тишайшему троих детей, но выжили двое – Наталья и Петр. Зато какие они были крепкие! Не очень верилось двору, что у сорокадвухлетнего, по тогдашним меркам старого, часто болевшего Царя могли родиться такие здоровые и сильные дети. Так что сплетня приписывала рождение нарышкинских детей одному из влиятельнейших бояр, великану Стрешневу. Он опекал и заботился о Петре с раннего детства. И впоследствии, став Царем, Петр весело приставал к Стрешневу: «Ну, погляди, Тихон, на Мусина-Пушкина (это был незаконный сын Царя Алексея Михайловича), он хоть знает, что он царский сын, а вот чей сын я?!»
На самом деле Петр, рожденный Нарышкиной, как и Царевна Софья, рожденная Милославской, конечно же, были детьми Царя Алексея Михайловича. Но не легендарного Тишайшего, а подлинного Царя Алексея Михайловича, безумного в гневе и ярости. И оба унаследовали и его гнев, и его ярость.
Рождение разрушителей древнего порядка
Софья родилась 17 сентября 1657 года в царском дворце в Кремле.
Петр родился 30 мая 1672 года там же. В отличие от рождения Царевен появление на свет Царевичей праздновали шумно и торжественно. В парадной Грановитой (ее фасад украшен граненым камнем) палате Кремля, под сводами с библейскими фресками был накрыт праздничный стол. На столе стояло традиционное угощение: гигантская коврижка с царским гербом, окруженная белоснежными, изваянными из сахара символами Силы, Святости и Верности – орлом, лебедем и голубем. Рядом с коврижкой возвышались вылепленные из сахара башни Кремля и гигантская сахарная голова в два пуда весом – похожая на бескрайнее государство и такая же недвижная.
Все знатнейшие бояре сидели в тот день за длинным праздничным столом. Но сама роженица – Царица Наталья, – как было положено женщине на Руси, любовалась на торжество через потайное решетчатое окно.
Петру было всего четыре года, когда 29 января 1676 года умер его отец.
Битва семей
После смерти Тишайшего началось ожидаемое: двоебрачие Царя породило битву семей царских жен. Бояре Милославские – родственники первой жены Алексея Михайловича – сразились с худородными Нарышкиными. Хотя вначале никакой борьбы не было. На престол по праву старшинства вступил сын Милославской Федор, слабый здоровьем, окруженный врачами и ворожеями, заменявшими в трудных случаях врачей…
Нарышкины затаились – они верили, что Федор долго не протянет. Милославские также это понимали и поспешили выступить первыми. По повелению нового Царя Федора в ссылку был отправлен главный советчик покойного Тишайшего – умнейший Артамон Матвеев. Не простили тому, кто привел Нарышкину в царскую постель. Все места в правительстве заняли родственники и сторонники Милославских.
Но будущее было туманным. Во главе рода Милославских стояли люди немолодые – бояре Иван Богданович и Иван Михайлович. Вступивший на престол пятнадцатилетний Федор часто болел, его малолетний брат Иван был слабоумен.
И именно тогда произошло невероятное – рядом с Царем Федором в Боярской думе появилась женщина.
Рожденная для монастыря
Это была сестра Царя Федора – Царевна Софья.
Вольтер, в XVIII веке изучавший историю Петра, наделил ее «прекрасной наружностью». Так подсказало воображение галантному французу. Но современники описывали ее совсем иначе, вот как говорил о Царевне историк Василий Ключевский: «…тучная и некрасивая полудевица с большой неуклюжей головой, с грубым лицом, широкой и короткой талией…» Дипломат де Невилль, встречавший Царевну в 1689 году, когда ей исполнилось 32 года, в своих записках о Московии уточнял: «…насколько ее талия коротка, широка и груба, настолько же ум ее тонок, проницателен и искусен». Она заменила красоту умом, честолюбием и волей.
По обычаю Софья, как все дочери Царя, должна была закончить жизнь в монастыре. Замуж за августейших иностранных особ русских Царевен не выдавали – нельзя было менять веру. В родной стране им не находилось достойной пары – не могли же они вступать в брак с кем-то из своих рабов. Как писал Григорий Котошихин, «…государства своего за князей и за бояр замуж выдавати их не повелось, потому что князи и бояре их есть холопи. И то поставлено в вечный позор, ежели за раба выдать госпожу. А иных государств за королевичей и за князей давати не повелось для того, что не одной веры и веры своей оставить не захотят, то ставят своей вере в поругание». Так что монастырь ждал Царевну. Впрочем, как справедливо отмечал историк Семевский, «никакой монастырь не мог быть скромнее и благочестивее царских теремов». Здесь, в окружении женщин-прислужниц, в молитвах, постах, в чтении церковных книг и рукоделии шли молодые годы Царевен. Как тени, проходили они по жизни, обреченные на безбрачие.
Но Софья не согласилась с этим – Царевна мечтала о другом.
Ей повезло – отец захотел перемен.
Глава 2
Первая феминистская революция
Затворницы
С изумлением описывали иностранцы быт московских Цариц и Царевен. Подданные не смели видеть лиц своих повелительниц. Царицы и Царевны ездили в каретах с плотно завешенными окнами, обычно очень рано утром или поздно вечером. Они проводили жизнь в своих покоях в кругу знатнейших боярынь, и ни один мужчина, за исключением слуг, не мог их видеть или говорить с ними. Когда Царице случалось выходить из кареты, подданные падали ниц на землю. Если ей приходилось пройти пешком, слуги несли суконные полы, заслоняя ими Государыню. Когда Царица Мария Милославская заболела, в комнате плотно завесили все окна, чтобы доктор не видел пациентку. Однако врачу нужно было измерить ее пульс, и для этого руку больной окутали тонкой материей, чтобы медик не коснулся священного тела…
Но уже в царствование Алексея Михайловича начали наступать новые порядки. Царица Наталья при первом своем выезде несколько раз открыла окно кареты. В страхе и восторге увидели подданные лицо своей Государыни. Более того, вскоре она поехала в открытой карете вместе с Царем. Тогда стало понятно, что за смелыми подвигами новой Царицы стоял сам Государь… Уже справляя свои именины, Царица принимала все боярство, и мужчины могли свободно лицезреть ее, пока она раздавала им именинные пироги.
Опасная любовь
По-новому относился Царь и к дочери Софье. Уже в детстве пытливыми вопросами она завоевала у отца право учиться. В отличие от хилых царских сыновей некрасивая крепкая девочка имела жесткий мужской характер. Это нравилось отцу. Царь разрешил небывалое – мужчина стал учителем Царевны.
Знаменитый проповедник, богослов и поэт монах Симеон Полоцкий был приглашен учить ее братьев и в придачу получил способнейшую ученицу. В десять лет она знала русскую грамоту и свободно говорила на главном международном языке – латыни. У Полоцкого, блестящего оратора, вернувшего на Русь искусство проповедничества, Софья училась выступать.
Полоцкий ввел при дворе «декламации». Его ученики соревновались в очень полезном для будущей карьеры занятии – произносили перед Государем славившие его речи. Поощрялись речи рифмованные. И здесь Софья была на высоте. Так она познакомилась со стихосложением и главное – с ораторским искусством. Она познала радость – покорять людей словом.
Дальше – больше. Полоцкий познакомил двор с театром. Он написал три пьесы, и их представили перед царской семьей. При дворе появились театр и даже… балет! Патриарх Иоасаф негодовал. Царя успокоили – в любезной царскому сердцу Византии был театр, и Тишайший грозно объяснил это Патриарху…
Софья написала пьесу и даже сама в ней сыграла. В ней проснулось главное качество политика – природное лицедейство.
И все это время она запоем читала книги. Поражали ее знания, но еще больше – ум. Впоследствии современники отмечали – «мужского ума исполнена девица».
Солнечный удар
Ей было девятнадцать лет, когда умер отец. На престол вступил пятнадцатилетний брат Софьи… Болезненный Федор был блестяще образован. Молодой Государь знал латынь, греческий и польский языки. При Федоре Московия продолжала меняться. Царь отменил местничество – патриархальную основу русской государственной жизни. Знатность рода и старшинство позволяли прежде занимать высшие должности. Теперь это ушло в прошлое.
Состоялась первая перепись населения. К негодованию Патриарха, при дворе начали брить бороды. Входило, точнее – пробиралось в моду европейское и прежде всего польское платье. Польская галантность проникала в придворную жизнь.
…Именно тогда Софья увидела его. Это был тридцатитрехлетний князь Василий Голицын – один из влиятельнейших бояр в правление царя Федора. В терем Царевен могли войти только женщины и престарелые родственники, но при царе Федоре узда ослабла. Князь Голицын появился в тереме вместе с ее братом – Царем. Это был солнечный удар – девятнадцатилетняя Софья влюбилась.
Так начинался этот галантный роман в преддверии галантного века…
Князь Василий Голицын был женат по любви на боярыне Евдокии Стрешневой. Брак был счастливый, благополучный – на тот момент они уже воспитывали четверых детей.
Но опасны влюбленные дурнушки. Софья задумала невозможное – завоевать красавца князя. Для этого требовалось немногое – стать его повелительницей.
Что ж, дело только казалось невозможным. Время смутное, Царь Федор все чаще болел, при дворе уже гадали – долго ли протянет. В случае смерти Федора претендентами на престол становились двое мальчиков – слабоумный малолетний Иван и малолетний Петр. Но при них должна быть регентша. Мать Петра была глупа и труслива, так что регентшей могла стать…
Любовь и жажда мирской деятельности заставила Софью окончательно взбунтоваться против своего монастырского будущего.
Путь во власть
Она придумала. В заботах о болезненном брате Софья неотлучно находилась при Федоре, приучая бояр к невиданному – присутствию женщины при решении государственных дел. Она даже смела участвовать в их обсуждении в Думе. Ласковостью, благонравными и почтительными речами достойная ученица Симеона Полоцкого вербовала себе сторонников среди боярства…
Правление брата не было долгим. Двадцатилетний царь Федор внезапно скончался – бездетным, не назначив наследника. Теперь право на престол имел другой сын Милославской, брат Софьи, четырнадцатилетний Иван – старший в роде Романовых. Но слабоумный Иван править не мог и не хотел. Оставался Петр – сын другой Царицы, Натальи Нарышкиной, – высокий, крепкий десятилетний мальчик.
В Москву съехались знатнейшие бояре. Вместе с Патриархом решали, кого посадить на трон. Подумали о державе и выбрали Петра…
Регентшей при десятилетнем становилась его мать Царица Наталья. Но заниматься делами правления женщина не имела права. Наталье положено было опекать малолетнего Царя. Править вызвали из ссылки любимца покойного Алексея Михайловича – боярина Артамона Матвеева.
Бунт Софьи
Вызвать легко, доехать трудно… И пока Матвеев ехал, двадцатипятилетняя Софья начала небывалое… Сначала она дерзко нарушила древний обычай, не допускавший женского участия в священной церемонии – похоронах царя. Провожать в могилу прежнего Государя должен был новый царь.
Но Софья посмела. Шла за гробом брата рядом с десятилетним Петром. После чего сделала церемонию трибуной. Возвращаясь с похорон, устроила театральное представление – сначала рыдала, горестно вопила. Потом обратилась к собравшейся толпе. Достойная ученица Симеона Полоцкого произнесла горькую речь: «Видите, как брат наш нежданно отошел от света сего. Отравили его враги зложелательные! Нет у нас, сирот, теперь ни батюшки, ни матушки, ни братушки нашего царя. Старший наш брат Иван не избран на царство. Какой еще кары нам ждать? Смилуйтесь, добрые люди, над нами, сиротами… Отпустите нас живыми в чужие земли к добрым королям христианским».
И все моление – в потоках слез! Ее горесть разрывала сердца, народ плакал вместе с нею… Простив нарушение обычаев.
Впрочем, нарушать священные обычаи она не боялась. Против нее была Наталья Нарышкина, не смеющая и не умеющая говорить, как и положено было женщине в Московии. С Софьей – родня – Милославские. И главное – Иван Милославский, руководивший при Федоре многими приказами… Сейчас в его руках важнейший приказ – Большой казны, то есть все деньги царства! Милославский платит и жалованье войску – стрельцам.
Стрельцы – старинное русское войско. Они составляли регулярное войско и московскую царскую рать – придворную гвардию. Управлял стрельцами Стрелецкий приказ.
Московские щеголи-стрельцы ходили в сафьяновых сапогах, в кафтанах с золотыми перевязями, в бархатных шапках с собольей опушкой.
Это было своевольное, военное братство. Не раз бунтовали московские стрельцы при Тишайшем, подавали жалобы, требовали смены своих начальников. Начальники, по старинному обычаю присваивали часть их жалованья и заставляли даром работать в своих поместьях. Тишайший всегда шел на уступки придворной охране, и стрельцы привыкли получать желаемое. Софья знала: чувствуя слабость Власти, стрельцы захотят бунтовать. Надо только хорошо заплатить.
Бунт беспощадный
Деньги Ивана Милославского сработали быстро. Уже через три дня после похорон Царя Федора стрельцы явились в Кремль. Потребовали убрать своих старых командиров – полковников – и выдать их на расправу. Мать Петра Царица Наталья все покорно исполнила: полковников сначала разжаловали, потом несчастных раздели на Красной площади, и двое палачей беспощадно секли их батогами на глазах хохочущей толпы стрельцов. Наконец те смилостивились и прокричали «Довольно!». В тот день, разойдясь по домам, стрельцы поняли главное: бунтовать безопасно. И тогда Софья решила: пора!
Щедро заплатил стрельцам Иван Милославский. Сначала они толпами разбрелись по городу – весело грабили лавки и грозили боярам. Подкупленные стрельцы горланили: «Канальи Нарышкины готовят расправу над нами! На днях родной брат Царицы Натальи уселся на трон и надел царский венец… Царевна Софья и ее брат Царевич Иван стали его стыдить, и он чуть не задушил Царевича Ивана!»
Наступило 15 мая 1682 года – столетняя годовщина убиения Царевича Дмитрия в Угличе. В тот день в 1582 году, как считалось в народе, сына Ивана Грозного, наследника престола, зарезали по приказу Бориса Годунова, мечтавшего сесть на русский трон.
И теперь, ровно через сто лет, состоялось главное представление. Тысячная толпа вооруженных стрельцов заполнила Кремль. Размахивая ружьями и саблями, они орали: «Нарышкины, Царица Наталья с братьями, задушили Царевича Ивана, как когда-то злодеи убили невинного Царевича Дмитрия! Выдать нам губителей царских!» Стрельцы прочли имена этих злодеев, убивших Царя Ивана и отравивших покойного Царя Федора. Список возглавляли братья Царицы Натальи…
Перепуганная Наталья, Патриарх Иоаким и недавно приехавший в Москву боярин Артамон Матвеев поспешно вывели на Красное крыльцо обоих мальчиков – Петра и, главное, Ивана.
С Красного крыльца знаменитой Грановитой палаты русские Цари во время коронаций гордо кланялись славящему их народу. Теперь беспомощные мальчики-Цари стояли на Красном крыльце среди моря стрелецких ружей и сабель, под грозные крики стрельцов. Разгулялось стрелецкое войско.
Артамон Матвеев начал уговаривать стрельцов мирно разойтись: «Сами видите, вот стоит Царевич Иван, никто ему не угрожает…»
Стрельцы не знали, что делать дальше, и бунт начал затихать. Все погубил начальник Стрелецкого приказа князь Долгорукий. Он решил, что пришла пора напомнить мятежным стрельцам о виселице. Князь начал угрожать им, и тотчас радостно вскипели стрельцы. На глазах мальчиков-Царей князь Долгорукий был схвачен и сброшен с крыльца на стрелецкие пики.
Иван заплакал, а Петр даже в лице не изменился. Он молча смотрел на толпу, обезумевшую от своеволия и крови. Потерявшего сознания князя рубили саблями. Царица Наталья, схватив обоих Царевичей, втащила их в Грановитую палату – под защиту родных братьев.
Но отведавшие крови стрельцы жаждали продолжения. Тут же, на крыльце, был схвачен и сброшен на пики мудрейший Артамон Матвеев. Разрублен на куски князь Черкасский, пытавшийся защитить боярина…
Стрельцы ворвались во дворец, и началась охота на братьев Царицы Натальи. Царевна Софья находилась здесь же, во дворце. Она как бы охраняла Петра и Ивана и молча наблюдала за зверствами стрельцов.
Стрельцы побежали по царским покоям – искали Нарышкиных, ползали под кроватями, открывали сундуки, заодно грабили. Наконец нашли одного из братьев Царицы, жестоко убили.
Бойня продолжалась – стрельцы пошли по Кремлю – убивать сторонников Нарышкиных. У Чудова монастыря встретили старика-воеводу, боярина Юрия Ромодановского, знатнейшего вельможу, героя войны с турками. Схватили его вместе с сыном. Долго мучили старика, рвали бороду, наконец убили обоих. Но другой, младший его сын Федор, остался жив. Федору Ромодановскому суждено будет впоследствии пролить много стрелецкой крови…
Стрельцы поволокли растерзанные трупы на Красную площадь, издевательски орали по дороге: «Боярин Матвеев едет – дайте ему дорогу! Боярин Долгорукий – дорогу грозе стрельцов!»
Разграбили дом отца князя Долгорукого. Перепившись вином из княжеских подвалов, зарезали старика-князя. Убитого бросили в навозную кучу, обложив соленой рыбой из княжеских припасов. Приговаривали: «Ешь рыбку, князь! Что, вкусно тебе?!»
На следующий день пьяные стрельцы снова отправились в Кремль – за другим братом Царицы Натальи. Шли, по дороге убивая и грабя бояр. Бояре в Кремле уговаривали Царицу выдать брата, «чтобы всем нам не погибнуть вместе с твоим сыном». Несчастный Нарышкин сам вышел к стрельцам со святой иконой в руках, в сопровождении сестры Царицы и… Софьи. Софья попыталась спасти Нарышкина, но, конечно же, не смогла! Как писал современник, она, усмехаясь, глядела, как волокли Нарышкина по Кремлю. За волосы тащили Царицына брата по кремлевской мостовой, еще живого. Наигравшись, намучив несчастного, после жесткой пытки изрубили…
Трон на двоих
Итак, род Нарышкиных был обезглавлен – они лишились двух опасных мужчин. Начиналось второе действие драмы, задуманной Софьей. Царевна призвала к себе выборных от стрельцов, приласкала словами и – что важнее – деньгами. Наградила убийц богатейшим имуществом убиенных бояр. Подарила им право продать его и разделить деньги. Льстиво объявила стрельцов «Надворной (дворцовой) пехотой» и во главе назначила их любимца князя Хованского. Бесстрашный был воевода, победитель знаменитого шведского полководца Магнуса Делагарди – стрельцы ласково звали князя «Батюшкой».
Софья продолжила. Точнее – продолжили деньги Ивана Милославского. Теперь стрельцы навещали Кремль ежедневно. В первый – написали челобитную: «желают стрельцы, чтобы правили два царя. Старшим царем должен быть брат Софьи Иван, а Петр – младшим».
Несчастная мать Петра Царевна Наталья покорно уступила. Перепуганный Патриарх поспешно собрал Думу, и бояре столь же покорно согласились. Помнили бояре про стрелецкие копья…Патриарх совершил молебен в честь двух царей. Иван, объявленный «старшим царем», венчался в шапке Мономаха – венце русских царей. Для Петра сделали копию. Оба восседали на новом, небывалом троне – с двумя сиденьями…
Но умная Софья знала – двух царей не бывает. Впереди была задуманная ею концовка. Не всей драмы, но первого эпизода.
Московская революция: баба – правительница
И наступил финал спланированного действа. Стрельцы привычно навестили Кремль. Грозно потребовали, чтоб по причине малолетства Царей управляла Государством «пресветлая Царевна Софья», а мать Петра, Царица Наталья, из дворца удалить.
Беспомощная Царица Наталья, конечно же, согласилась. Согласился и святейший Патриарх. Тотчас разослали заготовленную Софьей грамоту во все концы Государства. «По челобитью всех людей Московского государства царь Иван, прежде уступивший царство брату своему, согласился после долгого отказа со свой стороны, вступить на царство вместе с братом… По малолетству государей царевна Софья Алексеевна после многих отказов согласно прошению братьев своих Великих Государей и по благословению Святейшего Патриарха и Священного Собора и всего всенародного множества людей всяких чинов Московского государстваизволила воспринять правление».
Случилось невозможное: женщина, «баба» Софья, теперь будет сидеть в палате с боярами, и думные дьяки будут докладывать ей о всех государственных делах, и ее имя будет писаться во всех указах вместе с именами малолетних царей!
Теперь она, Женщина, – «Великая Государыня Царевна и Великая княжна». Таков ее революционный для Московского государства титул.
Отрок Петр, видевший убийства дядьев, кровь и насилие, узнал, что и он и мать устранены от власти. Впоследствии историки будут справедливо писать, что в эти годы убийств, крови и ужаса формировался характер молодого Петра. Как в веке шестнадцатом, в дни народного бунта и боярского своеволия, формировался характер кровавого царя-реформатора Ивана Грозного.
Результатом всех ужасов, итогом Стрелецкого бунта и убийств станут нервные (возможно, эпилептические) припадки, судорога, до смерти искажавшая лицо Петра.
Пролог феминистской революции
Впервые – со времен легендарной княгини Ольги (X век) и короткого регентства матери Ивана Грозного, литовки Елены Глинской, успешно отравленной боярами, – страной управляла женщина.
Это был пролог к русскому парадоксу – царству женщин в стране бесправных женщин. Одновременно и Стрелецкий бунт, посадивший на трон Софью, стал тоже частью предисловия к наступавшему веку, когда казарма с ружьями будет распорядителем российского престола на целое столетие.
Мужской мятеж: князь Хованский
Но «бабье царство», пусть даже с необходимой декорацией – троном с двумя Царями, казалось слишком необычным и оттого непрочным.
Об этом Софье напомнили сразу. Во главе стрельцов стоял посаженный ею князь Хованский. Хованские – знаменитый княжеский род, входивший в число шестнадцати знатнейших родов России. «Батюшка-князь», любимый воевода, под его началом главная вооруженная сила – стрельцы. Но на троне сидела баба, которую следовало вернуть на положенное взрослой московской Царевне место – в монастырь…
Князь Хованский понял: он может захватить престол. Под предлогом охраны Софьи он превратил Кремль в тюрьму. Софью и Царей стерегла теперь охрана – стрельцы.
Уже по наущению князя стрельцы вооруженной толпой привычно явились в Кремль. Устами стрельцов Хованский велел «бабе на троне» поставить на Красной площади памятный каменный столб. На нем перечислить преступления убитых бояр и восславить дела стрельцов… Софья безропотно согласилась. Хованский понял: сдалась. И снял караулы в Кремле.
Но многоопытный воевода Софью недооценил.
Бабий сюрприз
Освободившись от караула, Софья тотчас начала действовать. Вскоре князь Хованский нашел… опустевший Кремль! «Великая Государыня Царевна и Великая княжна» Софья вместе с малолетними Царями – Иваном и Петром, с матерью Петра Царицей Натальей и с другой Царицей – вдовой покойного Царя Федора, а также со всеми Царевнами, то есть со всей большой царской Семьей бежала из Кремля. Софья отправилась в сельцо Коломенское под Москвой – любимое место ее отца, «Тишайшего»…
Вскоре на воротах Коломенского дворца прикрепили «подметное письмо» (так именовались на Руси анонимные доносы). В нем «неизвестные добрые люди» оповещали народ о том, что князь Хованский с сыновьями замыслили убить обоих Государей, Патриарха и Великую Государыню Царевну Софью, чтобы самому сесть на царство.
Не успело Софьино изделие появиться на воротах, как она, «спасая Царей», побежала дальше – в Саввино-Сторожевский монастырь, а оттуда еще дальше – в село Воздвиженское…
Правительница вела себя как глава царского клана, спасительница Государей.
И снова – торжество Софьи
Узнав о бегстве Царей, Москва впала в панику. Народу легче было представить свою страну без народа, чем без Царя. Цари – его защитники перед врагами и, главное – заступники перед Богом.
Как и задумала «мужского ума» девица, в Москве начался бунт против стрельцов…
И тогда Софья обратилась к дворянству с призывом: «Верные защитники Престола, поспешите с оружием на помощь царской Семье!»
Уставшие от стрелецких мятежей дворяне потянулись в Воздвиженское. Поторопилась приехать и вся московская верхушка – бояре и думные дьяки. И тогда повелительно вызвала Софья в Воздвиженское мятежного князя Хованского…
Недаром враги звали Хованского «Пустомелей». Грозный, бесстрашный на поле боя «Батюшка-князь» позорно пал духом. Он покорно поспешил к Софье вместе с сыном – «договариваться с бабой».
Но Софья чтила мудрый обычай московских Царей: простить врага можно, но сначала его надо убить.
Не знал князь, что в сельце Воздвиженском уже состоялось «тайное сидение о важном деле». Приехавшие бояре решили единогласно: казнить мятежника.
Уже по дороге князь Хованский с сыном были схвачены. Их привезли пленниками к Софье. Прославленный воевода князь Хованский был торопливо казнен вместе с сыном.
Убив стрелецкого вождя и опасаясь мести стрельцов за любимого командира, Софья вместе с царской Семьей побежала дальше – в Троице-Сергиеву лавру. Монастырь, обнесенный высокими стенами, из века в век был неприступной для врагов крепостью.
В Москве уцелевший младший сын Хованского попытался начать бунт. Но стрельцы уже знали, что иноземные полки в полном вооружении идут в Лавру. Эти полки и голова его казненного отца была убедительнее слов молодого князя. Стрельцы почувствовали забытую силу Власти. И поспешили. Вслед за иноземными полками пришли с повинной в монастырь, стрельцы принесли с собой плаху и топор.
Софья насладилась картиной своей власти: стрельцы стояли на коленях у принесенной плахи с воткнутым в нее топором. Молили Софью вернуть царскую милость, сами просили срыть мятежный столб на Красной площади.
Таков был финал сюжета, задуманного Софьей. Невиданное прежде торжество женщины состоялось! Софья прочла стрельцам нравоучение – объявила, что всякий, кто вспомнит или похвалит прежние мятежные дела, будет казнен.
Столб срыли. Новым главой Стрелецкого приказа Софья назначила преданного Федора Шакловитого. Теперь стрелецкая сила снова подчинялась ей. Правительница торжественно вернулась в Москву и въехала в Кремль.
Царская потеха долговязого подростка
Но мать Петра Царица Наталья в Кремль не поехала. Вместе с Петром она поселилась в загородной резиденции, в сельце Преображенском. Она знала московские обычаи и боялась победившей правительницы.
Софья была упоена победой. Худородную необразованную мать Петра потомица князей Милославских презирала. Не отнеслась она всерьез и к долговязому непоседливому подростку…
Он теперь все свое время посвящал придуманной им игре – с живыми солдатиками. В селе Преображенском шустрый Петр создал «потешное войско». Весь положенный Московскому Царю придворный штат – стольники, спальники, конюхи, денщики …были мобилизованы в его войско для детской царской потехи.
Любовь и политика
Наступило семилетнее правление женщины. Царевна самодержавно правила от имени двух Царей.
В своей «Гистории о царевне Софье и Петре» князь Борис Куракин, современник Софьи и будущий участник всех преобразований Петра, напишет: «Правление царевны Софии Алексеевны началось со всякою прилежностью, и правосудием всем и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском Государстве не было».
И способствовала этому Любовь! Любовь впервые властно вмешалась в дела Московского Государства. Ибо мы имеем дело с Женщиной на престоле.
Да, в это время уже свершилось – она завоевала сердце князя Василия Голицына. Завоевала страстью, напором, умом и, главное, – властью. В этом любовном союзе женщина вела себя, как мужчина. Об этой Любви уже знали и иностранные послы, и русские вельможи. Она не скрывала и радостно жила своей страстью. Писала чувственные стихи, ибо «от избытка сердца и уста глаголят», как любил повторять ее учитель Симеон Полоцкий вслед за евангелистом Матфеем.
Все ждали, что князь Голицын отправит свою жену в монастырь – именно так поступали с нелюбимыми женами цари в Московии. Петр впоследствии без всякой вины отправит в монастырь нелюбимую жену). Но князь не сделал этого «по благородству», как писал современник, или по вечной своей нерешительности, как скажем мы.
Любовь вмешалась в русскую Политику – так заканчивался XVII век. Впереди был век восемнадцатый – первый и последний в истории России, когда Любовь будет часто управлять политикой.
Мечтатель на Руси
Софья сделала Василия Голицына главой Посольского приказа и фактическим главой правительства.
Казалось, это был отличный выбор. О Василии Голицыне сохранились единодушные восторженные отклики западных дипломатов. Князь свободно говорил на латыни – главном международном языке века – и мог без переводчиков обсуждать дела с дипломатами. Его эрудиция и знания в самых разных областях изумляли иностранцев. Еще больше их восхищали планы князя. Голицын часто беседовал с иноземными послами об освобождении рабов-крестьян, причем, освободив, он хотел обеспечить их землей. Он мечтал посылать русских юношей за границу, планировал создать в Москве Академию наук, строил прожекты о том, как преобразовать армию, суд – в общем, всю московскую жизнь.
Короче, этот любимец московских европейцев мечтал обо всем том… что впоследствии начнет осуществлять Петр! Голицын принадлежал к распространенному на Руси человеческому типу – он был мечтателем…Однако, мечтая, отлично понимал: для осуществления подобных великих реформ потребуется не только титанический труд реформатора, но много крови – народной и, возможно, его собственной… И предпочел… не спешить. Он жил просвещенным сибаритом в своем великолепном дворце, построенном в европейском стиле, наслаждался настоящим и мечтал, мечтал, мечтал о будущем.
Вскоре цену его мечтаниям начали понимать даже восторженные иностранцы… Один из них, описывая образованность, богатство князя, великолепие его дворца, насмешливо добавляет: «Голицын хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей, сделать их людьми, трусов сделать храбрыми, пастушеские шалаши превратить в каменные палаты». (Эти слова приводит наш великий историк Соловьев.)
Из всех дерзновенных прожектов, пожалуй, он реализовал только два – личным вмешательством ограничил произвол судей. Рабов не освободили, Академию не создали, ограничились созданием первой светской школы, названной Академией (Славяно-греко-латинская академия). Она и стала началом высшего образования в России.
Мать городов возвращается на Русь
Зато во внешней политике в самом начале правления Софьи наши образованнейшие любовники преуспели. Правительница Софья и князь Голицын продолжили традицию московских Царей – стали расширять и без того огромное Государство. Но действовали они пока что без крови и грома пушек.
Хитрейшими переговорами, щедрыми обещаниями совместного похода против турок князь Голицын склонил Польшу заключить «Вечный мир». По этому договору Россия вернула себе символ великого прошлого Киев – «Мать городов русских».
Все это окружило славой начало правления «богатырь-девицы» Софьи. Был заключен и договор с Китаем, мирно решивший вопрос о границах, – первый русский договор, составленный на латыни, которой щеголяли любовники.
Петр меж тем вырос…
Для Софьи, поглощенной Любовью и государственными заботами, время летело. Она не заметила, как вырос Петр… Он по-прежнему вместе со своей матерью обитал, будто в ссылке, в подмосковных селах – Преображенском, Семеновском, Воробьеве и Коломенском.
На время официальных церемоний его привозили в Москву, и они с Иваном восседали на двойном троне. Старший Иван сидел с бессмысленным взглядом, Петр же приводил всех в изумление своею живостью. Иностранные послы внимательно следили за высоченным подростком…
Петра дурно учили полуграмотные учителя. Но он, самоучка, жадный до знаний, сам нашел в отечественной истории «делать жизнь с кого». Его любимым Царем становится кровавый самодержец Иван Грозный, при котором муха не смела пролететь без царского дозволения. И беспощадные казни строптивых бояр, и походы в Ливонию – попытки прорваться на Запад, к вожделенному Балтийскому морю – все восхищало Петра.
А пока учение Петр заменил военными играми и визитами в Немецкую слободу…
Потешное войско и посещения слободы вскоре окажутся тесно связанными.
Московское гетто – немецкая слобода
В Немецкой слободе зарождалась будущая русская Империя. Здесь будет формировать Петр свой план уничтожения старой Московии.
Немецкая слобода находилась на северо-востоке столицы, на правом берегу реки Яузы, близ широкого ручья, именовавшегося Кукуем. Отсюда – ее второе, народное, название – «Кукуй». Немецкой ее называли в Москве потому, что все иностранцы звались у нас «немцами».
Немецкая слобода была своеобразным гетто, похожим на предместья западных городов, где изолированно жили евреи… Здесь, в нашем «немецком гетто», изолированно жили опасные иноверцы – католики, протестанты и иудеи. Это были немцы, голландцы, шотландцы, шведы, швейцарцы, англичане и евреи. Люди самых разных профессий – купцы, офицеры полков Иноземного строя, медики и ремесленники, – все они приехали в Россию за счастьем и деньгами. В этом гетто они сохраняли атмосферу Северо-Западной Европы.
С их верой и обычаями не уставал бороться Патриарх Иоаким. В слободе строились постоянно проклинаемые им лютеранские и кальвинистские церкви. Сюда привозили новейшие книги, европейские моды, которые осуждал Патриарх. Здесь обсуждались достижения науки и последние политические новости Европы, новые философские идеи – все, что не проникало в мирно спящую Московию. Но все это необычайно интересовало молодого Петра. Общение с «немцами» и даже их одежды считались греховными у «добродетельных людей». Добродетельные тщательно мыли руки после рукопожатий иностранцев.
И тем не менее юный царь зачастил в Кукуй. Эти посещения мучили его мать, Царицу Наталью, и Патриарха Иоакима, но радовали Софью. По ее приказу распространялись слухи о визитах долговязого «второго царя» к «проклятым басурманам».
Немецкие уроки
Из Немецкой слободы вынесет Петр два понятия – «порядок» и «прибыток». Богатство неправедно – учила его наша религия. «Не собирайте сокровищ на земле». «Без порядка и прибытка не бывает могущества», – учил Кукуй. Прибытком (богатством) ты угождаешь Богу. Деньги – это евангельский Талант, не зарывай их в землю, говорит Евангелие, но не трать на пустое.
Правда, были еще слова, которые часто звучали в Кукуе: свобода, права городов, парламент. Но юному потомку московских Царей они казались странными. Какая может быть свобода, какие права, если он хозяин земли Русской, а весь народ – пришельцы на его земле!
Как стремительно летит время
Мальчики выросли… Петр в Преображенском по-прежнему фанатично занимался военным делом. Но Софья уже не потешалась над забавами с живыми солдатиками, пришло время ей задуматься.
Разница между убогим Иваном, «старшим Царем», и вымахавшим в два метра Петром стала опасной и вызывающей…
Софья придумала. Она поспешила женить брата Ивана на первой красавице русского двора – Прасковье Салтыковой. И нетерпеливо ждала потомства – мальчика из рода Романовых и Милославских. Замысел был прост и выполним. Когда у старшего из Царей родится сын, то, сославшись на нежелание убогого Ивана царствовать, можно будет объявить Царем его младенца-сына – вместо обоих Царей. И тогда… она снова будет регентшей! Великой Государыней Царевной уже на долгие годы.
Но Иван был хилым и болезненным, детей у Прасковьи все не появлялось. И Софья поспешила помочь брату – при дворе появился красавец постельничий (старинная придворная должность – он следил за царской постелью). Спустя положенное время Прасковья наконец родила… девочку! В Преображенском насмешничали: «Славно следит постельничий за царской постелью!»
И далее Прасковья исправно рожала, родила пятерых, но… одних девочек! Выжили трое.
Предтечи русской гвардии
Петр все больше беспокоил правительницу. Ведь вырос не только он – выросли его юные солдаты. Им по шестнадцать-восемнадцать лет – настоящие молодые воины. Уже был возведен потешный городок Пресбург, который умело штурмовало войско Петра. В село Преображенское доставляли все больше барабанов, копий, знамен, сабель и деревянных пушек. Но если пушки деревянные, то копья и сабли – настоящие…
И, наконец, самое опасное – выросшую гвардию начали опекать знакомцы Петра из Немецкой слободы. Голландец генерал Гордон послал Петру настоящих солдат – флейтистов и барабанщиков. А родственник Гордона, швейцарец Лефорт – частый участник воинственных потех молодого Петра.
Сподвижники собираются. Швейцарец Лефорт
Этот красавец должен был стать очередным Казановой, если бы… Если бы не обожал войну больше любовных утех. Он сбежал на поля сражений из отчего дома. Но после окончания Тридцатилетней войны в Европе удалой воин вместе с толпами офицеров, оказавшихся не у дел, отправился в Московию – служить в полках Иноземного строя.
Он не прогадал – быстро сделал военную карьеру. К тому же обольстительный кавалер удачно женился. Невеста – родственница влиятельного генерала Гордона. Свадьбу шумно отпраздновали в Немецкой слободе.
Конечно, блестящий швейцарец был вхож к покровителю иностранцев – князю Василию Голицыну… Но одновременно Лефорт стал и одной из главных фигур в Преображенском – его боготворил молодой Петр. Лефорт принимал участие во всех потехах воинственного юноши. Командовал потешной ротой, и двухметровый Царь-бомбардир числился в этой роте. Лефорт участвовал в штурмах потешной крепости Пресбург, а в очередной «битве» даже получил легкое увечье.
Потешное войско росло. В нем служили молодые люди самого разного, подчас низкого «подлого звания». Потешному войску уже не хватало для размещения Преображенского села, они заняли село Семеновское. Эта маленькая армия начала тревожить и князя Голицына. Особенно беспокоило его то, что умные иностранцы, его друзья из Немецкой слободы, участвовали в забавах Петра…
Князь беспокоился и… ничего не предпринимал. Все перекладывал на плечи женщины – Софьи.
Маленькая победоносная война
Софья решила действовать. Она задумала переворот. Регентша при малолетних царях захотела стать самодержавной Царицей. Начала подготовку – напечатала плакаты в Европе. На них она была изображена в царских регалиях, со скипетром и в короне. Но картинками не обойтись. Чтобы сесть на трон, Софье требовалось свершение – громкая победа.
Заключив «Вечный мир» с Польшей и получив Киев, Софья подписала обязательства: страна и ее армия стали частью Священной лиги, борющейся с турками. В Лигу вошли Австрия, Польша и Венецианская республика, столетиями сражавшаяся с турками. За будущие победы Софье посулили христианскую святыню – Константинополь, захваченный мусульманами. Но это – будущее. У нее уже нет времени. Нужна «маленькая победоносная война». И как можно быстрее.
Софья выбрала поход в Крым. Решила сокрушить турецкого вассала – Крымское ханство.
Крымское ханство
Крым – не просто вассал турок. Это последний остаток Татарской Орды, полтысячи лет назад предавшей Русь огню и мечу. Но и сейчас, в конце XVII века, крымские татары по-прежнему терзают набегами Русь. После каждого набега на невольничьих рынках появлялось такое количество светловолосых голубоглазых рабов, что, по словам современника, «невольно спрашиваешь, остались ли еще люди в той земле». Разгром ханства мог быть подан как окончание многовекового рабства, месть за столетия русского унижения.
И с благословения Священной лиги Голицын организовал поход в Крым.
В поход вместе с русским войском отправилось войско казацкое под руководством гетмана Самойловича, а также полки Иноземного строя в европейской амуниции. По этой причине Патриарх Иоаким, неутомимо борющийся с иноземцами, публично пророчил походу неудачу. Некоторые бояре являлись воевать в траурном платье – как бы оплакивая старинные боевые русские одежды…
На самом деле они почувствовали слабость женского правления. И уже выслуживались перед будущим Царем Петром. А выслуживаться перед новым – значит хаять дела старого, так повелось на Руси из века в век.
Опасливый полководец
Василий Голицын подошел к Перекопу – перешейку, отделявшему Крым от материка. Но горящая степь и отсутствие воды остановили полководца. Испугавшись множества грядущих жертв, князь Голицын бесславно повернул назад.
По возвращении потребовался виновник неудачи. В ней был обвинен гетман Самойлович – он-де сговорился с крымским ханом. Гетману и вправду был невыгоден его разгром. Пока существовало ханство, он мог играть, присоединяясь то к Руси, то к крымским татарам… Впрочем, командовавший полками Иноземного строя генерал Гордон также считал Самойловича предателем.
Софья приказала арестовать Самойловича. Гетмана обвинили в предательстве – в том, что он задумал отделить Малороссию от Московского Царства. Он и все его семейство – сыновья, их родственники – были отправлены из солнечной Малороссии в вечную ссылку в Сибирь. Имущество конфисковали, сыну Григорию отрубили голову.
В ссылке в 1690 году Самойлович умрет.
«Без нужды не предам!»
Новым гетманом стал Иван Мазепа.
Мазепа пленил Голицына своей образованностью и европейскими манерами, недаром он служил при польском дворе. Мазепа очень выделялся среди чуждой князю грубой казацкой среды, он был умен, образован, льстив и изворотлив.
Послужной список нового гетмана типичен для переменчивого бурного времени. Сын православного малороссийского шляхтича, человек польской культуры, сначала служил польскому королю, потом перешел служить к его заклятому врагу, гетману запорожского войска Дорошенко. Когда власть Дорошенки заколебалась, перешел служить к его врагу – новому гетману Самойловичу. Самойлович сделал его генеральным есаулом, ввел в круг казацких старшин. Теперь Мазепа предал и Самойловича, чтобы самому стать гетманом.
Помимо достоинств Мазепы князя Голицына будто бы подкупили деньги. Впоследствии, уже после падения власти Софьи и Голицына, Мазепа объявил, что дал князю взятку: «…отчасти из пожитков отрешенного гетмана Самойловича, а отчасти из собственного своего «именьишка» – 11 000 рублей червонцами и ефимками, более трех пудов серебряной посуды, на 5000 рублей драгоценных вещей и три турецких коня с убором». Рассказ этот был угоден новому хозяину Мазепы – Царю Петру, к которому новый гетман вовремя переметнулся.
Но после двадцати лет верной службы Петру Мазепа предаст и его – переметнувшись к врагу Петра – шведскому королю Карлу Двенадцатому. После поражений шведов пришлось Мазепе бежать к туркам вслед за королем. Здесь и закончится череда его предательств – Мазепа умрет. Свое кредо гетман объяснил сам: «Без крайней, последней нужды я не переменю моей верности к царскому величеству. Пока не увижу, что царское величество не в силах будет защищать не только Украины, но и всего своего государства от шведской потенции».
Но история Мазепы – не только парад политических предательств. Это история любви, как и положено в галантном веке. Мазепа был великий обольститель. Страстная любовь к нему крестницы, дочери генерального писаря Кочубея, станет темой романов и поэм. Шестнадцатилетняя девушка бежала из дома ради семидесятилетнего Мазепы.
Баба при двух царях
В это время Царица Наталья, мать Петра, в ответ на брак Ивана поторопилась женить сына. Она выдала за него дочь Государева стольника и окольничьего Евдокию Лопухину… Теперь Петр по традиции окончательно считался совершеннолетним, то есть имел право избавиться от опеки Софьи. Петр быстро исполнил главную задачу царского брака – Евдокия забеременела.
Так возникла новая ситуация: два совершеннолетних, женатых Царя, уже с собственными детьми, но при них, как при детях, – регентша, правящая страной от их имени. Все громче раздавался ропот дворянства – по какому праву?! Теперь обоих совершеннолетних Царей, Петра и Ивана, Софье приходится приглашать в Думу. При этом двухметровый Петр на приемах возвышался верстой над царедворцами и над жалким Иваном с его вечной улыбкой идиота. На обсуждениях в Думе Софья теперь слышала голос Петра – он высказывал свое мнение.
По требованию Петра князь Голицын на пятом десятке лет должен был делать доклады наглому мальчишке. Все чаще бояре и Патриарх гостили в селе Преображенском у Петра и Царицы Натальи.
Софья начала метаться. Не придумав ничего нового, она решила повторить «маленькую победоносную войну». Она верила, что победа может спасти положение хотя бы на время. И отправила Любимого во второй поход в Крым.
И вновь князь Голицын со стотысячным войском собрался сокрушить Крымское ханство. На этот раз он выступил в феврале, чтобы избежать испепеляющей крымской жары.
Женщина побеждает правительницу
Софья любила страстно. Послав возлюбленного воевать, она тотчас по-бабьи стала бояться за него. В первый раз, когда посылала, так не боялась. Но вернувшись из первого похода, князь, видно, красочно рассказал ей о военных ужасах – о мучительной жажде, о безводной горящей степи, о татарских «поганских» всадниках, возникавших, как мираж, и так же внезапно исчезавших, оставляя сотни раненых и убитых русских солдат.
До нас дошли ее письма: «Свет мой братец Васенька… подай тебе Господи и впредь враги побеждати…» Но главное – пишет, что ждет не дождется, «когда увижу в объятиях своих тебя света моего…».
Князь-интеллектуал был неважным полководцем. Огромное войско вместе с казаками нового гетмана Мазепы двигалось в Крым слишком неспешно. В итоге Голицын подошел к злосчастному Перекопу только к концу мая – опять накануне беспощадной жары. Князь сумел разбить войско хана у Перекопа, но перейти Перекоп вновь не отважился. За Перекопом лежала всё та же выжженная солнцем и татарами степь… И наступавшие жаркие месяцы обещали князю знакомое – нестерпимую жажду, горевшую степь и бескормицу.
И князь… во второй раз повернул назад!
Софья, получив письмо о его бесславном возвращении, была… счастлива. Она описывала в письме князю, как шла на богомолье в Троице-Сергиеву Лавру, когда ей сообщили о том, что войско возвращается. И как от счастья, что снова увидит его, – все забыла.
«Я не помню как взошла [в Лавру. – Э. Р.]… чем его света благодарить за такую милость его и Матерь Его Пресвятую Богородицу и преподобнаго Сергия чудотворца милостивого». Так она восприняла известие… о крахе похода. Что для нее поход, Бог с ним, с походом, главное – возвращается он, цел и невредим. «Свет мой батюшка, надежда моя… Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое, чтоб тебя, свет мой, увидеть». «Велик мне будет день той, когда ты, душа моя, ко мне будешь».
Бесславно повернувший назад князь для нее – «Моисей, спасающий народ свой». «…Не хуже Израильских людей вас Бог извел из земли Египетской, тогда через Моисея угодника Своего, так нынче через тебя, душа моя…»
Будто, потерпев поражение, торопливо возвращался князь Голицын, преследуемый татарской конницей. Татары шли по пятам, не решаясь дать сражение огромному русскому войску.
Итак, поход вновь окончился позорной неудачей, но Софья объявила его победой. И не лгала. Для нее это была победа. «Свет мой Васенька» снова с нею. Любовь победила Политику. Правительница уступила страстно любящей женщине.
За позорный поход от имени обоих Царей Софья наградила «свет в окошке Васеньку» и его офицеров поместьями и деньгами.
Сражение села с Кремлем
И тогда Петр впервые сделал грозный ход – он запретил раздавать награды. Его с трудом уговорили промолчать. Но когда Голицын с офицерами пришли благодарить, Петр демонстративно их не принял. В это время по Москве уже поползли дикие слухи, что «крымский хан подкупил полюбовника Софьи, но золото оказалось фальшивым».
И началась открытая борьба между селом Преображенским и Кремлем. Борьба была неравной. Для бояр и дворянства Софья – грешница-баба, блудодейка, смеющая восседать на царском троне и править Русской землей вместе с неудачливым любовником. Она должна вернуться на место, положенное Царевне, – в монастырь. Петр же – законный Царь, потомок Царей.
И юный Петр начал открыто заявлять об этом.
Всё случилось на празднике Казанской иконы Божьей Матери. Этот праздник отмечался в благодарность Господу за избавление Руси от нашествия поляков в дни Смуты. Когда закончилась служба и подняли иконы на Крестный ход, Петр впервые обратился к регентше, как к обычной бабе: «Женщине находиться здесь не положено». Семнадцатилетний Царь приказал правительнице: «Уйди!»
Софья не ответила. Как ни в чем не бывало взяла образ Казанской Божьей Матери и понесла. Петр демонстративно не пошел рядом с ней. Он ускакал в Преображенское.
И хотя власть все еще была в ее руках, Софья чувствовала, как бояре становятся глухи к ее рассказам о грешной жизни Петра. Бояре знали: Иван, соправитель Петра, жалкий полуидиот, того гляди помрет. И тогда Петр – единственный Царь, а Софья – лишь баба, вопреки всем обычаям отчего-то восседающая на троне…
К тому же бояре уже слышали о приступах бешеного гнева юного Петра… Да, гигант неистов и грозен. Но он «природный Царь», и по этим вспышкам видно – Царь истинный. «Как конь под Царем без узды, так и Царство без грозы», – учил великий Царь Иван Васильевич Грозный. Грозному Царю принято служить со страхом и усердием – это в крови у бояр.
Убить медведицу и медвежонка
Но Софья не может отдать власть. Власть – главное в жизни некрасивой, стареющей женщины. Ибо власть соединена с Любовью. Они с Любимым правят Россией. Как напишет все тот же де Невилль, именно тогда она начинает обдумывать обычное, азиатское – убить юнца. Но европеец Голицын не способен к настоящей борьбе – то есть к крови. Она знает: «свет Васенька» тут не помощник. К счастью, рядом есть мужчина, готовый на все, – глава Стрелецкого приказа Федор Шакловитый…
По ее приказу Шакловитый собирает стрельцов в Кремле. Но опять ничего нового Софья придумать не может. Как и семь лет назад, она объявляет им, что получено подметное письмо – о том, что из Преображенского придут «потешные» войска убивать Софью, Царя Ивана, всех его дочерей и вдову Царя Федора. Нарышкины собрались извести царский род Милославских. Шакловитый призывает стрельцов убить старую медведицу. А если медвежонок захочет вступиться – убить и его.
Бегство… на трон
Уже ночью к Петру в Преображенское прискакали из Москвы двое стрельцов – первые перебежчики. Петра разбудили и сообщили о готовящемся убийстве.
Полусонный Петр в панике мигом слетел с постели. Воскресли картины из детства – стрельцы, убивающие родичей. Петр потерялся, обезумел от страха. Забыв о беременной жене и матери, в ночной рубахе он вскочил на лошадь, умчался в лес – прятаться. Там, в лесу, пришел в себя. Туда принесли ему одежду. Он оделся и вспомнил… урок Софьи! И как когда-то Софья, Петр поскакал в монастырь – в главную церковную цитадель Руси, Троице-Сергиеву Лавру. Выбрали точно. Именно здесь, в сердце православия, под защитой главного русского святого Сергия Радонежского, должен спасаться истинный Царь.
Петр прискакал в монастырь в 6 утра, испуганный и затравленный. Уедет он оттуда уже всемогущим грозным повелителем необъятной державы…
Вслед за Петром в Лавру днем приехали мать и жена. Вскоре прибыло потешное войско – Преображенский и Семеновский полки, поименованые по названиям сел, где они стояли… В Лавре по совету матери усердный посетитель Немецкой слободы преобразился в исконного московского Царя. Снял иноземное платье, усердно посещал все церковные службы. И ждал… когда власть сама упадет ему в руки. Она не может не упасть. Петр – «природный Царь», рожденный для трона, а Софья – баба, московская Царевна, рожденная для монастыря.
Правительница становится самозванкой
…И начался торопливый исход бояр в Троице-Сергиеву Лавру – к истинному Царю. Кто не успел, тот опоздал. Уже вскоре Софья не выдержала и отправила к племяннику бояр, потом самого Патриарха Иоакима – просить Петра одуматься, помириться… Бояре возвратились ни с чем. Патриарх Иоаким вообще не вернулся, остался с Царем. Церковь отреклась от Софьи.
Из Лавры полетели строгие приказы молодого Царя – прийти к нему всем стрелецким полковникам, с десятью рядовыми от каждого полка. За ослушание – смерть. Торопливо, покорно потянулись стрельцы в Лавру. Тщетно подпишет Софья указы о смертной казни отправившихся в Лавру, тщетно грозил стрельцам Шакловитый. Очень скоро глава Стрелецкого приказа останется без стрельцов.
Уже и в Немецкой слободе появилась царская грамота: велено всем полкам Иноземного строя в полном вооружении идти в Лавру – к Царю. Генерал Гордон и подполковник Лефорт, которые были так близки с князем Голицыным, повели полки Иноземного строя к молодому другу… Все подчинились царскому приказу.
В завершение Софья не выдержала и… сама отправилась в Лавру на замирение. Но в дороге, у сельца Воздвиженское, где она так удачно казнила князя Хованского, ее ждали гонцы из Лавры. Как возмездие услышала Софья строгий приказ Царя: Петр повелел Царевне (так ее теперь опять величали) немедля вернуться в Москву и ожидать в Кремле его распоряжений. Правительница покорно возвратилась в Кремль.
В Кремле она получила новый приказ Царя Петра – выдать верного Шакловитого. Она собрала оставшихся стрельцов и держала речь: «Как можно выдавать людей? Они под пыткой оговорят других, людей добрых; девять человек девятьсот оговорят. Злые люди рассорили меня с братом, выдумали какой-то заговор на жизнь младшего царя; из зависти к верной службе Федора Шакловитого, за то, что он день и ночь трудился для государства, очернили его зачинщиком заговора. Я сама хотела уладить дело, поехала к Троице, а брат, по наущению злых советников, не допустил меня к себе… и я воротилась со стыдом… Они ищут головы не Шакловитого, а моей и моего брата Ивана». Она напомнила стрельцам о щедрых наградах, прошлых и будущих, и закончила: «Не могу поверить, чтобы вы стали мне неверны». Софья продиктовала Шакловитому обращение к народу. В нем вспоминала великую удачу своего семилетнего правления – мир с Польшей, жаловалась на козни Нарышкиных, чинящих насилие над старшим Царем Иваном.
Но разослать не успела. Толпа стрельцов окружила Кремлевский дворец и потребовала исполнить царскую волю – выдать Федьку Шакловитого. И те немногие оставшиеся бояре, сторонники Софьи, умоляли: «Государыня-Царевна, выдай его, иначе все пропадем». Софья согласилась.
Это и был конец ее правления.
Часть 2. Великий преобразователь
Глава 1
Возвращение мужского царствования
Расправа нового царя
Несчастного Шакловитого привезли в Лавру к Петру. Здесь его зверски пытали, приговорили четвертовать. Напротив Лавры у большой дороги поставили эшафот и на нем исполнили царскую милость – вместо четвертования отрубили Шакловитому голову…
Вскоре в Лавру явился с повинной «свет Васенька» – князь Василий Голицын. К его счастью, все это время рядом с Петром был и поддерживал его князь Борис Голицын – двоюродный брат князя Василия. Только это спасло фаворита от казни. Князя Василия всего лишь (!) лишили боярства и состояния и отправили нищим с семейством на Север в острог.
Но Софья не забыла возлюбленного. В дороге его догнал гонец с письмом от нее и деньгами.
В это время старший Царь Иван, забытый всеми, перепуганный, беспомощный, сидел в Кремле. Но Петр послал ему милостивую грамоту: «А теперь, Государь братец, настоит время нашим обоим особам Богом врученное нам царствие править самим… Срамно, Государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть мимо нас… К тому же еще и царским венцом для конечной нашей обиды хотела венчатца…А я тебя, Государя брата, яко отца почитать готов».
«Зазорно» – очень емкое слово. Означает «постыдно, достойно осуждения, безнравственно». Зазорно женщине вместе с мужчинами творить мужскую работу, зазорно мужчинам находиться в ее воле. Так определила Московия словами молодого Петра правление женщины.
Грамота брата совершенно успокоила Ивана, и о сестре Софье он более не вспоминал.
Никакой правительницы Софьи на Руси не было
В это время «зазорному лицу», как теперь именовали вчерашнюю правительницу, велено было переселиться из Кремля в Новодевичий монастырь. Ее имя исключалось из всех государственных актов. «Зазорной» правительницы более не существовало. Софью вернули в положенную Царевне монастырскую келью – в Новодевичий монастырь.
Из Новодевичьего монастыря бывшая правительница будет наблюдать за новой жизнью и реформами, о которых так любил мечтать находившийся теперь в бессрочной ссылке, в далеком Каргополе, возлюбленный «свет Васенька» Голицын. Эту новую жизнь тотчас начал строить Петр.
Софье рассказывали об этой странной жизни посещавшие ее сестры…
Взгляд на племянника из монастыря
Племянник оказался воинственен – сразу же продолжил движение на юг, как мечтали они со «свет Васенькой». Петр начал войну с Турцией – пошел на турецкую крепость Азов.
Оба Азовских похода возглавили два друга Васеньки – швейцарец Лефорт и генерал Гордон. Еще вчера они ходили на Крым с «любимым свет-Васенькой». Со злорадством узнала Софья о неудаче под Азовом… Но упрямый молодой Царь отправился во второй поход и в отличие от Васеньки успеха добился – отбил у турок крепость.
Однако без крымских портов Черное море для России оставалось закрытым… Петр помнил неудачи Голицына и идти в Крым не решился.
Сестры рассказывали Софье о скандальных похождениях Петра в Немецкой слободе. В «адовой, проклятой Богом слободе», вновь обрядившись в басурманское платье, дневал и ночевал православный Царь! Пил и веселился с немцами. Возглавлял попойки все тот же полковник Франц Лефорт.
Софья ненавидела Лефорта. Сколько благодеяний получил от них женевец и все равно изменил! «Бережливый Царь, – рассказывала Софье сестра, – не скупился на подарки своему любимцу. Выстроил Лефорту сказочный дворец с парком и крепостными крестьянами, там у них с утра до ночи пиры да маскарады…»
Сам Лефорт в письме на родину описал азиатскую роскошь дворца. Полторы тысячи гостей пьяно и буйно праздновали новоселье… Правда, подаренных Царем крепостных Лефорт тотчас отпустил на свободу. Но другие иностранцы, валом валившие на Русь, в дверь, распахнутую для них Петром, жалованных Царем крепостных рабов не отпускали…
«Народ этот… только в рабстве богат и счастлив»
Как чувствовали себя европейцы, граждане просвещенных монархий и европейских республик (каковыми были Голландия и Швейцария) в стране беспощадного рабства, скотского существования большей части населения? Ответ дал голландский купец Исаак Масса, посетивший Россию в начале XVII века и написавший знаменитое «Краткое известие о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, случившихся до 1610 г…». Читаем слова Исаака Массы у историка Костомарова: «…такой царь [как Иван Грозный. – Э. Р.] нужен России, иначе она пропадет; народ этот благоденствует только под дланью владыки и только в рабстве он богат и счастлив».
Жизнь на Руси нравилась иноземцам. Здесь добрые владыки давали европейским пришельцам небывалое на их родине право – жить всесильными господами бессловесных рабов, не заботясь о законах… божеских и человеческих. И многие из них, как и Масса, предпочитали верить, что жизнь в рабском труде желанна населению и является здесь единственно возможной и нормальной. Это успокаивало совесть.
Кукуйская царица
Сестры рассказали Софье и о постыдных сердечных делах нового Царя. В Немецкой слободе он нашел свою полюбовницу. Это была Анна Монс, дочь немца, ремесленника. То есть она была «подлого сословия» и к тому же лютеранка! С ней спал православный Царь-батюшка. Блудодействовал при живой жене-красавице, которую Петр теперь видеть не желал. Ни ее, ни рожденного ею сына Алексея. Патриарх и мать пытались говорить с ним. Тщетно! В бешенстве прогнал прочь. Уже всем известно: страшен в гневе новый царь. Лучше молчать!
«Кукуйская царица» – так прозвал народ пышногрудую красавицу немку Монсиху. И скупой Царь, считающий каждую копейку, все деньги тратящий на войну, на свои полки, выстроил для Анны в Немецкой слободе целый дворец в два этажа. И выплачивал немке и ее матери ежегодный пенсион.
Самодержец
Две смерти поставили крест на прошлом Софьи. В 1694 году умерла мать Петра Царица Наталья… Мать и сын плохо понимали друг друга. Но Софья знала: только мать могла хоть изредка унять его, образумить. Теперь над Петром не был властен никто! А в 1696 году рухнула последняя надежда Софьи – скончался брат, Царь Иван. Уходила в прошлое древняя Московия. Двоевластие, хоть и формальное, с этой смертью закончилось. Страной правил он один – самодержавный Царь Петр.
В это время Петр окончательно обговорил с Лефортом великую идею. Он решил отправиться за границу – посмотреть мир, о котором столько слышал в Слободе. Захотел сам увидеть и, главное, изучить новейшие технические достижения Европы. Прежде он отправлял за границу учиться дворянских детей. Теперь решил ехать и учиться сам…
Призрак стрелецкого бунта
Но накануне отъезда, в феврале наступившего 1697 года, произошло грозное событие. Петру донесли, что составлен заговор, во главе которого – хорошо знакомый ему стрелецкий подполковник Иван Циклер…
Циклер, сын иноземца на русской службе, дослужился в стрелецких войсках до звания подполковника. Был одним из самых приближенных людей правительницы Софьи и ее дяди Ивана Милославского. Но, поняв, что их дело проиграно, предал Милославских и переметнулся к Петру. Циклер и сообщил Петру о замысле Софьи убить его, за что получил воеводство и звание думного дворянина.
Но Петр не забывал его прежнюю службу. Царь не умел прощать. И вскоре Циклера отослали (точнее – сослали) наблюдать за строением крепостей в Азовском море… За эту почетную ссылку Циклер в долгу не остался. Он составил заговор.
Но умел предавать не только Циклер. Двое стрельцов, прознавших о заговоре, прокричали «Слово и дело Государево» и были немедля доставлены в Преображенский приказ.
Царство кнута: «Слово и дело государево»
Преображенский приказ! Вначале это была просто канцелярия Петра – просторная изба для управления первыми потешными полками в селе Преображенском.
Но Петр стал самодержцем. И у этого приказа тотчас появились функции тайной полиции. В Преображенском приказе начали действовать тюрьма и пыточные камеры. Тюрьма представляла из себя попросту ямы, в которые сажали преступников. Тюремная яма в народе называлась «бедой». Отсюда и выражение – «попасть в беду». Такие «ямы-беды» были и в крепостных башнях Кремля…
Преображенский приказ стал при Петре главным учреждением, расследующим политические дела и важные преступления, задуманные против Государя: оскорбление царской особы, измена, замысел против здоровья и чести Царя. Подданный, желающий донести об этих преступлениях, выкрикивал: «Слово и дело Государево!» – и его тотчас доставляли в Преображенский приказ вместе с обвиненным. Попав туда, обвиненный уже не мог избежать пытки. Пытка считалась самым верным средством узнать правду – виновен человек или его оговорили. Пытали долго и умело. После усердного битья кнутом на пытаемого накладывали окровавленную шкуру овцы – верили, что она исцеляет. После чего пытка продолжалась.
Конец заговора
Доставленные в приказ доносчики рассказали, что Циклер и его сообщники решили поджечь дом Петра и во время пожара убить его. И сейчас они совещаются…
Выслушав доносчиков, Петр сам направился в дом, где собрались участники заговора. Внезапное появление Государя потрясло заговорщиков. Царь арестовал Циклера и всех собравшихся. Прямо из дома их повезли в Преображенский приказ.
В приказе заправлял князь Федор Ромодановский, отца и брата которого зверски убили стрельцы во время Стрелецкого бунта. Он достойно встретил стрельцов-заговорщиков. Все прелести пытки узнали арестованные, все кости переломали им на дыбе. Во время пыток умный Циклер рассказал то, ради чего его так усердно пытали, то, что так хотел услышать Петр: «В дни своего правления Царевна Софья и ее родственник Иван Милославский уговаривали Циклера убить Царя».
Благодарности за признание Циклер не дождался. Его приговорили к четвертованию.
Покойника везут свиньи
Донос Петр использовал тотчас. С радостью дал волю гневу. Варварски отомстил Софье и покойным Милославским за убиенных дядьев Нарышкиных…
Он приказал вырыть из могилы гроб дяди Софьи – князя Ивана Михайловича Милославского, на свиньях, впряженных в телегу, повелел везти гроб в Преображенское к эшафоту, где должны были казнить заговорщиков. Разбили крышку и открытый гроб поставили под эшафотом… Кровь четвертованных Циклера и его сподвижников лилась на труп князя Ивана Милославского, родственника Царей… Надругался Петр над дядей Софьи!
Но опасно оскорблять такую женщину! Видимо, именно тогда, узнав о злодействе, Софья решилась действовать – несмотря ни на что!
Гнать страну в будущее – сапогом
Но действовать было ох как опасно! Ибо на троне – истинный Царь, то есть беспощадный самодержец.
Вот он идет по дворцу… Двухметровый гигант с маленькой круглой головой и с кошачьими усиками. Мощный торс на очень тонких, длинных ногах. Он перебирает ногами с ужасающей быстротой – он весь в стремительном движении, будто шаровая молния. Сподвижники на прогулке вынуждены бежать за ним. Они будут бежать так до его смерти. И так же, с трудом поспевая, изнемогая, будет бежать за ним страна… Дремотную Московию он станет превращать в Европу. Но в Европу Восточную, где просвещение, реформы, чужеземные обычаи вводятся сразу – приказами, то есть насилием, а иногда ценой множества жизней…
Осталась прижизненная восковая маска Петра. Даже эта безглазая маска хранит его постоянную болезненную ярость. Чудовищная судорога часто искажала его странно смуглое лицо, заставляя трепетать окружающих. Прыгала бородавка на царской щеке, прыгала и дубинка в длинных руках царя. Петр – европеец, но европеец… азиатский! Азиатский европеец лично лупит дубинкой своих вельмож. Часто ошибочно, сгоряча. Но справедливый Петр охотно признает свои ошибки. Успокаивает избитого, полуживого вельможу: «Когда в следующий раз буду бить за новое дело, напомни мне: «Я свое уже получил». Царь верит в пословицу:«Наш человек – как вобла: пока не побьешь – никуда не годится».
Угрозы сыпятся на поданных… И когда не исполняют его приказы («не медля» и «тотчас»), он грозит: «Напишу на спине». (Постоянные приказы с угрозами расстрелов будет писать другой революционер – Владимир Ульянов-Ленин). Сапогом под зад гнал Петр нашего Обломова в Европу.
У Достоевского есть описание того, как фельдъегери везут царские указы по необъятной стране. Ямщик сидит на облучке, песней заливается, а фельдъегерь его сзади кулаком по затылку – хрясть! И ямщик тотчас кнутом передает удар лошадям, и быстрее бежит тройка. Но фельдъегерь, будто разум у ямщика выбивая, – «Бац! Бац!» – по голове кулаком. И покорный, безответный ямщик с той же яростью обрушивает кнут на несчастных лошадей. И вот уже летит вперед иссеченная плетью тройка. Ставшая от постоянных беспощадных побоев воистину стремительной птицей…
«Птицей-тройкой» назвал Россию Гоголь.
Именно так гнали вперед нашу птицу-тройку великие реформаторы – кровавый Царь Иван Грозный и кровавый Царь-просветитель Петр Великий.
Освоение Европы урядником Михайловым
Узнав от сестер о готовящемся Великом посольстве, Софья приготовилась. Она возлагала большие надежды на его отъезд.
Возлагал большие надежды на это путешествие и сам Петр. Знакомясь со старой Европой, он хотел ее познакомить с новой Россией, которую задумал создать. Он расскажет о победоносном Азовском походе и предложит укрепить Священную лигу против Турции… Но Турция – потом. Сейчас направление главного удара изменилось. Юг, Турция – это та же Азия. Она нужна Петру, но завтра. Сегодня важнее всего открыть окно в Европу. И потому – «марш на Запад», в Прибалтику. Она – окно в Европу. Там – благословенное море, соединяющее европейские страны.
Но в это время в Прибалтике заправляла могущественная Швеция. В результате победоносных войн шведы господствовали на Балтике. Дания с Норвегией, Саксонский и польский король Август жаждали остановить шведскую агрессию. О том же думали пруссаки и англичане… Обстановка сейчас благоприятствовала нападению – в Швеции на престол вступил совсем юный король Карл Двенадцатый…
И Петр был готов присоединиться к антишведскому союзу. Северная война стояла на пороге.
С такими идеями «Великое посольство» (так оно именовалось) выехало из Москвы. Один из главных его руководителей – конечно же, ближайший царский друг, Франц Лефорт.
В составе посольства – урядник Петр Михайлов. Так именовал себя Царь.
Опасная тетка
Но, уезжая, Петр не забыл о Софье. Он знал себя и потому хорошо знал родственницу. Не выдержит, бросится, как только он уедет. Петр усилил караул у Новодевичьего монастыря. Теперь Софью стерегли солдаты его потешных полков, Преображенского и Семеновского. Те, над кем правительница когда-то потешалась…
На сломе века, с 1700 года, оба полка будут именоваться лейб-гвардейскими и станут отборной, привилегированной частью армии Империи.
Москву Царь оставил на боярина Федора Ромодановского с его пыточным Преображенским приказом и вечной ненавистью к стрельцам, погубившим отца и брата. Ему в поддержку были даны боярин Шеин, первый русский генералиссимус (он получил это высшее звание за взятие Азова) с русскими войсками и генерал Гордон с полками Иноземного строя.
Путешествие преобразователя
Царь поразил Европу любознательностью и фантастическими способностями. Его интересовало все. Он жадно учился, освоив множество профессий. Он – пушкарь, боцман, кузнец, токарь, оружейных дел мастер, он изготавливал фейерверки и проектировал ветряные мельницы. Он изучил технику гравировки (сам гравировал картину «Торжество Христианства над исламом»), научился бальзамировать трупы и пытался освоить мастерство хирурга…
Искусство августейшего хирурга приводило в трепет придворных. Они скрывали от него свои болезни. Царь, узнавая о них, моментально спешил к больному со своими инструментами… Петр любил посещать анатомический театр. Увидев там отвращение на лицах вельмож, он повелевал им рвать мускулы у трупов. Погибая от ужаса и отвращения, рвали. Когда палач отрубил голову его прежней возлюбленной Марии Гамильтон, Царь взял окровавленную голову красавицы из рук палача и на ней преподал присутствовавшим на казни вельможам урок анатомии…
Но главным его занятием стало плотницкое ремесло. Царь, искусно владевший топором, без устали работал на голландских верфях, где начали строить корабли для России.
Европа как образцовая фабрика
Так Петр очно встретился с Европой.
Но царя интересовала лишь одна сторона европейской цивилизации – передовые технологии. Наш знаменитый историк Ключевский писал: «Забирая европейскую технику, он был равнодушен к жизни людей Западной Европы. Европа была для него образцовой фабрикой и мастерской. Понятия, чувства, общественные и политические отношения людей, на которых работала эта мастерская, он считал делом посторонним для России. Осмотрев множество достопримечательностей в Лондоне, он только раз заглянул в парламент». Да и то смотрел с крыши через стекло. Как пошутил современник: «Сегодня видел сразу двух повелителей – короля в зале, царя на крыше».
В «Записных книжках», писавшихся им для себя, Ключевский подытожил: «Петр, по-видимому, думал, что Россию с Европой связывает временная потребность в промышленной технике, которая там процветала. И по удовлетворении потребностей эта связь разрывалась. По крайней мере предание сохранило слова, сказанные Петром… «Европа нужна нам еще на несколько десятков лет, а там мы можем повернуться к ней спиной».
Так что западником Петр был своеобразным.
И снова стрелецкий бунт
Но путешествие по Европе Царю пришлось прервать. Как и предполагал Петр, после его отъезда началось. .
При новом порядке стрельцы перестали быть надворной пехотой, лишились привилегий. Взамен им дана была тяжелая служба – охранять границы Государства. И стрельцы в отсутствие молодого Царя вспомнили былое. Они привычно начали бунтовать, потребовали отпустить их со службы в Москву – к семьям и на заработки. Но начальство, получившее инструкции от Царя, было глухо к их требованиям.
Стрельцы ли снеслись с Софьей или Софья сама снеслась со стрельцами? Так или иначе, но она узнала о брожениях в стрелецком войске и решилась: пора!
Уже вскоре стрелецкий полковник Маслов, вставши на телегу, читал ее письмо. Софья звала стрельцов идти на Москву: «А если солдаты преградят путь на Москву – биться с ними до победы! После чего встать у стен Лавры и просить Царевну вернуться на державство». Стрельцы всё исполнили. Написали челобитную Софье, просили ее взять обратно державу. И двинулись к столице.
В Москве началась паника… На пути стрельцов встали войска генералиссимуса Шеина и генерала Гордона. Выставили пушки и начали уговаривать стрельцов разойтись, выдав зачинщиков. Но мятежники приготовились к бою… Однако боя не было. После первых же пушечных залпов стрельцы побежали.
Шеин быстро провел следствие. Зачинщиков пытали и казнили. Правда, доказательств участия в бунте Софьи Шеин не получил, да и не старался получить. Он не хотел преследовать вчерашнюю правительницу. Дело Шеин считал законченным. Однако глава пыточного Преображенского приказа князь Ромодановский имел все основания думать совсем иначе. Он знал Петра – Царю нужна была Софья.
Еще шло следствие Шеина, когда Петр, прибывший в Вену, получил сообщение Федора Ромодановского о Стрелецком бунте. Петр понял: долгожданный момент наступил. Теперь он сможет расплатиться за все ужасы детства. «Это их семя… семя Милославских…» – написал он Ромодановскому. Князь понял: это приказ.
«Мин херц» Алексашка
Петр прервал венские встречи, и царские кучера, загоняя лошадей, понеслись в Москву. Вместе с Царем в карете был его новый странный друг – Александр Меншиков. Молодой человек самого подлого звания, вчерашний продавец пирогов, с которым Царь неразлучен…
Алексашка (как всю жизнь звал его Петр) родился в великий век, когда путь из лачуги во дворец был порой так же короток, как и путь из дворца обратно в лачугу. Все это продемонстрировал Меншиков своею судьбою. Он возглавляет целую когорту всесильных фаворитов, которыми будет славен наступавший XVIII галантный век. Но из этой пестрой когорты только он и Потемкин оставят воистину великий след в истории Государства.
В жизни Петра Меншиков появился совсем молоденьким, тринадцатилетним высоким мальчуганом. Отец Алексашки был одним из многочисленных конюхов юного Петра – из них царь и набрал свое детское потешное войско. Платили гроши, на жизнь не хватало. И новоиспеченный воин отправил на заработки своего сына. Алексашка на улице торговал пирогами. На улице его и увидел тогдашний царский любимец Лефорт. Он понимал людей. Рослый красивый мальчуган с хитрыми, умными глазами, весело, с прибаутками продававший пироги, был тотчас взят им на службу. Алексашка светился здоровьем, веселой жизнерадостностью, но острый нос-клюв и волевой подбородок выдавали хищника.
(Впоследствии Меншиков очень старался исправить свое незавидное происхождение. Литовское дворянство дало ему грамоту о происхождении из старинного дворянского литовского рода. Не вышло! Русское боярство никогда не забывало, кто он такой – худородный Алексашка Меншиков…)
Лефорт верно оценил способности мальчишки. Меншиков быстро усваивал суть всякого нового дела, не гнушался никакой работой, и главное – не знал невозможного. Швейцарец понял: не худо бы ему иметь при Государе именно такого «своего человека». И рекомендовал юношу Петру.
С тех пор Меншиков – царский денщик, должность исключительно важная. Он слуга и телохранитель и, что существенно, – весь день на глазах у повелителя. Денщиков у царя много, но Меншиков сразу занял особое место. Он умел служить, то есть не только исполнять повеления, но предугадывать их.
Постепенно он становится «альтер-эго» Петра. Он при Царе неотступно. Когда Петр, узнав о смертоубийстве, задуманном Софьей, бросился в ночной рубашке в лес, одежду принес ему верный Алексашка. Он успокоил повелителя, он поскакал с ним в Троице-Сергиеву Лавру.
Странные отношения с Петром
До наших дней дошла сплетня того века, которая заставила размышлять даже серьезных историков, – будто Петр бисексуал и делил постель со своим фаворитом. Во всяком случае, в народе возвышение Меншикова приписывалось преступным, по тогдашнему закону, отношениям с Государем. За распространение слухов «о блудном их житье» были арестованы богатый купец Гаврила Никитин и каптенармус Преображенского полка Владимир Бояркинский.
Чтобы прекратить слухи, Петр показал себя гонителем гомосексуализма. Он установил строжайшее наказание за мужеложество в России – кнут и вечную каторгу. Но исполнять строгости не хотел. Гвардейского капитана, заявлявшего, что «Государь живет с Меншиковым бл***ким образом», всего лишь выслали в дальний батальон.
Одна из причин серьезного отношения историков к этой версии – письма Петра к Меншикову. В них – постоянные нежнейшие обращения царя к вчерашнему денщику: «мин херц» («сердце мое»), «мой лучший друг», «мой любимейший товарищ», «брат мой»… Заболев, Петр пишет Меншикову: «…я терпел долго, а более уже не могу, как болезнь мне тоска разлучения с тобою». Подобных писем Петр не писал никому из мужчин…
Да и письма Меншикова к Петру ничем не напоминают принятые в России обращения подданного к Государю. Алексашка смеет не употреблять в них слово «Величество», предпочитая величать Петра тем чином, который Царь в это время присвоил себе по службе, – капитан, полковник. Но что еще удивительнее, докладывая о своих распоряжениях, Меншиков никогда не пишет обязательное «по твоему указу, Государь», «по твоему повелению, Государь», а просто говорит: «поступил так-то и так-то». Меншиков не подписывается, подобно другим сановникам, «Ваш холоп» или «Ваш раб». К примеру, фельдмаршал Борис Петрович Шереметев, один из родовитейших сподвижников Петра, ставил под своими письмами к Царю подпись: «Ваш холоп Бориско». И другие знатнейшие подписывались по тем же правилам: «наиподданнейший раб твой». Все в стране – рабы и холопы царские. Но безродный Меншиков подписывает письма просто: «А. Меншиков».
Француз Вильбоа (о мемуарах которого мы еще поговорим) определенно пишет, что «Петр с юности ночевал с денщиками, и Меншиков стал одним из них, но самым любимым». «[Петр] … являлся настоящим чудовищем сладострастия. Он был подвержен, если можно так выразиться, приступам любовной ярости, во время которых он не разбирал пола».
О денщиках Петра уточним. Царь действительно ночевал со своими денщиками… Но секс, видимо, был тут ни при чем. Как писал современник, Петр боялся, что во сне случится приступ его нервной болезни (возможно, он страдал эпилепсией). И потому спал с денщиками, положив им руки на плечи.
Впрочем, гомосексуалистами в том веке были самые блестящие монархи – великие полководцы король Пруссии Фридрих и король Швеции Карл XII, а также шведский король Густав III и Вильгельм III, правитель Нидерландов, король Англии и Шотландии…
Конец Московии: финал сакральной бороды
Итак, примчавшись в столицу, Царь вызвал в Преображенское знатнейших бояр. Он принял их в чужом, иноземном, камзоле. Лицо православного Царя тоже было незнакомое, бритое, над губой торчали острые усики. Сидел Царь мрачный, страшный. Нервная судорога пугающе искажала молодое лицо. Воскрес Иван Васильевич Грозный! Бояре почувствовали грозу…
Петр сразу объявил: «Бунт затеяло семя Ивана Милославского». И повелел боярам «разведать всю правду». Тут умные поняли, почему не позвал Царь на встречу любимого прежде боярина Шеина. В немилости будет генералиссимус до конца своих дней, ведь не допытал, не выбил из стрельцов угодное Петру – участие в бунте ненавистной Царевны Софьи.
Далее произошло страшное, невиданное. Царь взял в руки огромные ножницы и, с усмешкой подзвав к себе одного из бояр, отхватил у него благословенную бороду! Потом поманил другого обладателя пышнейшей бороды. Но тут его ножницам справиться оказалось не под силу, и Царь обошелся с ним еще страшнее – под гогот присутствовавшего Алексашки Меншикова отрубил бороду топором.
Так началось всероссийское брадобритие. Но это были не просто бороды, а бороды сакральные. Безбородых на Руси не благословлял священник. Бородатые святые глядели с древних икон. Борода – это святая отеческая старина.
Валялись в ногах Царя старые бояре, просили не позорить, ведь до смерти уже недалеко. Умоляли, плакали, но противиться не смели – помнили о царском топоре и о «святой царской воле». Вскоре по всей стране в церквах читали указ о брадобритии, и команды солдат отправились по земле Русской резать священные бороды. Бороды были обложены огромным штрафом. Но страшнее потери денег был царский гнев. И были случаи, когда, не смея ослушаться, обладатели бород кончали с собой…
Право носить желанные бороды Царь-насмешник оставил крепостным рабам, священникам и крестьянам. С тех пор всех их Петр презрительно звал бородачами и говорил, что «бородачи многому злу корень… Отец мой имел дело с одним бородачом [имея в виду мятежного Патриарха Никона. – Э. Р.], а я с тысячами».
Так начиналось преображение страны.
Постригши бороды, царь принялся за головы
По приказу Петра Ромодановский возобновил следствие о бунте… Теперь главным следователем стал Царь! В Преображенский приказ начали свозить стрельцов – участников мятежа.
День и ночь курились костры в Преображенском. В полутора десятках пыточных застенков арестованным стрельцам беспощадно ломали суставы, прикладывали к коже раскаленные угли, поджаривали. Застенками заведовали бояре, назначенные Петром. Сам Государь присутствовал – следил, усердны ли бояре.
Смертельно боясь огромного, непонятного Царя, бояре вовсю усердствовали. Старались добиться желанного царем – показаний об участии Софьи в бунте.
Но стрельцы сознавались лишь в том, что подали Софье челобитную с просьбой принять власть… Пытки усилили. Только тогда стрельцы не выдержали – рассказали о письме к ним Софьи…
Допрошенная в монастыре Софья свое участие отрицала. Пытать вчерашнюю повелительницу Петр не осмелился. Так что пора было закончить расправу и устроить главное представление.
Стрелецкая казнь
Перед казнью в Преображенское приехал Патриарх Адриан со святой иконой (Патриарх Иоаким умер в 1690 году). Как и положено пастырю, Адриан просил о милосердии к заблудшим. Петр велел Патриарху отправиться восвояси, икону поставить на место и не мешать Царю исполнять его трудную работу – казнить преступников.
Началась расправа. Палачи, а вместе с ними Царь с боярами (так приказал Петр) рубили головы стрельцам. Царь показал пример – лично отрубил головы пятерым. Бояре тоже старались, демонстрировали кровавое усердие. Но им было далеко до царского любимца Меншикова. По собственному признанию Алексашки, он обезглавил двадцать несчастных, а одного, распятого на колесе и долго не умиравшего, пристрелил из ружья, прекратив муку…
Царь милостиво предложил другому своему любимцу, Лефорту, поучаствовать в мужской забаве. Но участник петровских потех в этой затее участвовать отказался.
Из села Преображенского представление перенесли в Москву. И потянулись на Красную площадь крестьянские телеги, в которых сидели стрельцы с горящими поминальными свечами в руках… За телегами, вопя, бежали жены, матери, дети. В присутствии огромной толпы на Красной площади рубили головы стрельцам.
Весь октябрь 1698 года бесконечной чередою поднимались на эшафот стрельцы. Троих, сознавшихся после нечеловеческих пыток в том, что писали челобитную Софье с просьбой взять власть, Царь повелел отправить в Новодевичий монастырь. Под окном Софьи этих челобитчиков и повесили. Один, висевший в центре, держал привязанную к мертвым рукам преступную челобитную.
Долго они висели. Долго вчерашняя правительница не смела подойти к окну.
Вдоль каменной стены Новодевичьего монастыря второй стеною висели две сотни повешенных стрельцов.
Жизнь в монастыре
По приказу Царя в Новодевичьем монастыре Софью постригли в монахини. Ее родным сестрам запрещено было навещать монахиню Сусанну. Только на Пасху и в храмовый праздник монастыря Царевны имели право повидать сестру.
В те немногие встречи Софье приходилось узнавать о многом. Узнавала она новости и от прислужницы, которая шепотом величала Петра Антихристом. Вал событий обрушил на страну новый Царь. Покойный Патриарх Иоаким запрещал носить иноземную одежду. Царь объявил свой закон: нельзя носить одежду дедовскую, велел сбросить прежнее платье, в котором ходили отцы. В камзолы втискивали свои телеса дородные бояре. Величественные старинные одежды было велено резать солдатам, если кто посмеет их носить. И резали!
Новая феминистская революция
Потом Петр принялся за женщин. Повелел, чтоб в теремах повесили зеркала. В строившихся новых боярских дворцах никаких теремов теперь не было. Боярыням предписывалось сбросить любимые телогреи и одеться в европейское платье. Оделись…
Груди вываливались из корсажей, пышные юбки колоколом скрывали толстые бедра – обожаемое на Руси обилие женской плоти. Беспощадная шнуровка и крепкие мускулы крепостной служанки создавали новомодную фигуру боярынь… Обычная сцена: самая дюжая крепостная девка, упершись ногой в жирную спину хозяйки, беспощадно затягивает шнуровку на талии вчерашней затворницы. Красавица теперь должна быть пышногрудой и с тонкой талией. Кто более несчастен – обессилевшая служанка или еле дышащая в корсете госпожа?
Варварские ассамблеи
Рассказали Софье сестры о новых обычаях. Вечером вместо молитвы и покойного сна мужьям приказано везти жен на бесовские ассамблеи – балы, где боярыни пляшут, как ведьмы. И пьют вместе с мужчинами. Попробуй не привези! На этих дьявольских сборищах назначенный Петром «царь бала» граф Ягужинский (из новых, худородных людей) ведет список не пришедших. Но Ягужинский не только балами заведует. Он генерал-прокурор – око Государево. Не приди боярин на бал – в особую книгу запишет. И жди тогда царского гнева! Но коли пришел – пляши! Не умеешь – учись или пляши, как умеешь. Потому как худородный граф Ягужинский безумен в танцах. Как и сам Царь. Танцы часто длятся до утра. Только когда Царь устанет отплясывать, заканчивается ассамблея.
И вот наконец Петр удаляется. Радостно вздыхают истомленные бояре («вельможи» – так их теперь принято называть). Только приготовились отправиться по домам, глядь – Царь возвращается! Объявляет, что по пути понял: недоплясал. И бояре продолжают веселье, и с ними отплясывают жены – вчерашние теремные затворницы.
Но на ассамблеях не только танцуют. Там смертно пьют вместе с молодым Царем. И кто-то после ассамблеи отправляется под стол, а кто-то и в могилу. Что делать, хочешь быть у Государя в фаворе – учись плясать и смертно пить.
Более того, ассамблеи – эти пьяные танцульки – соседствовали с неким удивительным сборищем знатнейших вельмож…
Всешутейший, всепьянейший и воистину – сумасброднейший собор
«Царь Петька», или «Антихрист», как его часто звали в народе, после этих таинственных сборищ устраивал шествие участников Собора. Люди, глядя на это шествие, возглавляемое грозным Царем, только испуганно крестились…
Молодой Петр создал этакую раблезианскую пародию на религию – на православие и на католичество – Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший Собор.
Собор возглавлял князь-папа, которого выбирали кардиналы. Иногда папа носил титул патриарха – тогда его выбирали архиепископы (прежние кардиналы). Выборы сопровождались «шутейными церемониями».
Помня легенду о женщине, ставшей Папой, у избранного проверяли половой орган. «**й» – наше любимое народное слово, мы найдем в именах элиты Собора: «Пахом, пихай **й Михайлов» – это царь. «Изымай **й» – это сводный брат царя, незаконный сын «Тишайшего» Мусин-Пушкин… Был и «Почини **й» и прочие.
После проверки новоизбранного Папу сажали в чан, полный пива и вина, а участники – вельможная элита, раздевшись догола, пили это зелье из чана, где плавал голый избранник и спьяну мочился. Роль шутовского князь-папы и Патриарха исполнял русский Вакх – полоумный от постоянного пьянства бывший учитель малолетнего Петра стопудовый Никита Зотов… Сам Петр всего лишь служка в этом Соборе – смиреннейший протодиакон Пахом Пихай**й Михайлов.
Матерный язык – язык Собора… Все только им и разговаривали. В Соборе рождалось постыдное словесное ожерелье – «Большой и Малый Загибы», состоящие из одних матерных слов. Большой загиб состоял из 360 бранных слов… «Мать твою ***ть поперек **пы, грушу тебе в ***ду, гвоздь под…****ок и ведьму в **пу и т. д.
Во времена Сталина, почитателя Петра, русский писатель граф Алексей Толстой («красный граф», как его называли в СССР) был знаменит тем, что мог повторить малый матерный загиб. И обожавший мат Сталин высоко ценил это искусство.
«Царь Петька», или «Антихрист», как его теперь часто звали в народе, после окончания заседания Собора обычно устраивал шествие его участников. И люди, глядя на шествия с трудом держащихся на ногах соборян, возглавляемых грозным царем, только испуганно крестились.
К мужскому Собору примыкал женский Сумасброднейший монастырь, куда входили дамы из знатнейших фамилий. Они называли себя «мона***нями». И так же непотребно выбирали игуменью, и так же матерились и смертно пили. В результате все будущие императрицы в XVIII веке (кроме Екатерины II) замечательно ругались, причем самыми постыдными словами.
Герцен писал, что допетровская Россия преобразилась в новую Россию через публичный дом.
Пьянство на ассамблеях и в Соборе требовало отменного здоровья. От пьянства, «столь великого, что невозможно описать… многим случалось от того умирать», – вспоминал современник, князь Куракин. Уцелевшие после встреч «с Ивашкой Хмельницким», как именовал попойки Петр, порой болели по нескольку дней. Но сам Государь после заседаний Собора поутру просыпался свежим, бодрым и как ни в чем не бывало принимался за работу.
К сожалению, в России, как печально отмечал Чаадаев, «новые идеи выметают старые, так как они не вытекают из них, а сваливаются на нас неизвестно откуда». Так было и в петровское время. Еще вчера – добродетельная до изуверства жизнь, похожая на монастырь, а уже нынче приказал Царь – и тотчас наступила жизнь, похожая на пьяный бордель.
Впрочем, многие историки видят в этом своеобразном шутействе-сумасбродстве серьезнейший смысл – этакий скрытый тест на верность Царю. В пьянке, распутстве, издевательствах над религией Петр как бы объединил самых верных соратников, готовых предать все прежние идеалы и потешаться над прежними святынями, если так велит Царь. Недаром шутейную власть в Соборе делит с «папой» Зотовым человек совсем не шутейный – боярин Федор Ромодановский, при упоминании имени которого бледнеют люди. В Соборе он носит почетнейший титул – князь-кесарь. Вместе с ним в Соборе незримо присутствует весь Преображенский приказ – тайная полиция с пыточными камерами, палачами с плетьми, которыми он и руководит. Ромодановский единственный имеет право входить к Царю в любой час дня и ночи… Так что перепившиеся члены Собора должны были очень внимательно следить за своим языком.
Гимн кнуту
После пьяного веселья, решив неотложные дела с Пахомом Пихай**й Михайловым, Ромодановский отправлялся на работу. В Преображенском приказе были собраны все виды пыток, созданных инквизицией, плюс самая распространенная отечественная – кнут, оставленный нам в наследство татарами. Здесь работали знаменитые кнутобойцы, виртуозно владевшие этим великим искусством. С разгона, подпрыгивая, наносили они удар. Каждый удар точнехонько ложился рядом с предыдущим. За десять ударов вместо спины оставался кровавый остов. Понимал толк в ударах и сам Царь, он умел бить кнутом страшно – «до костей».
Последняя русская жена русского царя
Расправляясь с прошлой жизнью страны, Петр избавился и от своей прошлой жизни. Молодому Царю надоели причитания жены. Воспитанная в старых понятиях, ненавидящая иноземцев Евдокия, с ее вечными жалобами на его отлучки из дому, «опротивела совершенно». Он поступил просто – приказал ей постричься в монахини. Она отказалась. Патриарх приехал уговаривать Петра не разлучаться с любящей Евдокией, но Царь в гневе прогнал его.
Царицу Евдокию силой заставили постричься. На двух жалких клячах, как опальную, отвезли ее в Суздаль в Покровский монастырь…
Покровский монастырь – традиционный приют нелюбимых жен московских Царей. Здесь, уже монахинями, жили брошенные жены Василия Третьего и Ивана Грозного. Под именем монахини Елены теперь томилась и Царица Евдокия Лопухина…
Таким образом в царском семействе появились две августейшие монахини – монахиня Сусанна (правительница Софья) и монахиня Елена (царица Евдокия).
За сыном Петра Царевичем Алексеем, рожденным Евдокией, наблюдали теперь «подлого происхождения» Алексашка Меншиков да горький пьяница князь-папа Зотов. Прошел слух, будто в жены Царь собрался взять басурманку – «кукуйскую царицу» Анну Монс.
Вскоре началась война со шведами, и сестры принесли Софье новые удивительные слухи: «Царь Петька» придумал строить новый город на отвоеванных у шведов болотах и собирается, Антихрист, навсегда оставить матушку-Москву.
Правительница ушла – правительница появилась
Но новую столицу бывшая правительница не увидела. В 1704 году, когда только началось строительство, Царевна Софья (монахиня Сусанна) умерла.
Ее возлюбленного Василия Голицына с семьей Петр продолжал мучить, переводя из острога в острог. Последним местом ссылки Голицына стал Пинежский Волок в диком бескрайнем архангельском крае. Здесь опальный князь и умер в 1714 году.
Только после смерти князя его семья была возвращена из ссылки. Внук Михаил был послан учиться во Францию. Он окончит курс в Сорбонне, вернется на родину, поступит в гвардию и дослужится до майора. Но его, как и деда, ждет очень горькая участь. С ним нам еще придется встретиться…
Так закончилась эта попытка женщины править Россией. Однако правление Софьи стало прологом к невиданному периоду русской истории – к этому удивительному женскому царству. И в год, когда умерла Софья, в постели ее недруга Петра появилась удивительная женщина, которой и суждено было осуществить мечту опальной монахини Сусанны – стать полноправной, самодержавной правительницей России.
Ее жизнь оказалась сказкой. Сказкой о Золушке, ставшей былью.
Глава 2
Сказка о золушке, ставшая былью
Кухарка пастора Глюка
В Прибалтике, в Лифляндии, в доме пастора Глюка в маленькой убогой комнатушке жила прехорошенькая кухарка Марта. Было ей 17 лет, а может быть, 18 или 19. О ее возрасте, родителях она сама и ее хозяева могли только догадываться. Впрочем, тогда вряд ли кого-то это очень интересовало. Марта отлично мыла полы в небольшом доме пастора, славно стряпала. Этих сведений было достаточно. Однако уже через два десятка лет ее происхождением будет заниматься вся Европа. Затем три столетия подряд историки станут ломать копья в спорах – кто она? И как все это могло случиться? Как обернулась былью любимая детская сказка о Золушке, ставшей принцессой? Да если бы только принцессой! Ставшей самодержавной Императрицей самой обширной державы мира! И главное, как неграмотная кухарка смогла завоевать сердце ветреного и могучего властелина бескрайней державы?!
Любовная переписка
На этот вопрос помогают ответить сами герои этой истории – царь Петр и кухарка Марта. Осталась их переписка – 226 писем, из которых 180 принадлежат перу Петра и 46 посланы неграмотной Мартой. Свои письма Марта диктовала. Переписка охватывает двадцать лет: она начинается в 1704 году, когда Петр тайно поселил ее в нанятом доме, и заканчивается за год до его смерти, в 1724 году…
В помощь этим письмам мы привлечем воспоминания удивительного автора, который был необычайно близок к героине и герою нашего повествования, – француза Франсуа Вильбоа.
Впервые о его сенсационных воспоминаниях заговорили в середине XIX века, когда их использовал в своих трудах князь Петр Долгорукий.
«Привилегированный холоп в стране всеобщего холопства»
В 1843 году в Париже под псевдонимом граф Альмагро и на французском языке вышло сочинение «Заметка о главенствующих фамилиях в России».
Сочинение вызвало скандал…
Из Парижа последовали доносы в Третье отделение. Граф Яков Толстой (литератор и осведомитель Третьего отделения) сообщал о возмутительном сочинении, где «открывались факты, которые автору, как доброму русскому, следовало бы придать забвению», а «русское дворянство описано как гнездо крамольников и убийц». Возмутил графа и образ Петра, «сурового до жестокости», в «теле которого легион демонов сладострастия».
Автором, скрывавшимся под псевдонимом, оказался Петр Долгоруков, личность весьма примечательная. В свое время его подозревали в сочинении пасквиля, ставшего причиной смертельной дуэли Пушкина. Но он всегда с негодованием отвергал эту клевету.
История с пасквилем заслонила ученые заслуги Долгорукова. Князь Петр был крупнейшим специалистом по русской генеалогии. Этот потомок Рюриковичей издал «Русскую родословную книгу» – первое наиболее полное родословие русского дворянства. Но певцом русской аристократии князь Петр не стал. Насмешливо именовавший себя «привилегированный холоп в стране всеобщего холопства», князь в будущем станет невозвращенцем. В своей книге «Правда о России» князь объяснит: «С цензурою русской, одержимою двумя неизлечимыми недугами – тупостью и глупостью, печатать истину о России можно только в чужих краях».
Но это все потом. А тогда, в 1843 году, князя вызвали в посольство и приказали немедленно вернуться в Россию. Граф Бенкендорф повелел по пересечении князем границы арестовать его и доставить со всеми бумагами в Третье отделение. Это и было сделано.
На допросах в Третьем отделении выяснилось, что среди главных источников, определивших вредный ход мысли Долгорукова, были некие «Воспоминания француза Вильбоа». Долгоруков заявил: «Должен сознаться, мнение мое о Петре Великом, который ранее был изображаем мною полубогом, в этот промежуток времени изменилось после чтения разных книг о той эпохе и чтения записок адъютанта Петра Великого Вильбоа…»
В арестованных бумагах князя произвели обыск, но рукописи крамольных записок, совершивших такой переворот во взглядах князя, не нашли. Долгоруков объяснил, что рукопись хранится в Парижской Королевской библиотеке, где он ее и прочел. Шеф жандармов Бенкендорф тотчас отправил повеление графу Якову Толстому немедля заказать копию и срочно доставить ее в Петербург.
Копия опасной рукописи была доставлена и помещена в библиотеку Зимнего дворца.
В рукописи подробно описывалась жизнь автора – Франсуа Вильбоа, полная опасных приключений, подчас героических, подчас скандальных, а иногда даже преступных, которые, однако, постоянно прощал государь Петр Первый.
Свидетель самого загадочного романа века
Его подлинное имя Франсуа Гиймо де Вильбуа. Происходил из старинного французского дворянского рода. В России произошло его преображение. Он взял себе фамилию по названию поместья, принадлежавшего роду Вильбуа, принял православие и новое имя – Никита Петрович. Подновил и фамилию – Вильбоа.
Никита Петрович Вильбоа – достойное дитя золотого века авантюристов. Морскую службу начал во Франции в 1690 году. В морском сражении попал в плен к англичанам и… поступил на службу уже к ним – к врагам. На английском корабле его увидел Петр. (Он плыл из Голландии в Англию в дни Великого посольства). Царь оценил его уже во время плавания, и вот Вильбоа – на русской службе. Вильбоа сразу стал одним из самых доверенных лиц при Царе. Он сопровождает Петра во всех его путешествиях. Он неразлучен с Царем, отлучаясь лишь для выполнения его поручений.
В 1699 году он был с Петром I в Воронеже, оттуда ездил с ним в Азов и на закладку Таганрога, Вильбоа участвовал во всех событиях Северной войны: неудачном походе под Нарву в 1700 году, и последующих победах – взятии Нотебурга (Шлиссельбурга) в 1702 году, Ниеншанца в 1703 году, Нарвы в 1704-м. Он был с царем во время его неудачи в Прутском походе 1712–1713 годов. Удалой Вильбоа редко расставался с Петром. Если расставался, то по уважительной причине – участвовал в морских сражениях Северной войны. К примеру, удалой француз на рыбачьих лодках сумел захватить шведский корабль.
Но самое важное – он наблюдал весь фантастический роман Петра с Мартой, от начала до триумфального завершения. Не случайно Петр сделал его шафером на своей свадьбе с Екатериной. (Так стала именоваться Марта после перехода в православие.)
О царском доверии свидетельствует и тот факт, что Царь женил его на дочери пастора Эрнста Глюка Елизавете. Так Вильбоа вошел в семью, где выросла и работала служанкой будущая Императрица. Его женитьба на дочери бывшей хозяйки русской Императрицы праздновалась 27 января 1715 года в царском дворце Петра. Его жена Елизавета становится статс-дамой Екатерины I, их бывшей служанки. Сам Петр крестит сына Вильбоа и Елизаветы.
Войдя в семью, Вильбоа получил возможность узнать от своей тещи, бывшей хозяйки Золушки-Императрицы, о загадочном прошлом Марты-Екатерины.
У Вильбоа была длинная жизнь. Он пережил четырех правителей – Петра I, Екатерину I, Петра II и Анну Иоанновну… При пятой властительнице, дочери Петра императрице Елизавете, стал членом Адмиралтейской коллегии. Но у старого моряка начались столкновения с главой Морской Коллегии графом Николаем Головиным. Елизавета не посмела отправить в отставку любимца отца и назначила Вильбоа комендантом Кронштадта. Но Головин, ставший генерал-губернатором Петербурга, уже через год добился своего – освободил Вильбоа от должности «за дряхлостью». Его отправляют в отставку в чине контр-адмирала, наградив орденом Святого Александра Невского. «Дряхлый» прожил еще 20 лет! И думаю, «в благодарность» за аттестацию обиженный морской волк начинает писать свои беспощадные мемуары. Благо времени у него теперь было много…
«Беспристрастие и истина»
Свои мемуары Вильбоа писал, конечно же, для себя и друзей. Но в это время великий Вольтер задумал создать историю великого Петра… Императрица Елизавета ненавидела атеиста Вольтера, но ее тогдашний любовник – граф Иван Шувалов – боготворил его. Он убедил Императрицу, доказал, как важно, чтобы кумир Европы написал книгу о ее отце. Любовь победила – Елизавета согласилась с любимым.
По приказу Елизаветы материалы для Вольтера собирали Иван Шувалов, Ломоносов и Миллер… И мы можем только догадываться, как доживавший свой последний год Вильбоа сумел обхитрить и присоединить к посылке свое не самое комплиментарное для Петра сочинение. Он не хотел уйти безгласно.
Впервые мемуары Вильбоа были напечатаны в Париже. Многие историки отказываются признать авторство Вильбоа. Считают, что слишком много темных сторон Петра в этом повествовании. И потому не мог всё это написать человек, стольким обязанный Императору. Но даже они соглашаются, что написаны мемуары современником событий, человеком посвященным – очень близко наблюдавшим жизнь Петра и Марты-Екатерины.
На наш взгляд, автором был, конечно, Вильбоа. Только он со слов своей тещи – хозяйки молодой Екатерины мог так описать ее загадочное прошлое: юность, первый брак… И, конечно же, Вильбоа в этих воспоминаниях боготворит Петра. «Царь необыкновен как в своих добродетелях, так и в своих недостатках», – пишет француз. Но он не хочет скрыть правду, он решает описать реального человека, которого наблюдал так близко. Восхищаясь трудолюбием Царя, он описывает другого Петра, который необуздан в своих страстях: в его теле – легион демонов сладострастия, заставлявших не различать пол. Описывает он и участие Петра в гибели сына. Только Вильбоа, который был одним из самых доверенных членов петровской «кумпании» – узкого круга друзей-собутыльников Всепьянейшего Всешутейшего Собора, мог так описать этот Собор. «Не было такой непристойности, которая не совершалась бы в этой ассамблее», – почти восхищенно восклицает француз. Сам Вильбоа был достойным собутыльником великого Императора. Он лихо пил – почти все его сохранившиеся письма к сестре упоминают о попойках. Только ближайшему собутыльнику и преданнейшему человеку Петр мог простить, когда Вильбоа спьяну весьма вольно поступил с Мартой-Екатериной.
«Если когда-нибудь мои воспоминания явятся перед публикой, читатель не должен забывать, что они были произведением солдата, более способного владеть мечом, чем пером… Беспристрастие и истина – вот капитальное их достоинство», – писал Вильбоа. Что ж, он имел право так написать…
Лукавый Вольтер опубликовал Мемуары в пятитомном издании документов о Петре. Но в его собственном сочинении, щедро оплаченном панегирике Петру, им не было места.
После смерти Вольтера его библиотека, включая названные пять томов рукописных материалов, была куплена Екатериной II. Мемуары Вильбоа благополучно вернулись в Россию. О чем не знал Бенкендорф, когда платил за копию записок из Парижской Королевской библиотеки.
Благодаря историку профессору Леониду Алексеевичу Никифовору, считавшему весьма достоверным авторством Вильбоа, записки были опубликованы в 1991 году в журнале «Вопросы истории».
Они состоят из введения, где говорится об авторе, и пяти частей, в которых повествуется о смерти Петра I, Всешутейшем Всепьянейшем Соборе, о Стрелецком бунте и царской расправе, о жизни несчастной Евдокии – первой жены царя – и об Александре Меншикове…
Но главное – они повествуют о служанке Марте и ее фантастической судьбе.
Золушка и пастырь добрый
Вильбоа (как и общепринятая версия) утверждает: ее звали Марта Скавронская, родилась она в Дерпте, скорее всего, в 1686 году, крестили ее в том же году в католическом костеле. К этой религии принадлежали ее отец и мать, бежавшие из Польши. Они, видимо, были крепостными, то есть рабами, и бежали в свободу – в Дерпт, маленький городок в Ливонии. Здесь нужда заставила их поступить в услужение, чтобы зарабатывать на жизнь. Они жили поденной работой, но чума, охватившая Ливонию, заставила бежать из Дерпта. Они переселились в окрестности Мариенбурга, где эпидемия их настигла – они умерли от чумы! После них в Мариенбурге остались малолетние дети – братья и сестры. Сирот приютили добрые люди. Марту взял на попечение местный священник. Но чума шла по пятам за несчастной Мартой, и уже вскоре священник и его семья умерли. Несчастная крохотная девочка осталась одна в опустевшем доме.
В это время Его Высокопреосвященство господин Глюк, архипастырь этой провинции, узнал о бедствии, которое постигло Мариенбург. Глюк был выдающимся религиозным деятелем – переводчиком Библии на латышский (впоследствии и на русский) язык. Как и положено истинному пастырю, Глюк тотчас отправился в Мариенбург, чтобы оказать помощь и духовное утешение пастве, оставшейся без пастыря… Начал он свою поездку с дома покойного священника, где и нашел голодную малышку. Она оказалась умна. Увидев его, она побежала навстречу, крича: «Отец! Отец!» Пастор не смог устоять. Девочка попросила есть, а наевшись, крепко вцепилась в его платье и уже не отпускала. Пастор Глюк был очень тронут…Он попытался выяснить, чей это ребенок, навел справки в округе, спрашивал всех, не знает ли кто ее родителей. Но никто ничего определенного о ней не сказал. И пастор взял на себя заботу о ребенке. Она была с ним в течение всей его поездки.
Наконец они вернулись в Ригу, в резиденцию пастора Глюка. Жена с изумлением смотрела на девочку, с которой приехал муж. Узнав о ее несчастьях, Христина (так звали пастырскую жену) приняла ее в дом. Она воспитала ее вместе со своими детьми. Пастор с семьей переехал в Мариенбург, оставшийся после смерти священника без религиозного наставления.
Время шло, Марта выросла. Грамоте ее не учили, считая, что ей это ни к чему. Да и она не любила учиться. Зато прекрасно убирала, отлично стирала, готовила, шила – в общем, стала работать служанкой в доме пастора. Как и все лютеранские священники, пастор жил бедно и вынужден был сдавать комнаты внаем. Марта же была очень экономной и берегла его деньги. Квартиранты пастора жаловались на то, что очень скудно накладывает Марта масло и сыр на бутерброды.
Работа сделала молоденькую служанку выносливой, сильной, неприхотливой и очень умелой в домашнем женском труде.
В эти дни в далекой Московии, которую будущий муж Золушки превращал в Российскую Империю, уже готовилась ее судьба.
Северная война
Во время Великого посольства Петра был создан Северный союз – для борьбы с гегемоном Северной Европы – Швецией. Союзники – Россия, Датское королевство и король Август, правивший Саксонией и Польшей, были уверены в своей быстрой победе. Как мы уже писали, момент казался благоприятнейшим – на шведском троне сидел восемнадцатилетний мальчишка, в пятнадцать лет ставший шведским королем Карлом XII.
И союзники начали Северную войну.
Но они ошиблись в юноше. Карл XII был король-война. Она являлась главным смыслом его жизни. Во главе своей небольшой армии тощий, длинный юноша Карл покинул Стокгольм…
Больше в свою столицу он не вернется. Этот последний викинг будет воевать до конца своих дней. Война останется навсегда на его лице – в сражении ему изуродуют нос. И конец его будет концом воина – он станет последним европейским монархом, который погибнет на поле боя.
Но тогда юный Карл победоносно начал Северную войну. Он сразу показал союзникам, как они в нем ошибались. Мощным ударом молодой шведский король разгромил Данию и вывел ее из войны. Стремительно была решена и участь русской армии…
19 ноября 1700 года Петр с 35-тысячным русским войском стоял у пограничной Нарвы. Но к Нарве уже спешило шведское войско – всего восемь тысяч солдат. Карл доказал, что «побеждают не числом, а умением», наголову разгромив многочисленное войско Петра. Царь потерял семь тысяч убитыми, остатки армии бежали с поля боя. Карл захватил брошенную артиллерию, русские знамена и царскую казну.
Исчезнувший муж Золушки
В это время война еще не пришла в Мариенбург, и городок жил своей тихой размеренной жизнью. К семнадцати годам Марта расцвела – густые темные волосы, высокая грудь, белоснежная кожа, вздернутый носик… Она не была красива, она была больше соблазнительна. В ней был «зов», от которого сходят с ума мужчины… Но выросла не только Марта, выросли и дети пастора Глюка. Христина родила мужу двух девочек и двух ребят. Один был сверстником Марты, и Христина не могла не заметить, как смотрит семнадцатилетний отрок на чаровницу кухарку.
Как пишет Вильбоа, Христина поняла: нужно поспешить выдать замуж опасную служанку. Несмотря на строгое воспитание, которое они дали Марте и своим детям, природа явно готовилась взять верх над рассудком. И Христина поторопилась.
В гарнизоне, стоявшем в Мариенбургской крепости, она нашла нужного молодого человека – Иоганна Крузе, удалого шведского кавалериста. Иоганн был бедным, зато видным парнем – отличная пара для кухарки без роду и племени. Переговоры прошли успешно. Красотка Марта показалась Иоганну желанной, и он охотно попросил ее руки. Вильбоа (видимо, со слов своей тещи Христины) пишет: «Не существовало никаких препятствий для выполнения церемониальных формальностей совершения брака. И если они не были выполнены с большой пышностью, то, тем не менее, было большое стечение народа… Можно найти не одного свидетеля, заслуживающего доверия, который помнит эту свадьбу… Тем, кто отрицает эту свадьбу, остается единственное средство против стольких свидетелей – предположить (без всяких к тому оснований), что, поскольку союз этих двух людей был очень непродолжителен, а официального акта скрепления этого союза не имелось, следовательно, брак этот следует рассматривать как недействительный. Говорят, будто молодые люди не успели найти за три дня момент, необходимый для того, чтобы поставить последнюю печать на своем союзе.
«Да нет, – утверждает Вильбоа (опять же, видимо, со слов тещи), – за три дня и три ночи, которые они провели в доме пастора Глюка, новобрачные сумели не раз поставить желанные печати на своем союзе…» Марта успела – переспала со своим мужем…
Но, к сожалению, на третий день привезли приказ по гарнизону: полк Иоганна Крузе должен был уйти из Мариенбурга. Король Карл решил продолжать военные действия в Польше. Счастье Марты было разбито. Бедный Крузе отправился воевать, а безутешная Марта осталась его ждать.
Воевали жестоко
Как только Карл увел основные силы завоевывать Польшу, русские войска вторглись в Лифляндию, фактически брошенную шведом. Немногочисленные шведские гарнизоны оказались беспомощны. Лифляндия стала легкой добычей для русских.
Воевали жестоко. Под руководством генерал-фельдмаршала графа Бориса Шереметева, первого русского главнокомандующего, армия Петра опустошила Лифлянлию и Эстляндию. Свои победоносные действия описал сам полководец: «Послал я во все стороны пленить и жечь, не осталось целого ничего, все разорено и сожжено, и взяли твои ратные государевы люди в полон мужеска и женска пола и робят [детей. – Э. Р.] несколько тысяч, также и работных лошадей и скота с 20 000 или больше… и чего не могли поднять, покололи и порубили».
Среди захваченных Шереметевым городов был и Мариенбург. Хотя в центре городка посреди озера на островке стоял старинный замок с запасом оружия, Мариенбург не сопротивлялся. В страхе разрушений он предпочел сдаться на милость победителей.
Пастор вместе со своей семьей и служанкой Мартой, которая считалась членом семьи, отправился поклониться графу Шереметеву и просить смилостивиться над горожанами и его семьей.
Шереметев принял пастора благосклонно. И хотя граф «нарисовал великолепную картину счастья народов, живущих под властью такого великого монарха, как Петр Первый… – пишет Вильбоа, – …я не буду подробно описывать, что он сделал, когда овладел городом… Скажу только, что он поступил, как тиран, воспользовавшись своим правом победителя…» Семью пастора Глюка вместе с горожанами Шереметев отправил в Россию, а вот служанку Марту, несмотря на все протесты пастора, оставил у себя. Что делать – «на войне как на войне».
Загадочные царские благодеяния
Пастор и его семья вместе с 400 горожанами были высланы в Псков. В 1703 году из Пскова пастор Глюк, единственный из пленных, вместе с семьей переехал в Москву. В столице его судьба начала волшебно меняться. При удивившем его благорасположении Царя он создает в Немецкой слободе школу, где обучал детей иностранным языкам и светским наукам. Его школа процветала. Причем сам Петр, к изумлению пастора, постоянно занимался его делами. В Москве при поддержке Петра пастор Глюк перевел на русский Библию.
Пастор умрет, так и не поняв, почему в московском плену на него пролился этот дождь благодеяний… Но его жене и детям предстоит узнать, что случилось с их кухаркой Мартой.
Вверх по лестнице из постелей: в постели графа
Итак, «чернобровая жена», как назовет Марту впоследствии Пушкин, оказалась в доме графа Шереметева. Она перешла из положения свободной служанки в положение служанки-рабыни. Пышногрудая красотка стала служить и шваброй, и телом пятидесятилетнему графу Шереметеву. Марта быстро примирилась со своей новой участью и умело исполняла обе работы. Главное, она всегда была жизнерадостна, так как знала – это первая обязанность хороших слуг. Но ждала… И дождалась.
Фаворит
В 1699 году на пороге нового века умер Лефорт. «Я потерял лучшего друга своего в то время, когда он мне более всего нужен», – сказал Петр. Теперь место лучшего друга в сердце царя занял Меншиков…
И действительно, отныне во всех великих петровских делах Алексашка рядом – и в безумных пирушках, и в кровавых расправах. Вместе с Петром он отправился в Европу. И если в Голландии Петр плотничал, то и Меншиков с быстротой освоил плотницкое ремесло – даже получил звание «корабельного подмастерья». Если Петр воевал, то и Алексашка сумел стать бесстрашным, искусным воином. В Азовском походе Меншиков – еще денщик, но уже в горьком сражении под Нарвой он поручик Преображенского полка. Алексашка бесстрашно рубился, прикрывая отступление разбитой русской армии. И при победном взятии шведской крепости Нотебург (Орешек) осенью 1702 года Меншиков сумел проявить себя. В расстегнутой рубахе отчаянно смело вел в атаку кавалерию… Он стал первым комендантом завоеванной крепости, переименованной в Шлиссельбург. Уже после этого штурма вчерашний пирожник – граф Священной Римской Империи. И когда Петр, взяв Ниеншанц, решил основать в этой болотной топи новую столицу, Меншиков с бешеной энергией принялся воплощать в жизнь строительный план повелителя. Первым генерал-губернатором строившегося Санкт-Петербурга станет он, вчерашний продавец пирогов.
Любовный реестр бережливого царя
Соратник Петра на поле брани, на корабельной верфи и на эшафоте, Меншиков – неутомимый исполнитель всех личных проектов Государя. Он одобрил и организовал ссылку первой жены Царя Евдокии в монастырь. Конечно же, он стал сподвижником и в царской охоте на дам. Он много способствовал росту постельного реестра, который Петр пополнял почти ежедневно.
Но царские любовные приключения не наносили ущерба российской казне. И Петр не уставал гордиться этим. Остался разговор Петра с датским королем.
Король: «Я слышал, брат мой, что у вас тоже есть любовницы, и много?»
Петр: «Брат мой, мои любовницы обходятся мне недорого, а вы на свою, как я слышал, тратите тысячи талеров, которые можно употребить с куда большей пользой».
Единственным исключением в плеяде многочисленных недорогих нимф была Анна Монс, первая красавица Немецкой слободы. Петр гордился этой победой, он влюбился в Анну, но влюбился обычно – то есть спал и с нею, и с ее подругой. Они обе писали царю письма: подруга – с нежными словами, Монсиха – со сплошными просьбами. К примеру, просила дать землю или построить роскошный дом. И скупой Царь хотя и со скрипом, но давал и строил.
Любил ли ее Петр? Скорее, желал! Кроме того, она была иностранкой, красавицей! А Петр обожал оскорблять Московию. Представлял, как вытянутся лица бояр, когда Царь всея Руси женится на немке, дочери простого ремесленника. .
Главные любовные игры Петр устраивал у своей любимой сестры Натальи. Она обитала также в селе Преображенском, во дворце, со своими придворными девицами. После смерти матери, Царицы Натальи Кирилловны, дворцовый быт значительно изменился. Некому стало сторожить Царевну, и Наталья Алексеевна уже не держалась прежнего затворничества.
Теперь Петр был частым гостем в ее дворце. И, конечно, Царя сопровождал веселый друг Алексашка. Они оба радостно превращали двор Натальи – этот цветник молоденьких красавиц – в счастливый гарем, честно, по-братски передавая девиц друг другу… Эта широкая общая постель способствовала тому, что Алексашка постепенно превращался в друга-наперсника и приобретал все большее влияние на своего повелителя.
Возглавляли любовный реестр друзей сестры Арсеньевы – Дарья и Варвара. Благо отец их воеводствовал далеко, в Сибири, и сестры были предоставлены сами себе. С красавицей Дарьей сначала был Петр, затем – Меншиков (это водилось в обычае у неразлучных друзей). Но вторая сестра, Варвара Арсеньева, осталась за Царем… Варвара была умна и зла. Царь как-то в шутку объявил ее некрасивой. Вильбоа так рассказывает эту историю: «Однажды царь Петр, посмотрев на нее, сказал с состраданием: «Ты такая страшная, что я не думаю, чтобы кто-нибудь сказал, что не питает к тебе отвращения. Но так как мне особенно нравятся необыкновенные вещи, я хочу тебе оказать милость и поцеловать… После чего ты не умрешь нетронутой». И он сделал это: бросил ее на кровать в присутствии князя Меншикова и, наспех закончив свое дело, сказал ей: «Хотя и не должно объявлять о добрых делах, я думаю, что не будет выглядеть совсем тщеславно, если я объявлю о той милости, которую я сделал для тебя».
Петр и Алексашка будут получать на войне нежные весточки от своих дам с маленькими трогательными подарками.
Но скоро произойдет событие, которое совершенно изменит многолюдный царский любовный пейзаж. И причастным к этому событию окажется, как всегда, удалой Алексашка.
Вверх по лестнице из постелей: в постели фаворита
В это время Меншиков все чаще исполнял обязанности «ока Государева». В частности, держал связь между главнокомандующим Шереметевым и Царем. Именно он доставил графу приятнейшее известие о присвоении ему звания фельдмаршала…
В конце 1703 года вчерашний денщик Меншиков приехал в Ливонию сменить графа во главе действующей армии. Осматривая дом графа, в котором собирался жить, Меншиков увидел его кухарку и… попросил Шереметева оставить её ему вместе с домом. Как же не хотел этого граф! Марта не просто стала необходимой хозяйкой дома – она пробралась в его сердце. Но… Шереметев безропотно отдал желанную плоть. Потомок князя Гедимина, первый русский фельдмаршал знал древние правила и чтил их: граф – всего лишь «привилегированный холоп» и должен подчиняться холопу любимому.
Так будущая «чернобровая жена» улеглась в кровать повыше. И не только улеглась. Уже вскоре пленница… пленила и Меншикова! Впрочем, пленила ли? Или верный слуга забрал ее у графа, хорошо зная вкус Хозяина? Меншиков давно овладел главным искусством фаворита – смотреть на мир глазами повелителя. Как успели убедиться и Петр, и Алексашка, – у них одинаковые вкусы.
Меншиков оценил великолепные темные волосы, розовую кожу, очаровательный вздернутый носик, пышную грудь и сильные руки Марты. И главное достоинство: несмотря на положение бесправной прислуги, ее покровительственно-ласковую манеру. Марта обращалась с ним с доброй улыбкой – как хозяйка, как мать. Она умела успокоить. Он знал – это Петр тоже оценит.
Так что, скорее, он взял ее, исходя из их постоянного правила: попользовался сам – передай другу. Но Меншиков недооценил «чернобровую жену».
Подчиняясь – подчинить
Она обладала искусством великих рабынь – умением, подчиняясь… подчинить себе повелителя. Необычайно скоро Марта смогла завладеть своим хозяином. Уже через несколько дней после ее появления в доме «трудно было узнать, кто из них был рабом или господином, кто был жертвой, а кто охотником», – пишет Вильбоа.
В это время она окончательно усвоила правила охоты на подобных супермужчин. Все они были «сиротами», все они не знали, что такое материнская женская ласка… Это не только страсть, это – забота! И она, познавшая сиротство, сумела стать матерью для старого вояки Шереметева, а теперь – для не ведавшего материнской ласки Меншикова.
Она умела стать сразу любовницей, служанкой и матерью. Так что большой вопрос – был ли рад Меншиков, когда в его доме появился тот, для кого он ее приготовил?
Явление кухарки государю всея Руси
Царь, проезжая из строившегося Петербурга в Ливонию, привычно остановился у Алексашки. Меншиков не посмел утаить Марту. Пришлось велеть ей быть среди слуг, прислуживавших за столом.
Все было как положено: если царь собрался ночевать, Меншикову следовало позаботиться о царской постели. Вильбоа описывает сцену со слов свидетелей: Петр тотчас увидел Марту, «он долго смотрел… и, поддразнивая ее, сказал, что она умная, а закончил свою шутливую речь тем, что велел ей, когда она пойдет спать, отнести свечу в его комнату. Это был приказ, сказанный в шутливом тоне, но не терпящий никаких возражений. Меншиков принял это как должное, и красавица, преданная своему хозяину, провела ночь в комнате царя».
Петр, как правило, быстро отправлял дам из своей постели. Опустошение после любви – для него всего лишь способ расслабиться. Но с ней всё было иначе. Он был тронут ее спокойной ласковостью. Она с самого начала взяла всё тот же проверенный тон – заботливой матери. Ведь Петр тоже был «сирота», как Меншиков и Шереметев. Да, рос при матери, но… без нее! Мать никогда не понимала его. И той ночью, после яростной страсти, успокоенный добротой Марты, он, видимо, рассказал ей о своем недуге – возможном приступе эпилепсии. А она не только не испугалась, как другие женщины. Все с тем же милым добросердечием, которое описывали современники и в котором так нуждался вечно возбужденный Петр, нежно успокоила его. И всю ночь не смыкала глаз – стерегла его сон.
На следующий день Царь уезжал утром. Как повелось у них с Меншиковым, он с благодарностью возвратил фавориту то, что тот ему одолжил. Бережливый Царь был «щедр», как обычно. Расставаясь с Мартой, сунул ей в руку жалкий дукат (10 франков). Это была обычная офицерская такса за услуги девок.
Петр обожал щеголять скромностью своих расходов. Например, износив ботинки, он работал в кузнице и требовал за это положенную плату, а на заработанные деньги покупал себе новые ботинки, которыми очень гордился. Что же касается дуката, сам Петр признавался: «Хотя такса и скромная, но к концу года данная статья расходов становилась значительной». Страстен был Царь. Не только пьянством, но и любовью лечился он от приступов бешеной энергии, которая его сжигала.
Павшая Монсиха
Однако забыть служанку он уже не мог. К тому же Марте повезло – само Провидение устранило единственно серьезную соперницу.
11 декабря 1703 года после очередной веселой петровской ассамблеи утонул в Неве пьяный саксонский посланник. Несчастный оказался не готов к нашим отечественным развлечениям. В вещах мертвеца нашлись интереснейшие письма, тотчас доставленные Царю. Петр сразу узнал знакомые каракули красотки Монс… Содержание его поразило. Вместо обращений требовательной попрошайки, которые все эти годы получал он от Анны, он увидел нежнейшие объяснения в любви. Взбешенный Петр понял, что изменница спала с утопленником, пока Царь пребывал за границей. В ярости Петр велел арестовать потаскуху. Ромодановский подверг ее строгому домашнему аресту. Анну обвинили в ворожбе, у нее конфисковали дворец. Петр изгнал красавицу из своего сердца…
А красавица тотчас обзавелась… другим посланником, на этот раз прусским. Пруссак даже решил жениться на ней. Но когда он пришел к Государю ходатайствовать о браке, Петр разгневался, а Алексашка громко закричал: «Молчите лучше о вашей Монсихе! Хаживала она здесь ко всякому и меня не забывала!» Посланника мстительно спустили с лестницы… Но так поступать с чужими посланниками не полагалось, разгорался дипломатический скандал – посланник вызвал Меншикова на дуэль. Тогда в произошедшем пришлось обвинить… гвардейцев, которых даже приговорили к смерти (потом, конечно же, помиловали). Только так и сумели замять неприятную историю.
Но вернемся к Марте. «…Как только царь уехал, она обрушила на Меншикова град упреков за то, что он так с нею поступил, – пишет Вильбоа. – Хочу верить, что она не играла комедию, если же она ее играла, то вполне очевидно, что Меншиков ей поверил, так как его любовь после этого события не только не стала меньше, а, наоборот, усилилась…» Но он знал Царя и с печалью ждал того, что должно было случиться.
Случилось скоро…
Рука вороватая, но верная
В это время Алексашка в очередной раз проштрафился. Слишком активно Меншиков занимался делом, которым будет заниматься всю жизнь. Он никак не мог забыть свою нищету. А жаднее богатых только бедные. Вчерашний бедняк, нищий продавец пирогов всю жизнь жадно собирал деньги и драгоценности. Он неутомимо брал взятки, обирал союзников, обворовывал казну. Его одежду покрывал сверкающий панцирь из бриллиантов. Пуговицы, камзол, пряжки на туфлях – все украшено драгоценными камнями. Но главное – деньги, много денег. Как насмешливо пишет Вильбоа, он «был по своей сущности ненасытным скифом в своем стремлении к богатству».
Несчастные ливонцы покидали свои земли и бежали в соседние страны, спасаясь от поборов Меншикова. Петр не уставал наказывать его и… прощать. Что делать, «рука вороватая, но верная», – скажет о нем Петр. В тот раз, узнав об очередном воровстве Алексашки, Царь, как обычно, осыпал его градом самой непристойной брани. Меншиков пытался оправдаться, Петр «прибил» его и, обругав, показал немилость – поселился отдельно в одном из рижских дворцов. Но подозрительно скоро простил и вновь приехал ужинать к Меншикову. Войдя, сразу спросил о Марте. Меншиков понял: это «плата за прощение».
Верноподданный уступает самое дорогое
Алексашка позвал ее. Она появилась. Но на лице ее было замешательство… По словам Вильбоа, Царь с изумлением понял, что ей тягостна роль, которую она должна мечтать исполнить. Но все было проще: она почувствовала, что именно такое поведение понравится Царю. «…Замешательство было так явно написано на ее лице, что Меншиков был смущен, а царь, так сказать, озадачен, что было редким явлением для человека его характера. Это продолжалось лишь одно мгновение… Царь пришел в себя, стал шутить с Екатериной [так француз именует Марту. – Э. Р.], задал ей несколько вопросов, но, заметив в ее ответах больше почтительности, чем игривости, был задет этим и заговорил с другими присутствующими. Он оставался задумчивым в течение всего остального времени, пока длился ужин».
Меншиков хорошо знал свои обязанности. В конце вечера, как положено, Царю поднесли на подносе рюмку ликера. Сделать это Меншиков велел Марте.
«Царь, посмотрев на нее, сказал: «…Мне кажется, что мы оба смутились, но я рассчитываю, что мы разберемся этой ночью». И, повернувшись к Меншикову… сказал: «Я ее забираю с собой»… И без всяких формальностей он взял ее под руку и увел в свой дворец».
Вильбоа продолжает: «На другой день и на третий он видел Меншикова, но не говорил с ним о том, чтобы прислать ему ее обратно. Однако на четвертый день, поговорив со своим фаворитом о разных делах… он… сказал ему, как бы размышляя: «Послушай, я тебе не возвращу Екатерину, она мне нравится и останется у меня. Ты должен мне ее уступить». Меншиков безропотно согласился».
Так что не прошло и года, как кухарка Марта сменила кухню пастора на царскую постель. В связи с этим событием впоследствии был нарисован народный лубок. На нем Царь восседал за пиршественным столом, а вельможа подводил к нему грудастую, дебелую красавицу. Подпись гласила: «Верноподданный уступает царю самое дорогое».
Вверх по лестнице из постелей: в постели Царя всея Руси
В тот же день Петр сказал Меншикову: «Ты, конечно, и не подумал о том, что эта несчастная совсем раздета. Немедленно пришли ей что-нибудь из одежды».
Меншиков понял, чего ждет властелин. Отсылая ее платья, он вложил ларчик с великолепными бриллиантами (как справедливо пишет Вильбоа, «никогда ни один человек не имел столько драгоценных камней, как Меншиков»).
Описал француз и дальнейшую сцену: «Ее не было в комнате, когда этот багаж прибыл, она находилась в комнате у царя… Вернувшись в свою комнату, она была удивлена, увидев там все свои пожитки, которых она не просила. Она возвратилась в комнату царя и сказала в шутливом тоне, который очень ей шел: «Я была довольно долго в Ваших апартаментах, и теперь Ваша очередь совершить прогулку в мои. У меня есть нечто весьма любопытное, чтобы показать Вам». И, взяв за руку, она его повела… Показав вещи, присланные Меншиковым, она сказала ему более серьезным тоном: «То, что я вижу, говорит о том, что я буду здесь до тех пор, как Вы этого пожелаете, а поэтому будет неплохо, если Вы посмотрите на все эти богатства, которые я принесла». Тотчас она распаковала свои свертки и сказала: «Вот вещи служанки Меншикова», но, заметив ларец… воскликнула: «Здесь произошла ошибка, вот вещь, которая мне не принадлежит и которой я совсем не знаю». Она его открыла и, увидав там очень красивое кольцо и другие драгоценности стоимостью в 20 тысяч рублей, или 100 тысяч франков, посмотрела в упор на царя и сказала ему: «Это от моего прежнего хозяина или от нового? Если от прежнего, то он щедро вознаграждает своих слуг». Она немного поплакала и некоторое время молчала. Затем, подняв глаза на царя, который внимательно смотрел на нее, сказала: «Вы мне ничего не говорите? Я жду Вашего ответа». Царь продолжал смотреть на нее, ничего не говоря. Она еще раз взглянула на бриллианты и продолжила: «Если это от моего прежнего господина, то я, не колеблясь, отошлю их ему обратно». И затем добавила, показав маленькое кольцо, не очень дорогое: «Я сохраню лишь это… как воспоминание о том добре, что он сделал для меня. Но если это мне дарит мой новый хозяин, я их ему возвращаю, мне не нужны его богатые подарки. Я хочу от него нечто более ценное». И она прекрасно доиграла сцену. Как пишет Вильбоа: «…Залившись слезами, она упала в обморок, так что пришлось давать ей воду «Королева Венгрии». Когда она пришла в себя, царь сказал ей, что эти драгоценности были не от него, а от Меншикова, который сделал ей прощальный подарок. Он же признателен ему за это и хочет, чтобы она приняла этот подарок. Благодарить за подарок он станет сам».
«Эта сцена, – пишет Вильбоа, – происходила в присутствии двух слуг, которых прислал Меншиков, и одного капитана Преображенского полка, которого царь, не предвидя, что произойдет, позвал, чтобы дать ему приказания. Она наделала много шуму в обществе, и вскоре только и говорили, что о знаках внимания и уважения со стороны царя к этой женщине. Все были удивлены его утонченной галантностью обхождения с ней. И это было тем более необычно, что до тех пор все его манеры обхождения с прекрасным полом были крайне бесцеремонны, даже с дамами самого высокого положения. По одному этому уже можно было судить, что он питал к ней настоящую страсть…»
Любовь, любовь, любовь!
«Любовь, – пишет опытный француз, – когда она завладевает серьезно сердцем мужчины, меняет весь его характер. Никогда еще смертный не был столь мало щепетилен в скромности и постоянстве, как Петр Первый. Его страсть к Марте была первой и, может быть, единственной, и он старался ее скрыть от посторонних глаз. В течение его недолгого пребывания в Ливонии… эта женщина находилась в его дворце, в маленькой смежной комнате, хотя об этом знали все, он никогда никому не проговаривался о ней, даже своим ближайшим доверенным лицам».
Так начался новый период в жизни не только вчерашней служанки, но и Царя всея Руси.
Вильбоа продолжает: «Когда Петр… отправился в Москву, он поручил одному гвардейскому капитану отвезти ее туда самым секретнейшим образом. Он приказал оказывать ей в дороге всяческое внимание и заботу и поселить ее у одной женщины, к которой он дал ему письмо».
Женщина эта была Анисья Толстая, его дальняя родственница.
Петр «приказал капитану непременно в течение всей дороги посылать ему регулярно известия о ней. Это последнее обстоятельство приоткрыло капитану, насколько серьезной и сильной была любовь царя к этой женщине: он достаточно хорошо знал царя и его способность забывать, чуть ли не на другой день, обо всех тех, которым он оказывал внимание».
Приехав в Москву, Марта «жила там очень скромно, если не сказать замкнуто, в течение двух или трех лет. Она жила в малонаселенном районе, вдали от света, у одной небогатой женщины из хорошей семьи», – писал Вильбоа. «Небогатая женщина из хорошей семьи» – это все та же Анисья Толстая, которая в письмах Царя к Марте будет зваться «Теткой».
Тайная жизнь Золушки и Царя
Тайная жизнь Золушки и Петра продолжалась: дом, где он содержал Марту, был очень невзрачным снаружи, но роскошным внутри. Уже вскоре потребовался особый комфорт. «Страсть Царя была такова, что Марта начала рожать детей – одного за другим», – сообщает Вильбоа. В письмах Петр теперь звал ее «Маткой».
Через девять месяцев после той первой ночи Марта родила Царевича Павла Петровича (он умер до 1707 года), в сентябре 1705 года появился на свет Царевич Петр Петрович (умер также до 1707 года)…
Негоже было матери детей русского Царя носить басурманское имя. И в 1706 году Марта в третий раз поменяла религию (пастор Глюк наградил католичку Марту лютеранской верой). Теперь она стала православной Екатериной Алексеевной Михайловой. Царь дал ей свой любимый псевдоним – Михайлов (Царь Михаил – основатель династии Романовых). Ее крестным отцом был сын Царя, наследник престола Царевич Алексей.
Служила новоиспеченной Екатерине Алексеевне все та же Анисья Толстая, с которой впоследствии познакомился (видимо, близко) француз Вильбоа. «Именно от этой женщины я получил большую часть тех сведений, которыми поделюсь с читателями, – писал он. – Поселив Екатерину в этом доме, царь преследовал единственную цель: сохранить свой роман в глубокой тайне. Он не хотел, чтобы она принимала у себя людей и сама наносила визиты. Этот приказ Петра, по-видимому, отвечал желаниям Екатерины. Ее ум был направлен на более высокие цели, чем обычная женская болтовня».
Первое время Царь, превратившийся из несдержанного и распущенного в скрытного и стеснительного, видел ее тайно. Он «не пропускал ни одного дня или, точнее, ночи, не повидав ее. Он выбирал именно ночное время для своих тайных визитов и действовал с такой осторожностью, что, опасаясь быть узнанным по пути к ней, брал с собою только одного гренадера, который вез его на санях». Это была его вторая, теперь настоящая жизнь, в которую он не хотел впускать даже своих ближайших соратников по веселым оргиям, в том числе Алексашку…
Но Алексашка мог потирать руки. Он знал: рядом с царем была его подруга.
Любовные письма Царя и Золушки
Итак, любовь. Это подтверждает источник – даже более беспристрастный и осведомленный, чем Вильбоа, – переписка Петра и Марты-Екатерины.
Сначала Петровские письма похожи скорее на повеления офицера солдату. Возлюбленная получает страстные короткие приказы ехать к нему: «Поезжайте сюды, не мешкав», «Приезжайте на Киев не мешкав», «Приезжайте скорее чем можно»…
И страсть гнала ее… Любовь и богатырское здоровье позволяли мчаться по российскому убийственному бездорожью сотни верст к нетерпеливому любовнику, будучи постоянно беременной.
27 декабря 1706 года она родила девочку – Екатерину. Она знает: он хочет мальчика. Но Петр, заботясь о ней, пишет: «8 января 1707 г. Госпожи тетка и матка! …больше раду быть дочери, нежели двум сынам». Она родит одиннадцать детей (по другим источникам – тринадцать), но перешагнут детский возраст только две дочери…
Петр в письмах 1707–1708 годов продолжал раздавать нетерпеливые приказы. В эти годы он сражался на Северной войне с великим Карлом, решалась судьба его главного проекта – пробить русское окно в Европу. Но ехать на войну «на сносях» даже она не может.
Отправляясь воевать, Петр составляет записку-завещание: «Ежели что мне случится волею Божиею, тогда три тысячи рублей, которые нынче на дворе господина князя Меншикова, отдать Катерине… с девочкой [дочерью Екатериной. – Э. Р.]». Записка не отличалась щедростью, но скупой Петр впервые в жизни заботился о своих незаконнорожденных детях.
Приехав в армию, он тотчас жалуется ей. «29 января 1708 г. …объявляю нужду здешнюю: обшить и обмыть некому, а вам вскоре быть здесь, сами знаете, что нельзя…»
Да, приезжая, она, отличная служанка, весело и легко все исполняла. Ей в радость была изнурительная грязная фронтовая жизнь. Любовь!
В зимние дни 1708 года, сразу после его отъезда, она родила Анну. Теперь она была одна с двумя девочками… На фронте без нее решались судьбы мира. Но ей, только что родившей, там не место.
Петр продолжал исправно писать ей. Видимо, многие послания не сохранились, ибо когда две недели прошли без его писем, Царь уже оправдывается: «Не подивуйте [удивляйтесь. – Э. Р.], что долго не ответствовал, ибо довольно здесь много дела, и теперь неприятеля увидели». Вскоре он насмешливо описывает победу в знаменитой битве при Лесной: «…пред очами непрестанно неприятные гости, на которых уже нам наскучило смотреть: того ради мы… на правое крыло короля шведского с восемью батальонами напали, и по двучасном огню оного… с поля сбили, знамена и прочая побрали. …Сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцевали».
В это время в отсутствие Петра 27 июля 1708 года умерла Екатерина, одна из его двух дочерей. Но другая, черноволосая, так похожая на него Анна, слава Богу, жива – первое их дитя, которое доживет до совершеннолетия. Впоследствии Анна благополучно вырастет, выйдет замуж и родит будущего императора Петра Третьего, несчастного мужа великой Екатерины Второй.
Только что похоронив дочь, Екатерина уже мчится к нему… И после встречи – опять беременна…
27 июня 1709 года Петр одержал самую важнейшую победу в истории России XVIII века. Под городком Полтава он уничтожил армию шведского короля Карла Двенадцатого, заставив знаменитого полководца бежать с поля боя с жалкой горстью солдат.
В тот же вечер Петр писал к ней: «Матка, здравствуй! – (Впервые нет обращения к Тетке, он пишет ей одной, потому что сообщает о великой победе.) – Объявляю вам, что всемилостивый Господь неописанную победу над неприятелем нам сего дня даровать изволил… вся неприятельская сила на голову побиты, о чем сами от нас услышите; и для поздравления приезжайте сами сюда». В этот самый главный, самый счастливый момент царствования он не может без нее!
Наш знаменитый историк Соловьев так писал о победе при Полтаве: «…эта виктория была одним из величайших всемирно-исторических событий… исчезла завеса, скрывавшая Россию от остальной Европы, и пред изумленными народами Запада явилось новое, обширное и могущественное государство, умевшее победить вождя и войско, считавшиеся до сих пор непобедимыми. При громе Полтавской битвы родился для Европы, для общей европейской жизни новый великий народ…»
По возвращении, будто в завершение бессмертного года Полтавы, 18 декабря Екатерина родила дочь Елизавету – будущую Императрицу. «Дитя Полтавы, рожденное в дни торжества русского Марса», – так будут воспевать Елизавету поэты. Теперь их двое выживших – блондинка Елизавета и брюнетка Анна. Обе необычайно хороши – дети любви.
Петр вернулся властелином Севера. После победы над Карлом Двенадцатым он стал сильнейшим монархом Северной Европы. Россия вошла в круг влиятельнейших европейских государств…
Неграмотный светлейший
Вместе с Петром солнце полтавской победы осветило еще одного участника битвы – Алексашку Меншикова…
Велика роль Меншикова и его кавалерии в главной русской победе века. Этот фантастически талантливый человек постигал воинское искусство прямо на поле боя. После разгрома Карла Двенадцатого под Полтавой Меншиков со своей кавалерией бросился в погоню за отступавшими. Он настиг их у Днепра. Чтобы обмануть шведов, превосходивших числом его кавалерию, он ссадил своих кавалеристов с лошадей. Издали шведам показалось, что их нагоняет не только русская кавалерия, но и пехота. В итоге шестнадцать тысяч шведов сдались десятитысячному корпусу Меншикова.
Светлейший князь, фельдмаршал, глава Военной коллегии, генерал-губернатор столицы… Царь осыпал титулами своего тщеславного друга. Но у этого блистательного человека имелась тайная беда, которую он скрывал всю жизнь, – Меншиков был неграмотен. В это невозможно поверить, но… Известный русский историк Павленко, написавший монографию о Меншикове, перерыл весь его огромный архив. После Меншикова осталось множество черновиков военных приказов, бесчисленные личные письма. «Среди десятков тысяч листов, сохранившихся в фамильном архиве Меншикова, не обнаружено ни одного документа, написанного рукою князя. Не попадались и следы правки составленных документов. Даже сотни писем к Дарье Михайловне [Арсеньевой. – Э. Р.], сначала наложнице, а затем супруге… все до единого были написаны канцеляристами. Не осталось ни строчки, написанной фельдмаршалом, президентом Военной коллегии Меншиковым. На документах только подпись – каракулями», – писал Павленко.
Но как и многие знаменитые люди, Меншиков решил вести дневник – для истории. Эти «Поденные записки» писал секретарь Алексашки. Мстя судьбе, неграмотный фельдмаршал стал (возможно, за деньги) почетным членом Британского научного Королевского общества. В 1714 году Меншиков получил от Общества послание: «…английские негоцианты дали знать нам, что ваше превосходительство по высочайшей просвещенности, особому стремлению к наукам, а также вследствие любви к народу нашему желали бы присоединиться к нашему обществу. …услышав про сказанное, все мы собрались, чтобы избрать ваше превосходительство…» Диплом почетного академика был подписан великим Ньютоном.
Так что вместе с Петром на гребне славы и почета – блистательный фельдмаршал, вчерашний продавец пирогов Алексашка Меншиков.
После Прибалтики – Черное море
Петровская гегемония на Севере привела к охлаждению отношений с остальными членами коалиции. Петр отправился в Европу – встретиться со своими союзниками и урегулировать разногласия.
20 сентября 1709 года он пишет: «Матка, здравствуй!…мы сего дня отсель едем водою в Прусы и первые будем в Торуне у [польского. – Э. Р.] короля Августа, а потом к прусскому поедем; и чаем по двух или трех неделях вас видеть… Вы поезжайте… до нашего полку, при котором будьте неотлучно». Он уже без нее не может… Две дочери у них растут, их дочери, которых он любит. Но обе незаконные, бесправные. Петр решает уладить семейную проблему, но вначале закончить с проблемами насущными – политическими.
Побежденный Карл бежал к турецкому султану. Султан приютил беглеца, дав Петру повод начать войну с Турцией. Теперь, когда у Петра есть Прибалтика, ему нужно Черное море.
Тайное венчание Золушки
Накануне похода против турок, боясь погибнуть и оставить ее бесправной с незаконными двумя дочерьми, Петр тайно женился на Екатерине.
6 марта 1711 года – в мартовские, судьбоносные для России дни (в марте умер Иван Грозный, в марте будут убиты Павел Первый и Александр Второй, отречется Николай Второй, умрет Сталин) – состоялось тайное венчание Царя и вчерашней кухарки. После венчания внебрачные дочери были привенчаны и стали законными. Для этого исполнили старинный обряд – девочек вместе с матерью обвели вокруг аналоя, на котором лежало Евангелие.
Перед отъездом в поход Петр объявил о тайном венчании царской Семье.
Все дипломаты тотчас сообщили об этой тайне своим Государям. Английский посол даже описал всю церемонию (его рассказ приводит историк Павленко): «Его Величество за два часа до своего отъезда… пригласил к себе вдовствующую царицу [жену покойного сводного брата Ивана. – Э. Р.], родную сестру Наталию и двух сводных сестер [родных сестер покойной Софьи. – Э. Р.] и объявил им Екатерину Алексеевну царицей. Он сказал им, что они обязаны оказывать ей должное этому сану почтение, и если бы с ним случилось несчастье во время войны, дать ей титул, почести и содержание, какие обыкновенно присваиваются вдовствующим царицам, потому что она действительно его супруга…»
Меншиков поспешил отправить подобострастное письмо царской супруге. «Всемилостивейшая Государыня Царица» – так величал он в этом послании свою вчерашнюю наложницу.
Подвиг Золушки
Петр плохо подготовился к походу – слишком самоуверен стал после Полтавы. Поход был тяжелым. Екатерина разделяла с супругом все тяготы изнурительного перехода от Днестра к Пруту по испепеленной солнцем безводной степи. «Царь передавал мне, – писал позднее датский дипломат Юст Юль, – что сам видел, как у солдат от жажды из носу, из глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды, опивались ею и умирали, как иные, томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни…»
Позицию для боя Петр выбрал бездарно – у реки Прут. Турки прижали к реке его войско и окружили. Люди гибли от жажды. Петр сидел в палатке, он чувствовал себя виновником надвигавшейся катастрофы…
Он предложил жене оставить армию и отправиться в Польшу, к его союзнику Августу. Там можно было в безопасности, без лишений ожидать конца похода. Но она наотрез отказалась…
Его военачальники граф Шереметев и князь Василий Долгорукий предложили атаковать турок. И, избежав позорного плена, с честью погибнуть в неравной схватке. Царь окончательно приготовился к худшему – к плену и пыткам. Он написал Сенату: «Господа Сенат! Извещаю вам, что Я со всем Своим войском без вины или погрешностей нашей… в сем крат сильнейшею турецкою силою так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и что Я без особливыя Божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения, или что Я впаду в турецкий плен. Если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим Царем и Государем, и ничего не исполнять, что Мною… от вас было требуемо, покамест Я Сам не явлюся между вами… Но если я погибну… то выберите между собою достойнейшего Мне в наследники».
По легенде (они в нашей истории часто заменяют документы и столь же часто оказываются правдивыми), Екатерина спасла павшего духом мужа. Она предложила подкупить турецкого главнокомандующего. Посланцы Петра тотчас вступили с ним в тайные переговоры. Была названа сумма, за которую тот разрешал царю убраться восвояси.
Как пишет Вильбоа, узнав об этом, Царь «сказал с восхищением: «Екатерина, этот выход чудесен, но где мы найдем все то золото…» «У меня есть драгоценности, – ответила она, – и… я соберу в нашем лагере все деньги, вплоть до последнего гроша. А Вас я прошу не предаваться унынию и поднять Вашим присутствием дух бедных солдат. Пойдемте, покажитесь им. Впрочем, позвольте мне действовать…» Царь ее обнял и последовал ее совету, вышел из палатки, показался солдатам и направился в штаб фельдмаршала Шереметева».
Услышав о подкупе, граф Шереметев будто бы сказал: «Тот, кто присоветовал Вашему Величеству сделать этот шаг, должен считаться самым бессмысленным человеком на свете. Но если их командующий примет это, самым бессмысленным будет он». Пока царь беседовал с не верящим в ее идею графом, «она верхом на лошади объехала все палатки офицеров, говоря им: «Друзья мои, мы находимся здесь в таких обстоятельствах, что можем либо спасти свою свободу, либо пожертвовать жизнью, либо сделать нашему врагу мост из золота. Если мы примем первое решение, то есть погибнем, защищаясь, то все наше золото и наши драгоценности будут нам не нужны. Давайте же используем их для того, чтобы ослепить наших врагов и заставить их выпустить нас… Нужно, чтобы каждый из вас внес свою лепту». И так она говорила каждому офицеру в отдельности: «Что ты можешь мне дать, дай мне это теперь же. Если мы выйдем отсюда, ты будешь иметь в 100 раз больше, и я похлопочу о тебе перед царем, вашим отцом». Все были очарованы ее обходительностью, твердостью и здравомыслием, и каждый, вплоть до самого простого солдата, принес ей все, что мог. И в тот же момент в лагере воцарилось спокойствие, все воспрянули духом. Их уверенность возросла еще больше, когда вернулся человек, которого она тайно посылала к Каймакаму [турецкому главнокомандующему. – Э. Р.]. Он принес ответ, что можно посылать к Великому везиру русского комиссара, имеющего полномочия вести мирные переговоры. Дело было вскоре завершено, несмотря на интриги и угрозы шведского короля, который, узнав о положении русских войск, самолично приехал в турецкий лагерь. Он говорил везиру во всеуслышание: «Противника нужно лишь бить камнями. Я требую от тебя только этого. Чтобы тебе выдали царя со всем войском, вплоть до последнего солдата, живыми или мертвыми».
Вильбоа, изложивший всю эту историю, писал: «Можно представить, какое впечатление произвело поведение Екатерины на умы и сердца солдат! Вся русская империя воздавала должное ее достоинствам и заслугам. Царь, бывший все более и более очарованным ее качествами, не мог их замалчивать и всенародно воздавал ей должное… И чтобы оставить будущим поколениям память о той славе, которую она завоевала на берегах Прута, он учредил в ее честь орден Святой Екатерины, сделав ее покровительницей этого ордена». В Манифесте о венчании с Екатериной Петр писал о ее великих заслугах во время Прутского похода…
Было ли все здесь рассказанное правдой или легендой, пущенной Петром, чтобы оправдать перед народом женитьбу Царя всея Руси на безвестной, безродной лифляндке?
Но есть куда более прозаичный и правдивый рассказ о спасении нашей армии во время прутской катастрофы.
То, что можно откупиться взяткой из самого безнадежного положения, – это на Руси всегда хорошо понимали и без Екатерины. Коррупция – неотъемлемая часть жизни азиатских государств. И когда положение стало безнадежным, в турецкий лагерь отправился хитрейший вице-канцлер барон Шафиров. Этот крещеный еврей, награжденный титулом барона, руководил тогда всей русской дипломатией. Именно он заключал все русские мирные договоры. Ему было наказано отдать все завоевания на Балтике – все результаты Полтавской победы – за право убраться восвояси Царю с войском.
Но вместо Балтики Шафиров предложил султану и визирю огромные деньги. И хотя Карл Двенадцатый действительно умолял турок продолжать боевые действия, указывая на безвыходное положение Петра, деньги ослепили – жадность победила. В добавление к деньгам Царь отдавал туркам Азов со всеми завоеванными южными крепостями и разрешал шведскому королю беспрепятственно вернуться из Турции в родное королевство. Шафиров заключил мир с турками. Согласно ему, русская армия могла благополучно вернуться в Россию. И, снабженная турками продовольствием, она отправилась в обратный путь, к русской границе.
Войска вернулись в боевом состоянии и смогли продолжить войну со шведами и окончательно отвоевать у них Балтику. Царская чета и армия были спасены. Правда, Шафиров и граф Шереметев провели пару лет в подвале Семибашенного замка в Стамбуле, пока Петр выполнял все условия соглашения. В этой крепости, созданной в XV веке султаном Мехмедом Вторым, завоевавшим Константинополь, хранились султанская казна и архивы. Здесь же обычно содержались арестованные послы государств, воевавших с Турцией.
Золушка становится царицей
Вернувшись, Петр объявил стране о своей женитьбе.
Екатерина, конечно же, старалась удержать его от этого намерения… хорошо зная, что он уже все решил. Просила оставить ее в прежнем положении тайной жены. Ибо главное для нее – его любовь. И потому, пока он с ней, ей не нужны никакие свадьбы. Но в конце концов она согласилась на брак «только ради детей». Эти несложные женские хитрости отлично действовали на неискушенного в них Царя, писал Вильбоа.
19 февраля 1712 года состоялось официальное бракосочетание Золушки. Победоносный жених, завоевавший Балтику для России, был в мундире контр-адмирала, Золушка – в роскошном платье Царицы. Безродная кухарка становилась женой могущественнейшего монарха. Правда, возможно, где-то существовал ее законный супруг. Вот бы объявиться ему во время пышного бракосочетания…
Другой супруг августейшей кухарки
А ведь он вполне мог объявиться! Как пишет всезнающий Вильбоа, ее законный супруг кавалерист Крузе будто бы был жив! И находился… в России! Он последовал за шведским королем в русском походе. Участвовал в Полтавской битве, был взят в плен, отправлен в Москву. В Москве узнал, что произошло с его женой. Он «тотчас решил, что новое положение жены может принести ему облегчение в его трудностях. И он попросту сообщил обо всем русскому военному комиссару, ведавшему делами пленных». Участь бедняги была тотчас решена – его отправили вместе с других пленниками в Сибирь, причем в места самые отдаленные. «Как говорят некоторые из его соотечественников, которые там его видели, он прожил несколько лет и умер… в конце 1721 года», – сообщает Вильбоа.
Если он и вправду умер в 1721 году, накануне заключения мира, то эта смерть вряд ли случайна. В сентябре 1721 года был подписан Ништадский мир со Швецией, и, согласно его условиям, все пленные должны были быть отпущены на родину. Но освобождать подобного пленника было нельзя, и пришлось ему умереть.
Конец Московии
Женитьба на вчерашней кухарке поставила крест на прежних традициях. И в продолжение крушения старого мира в 1712 году столица была перенесена из Москвы в город, возводимый на балтийских болотах. Из прежней матушки-столицы в столицу с немецким названием «Санкт-Петербург» потянулись бесчисленные возки и кареты. Двор и правительственные учреждения покидали Москву.
В новой столице, которая только строилась, кипели жизнь и смерть. В 1708 году работы в Санкт-Петербурге потребовали 40 000 работников, в 1711 году – еще 46 000, в 1713 году – еще 40 000!
Куда делись предыдущие? Получавшие по полтиннику в месяц, нищенствовавшие, «они в петербургских болотах канули», – шептали в Москве. Рассказывали анекдот. Будто Петр спросил шута Балакирева: «Что говорит народ о новой столице?» – «С одной стороны – море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох!» – ответил смелый шут.
Впрочем, смерть была и в царском дворце.
Семейная жизнь с «сердешненьким другом»
Страсть продолжалась, Екатерина исправно рожала, но дети также исправно умирали. 14 марта 1713 года родилась Наталья – умерла 27 мая 1715 года. 14 сентября 1714 года родилась Маргарита – умерла 7 июня 1715 года.
Не успевала рожать и хоронить!
Все это время он – в постоянных поездках, и они переписываются. Но теперь, после женитьбы, грубоватое «Матка, здравствуй!» заменяется почтительным и нежным: «Катеринушка, друг мой, здравствуй» или нежнейшим «Катеринушка, друг мой сердешненький, здравствуй».
И вместо прежних коротких распоряжений хозяина Петр пишет заботливые письма любящего мужа. Во время очередной ее поездки к нему на фронт он уговаривает ее быть предельно осторожной – не дай Бог враг захватит ее драгоценную, теперь царскую плоть: «…только для Бога бережно поезжай и от батальонов ни на ста сажень не отъезжай».
Во время своих путешествий он заботливо сообщает «сердешненькому другу» о впечатлениях – описывает крепости, гавани, великую бедность «людей подлых». «Недужный старик Петр» (так он себя называет) радостно шлет любимой жене маленькие подарочки – попугаев, канареек, мартышку, кружева из Брюсселя. В ответ умная жена тотчас просит заказать на кружевах их общий вензель – не забывает о нежностях друг Катеринушка! Из ревельского дворцового сада отправляет Петру «цветы да мяту, что сама садила», и, конечно добавляет: «Слава Богу, все весело здесь, только когда на загородный двор придешь, а тебя нет, то очень скучно». И он старается не отставать в нежностях: «Благодарствую, друг мой, за презент [за цветы и мяту. – Э. Р.]… мне приятно, что оне из твоих ручек!..»
Но воркованье мужа сопровождается очень частыми просьбами – прислать «крепиша», то есть водки, или «армитажа» (вино). «Ивашко Хмельницкий» (выпивка) – обычная тема этих семейных писем. «Крепиш» шлет она «ради недужности» (болезни) любезного батюшки-мужа. Но просит «пить по малости». «И то правда, – отвечал Петр, – всего более пяти рюмок в день не пью, а крепиша по одной или по две, только не всегда… Оканчиваю, что зело скучно, что… не видимся». «Курорт Спа, 1717 год. Дай Боже [увидеться. – Э. Р.] скорее! При окончании [письма. – Э. Р.] пьем по одной про ваше здоровье…» «И мы, – отвечает Екатерина, – «Ивашку Хмельницкаго не оставим», то есть «выпьем про ваше здравие».
Так постепенно, чтобы не отстать от него, она будет превращаться в алкоголичку. Но пока она молода – здоровье позволяет.
Иногда они шутят в письмах по поводу его любовных приключений. Да, после брака Петр, как и прежде, не сдерживает свой темперамент, и «чернобровая жена» это приняла.
«Метресишки для домашних забав»
Зная страстность супруга и главное – свою власть над ним, она спокойно смотрела на его «метресишек (любовниц) для домашних забав». Граф Бассевич (премьер-министр герцога Голштинского, жениха Анны, дочери Петра) пишет в своих «Записках», что Царь сам рассказывал супруге подробности своих свиданий с дамами. «…Екатерина, уверенная в сердце своего супруга, только смеялась над его любовными приключениями, как Ливия над интрижками Августа, но зато и он, рассказывая ей об них, всегда оканчивал словами: «Но ничто не может сравниться с тобою».
Все эти «метресишки», появлявшиеся и столь же быстро исчезавшие, не задевавли Екатерину. Петр говорил правду: она для него была лучше всех. И потому она давала ему полную свободу. Он, например, мог отправить к ней больную постыдной болезнью любовницу. Так, во время лечения Петра на водах Екатерина узнала об очередной «метресишке». Шутливо написала ему: «Хотя и есть, чаю, у вас новыя портомои [прачки. – Э. Р.], однако ж и старая вас не забывает…» Он также предпочел отшутиться: «Сама знаешь, что я не таковской, да и стар… А понеже во время пития [лечебных. – Э. Р.] вод «домашней забавы» [то бишь секса. – Э. Р.] доктора употреблять запрещают. Того ради я метрессу свою отпустил к вам, ибо не мог бы удержаться, ежели бы она при мне была».
Но оказалось, отпустил он к жене любовницу совсем по другой причине. И уже вскоре Екатерина ему ответила: «…изволите писать, что вы метресишку свою отпустили сюда для своего воздержания, что при водах невозможно с нею веселиться, и тому верю; однако ж больше верю, что вы оную изволили отпустить за ее болезнью, в которой она и ныне пребывает, и для лечения изволила поехать в Гагу…»
Так что, узнав от «метресишки», зачем ее прислал Петр, заботливая Екатерина дала ей деньги для поездки и лечения в Гааге. И лишь смиренно попросила Петра впредь быть осторожней с любовницами: «…не желала бы я… чтоб и галан [любовник. – Э. Р.] той метресишки такой же здоровый приехал, какова она приехала…»
Пожалуй, только однажды Екатерине пришлось поволноваться. Это случилось, когда у Петра начался роман с Марией Кантемир, дочерью молдавского господаря, юной, блестяще образованной красавицей. Мария забеременела. Впервые Екатерина жила в большом беспокойстве. .
По одной из версий, помог Петр Толстой, глава Тайной канцелярии. Он умело поговорил с домашним врачом Кантемиров, и… вскоре у красавицы случился выкидыш. На этом опасный роман закончился.
Любовь к Катеринушке все больше овладевала великой и страшной душой Петра. На фоне этой страстной любви и будет разворачиваться одна из главных трагедий царствования.
Царевич Алексей
Царевич Алексей был наследником престола. Его родила нелюбимая жена Евдокия. Мальчика назвали Алексеем в честь покойного отца Петра – царя Алексея Михайловича. Ему было всего восемь лет, когда его мать насильно постригли в монастырь.
Мальчика начали передавать из рук в руки: сначала его воспитывала бабка, царица Наталия Кирилловна, после ее смерти – сестра Петра царевна Наталия. Учителем Алексея сделали царского дьяка Никифора Вяземского, который должен был учить его сначала азбуке, а потом всем наукам и заодно главным иностранным языкам – немецкому и французскому. Нетрудно представить, как убогий дьяк его учил…
На пороге XVIII века отец вспомнил об Алексее. Один за другим стали меняться учителя у Царевича. Иностранцы (немцы) занимались с несчастным, медленно схватывавшим науки мальчиком. Его воспитанием по поручению Петра руководил Меншиков – он был назначен главой его двора. Но Алексашка хорошо знал Петра и потому не боялся ссориться с Царевичем.
«Ты не забывай, кто я!» – грозил ему Меншиков. «Конечно, не забываю. Ты был ничем и только по милости моего отца стал тем, кто ты сейчас», – отвечал Алексей.
Впоследствии, сбежав из России, он так описывал свою тогдашнюю жизнь в письме к австрийскому Императору: «…если имею немного ума, то это происходит от Бога и от Меншикова, который дал мне дурное воспитание, всегда меня утеснял, не заставлял учиться и от юности окружил дурными людьми и дураками». Ласку и уважение Алексей получал только от священников. От них он впервые услышал о своем предназначении – вернуть Святую Русь, когда сядет на трон. Они рассказали ему и о добродетельной матери, сосланной отцом в монастырь…
Он часто думал о матери. В 1707 году Алексей сумел тайно повидать ее в монастыре. И получил взбучку от отца…
В это время у Петра уже появились «Матка» Катерина и дети от нее – любимые от любимой. Сына от нелюбимой Петр не любил. Как впоследствии будет не любить Екатерина II своего сына от нелюбимого Петра III.
Но нелюбовь Петра I была куда опаснее. Чем ближе становилась для него любовница-кухарка, тем злее он относился к сыну. До встречи с Екатериной Царь брал сына с собой на войну. Но как только она заняла его сердце, Алексея уже нет ни в Полтавской битве, ни в Прутском походе. И если Петр берет его в поход в Финляндию, то только для того, чтобы постоянными обличениями и руганью доказывать его никчемность в присутствии сподвижников.
Подумывая жениться на Екатерине, Петр должен был женить сына. Ведь Алексей, формальный наследник престола, уже стал совершеннолетним.
Русские царевны вторгаются в Европу
В это время Петр наряду с военным вторжением начинает своеобразное матримониальное вторжение в Европу. Желая породниться с европейскими королевскими домами, он выдает русских Царевен за иностранных герцогов. Дочерей брата Ивана Петр выдал за Курляндского и Мекленбургского герцогов, свою дочь Анну выдает за Гольштейн-Готторпского герцога.
Брак Алексея должен был продолжить эту новую традицию.
Первая жена Петра – последняя официальная русская супруга в истории династии (брак Александра Второго и княжны Долгорукой был морганатическим). Именно со времен Петра Германия превращается в этакую конюшню для Романовских жеребцов. Здесь подбирали принцесс, как подбирают для случки породистых кобыл. Сергей Михайлович Соловьев наглядно показал, чем всё закончилось. Он взял два стакана. В одном было красное вино – аналог русской крови Петра. И за каждый немецкий брак Царей Романовых он доливал в красный стакан соответствующий процент обычной воды (немецкую кровь). В конце концов жидкость в стакане стала совершенно белой – обыкновенной водой. В жилах последних Романовых осталось меньше одного процента русской крови.
Несчастный брак несчастного наследника
Женой сына Алексея стала немецкая принцесса Шарлотта Христина София. Высокая, безгрудая, худая – то есть дурнушка по московским меркам женской красоты. К тому же со следами оспы на тонком лице. Ее сначала предназначали в жены Карлу Двенадцатому. Но после победы над ним Петра отдали замуж за русского наследника. Победитель Петр получил и сноху. Брак сына совпал с браком отца. Теперь у Алексея появились две сестры, обе незаконнорожденные, привенчанные – Анна и Елизавета. Петр занимался только ими, был весь в заботах о новой семье.
И все чаще открыто выказывал пренебрежение сыну…
Алексей был несчастен. Он жил в атмосфере нелюбви. Его не любил отец, сам Алексей не любил жену, которая, в свою очередь, не любила его. Нелюбимая мужем, оставшаяся лютеранкой, чужая в православной России, Шарлотта замкнулась в себе и тоже была очень несчастна. Жила она отчужденно, не имея друзей среди русской знати. Жизнь за окном была ей непонятна и противна.
Но дома было еще противнее. Петр поселил нелюбимого сына в крохотном «дворце» – домишке на берегу Невы. Протекавшая в дождливую погоду крыша, ужасный климат Петербурга уничтожил слабые легкие Шарлотты (впоследствии это будет происходить со многими немецкими принцессами, вышедшими замуж за Романовых).
Алексей быстро сделал жену беременной и с тех пор редко посещал ее кровать. Жалкий, худой, узкоплечий Алексей пытался походить на отца. Как отец не любил его мать, Алексей не любил жену. Как и отец, он много пил. Но в отличие от могучего отца пить не умел. Быстро напивался, спьяну болтал «лишнее», что моментально передавали Царю.
Петр пристально следил за нелюбимым сыном. Алексею не нравились войны, битвы и корабли. Он мечтал, заняв престол, тотчас установить вечный мир с соседями… Петр знал: сын хочет всё повернуть обратно. После его смерти, конечно же, не медля, вернется его мать Евдокия… Петр помнил о мстительности монахини – царицы Софьи – и не сомневался, что они сделают с любимой Катериной. Он боялся за детей, за жену, но главное – за страну, за дела свои… Так что пока Алексей – наследник, покоя ему не было.
Петр понимает: Катерина думает о том же. Хотя она всегда старалась защищать Алексея. Но защищает умно, так что эта защита вызывала все большую ненависть Петра к сыну. Даже наивный Алексей это понял. Впоследствии он жаловался австрийскому императору на Екатерину, обвиняя ее в том, что она из ненасытного честолюбия восстанавливала против него отца. «Роль Екатерины в этих интригах, которые привели к гибели сына», была немалой. Она ловко сумела стать основною пружиною этих интриг, делая вид, что в этом не участвует… Заняв в кровати Петра место несчастной государыни, она заменила и сына, – писал Вильбоа. Видимо тогда же Петр начинает обдумывать страшный план.
Опасная девка
От пьяной жизни Алексей часто болел… Отец послал его на свое любимое лечение – на воды в Карлсбад. Вскоре Алексей вернулся. Бедная Шарлотта писала в письме: «С тех пор, как он вернулся с Карлсбада, он проводит со мной только часть ночи, да и в эти часы бывает в беспамятстве от сильных попоек».
12 июля жена Алексея Шарлотта рожает дочь Наталью. Тогда же она узнает, что у Алексея есть любовница – крепостная девка. Он и здесь попытался подражать отцу. Отец, женатый на московской боярыне, полюбил лифляндскую кухарку. Теперь и он полюбил крепостную девку, остроглазую, пухленькую чухонку… Но Алексей боялся, что Шарлотта пожалуется отцу. И поспешил успокоить жену, стал с ней ласков, даже начал с нею спать. Шарлотта опять забеременела…
Но девку Алексей не оставил… Она была крепостной, принадлежала его воспитателю Никифору Вяземскому, который жил с нею. Но, узнав об августейшем интересе, он тотчас одарил ею Царевича… Опасный был подарок. Мог ли Петр оставить нелюбимого сына без постоянного наблюдения? Конечно же, любовница Алексея должна была доносить. Поэтому ей и разрешили быть с ним. И, видимо, с самого начала она занимала особое место в планах Царя.
Так наступил 1715 год…
Роковые роды двух августейших особ
В это время жена Петра Екатерина в который раз оказалась беременной. Но какова была ее ярость, когда она узнала, что и Шарлотта ждет ребенка! Причем обе супруги – сына и отца – должны были родить в одно время. Впервые Екатерина не смогла да и не хотела скрывать свой страх и ярость. Что, если у нее опять будет дочь, а у той… сын?
Шарлотта все понимала. Она писала в письме на родину: «Моя свекровь относится ко мне так же, как я себе представляла, и даже хуже… – И объясняет: – Причина моя беременность».
12 октября 1715 года Шарлотта родила сына и назвала его Петром. 29 октября родила и Екатерина. У нее тоже сын! Наконец-то! Она назвала его так же –Петром. Теперь в царском доме два младенца Петра – Петр Петрович, сын Государя, и Петр Алексеевич, сын Царевича.
Шарлотта не выдержала родов. 22 октября, ослабленная родами, она заболела очередным воспалением легких и умерла.
Счастливая Екатерина нянчила сына и переписывалась с мужем. «Дорогой наш Шишечка часто своего дражайшего папу упоминает и при помощи Бога в своем возрасте совершенствуется». «…Помяну ему, что папа уехал, то не любит такой речи, что уехал, но более любит и радуется, когда скажешь, что здесь папа…»
Петр Петрович против Петра Алексеевича
Царь и Царица мечтали о счастливом будущем для своего сына. С Шишечкой были связаны все их надежды, они сразу прозвали его «Санкт-Петербургским хозяином». Но здесь же, в столице, жил старший сын Петра, Царевич Алексей – законный будущий хозяин России, у которого появился свой наследник – ровесник Шишечки, великий князь Петр Алексеевич. Тесно будет двум Петрам на этой земле! Зная характер повелителя, придворные все понимали и ждали развязки…
И Петр не церемонился, сразу пошел в наступление…
Отец против сына
Петр пишет Алексею два обличительных письма. «Ты не воин…не имея охоты ни в чем обучаться, не знаешь дел воинских… Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не можешь? …уподобился ленивому рабу евангельскому, вкопавшему свой талант в землю… Я… за мое Отечество живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребного, пожалеть?» Отец потребовал от Алексея решительно изменить образ жизни или… отречься от наследования престола! «Отречься!» Слово было произнесено…
Алексей все понял и ответил, как хотел отец. Он написал, что на наследство он не претендует и впредь претендовать не будет, «В чем Бог мне свидетель». И что видит он себя не готовым к трону: «памяти весьма лишен… и всеми силами ума и телесными… непотребен стал к правлению, которое требует человека не такого гнилого, как я… Слава Богу, брат у меня есть».
Провокация
Получив письмо об отречении, Царь ждал несколько месяцев. После чего перешел ко второму этапу.
19 января следующего года Петр написал ему второе письмо:«Дела мои ты ненавидишь, которые я для людей народа своего, не жалея здоровья делаю… И конечно, разорителем оных будешь…» Он пишет, что Алексей желает быть – ни рыба ни мясо! Но это невозможно! «Или перемени свой нрав, или будь монах». Он требует ответа. «А то поступлю с тобой как со злодеем».
Отцу мало отречения от престола – он предлагает сыну постричься в монахи. Нелюбимая жена и постылый сын должны быть в монастыре. Там им место. Они – прошлое.
И на это покорно соглашается Алексей. Он готов постричься. Но Царю доносят, что говорят в окружении Царевича: «Клобук к голове не гвоздем прибит – можно и снять, а монастырь – не могила, из него и выйти можно, и сесть на престол».
И сам Петр это отлично понимает. Знает, что понимает и Екатерина. Она умеет показать мужу немые страдания! Тогда Царь и принимает решение. Он знает, что сын живет в страхе и панике. И если напугать его поболее…
В это время Петр отправляется в Европу – договариваться с союзниками. Сначала – в Данию, оттуда – в Амстердам и Париж. Во Франции он хочет просить не давать денег Швеции на продолжение войны с Россией, в Дании – требовать более решительных действий в войне со шведами…
26 августа 1716 года он пишет письмо из Копенгагена. В письме он вызывает Алексея к себе – в Копенгаген. При этом просит, чтобы сын детально описал ему свой маршрут и время прибытия в каждый из городов по пути в Данию. Эта просьба, естественно, очень испугала Алексея. Зачем отцу так подробно знать его маршрут и время прибытия? Не означает ли это, что в любом из этих мест, в указанный им самим день, его могут поджидать убийцы?
Но приказ отца не обсуждается. Царевич начинает собираться в дорогу. Однако страх терзает его, и тогда он решается: воспользовавшись отъездом, бежать из России!
26 сентября 1716 года наследник (пока еще наследник) выезжает из Петербурга. С ним – 130 тысяч золотых рублей (занял деньги у многих). В карете рядом сидит Ефросиньюшка, та самая любовница чухонка, переодетая пажом. Он все рассказал возлюбленной: «Я не к батюшке еду, батюшку я боюсь. Я к Кесарю еду – в Рим».
В начале октября Царевич Алексей исчезает из поля зрения российских властей.
Оказалось, прибыв в Польшу, Алексей неожиданно изменил маршрут и вместо Дании направился в Австрию. Здесь он надеялся найти прибежище. Ведь сестра его покойной жены Шарлотты – супруга австрийского Императора.
Историки будут писать о бешеном гневе Царя, узнавшего о бегстве сына…
Действительно ли Петр был в ярости? Или… или показывал, что разъярен? Он великий актер, как и все диктаторы! Ведь своим бегством – желанным для Царя бегством – Алексей закончил историю наследника Алексея. Побег за границу – страшное преступление для российского подданного. Оно расценивалось как государственная измена. Выезд в другое Государство без царского разрешения по действующему законодательству – Уложению 1649 года – карался смертью.
На душе у Алексея – страх и мука. Он чувствовал вину перед отцом и родиной, понимал, что стал подсуден… 10 ноября Царевич прибыл в Вену и написал австрийскому Императору, попросил защитить его…
Император взял его под свое покровительство. 12 ноября Царевич был перевезен в местечко Вейербург близ Вены. 27 ноября тайно переправлен в крепость Эренберг в Тироле.
Теперь Петр мог заканчивать интригу. На розыски Царевича послал опытнейшего Петра Толстого и с ним – удалого гвардейского капитана Александра Румянцева. Предок нашего великого писателя, один из первых русских графов, Петр Толстой был блестящим дипломатом и жестоким палачом. Любил похвастать рассказом: когда какой-то соотечественник перешел в магометанство, он сумел ловко его отравить…
Александр Румянцев – один из самых доверенных людей Царя. На все был готов для Петра. Петр повелел, и Румянцев женился на царской любовнице, хотя знал, что их встречи продолжались. Его сын – будущий знаменитый полководец Петр Румянцев – весьма напоминал Царя. Недаром мальчика назвали Петром, и недаром в юности ему прощались самые безумные выходки.
«Милостиво примем и проступок простим»
Толстой должен был передать Австрийскому Императору слова Петра… Петр требовал вернуть ему сына: «Мы… как отец и Государь, по должности родительской его милостиво паки примем и тот его проступок простим… Да и от сына нашего более будет за вечно возблагодарен, нежели за то, что ныне содержится, как невольник или злодей, за крепким караулом…» Если Император заупрямится, Толстой должен был пригрозить ему войной.
Австрийский Император был раздосадован заявлением посланника Царя. Ему совсем не хотелось воевать с могущественной армией Петра. Он не собирался осложнять себе жизнь из-за жалкого Царевича и потому повелел устроить ему встречу с посланцами.
Царевича привезли в Неаполь, и к нему туда отправилась наша «сладкая парочка» – Толстой и Румянцев. Встретившись с Алексеем, Толстой почувствовал угрызения совести беглеца. Он пообещал ему от имени отца безусловное прощение в случае явки с повинной и передал письмо. В нем – полное прощение и отцовская клятва: «…Обещаю Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет; но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».
Несчастный Царевич хотел поверить и… боялся. Слишком хорошо знал он характер отца. Но тут в дело вступила Ефросинья. Она помогла Толстому сломить волю Царевича, усыпить его страх. Она объявила, что хочет домой, и пусть Алексей просит батюшку простить его…
3 октября 1717 года Алексей согласился вернуться в Россию.
Перед возвращением Царевич пожелал посетить город Бари и мощи святого Николая Чудотворца. 14 октября, уже в сопровождении Толстого и Румянцева, которые были при нем неотлучно (так он незаметно стал арестантом), Алексей поклонился в Бари мощам и долго молился в храме…
После чего отправился на родину.
В январе 1718 года он пересек границу России. 3 февраля в Кремле состоялась встреча сына с отцом. Петр обнял Алексея и громко спросил,не замышлял ли он против него. Сын ответил, что любит отца и ничего не замышлял. В Успенском соборе в присутствии знати и церковных иерархов Петр во второй раз объявил: «Мы прощаем сына и от всякого наказания освобождаем».
Алексей припал к груди отца. Он был растроган и счастлив. Можно представить, как усмехнулся Петр, глядя на счастливое лицо сына. Да, он обещал простить его, но… Но только если тот действительноничего не замышлял против царя! Несчастный сын не понял: Петр-отец хотел простить его, но Петр-Царь, Петр-муж, Петр-отец Шишечки – не хотел! Этот Петр его ненавидел…
В том же феврале Алексей написал желанное отцом прошение «Об отрешении от престола» – официальное отречение от наследования трона в пользу младшего брата, царевича Петра Петровича.
После этого… заработала специально созданная Тайная канцелярия под руководством того же Толстого! В московский застенок доставили… Алексея!
Начались следствие и допросы «прощенного Царевича».
Одновременно Петр издал Манифест – страна должна была присягнуть новому наследнику. Находившийся в застенке вчерашний наследник, Царевич Алексей, вместе со всей страной принял присягу Петру Петровичу – младенцу в колыбели. Но Петр знал: и это не конец. Умри Петр – и Алексей сможет возникнуть, как феникс из пепла. И вернется проклятая старая Московия. Сколько сторонников старины ждут не дождутся этого часа! Петр видел, что «свет Катерина» по-прежнему спала. Она все понимала: пока жив Алексей, не будет покоя ни ему, ни ей, ни его Государству, ни любимому Шишечке.
Петр распорядился: 18 марта Царевич Алексей, а также другие лица, проходящие по розыску о бегстве Алексея, были перевезены из Москвы в Петербург.
Иудины сребреники
В Петербурге следствие продолжилось. Настоящее следствие, по всем правилам, с кнутом и пытками – беспощадный «петербургский розыск».
Царевичу устроили очную ставку с любимой Ефросиньюшкой. Ефросинья показала нужное Царю: Алексей замышлял против отца – хотел упросить Кесаря направить армию в Россию и посадить его на престол… Мечтал о помощи иноземного войска. Он говорил ей: «Отец хочет лишить меня жизни и короны, но Император должен спасти и обеспечить мои права на престол». Она рассказала, что Царевич задумал обратиться в России к Сенату и церковным иерархам. Твердил, что здоровье его намеренно расстроили пьянством. «Теперь отец говорит, что я не гожусь ни для короны, ни для войны. У меня, однако, довольно ума, чтобы царствовать. Бог дает царства и назначает наследников престола. Меня же хотят заключить в монастырь, чтобы лишить прав и жизни».
Несчастный попытался обвинить ее во лжи. Но тщетно – следствие должно было поверить Ефросинье. Так хотел отец. Петр мрачно заметил: «За сие пардон не в пардон». Он взял назад свой «пардон» – свое прощение.
Впоследствии все сподвижники Алексея отправятся на эшафот или в ссылку. Но у чухонки Ефросиньи будет совсем другая судьба. В материалах Тайной канцелярии сохранилась краткая запись, сделанная через несколько лет после гибели Царевича: Ефросинья получила на свадьбу с неизвестным (видно, подыскали жениха) две тысячи рублей… из денег покойного Царевича (!). Очень большая сумма по тем временам. Это и были иудины сребреники – награда за выполненную работу. Неужели вправду она с самого начала была подослана к Царевичу, чтобы склонить его к бегству и по возвращении отправить на эшафот?
Убийство сына
Теперь с Алексеем обращаются, как с обычным колодником. Начинаются петровские зверства – пытки, кнут. Выясняют сообщников в бегстве за границу и главное – роль в этом матери. В книге Санкт-Петербургской гарнизонной канцелярии ведутся краткие записи о том, что происходит с Царевичем в крепости.
«19, 20, 24, 26 июня – допросы Царевича с применением пыток».
Пытали беспощадно! «19-го пытали дважды, с полудня до часу и с шести до девяти вечера. 20-ого пытали с 8 до 11 дня. Царевич получил 25 ударов». После 25 ударов даже по правилам тогдашних истязаний полагалось десять дней перерыва, чтобы тело хоть немного зажило. Но отец распорядился иначе: измученного, тщедушного Царевича уже через четыре дня вновь вздернули на дыбу и секли по окровавленной спине. Причем били дважды, с 10 утра до полудня и с 6 до 10 вечера.
Кнутобойцы старались – показали перед Царем высшее мастерство. Удары клали рядком, один за другим, постепенно превращая спину несчастного в кровавую массу. Изломанный на дыбе, обожженный раскаленными клещами, зверски битый кнутом, потерявший рассудок Царевич признался в замыслах против отца и державы…
Далее состоялся Верховный суд с участием высших вельмож и церковных иерархов. Он проходил в Зимнем дворце, где в соседних комнатах мирно спал «Санкт-Петербургский хозяин», будущий Император, любимый сыночек Шишечка.
Суд признал единогласно: «Царевич достоин смерти». После чего, согласно все той же книге Санкт-Петербургской гарнизонной канцелярии, 26 июня уже осужденного на смертную казнь Алексея снова пытали – с 8 до 11 утра, в присутствии отца, приехавшего в крепость…
Вечером того же дня, в шесть часов, Царевич преставился.
«Проклятый род Романовых»
Подробности того, как умер Царевич, остались династической тайной.
Петр не мог допустить публичной казни сына. Опасно проливать августейшую кровь на глазах у толпы. По одной версии, его задушил подушкой прапрадед Льва Толстого, глава Тайной канцелярии Петр Толстой. По другой – Царевич умер после очередных побоев.
По свидетельству саксонского посланника Лифаря, Царевича на рассвете разбудили, и началась зверская пытка. Сам Царь участвовал в избиении. Но Алексей лишь потерял сознание. «Еще черт не взял его», – будто бы сказал отец. И уехал, предполагая продолжить. Но Екатерина якобы избавила мужа от новых усилий. Она послала к Алексею придворного врача, который и отворил вены у Царевича…
Как бы то ни было, наутро Петр и Екатерина впервые вздохнули свободно: проблема престолонаследия была решена. Их сын Царевич Петр Петрович стал полноправным и единственным наследником престола.
26 июня 1718 года было опубликовано официальное сообщение, в котором говорилось, что Царевич, выслушав справедливый приговор, пришел в ужас, попросил позвать отца, просил прощения у него и скончался, полностью раскаявшись в содеянном.
После смерти Алексея состоялся великолепный пышный бал – Царь в очередной раз праздновал годовщину победы над шведами… Гости веселились, пировали, празднично жгли фейерверки, пушки салютовали.
Однако по Петербургу прошел слух, будто бы, умирая, проклял Алексей отца, новую столицу и весь романовский род…
Наступила очередь царицы-монахини
Некоторое время Петр продолжал бороться с тенью замученного Алексея. В появившемся Манифесте Царевич был посмертно обвинен в попытке вступить в сношения с Карлом Двенадцатым. В конце года изготовили медаль с изображением царской короны, парящей в солнечных лучах, и с надписью «Горизонт очистился».
На самом деле на горизонте оставалась еще одна опасная тень – Евдокия, теперь монахиня Елена. Первая супруга, боярыня…
Но и здесь Петр не сплоховал. Уничтожив сына, Царь в том же 1718 году решил опозорить мать. Это входило в общий проект уничтожения старой Семьи на случай его смерти. Никто не должен был соперничать с бывшей кухаркой, которой Петр решил завещать трон. Он делал все, чтобы окончательно успокоить любимую – полностью очистить горизонт.
За бывшей женой Петра Царицей Евдокией (монахиней Еленой) с самого начала ее пребывания в Суздальском монастыре внимательно следили. Об этом знал ее сын. Всего однажды он тайно встретился с матерью и тотчас получил жестокий нагоняй от отца. Поумнев, Алексей заклинал своего духовника Якова Игнатьева: «Во Владимир не надлежит вам ехать, понеже смотрельщиков за вами много».
И вот теперь время настало – вслед за ненавистным сыном следовало уничтожить постылую Евдокию.
В том же феврале 1718 года, когда Алексея выманили в Россию, провели обыски в Суздальском монастыре. Туда был направлен капитан-поручик бомбардирской роты Григорий Скорняков-Писарев с наказом Петра: «Ехать тебе в Суздаль и там в кельях бывшей жены моей и ее фаворитов осмотреть письма. Ежели найдутся подозрительные, по тем письмам, у кого их вынул, взять их под арест и привести с собою вместе с письмами…»
Петр, конечно же, знал, какие письма найдутся! «Смотрельщики» за Евдокией уже все ему о ней сообщили.
Фаворит Степан Глебов
Насильно постриженная в монахини, Евдокия не понимала, что «смотрельщиков за ней много». В монастыре она сильно скучала. И от скуки начала ездить по соседним монастырям. Бывшую Царицу, как правило, сопровождали 25–30 человек. Причем задача их состояла не только в том, чтобы привезти монахиню-Царицу к месту назначения, но и в том, чтобы ее никто не увидел. Поэтому окна ее кареты были завешены сукном, и путешествия обычно проходили в ночные часы.
Но если Евдокия ехала днем, то за четверть часа до приезда бывшей Царицы в монастырь прибывал дворецкий с повелением игуменье, чтобы монахини не выходили из своих келий и не выглядывали в окна. В ожидании, когда откроют церковь и подготовятся к службе, инокиня Елена располагалась в келье игуменьи. Службу исполняли приехавшие с нею священник и несколько клирошан. По завершении службы в келью приносили обед. После обеда с игуменьей Царица-инокиня возвращалась вместе с сопровождающими в Покровский монастырь – с соблюдением тех же предосторожностей.
Позднее, уже под следствием, Евдокия каялась в письме бывшему мужу – мол, на самом деле она давно перестала быть монахиней и сбросила с себя монашеские одежды. «Всемилостивейший государь! В прошлых годах, а в котором не упомню, при бытности Семена Языкова, по обещанию своему, пострижена я была в Суздальском Покровском монастыре в старицы, и наречено мне было имя Елена. И по пострижении в иноческом платье ходила с полгода; и не восхотя быти инокою, оставя монашество и скинув платье, жила в том монастыре скрытно, под видом иночества, мирянкою. И то мое скрытие объявилось чрез Григорья Писарева. И ныне я надеюся на человеколюбные Вашего Величества щедроты: припадая к ногам вашим, прошу милосердия, того моего преступления о прощении, чтоб мне безгодною [преждевременною. – Э. Р.] смертию не умереть. А я обещаюся…
Но старица Елена в том письме повинилась не во всех грехах. Ни единым словом она не обмолвилась о куда более тяжком нарушении монашеского устава, нежели смена иноческой одежды на мирскую, – о своей любовной связи с капитаном Степаном Глебовым.
Не понимала она, что и это тоже было известно Петру, и теперь наступала расплата. В это время уже прошли обыски у ее бывшего «фаворита» Степана Глебова, и были найдены все ее письма к нему.
Расправа за любовь
В Суздале в эти годы происходили интереснейшие события, о которых всеведущий Преображенский приказ, конечно же, знал. Но пользоваться этими знаниями не время было. Теперь время наступило. .
Итак, инокиня Елена (она же Царица Евдокия Лопухина), постриженная в 1698 году насильно, вопреки воле своей и Патриарха, уже в монастыре тайно отказалась от монашества и сбросила с себя монашеское платье. Тогда же, в монастыре, с ней вошел в сношения и, несмотря на строжайшее запрещение, виделся с нею ростовский епископ Досифей. Он и подарил ей безумную надежду. «Сказывал ей, что когда он молился, будто ему гласы бывали от образов, и явились ему многие святые, сказывали, что она будет по-прежнему царицей».
И она поверила, что муж одумается и призовет ее. Но шли годы, ничего не происходило…
Ей было уже тридцать девять. Она была еще хороша, но красота увядала. В двадцать девять ее заточили, и десять лет она не ведала мужской ласки. И вот – увидела его.
Степан Богданович Глебов, сын воеводы, был стольником при дворе соправителя Петра, покойного Царя Ивана. Вскоре он бросил бесперспективную службу при жалком дворе жалкого Ивана и стал майором любимого полка Петра – Преображенского.
В 1710 году Глебов был послан в Суздаль набирать ратных людей…
Беспощадность Царя он хорошо знал. И тем не менее отважился в Суздале завязать сношения с одинокой запретной красавицей. Слышал он и о Досифеевом предсказании. Что ж тут диковинного: если Петр помрет – на трон сядет сын Евдокии, и она опять придет ко власти! Отчаянным он был гвардейцем – достойным примером для тех, которые весь XVIII век будут сажать на трон и свергать с него русских Царей.
Глебов начал с подарков – посылал Царице шкурки песцов, соболей, табак и пищу. Она принимала. Еще бы! По распоряжению Петра казна не кормила и не одевала вчерашнюю Государыню. Она писала брату: «Рыбы с духами пришли и всячины присылай. Здесь ведь ничего нет: все гнилое. Хоть я вам и прискушна, да что же делать? Покамест жива, пожалуйте пойти, да кормите, да одевайте нищую». Послал Глебов вчерашней Царице шубу – «потому что мерзла». После чего умолил ее духовника разрешить ему увидеться с нею. И духовник привез к ней Глебова…
Тридцатисемилетний Степан был высок, красив, удал… И все случилось. После того «первого объятия» он два года приезжал к ней и спал с ней.
Монашки-прислужницы Каптелина и Мартемьяна показали, что она его «пускала к себе днем и ночью, и Степан Глебов с нею обнимался и целовался, а нас или отсылали телогреи кроить к себе в кельи, или выхаживали вон». Но в 1712 году до Глебова дошла весть, что Петр объявил о новом браке и обе его дочери-княжны были «привенчаны», стали законными! Вчерашняя Царица окончательно потеряла свои права. Все ее надежды рухнули, Досифей обманул – не призовет ее Петр! Потерял надежду и Глебов. Он понимал: от нового законного брака у Петра наверняка родится другой наследник.
И гвардеец Глебов вернулся в Москву, бросив любимую. А она… Она по-прежнему любила! Евдокия начала писать ему письма, заклиная вернуться. Девять писем найдут позднее у Глебова – девять ее молений о возвращении…
С середины XVIII века любовные письма в России писались легко. Тогда большое распространение получили переводы французских письмовников, содержавшие образцы любовных посланий. Оставалось вписать только имя. Но в начале века эти помощники в любви еще не появились в России, не было тогда и лирической русской поэзии…
«Где твои желания, там и мои… я вся в твоей воле»
Но письма Евдокии к Глебову – сама лирическая поэзия. Правда, написаны они рукой монашки Каптелины… Была ли их автором неграмотная Царица или эти мольбы о любви сочиняла сама Каптелина? Так или иначе, в этих письмах всё – тоска, боль и отчаяние покинутой женщины, полной страсти и желания: «…То ныне горесть моя! Забыл скоро меня! Не умилостивили тебя здесь мы ничем. Мало, знать, лице твое, и руки твоя, и все члены твои… мало слезами моимимы не умели угодное сотворить…» «Ох, свет мой, как мне на свете быть без тебя, как живой быть! Уже мое проклятое сердце давно наслышано нечто тошно, давно мне все плакало… Ох, любезный друг, за что ты мне таков мил! Мне уже не жизнь моя на свете…» «А я же тебя до смерти не покину, никогда ты из разума не выйдешь… Ох, друг мой, свет мой, любонька моя… сударь мой, изволь ты ко мне приехать…» «Целую я тебя во все члены твоя. Добейся, ты сердце мое, опять сюды, не дай мне умереть. Ей, сокрушуся!.. Ох, сердце мое терзается по тебе! Не забудь ты меня, не люби иную. Чем я тебя так прогневала, что меня оставил такую сирую, бедную несчастную?» «…Где твой разум, тут и мой; где твое слово, тут и мое; где твое слово, тут моя и голова: вся всегда в воле твоей…»
И к этим письмам – приписки Каптелины: мол, матушка так сокрушается от разлуки, «что лицо свое бьет, что ты ее покинул, и неутешно плачет», «уже так вопит, так вопит по тебе, что ты ее покинул».
Глебов не приехал и на письма не отвечал. Но все их сохранил… к своему несчастью. Он был уже в отставке в чине подполковника, когда в 1718 году к нему нагрянули незваные гости. У него произвели обыск и нашли эти девять писем прежней Царицы.
Глебова арестовали, привезли в Преображенский приказ. Тотчас арестовали и повезли в Москву Евдокию. В Преображенском приказе состоялась очная ставка бывших любовников. Оба не запирались – признались в любовной связи.
Степан показал: «…Привел меня в келью к бывшей царице… духовник ее Федор Пустынный и подарков к ней чрез оного духовника прислал я два меха песцовых, да пару соболей, косяк байберека немецкого и от пищей посылал. И сшелся с нею в любовь чрез старицу Каптелину, и жил с нею блудно. И после того, тому года с два, приезжал я к ней и видел ее. А она в тех временах ходила в мирском платье. И я к ней письма посылал о здоровье, и она ко мне присылала…»
Не стала отпираться и Евдокия. На следующий день, 21 февраля, после очной ставки с Глебовым, она показала: «Февраля, в 21 день, я, бывшая царица, старица Елена, привожена на Генеральный двор и с Степаном Глебовым на очной ставке сказала, что я с ним блудно жила в то время, как он был у рекрутского набора, и в том я виновата».
Теперь оставалось еще получить от Глебова сведения о замыслах прежней «блудной» Царицы против Царя и его нынешней добродетельной супруги. И главное – о ее тайных сношениях с преступным сыном. Для этого и затевалось дело.
Но произошло невероятное. Как ни намекали Глебову о «правильных» ответах, о смягчении участи, показать нужное Петру он отказался. Степан прошел через все круги ада – его пытали кнутом, горящими углями, привязывали на три дня к доске с гвоздями, познакомили со всеми изобретениями Преображенского застенка, – но он не показал того, что требовало следствие.
И тогда разгневанный Царь-европеец приговорил гвардейца за любовь и благородство к самой мучительной смерти – его посадили на кол.
Очевидец событий ганноверский посланец Ф. Вебер описал гигантскую толпу в двести тысяч, собравшуюся 15 марта 1719 года на Красной площади. Стоял невиданный для марта мороз. Глебова, голого, усадили на кол…
Рядом поставили телегу, на которой сидела Евдокия. У телеги стояли двое солдат – следили, чтобы опальная Царица не опускала голову и не закрывала глаза. Она должна была смотреть это зрелище до конца…
Петр велел набросить на Глебова шубу, чтобы он не умер быстро, чтоб подольше мучился. Четырнадцать часов в чудовищной муке умирал Глебов, а Царица глядела, как погибает любимый…
После этого Петр велел предать Глебова анафеме. И во всех церквах его проклинали как лютого преступника.
Представший перед духовным судом Досифей сказал архиереям, собравшимся, чтобы расстричь его: «Только я один в этом деле попался. Извольте пустить ваши уши в народ! Что в народе говорят! Посмотрите, что у всех на сердце…»
Епископ Досифей и духовник Царицы Федор Пустынный отправились на плаху.
Бывшую Царицу беспощадно высекли кнутом. И затем «лапушка», как нежно называла она когда-то мужа, отправил ее в дальний, нищий ладожский Успенский монастырь.
Отмщение
Уже в апреле 1719 года Петр и Екатерина были потрясены самым страшным событием. Красавец Шишечка, который подрастал, умиляя родителей, их радость, их надежда, проболев несколько дней, умер. Он не прожил и трех с половиной лет. Горе Екатерины было безмерно. Когда она умрет, в ее вещах будут найдены игрушки «Санкт-Петербургского хозяина» – крестик золотой, пряжечки серебряные, свистулька с колокольчиками, рыбка стеклянная, шпажечка с золотым эфесом, хлыстик черепаховый, тросточка – она хранила их до самой смерти.
И как насмешка судьбы (или возмездие) – наследником трона становился… сын убиенного Алексея трехлетний Петр Алексеевич! Предсмертные крики и проклятия Алексея, бившегося в руках палачей, не прошли даром. За убийство нелюбимого сына судьба забрала у Петра сына любимого. С тех пор Романовы избегали называть Алексеями наследников престола. Посмел только последний Царь – дал это имя последнему несчастному Цесаревичу, который погибнет в кровавой бойне в Ипатьевском подвале…
С царской крови в восемнадцатом году XVIII века начинается наша Империя. Царской кровью в восемнадцатом году века XX она и закончится.
Петр Великий, император
В 1721 году Петр заключил победоносный мир со Швецией и закрепил Балтику за Россией. Смирилась шведская северная волчица, гроза северных стран. Вчерашние шведские владения – Эстляндия, Лифляндия, Ингерманландия, части Карелии и Финляндии – отошли к России.
Московия умерла. Россия звалась теперь Империей. Как в Древнем Риме Сенат подносил титулы своим Императорам, так и русский Сенат преподносил Петру те же титулы – Император, Отец Отечества, Великий… В Москве были воздвигнуты Триумфальные арки. На одной из них – парные портреты Ивана Грозного и Петра с надписями: «НАЧАЛ» – под портретом Грозного и «УСОВЕРШЕНСТВОВАЛ» – под портретом Петра. Царь Иван пытался безуспешно завоевать Прибалтику, но осуществил Иванову мечту Петр Великий, Император, Отец Отечества… Романовы почитали и Грозного, и Петра, часто ставили их рядом. И накануне крушения династии последняя русская Царица в своем письме призывала последнего Царя: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным… сокруши их всех!»
Теперь по дворцу бегала, стуча ножками, тень убиенного Алексея – его сын. Единственный законный наследник престола…Петр Великий, как следовало именовать Царя, не сомневался в том, что станется с Екатериной, если к власти придет этот отпрыск – внук его высеченной, озлобленной сосланной жены и сын убитого проклятого Алексея. Но надежд на рождение собственного наследника оставалось все меньше. Петр все чаще болел. Над Екатериной, которую он так любил, вновь был занесен топор.
И тогда Император начал готовить ее будущее вступление на царство.
Конец Патриаршества
Представляя, как после его смерти поднимет голову Церковь, как выступит за сына Алексея могущественный Патриарх, Петр поспешил заранее набросить правительственный хомут на религию. В 1721 году он упразднил сан Патриарха. Царь фактически сам стал Патриархом и управлял Церковью через Святейший Правительствующий Синод. Синод для Петра – всего лишь одна из коллегий, духовная. Все члены Синода должны клясться в верности Государю, обещать заблаговременно «доносить об ущербе Его Величества интереса, вреде и убытке». С этого момента наша Церковь, по образцу англиканской, всецело подчинялась монарху.
«Правда воли монаршей»
Следующим шагом для передачи империи Екатерине стал новый устав о наследовании престола. Он отменял, как писал Петр, «старый недобрый обычай» – «сыну наследство давать». Теперь «в попечении о целостности всего нашего государства» Петр вводит новый устав: «Воля государя решает, кому наследовать трон – кому захочет Государь, тому и завещает престол».
Вся Россия должна принять присягу, что не отступится от этой воли монарха: страна должна заранее присягнуть и признать наследником того, кому Петр завещает страну. «Правда воли монаршей» – так угодливо определил этот царский произвол член синода архиепископ Феофан Прокопович.
Она – это я
И в том же году Петр берет Екатерину в каспийский поход против Персии. Поход был успешным. По мирному договору с Персией в 1723 году к России отошли Дербент, Баку и ряд прикаспийских провинций.
Это был следующий шаг Петра. Он готовил страну к новому воинственному титулу Екатерины – титулу Императрицы. И она отлично провела трудный поход.
Теперь Петр старался демонстрировать перед придворными удивительную физическую мощь нашей амазонки – будущей Императрицы.
Это случилось во время блестящей свадьбы сына канцлера Головкина Михаила и дочери всесильного князя Ромодановского Екатерины. Было много вина и веселья и длинных тостов за новобрачных. Если бы знали их всесильные отцы – элита Империи – трагическую судьбу своих детей… Еще раз повторим – в том удивительном веке короток был путь из лачуги во дворец и из дворца в лачугу. Но рассказ о судьбе Михаила и Екатерины Головкины впереди…
А тогда на свадьбе Петр устроил целое представление. Бывший свадебным маршалом, он неожиданно протянул свой тяжелый маршальский жезл своему денщику, гиганту Михаилу Бутурлину. Петр приказал поднять жезл и, взяв за один конец, удерживать на вытянутой руке. Умный Бутурлин, конечно же, не смог. После чего Петр приказал ему передать жезл нашей амазонке. Екатерина вытянутой рукой, как пушинку, несколько раз подняла тяжелый жезл. Впрочем, насколько он был тяжелый, знали только участники этого шоу.
Но одно было точно: она была еще молода и сильна, здоровая крестьянская натура выдерживала и походы, и многочисленные беременности, и бешеный ритм путешествий, и ежедневные парады, приемы, празднества с постоянным пьянством…
Теперь Петр хотел, чтобы она была с ним повсюду. Не было военного смотра, спуска на воду корабля, церемонии или праздника, на которых не было бы ее… Так он приучал народ: она – это я.
И путешествуют они теперь вместе, но всегда – в отдельных поездах из карет. Его поезд отличался простотой, ее – роскошью. Петр считал, что роскошь должна окончательно изгнать из памяти ее убогое прошлое. Он не переставал громко восхищаться тем, как она умеет себя держать истинной Царицей, как ей идут роскошные туалеты.
«Любила она, – писал историк князь Щербатов, – украшаться разными уборами и простирала сие хотение до того, что запрещено было другим женщинам подобные ей украшения носить, а также украшать алмазами обе стороны головы, запрещено стало носить горностаевые меха с хвостиками, которые она одна носила…»
Делала успешные шаги к титулу Императрицы и она сама. Главное, что ценили в ней придворные, – она всегда оставалась островком спокойствия. Это было особенно заметно на фоне вечно вспыльчивого, буйного Петра. Она умело показывала себя очень доброй, снисходительной к чужим порокам. Это завоевывало сердца всю свою жизнь. Когда Петр стал появляться с нею на людях, она продемонстрировала главное качество, делавшее ее присутствие при дворе бесценным…
Граф Бассевич писал: «Вся Европа была наслышана о страшных гримасах, искажающих лицо ее супруга, которые становились все чаще. Это был нервный тик… но иногда это были эпилептические припадки. Когда наступали эти припадки эпилепсии или головная боль, вызывавшая у Петра приступы бешенства… придворные разбегались». «…У него бывали иногда припадки меланхолии, когда им овладевала мрачная мысль, что хотят посягнуть на его особу. Самые приближенные к нему люди трепетали тогда от его гнева. Появление припадка узнавали у него по известным судорожным движениям, кривившим его рот. Немедленно извещали ее. Она прибегала, начинала говорить с ним. Один звук ее голоса тотчас успокаивал его. Она усаживала его рядом и, лаская, начинала почесывать, поглаживать его голову – волосы, лоб… Это производило на него магическое действие, и он засыпал в несколько минут. Чтобы не нарушать его сна, она укладывала его голову на свою большую грудь, сидя так неподвижно в продолжение двух или трех часов, пока он спал. После того он просыпался совершенно свежим и бодрым».
Темные тайны?
Думая передать ей трон, он не мог не беспокоиться о ее таинственном происхождении. И у него появилась возможность узнать о нем подробнее.
Это случилось в 1721 году в Риге, где Екатерина находилась вместе с Царем. К ней привезли женщину, назвавшуюся ее родной сестрой Христиной. По словам Лифляндского генерал-губернатора князя Никиты Репнина, «та женка была у Ее Величества и была отпущена в свой дом». Екатерина выслушала Христину и торопливо ее отослала, причем велела ей выдать 20 червонных… Екатерина явно не хотела расследования своего неизвестного прошлого.
Но Петр решил иначе. Он, видно, боялся, что некие неприятные тайны о ее происхождении могут стать известными, когда его уже не будет. И предпочитал узнать о них сейчас, пока его мощная рука правила Империей.
В 1722 году по его приказу Лифляндский генерал-губернатор Никита Репнин начал поиски родственников Екатерины. Розыск завершится уже после смерти Императора.
Ошибка Ленина
В это время был подготовлен Манифест о коронации первой русской Императрицы. Упоминая о достижениях Екатерины, Манифест вынужден был ограничиться единственным конкретным примером – ее участием в Прутском походе. Остальные заслуги повелительницы скрывались за туманной фразой о том, что была она Петру «во всем помощницей».
Итак, кухарка, всего двадцать лет назад бывшая безвестной наложницей, должна была стать первой Императрицей необъятной Империи. В Москве вовсю кипела подготовка. В Успенском соборе, где венчались на царство московские Цари, готовились к небывалой церемонии – коронации женщины. Полы застилали коврами, сооружали помосты для многочисленных гостей. Из царских кладовых извлекли давно не употреблявшуюся серебряную и золотую посуду. В Грановитой палате, где московские Цари принимали послов, под библейскими фресками решили устроить торжественный обед – в честь новой Императрицы… Никто не сомневался в том, что у коронации этой есть тайный смысл. Все тот же граф Бассевич в своих «Записках» передает разговор, состоявшийся между ним и Императором накануне торжества (при этом разговоре присутствовали канцлер Гавриил Головкин и главный бард всех реформ Петра архиепископ Феофан Прокопович). Петр сказал, точнее, объявил – видимо, для передачи обществу, что «Он коронует Екатерину для того, чтоб дать ей право на управление государством; что спасши империю, едва не сделавшуюся добычею турок на берегах Прута, она достойна царствовать в ней после его кончины; что она поддержит его учреждения и сделает монархию счастливою».
Так решил Царь-революционер в 1724 году! Кстати, другой суперреволюционер, Ульянов-Ленин, в XX веке обещал, что при чудодейственном социализме «даже кухарка научится управлять Государством». Ошибся Ильич! Петр Первый за двести лет до Ленина посчитал, что кухарка уже научилась и готова управлять Государством.
Сказка, сказка, сказка!
И наступил тот день – 7 мая 1724 года. Ударили колокола Успенского собора, звон подхватили «сорок сороков московских церквей». В мантии из парчи, подбитой горностаями, с вышитым на ней двуглавым орлом, в затканном золотом и серебром платье, под непрерывный колокольный звон вчерашняя католичка и лютеранка, вчерашняя кухарка, вчерашняя Марта, чей первый муж, возможно, еще был жив, нынче же – православная Государыня Екатерина Алексеевна шла вместе с новым мужем, повелителем бескрайней Империи, по деревянному помосту, соединившему Красное крыльцо с собором.
Царскую чету сопровождали придворные чины, генералитет и первые вельможи страны. Рядом с Императором шествовал фельдмаршал Меншиков. Екатерина шла с графами Апраксиным и Головкиным. Пять дам несли шлейф бывшей сироты, не помнившей своих родителей. С какой сказкой все это могло сравниться?! Стреляли пушки, гремели барабаны, салютовали ружья гвардейцев.
Наконец замолкли колокола. Петр прочитал Манифест о заслугах Екатерины. От имени духовенства к Екатерине обратился Архиепископ Новгородский. Потом Император возложил на голову супруги великолепную корону. Она заплакала и попыталась пасть в ноги Петру, но он не позволил!
После возложения короны и литургии процессия отправилась в Кремлевский собор Архангела Михаила, где Екатерина поклонилась гробницам прежних русских великих князей и Царей, ставших теперь родственниками нашей Золушки. В Грановитой палате состоялся торжественный обед, после которого Император и Императрица открыли бал…Современник описал героиню бала – «яркий румянец на ослепительно белом лице… черные глазки и иссиня-черные волосы, длинные и густые. И выражение лица отнюдь не гордое, но кроткое и оттого весьма приятное». Не забудем вздернутый игривый носик – такой же прелестный, как у ее дочери Елизаветы. Пышное тело и высокая грудь – обязательные для красавицы на Руси.
Петр танцевал с Екатериной и маленькими дочерьми. Он часто и нежно целовал их и Императрицу.
Мужеподобная герцогиня
На коронации присутствовало все большое Царское Семейство, ставшее интернациональным благодаря Петру. Среди толпы гостей запомним огромного роста мужеподобную дородную даму. Это Анна Иоанновна, племянница Императора, дочь его брата Ивана. Она уже вдова, ее муж, Курляндский герцог, умер. И сейчас Анна Иоанновна правит Курляндией вместе с любовником – неким Бироном. Рядом с нею – прославившаяся вздорным характером ее родная сестра, выданная Петром замуж за герцога Макленбургского. В центре толпы – дочери Петра, истинные дети любви: сверкающая молодостью и красотой белокурая красавица Елизавета и темноволосая Анна с женихом – герцогом Голштинским. Анна очень хороша, но увы, слишком худа, чтобы считаться красавицей на Руси. Ее жених герцог мечтает о шведском престоле, он уверен – брак с Анной обеспечит ему поддержку Петра «в сем предприятии».
Пока в залах дворца танцевали, на улице благодарные поданные устроили давку вокруг начиненного разной птицей жареного быка, по бокам которого били фонтаны белого и красного вина.
Императрица начинает править
На следующий день новая Императрица принимала поздравления от вельмож, генералитета и иностранных дипломатов. В очереди поздравителей находился и сам Император. В соответствии со своим чином полковника Преображенского полка по праву старшинства он первым поздравил Императрицу всея Руси, приложился к ее руке и, как положено мужу, поцеловал ее в губы.
После коронации Императрице Екатерине было дозволено совершить несколько самостоятельных актов. Одним из них она наградила устроителей коронации: главного маршала церемонии Петра Толстого возвела в графское достоинство, камер-юнкера Монса – в камергеры. Петр Толстой, хотя и занимался всем сам, однако каждое свое решение усердно докладывал другому распорядителю – красавчику Виллиму Монсу.
Измена «птенцов» и «друга Катеринушки»
Этот молодой человек был братом той самой красавицы-немки Анны Монс, изменившей Петру. И он же теперь сделал ситуацию совершенно фарсовой… В то время как Петр беспощадно вешал мздоимцев, его собственный дворец благодаря Монсу стал… средоточием взяток!
Под сенью грозных указов Петра об искоренении мздоимства знатнейшие люди Империи заваливали прошениями и взятками молодого красавца камер-юнкера. Новоиспеченная Императрица почему-то безоговорочно выполняла все противозаконные просьбы, поступавшие от этого изящнейшего молодого человека. И придворные догадывались почему.
Кто бы мог подумать, что все это возможно при беспощадном Петре. Более того – в его личных апартаментах, причем на протяжении нескольких лет! Но никто не шепнул суровому, ревнивому монарху о том, что один из камер-юнкеров наделен его супругой необыкновенною властью и своим вмешательством в дела судебных и правительственных учреждений бросает тень на «друга Катеринушку». Такой голос должен был раздаться со стороны «петровских птенцов», доверенных лиц Государя. Но «птенцы» не только молчали, а и с энтузиазмом унижались перед фаворитом. Монс давал им возможность ходатайствовать по самым сомнительным делам перед «милосердной Государыней», которая благодаря Петру была теперь наделена императорской властью. Короче, «птенцам» было невыгодно открывать глаза повелителю…
Всесильный князь Меншиков, на которого в это время заведено множество дел о захвате частной и казенной собственности, весьма нуждался в заступничестве Екатерины… то есть – Монса! И Светлейший задаривал молодого фаворита!
Тайна дела Монса
Донос на Монса пришел из низшей среды – от его собственного секретаря. Секретарь своровал «сильненькое» и «страшненькое» письмо Монса к Катеринушке. В год великого торжества Екатерины – ее коронации – появился этот опасный донос, не сразу дошедший до Петра.
Все бумаги этого дела сохранились в трех конвертах. Они были положены туда бароном Черкасовым по приказу Петра и запечатаны его печатью. Но был еще один главный, четвертый конверт, где находился тот самый донос секретаря Монса о «сильненьком» и «страшненьком» письме. Но этот конверт исчез. Видимо, некая «высокая персона» уже после смерти Петра повелела уничтожить бумагу.
Мы все воруем, Государь!
Официально Монс будет казнен за взятки. До Петра, и во время Петра, и после Петра на Руси взятки брали все. Петр, как и все правители до него и после него, наивно верил, что сможет истребить эту всероссийскую привычку.
Петр предложил генерал-прокурору Ягужинскому написать указ: «Если кто-нибудь украдет на такую сумму, на которую можно купить веревку, он будет на ней же повешен». «Государь, – будто бы отвечал Ягужинский, – неужели вы хотите остаться без подданных? Мы все воруем, только с тем различием, что один больше и приметнее, чем другой…» Думаю, он должен был так ответить, но вряд ли посмел. Ответ – легенда, однако беспощадная борьба Петра с нашей азиатской коррупцией – быль.
Петр учредил институт фискалов во главе с обер-фискалом. Они должны были тайно надзирать за расходованием государственных средств – вовремя выявлять и пресекать взятки и вымогательства. По заключениям фискалов Петр казнил коррупционеров без оглядки на происхождение и чины. До Монса был казнен всесильный губернатор Сибири, князь Матвей Гагарин, чей род шел от Рюрика. Обер-фискал Нестеров обвинил князя в присвоении государственных средств. Следственная комиссия доказала его вину. Князя казнили в присутствии Петра, придворных и родственников. Труп Гагарина висел на площади перед Биржей несколько месяцев. Туда же, на площадь перед Биржей, перенесли виселицу – для устрашения коррупционеров и взяточников.
Но вскоре пришлось казнить… тех, кто уличал Гагарина! Казнили высших должностных лиц фискальной службы – самого обер-фискала Алексея Нестерова и его помощников. Используя свое положение, эти «тайные надзиратели» украли из казны пугающую сумму, составлявшую несколько процентов от всего государственного бюджета!
В 9 утра началась казнь. Современник, Фридрих Берхгольц, ее описал. Первым на эшафот поднялся главный помощник Нестерова. Когда ему прочли его приговор, он… повернулся к окнам Ревизион-коллегии, откуда Император смотрел на казнь, и несколько раз поклонился. … поцеловал палача, поклонился стоявшему вокруг народу, стал на колени и положил на плаху голову… После него точно таким же образом обезглавлены были два старика-фискала».
Наконец на эшафот взошел сам обер-фискал Нестеров – дородный седой мужчина. Назначив его на должность, Петр наградил его деревнями с крепостными, дал большое жалованье. Хотел, чтобы главный фискал жил богато, не прибегая к воровству. Но как у нас говорят, «денег много не бывает». Несчастному Нестерову сначала раздробили суставы – колесовали, потом еще живого положили лицом в кровь его товарищей и отсекли голову.
Петр продолжал безуспешную борьбу. Мздоимцев пороли, приговаривали к смерти, но ничто не могло победить взяточничество нашей бюрократии. Так, глава дипломатии – спаситель Царя во время Прутского похода вице-канцлер барон Петр Шафиров – был приговорен к казни за казнокрадство. Его привезли на эшафот. Он положил голову на плаху. Палач занес топор и опустил его… мимо головы вице-канцлера. После чего был прочитан приговор о замене казни ссылкой. Петр не смог его казнить – слишком многим был ему обязан. Но титул барона, все ордена и все нажитое конфисковали…Петровский спаситель нищим поехал в сибирскую ссылку. И ждал там, пока взойдет на престол жена Петра Екатерина. Тогда старый враг Шафирова Меншиков поспешил вернуть умнейшего толстяка. К взяткам Меншинков относился снисходительно, а вот ум ценил. Шафиров пережил их всех – и Екатерину, и Меншикова. Умер бароном и главой Коммерц-коллегии при Императрице Анне Иоанновне.
«Ради царского интереса и чести»
Однако главным взяточником при Петре считался царский любимец Меншиков… Сколько раз расправлялся с ним Царь знаменитой дубинкой, но все продолжалось. Иногда, устав бить друга, Царь его стыдил, взывал к разуму. «Зело прошу… чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредита», – почти молил Петр. Правда, отсечь «руку вороватую, но верную» не решался. И причиной тому были не только преданность и способности фаворита.
В своем негодовании меншиковскими аферами Император… немного лукавил! Да, Петр пропагандировал скоромность в тратах – одевался просто, носил платье и белье, заштопанное и перештопанное «сердешненьким другом Катеринушкой». Получая офицерское жалованье, он демократично говорил: «Сии деньги – собственные мои; я их заслужил и употреблять могу по произволу. Но с государственными доходами поступать надлежит осторожно: об них я должен буду некогда дать отчет Богу». Но скромный Царь был большой охотник богато и долго пировать. Обожал он празднества с грандиозной выпивкой, любил фейерверки, маскарады и бесконечные увеселения, сопровождавшиеся большими тратами. По поводу каждой самой незначительной победы шли нескончаемые пиры. Постоянно праздновались и годовщины победных сражений, спуски кораблей на воду, дни рождения и именины придворных, свадьбы, похороны, крестины… Читая о его бесчисленных банкетах, попойках, продолжавшихся порой по несколько дней, спросим: откуда брал на них очень большие деньги очень скромный Царь? Все эти пиры и зрелища должны были устраивать его приближенные, и чаще всех, разумеется, светлейший князь Меншиков. Все торжественные приемы послов в строящемся Петербурге, все официальные банкеты происходили, как правило, в доме этого главного казнокрада и за его счет. Потому-то дом Меншикова на Петербургской стороне получил даже название Посольского. Впоследствии официальные празднества происходили уже в новом доме Меншикова – в великолепных палатах на Васильевском острове. Свадьба Анны Иоанновны с Курляндским герцогом, поразившая своей роскошью, также состоялась во дворце князя. Откуда же брал Меншиков деньги на постройку этих палат, на содержание многочисленного штата прислуги, на покупку картин, золотой и серебряной посуды и прочего? Ведь Петр требовал от него, чтобы перед лицом Европы все выглядело первоклассно! Так что обычно главный взяточник объяснял Царю свои хищения непосильными тратами «ради царского интереса и чести». Петр же, просмотрев счета и оправдательные документы, часто признавал оправдания основательными и приказывал вычесть из взыскиваемых денег эти суммы.
Всеведущий Петр, конечно же, знал об этом. И лукаво продолжал обвинять Меншикова, одновременно заставляя его постоянно тратить на петровские увеселения. Историки впоследствии утверждали: «Брали оба – вор-фаворит и бессребреник царь».
Правда воли царской
Но с точки зрения Петра и тогдашнего общества подобное утверждение – чушь. Царь не мог «брать». Все, что было в стране – в ее недрах, в ее домах, – уже принадлежало ему, Хозяину Государства, каковым был Самодержец. И потому для Царя нет закона, а есть только его воля. И оттого Царь распоряжался Россией как своей вотчиной. Следовательно, Царь не мог присваивать деньги – они уже принадлежали ему, как и все в России.
Поспешная казнь
Но вернемся к Монсу… Царь оценил насмешку судьбы. Сначала его обманывала Анна Монс, теперь ее брат. Такой же ничтожный, как его сестра, и такой же продажный и жадный. И, видимо… такой же любимый. Петр не терпел измен даже тех, кого бросил. Здесь же была поругана его нынешняя любовь… И тем не менее он не применил привычного зверства – кандалы на Монса не надевали, угольями его не жгли, кнутом не секли, суставы не ломали.
Объяснение историка, что, мол, Государь «стыдился являть жестокость по делу, слишком близкому его сердцу», – нелепо, учитывая характер Петра. Петр попросту боялся признаний Монса. В деле было опасное «сильненькое» письмо, в котором шла речь о рецепте некоего питья. И письмо, как сказал укравший его секретарь Монса своему другу, было «арканом на голову Монса». Но кто послал Монсу письмо с рецептом? И что это было за питье? Всего этого Петр не хотел знать, точнее, боялся. И кем был для Катеринушки Монс, также узнать до конца не желал. Он не мог жить без нее и торопился закончить дело.
Но ярость не проходила. И когда Екатерина, изображая всего лишь обычную печаль по поводу опалы одного из своих камергеров, попросила смягчить наказание, Петр в бешенстве разбил венецианское зеркало. «Это лучшее украшение моего дворца. Но я захотел и разбил и его». «Но разве от этого твой дворец стал лучше?» – ответила умная Катеринушка.
Дело закончили быстро. Новоиспеченного камергера Монса приговорили к смерти. Старшая сестра его, Матрена Балк, подруга Екатерины, тоже брала взятки и была арестована. На следствии быстро призналась и составила длинный список тех, кто давал ей взятки. Ее приговорили к кнуту и ссылке в Сибирь.
В понедельник 16 ноября 1724 года, рано утром на Троицкой площади перед зданием Сената все было готово к казни. Собралась, как всегда, огромная толпа. Над ней высился эшафот; на нем лежала плаха, у плахи расхаживали палач с топором и заплечный мастер с кнутом – ждали Монса. Возле помоста торчал высокий шест…
В 10 часов утра из Петровских ворот Петропавловской крепости показался конвой, за солдатами следовал осужденный.
Как напишет очевидец, Монс «при выходе еще из тюрьмы явил замечательную твердость. Он совершенно спокойно простился со всеми окружающими». На эшафоте ему прочитали приговор. Монс до конца вел себя с достоинством. Поблагодарил читавшего, простился с пастором, отдал ему на память золотые часы с портретом Императрицы, быстро разделся и попросил палача не медлить. После чего сам лег на плаху. Палач не медлил…
Затем на эшафот поднялась его сестра. И около трупа брата выслушала приговор: «Матрена Балкова! Понеже ты вступала в дела, которые делала через брата своего Виллима Монса при дворе Его Императорскаго Величества… и за то брала великия взятки, и за оныя твои вины указал Его Императорское Величество: бить тебя кнутом и сослать в Тобольск на вечное житье».
Вчерашнюю статс-даму Императрицы наградили пятью зверскими ударами кнута по обнаженной спине и отправили в вечную ссылку.
На публичный позор был выставлен список знатнейших фамилий Империи – людей, дававших взятки: князей и княгинь Долгоруких, Голицыных, Черкасских, Гагариных, графа Головкина, баронессы Шафировой, губернатора Артемия Волынского и других лиц, менее важных.
История с Монсом показала Петру, как он одинок. Что делать, всякий борющийся с коррупцией на Руси всего лишь Сизиф, безнадежно толкающий вверх камень, который обречен свалиться обратно.
Голова красавца
Но Петр уже не мог забыть случившееся. Это был крах. Та, ради которой он убил сына, изменяла с ничтожным мальчишкой. Хороши были и сподвижники! Предали ради жалкой корысти! И Петр занялся обычным – начал мучить виновных. Как пишет Вильбоа, после казни Монса Царь предложил «другу Катеринушке», дочерям и придворным навестить новоиспеченного графа Толстого, трудившегося вместе с Монсом во время коронации. Несмотря на холодную погоду, Петр приказал всем ехать в открытых санях. На обратном пути из дома Толстого Царь и сидевшие в коляске – Екатерина, дочери Анна и Елизавета, жених Анны герцог Голштинский и вся свита – медленно проехали мимо заостренного шеста на Троицкой площади. С шеста на них смотрела запорошенная снегом голова Виллима Монса.
И все время, пока сани неторопливо пересекали площадь, Петр пристально и злобно смотел на Императрицу. Но у «друга Катеринушки» хватило твердости сдержать слезы и не проявить никакого волнения.
Осталась легенда, а может быть, и быль… Через много лет, во времена другой Екатерины – Екатерины Великой, – дворцовое ведомство заинтересовалось подозрительными расходами на спирт служащими Кунсткамеры (хранилища диковинок, основанного Петром). Все объяснил старый смотритель. Он повел посланца дворцового ведомства в подвал и показал плававшую в спирту великолепно сохранившуюся голову красавца-мужчины. Это была голова несчастного Монса. Узнав о находке, Екатерина повелела закопать ее.
Недолго жил Петр после казни Монса. Как и свойственно деспоту, ненависть и подозрительность росли в нем с каждым днем. Он отстранил от себя любимую и, возможно, уничтожил прежнее завещание, по которому Империя передавалась «другу Катеринушке». Во всяком случае, поспешил дать согласие на брак дочери Анны и принца Голштинского. Подумывал передать после себя Государство ей?
Император перестал встречаться с Алексашкой, не смог простить – ведь знал Меншиков о Монсе, но не выдал его. Положение князя и до того уже пошатнулось. А после обнаруженных злоупотреблений в Военной коллегии Петр отнял у него президентство. Впервые самолюбивый Светлейший был лишен одной из своих многочисленных должностей. Но главное – он понимал: над его верной союзницей Екатериной, коронованной Императрицей, нависла беда.
Петр стал необыкновенно раздражителен и, по-видимому, не намерен был более щадить никого… И в то самое время, когда должен был грянуть гром, Царь, давно уже прихварывавший, опасно заболел.
«Отдайте всё…»
Вильбоа пишет: «Я знаю, что эти события дали повод, как в России, так и в дальних странах, подозревать Екатерину в том, что она, как ловкая женщина, предупредила намерения своего мужа – отравила его. Никогда не было более ошибочного предположения, хотя оно и казалось правдоподобным. Этот государь умер от задержания мочи, причиной чего была язва с воспалением шейки мочевого пузыря». Он постоянно лечился от этой болезни, но все средства были безуспешными. Болезнь эта, – как считает Вильбоа, – сочеталась с сифилисом.
Болезнь обострилась в результате нервного срыва после дела Монса. Или? Или все-таки не зря Монс обсуждал с кем-то рецепт опасного питья, и не зря появились подозрения, о которых пишет Вильбоа? Во всяком случае, большую часть последних месяцев жизни Петр провел в постели.
В дни облегчения он вставал и тотчас выходил в свет. Старался вести себя как здоровый человек. Участвовал в тушении пожара на Васильевском острове. Попытался, назло Императрице, возобновить роман с Марией Кантемир, впрочем, безуспешно. Но самое опасное – он по-прежнему не пропускал бесчисленных празднеств. Пятого ноября Царь заглянул на свадьбу немецкого булочника, где провел несколько часов, наблюдая за танцами и свадебным обрядом, и, конечно, много пил. В том же ноябре он присутствовал на обручении своей дочери Анны и герцога Голштинского. Празднества по этому случаю продолжались две недели, и на них не раз бывал Петр. В декабре он тоже посетил два торжества: 18-го отмечался день рождения младшей дочери Елизаветы, а два дня спустя Петр участвовал в избрании нового «князя-папы». Все эти увеселения сопровождались обычной пьянкой без конца и края. Сытные и острые яства плюс «Ивашка Хмельницкий» с батареями хмельных напитков сокрушали Царя… Воздержание исключалось – при его бешеной деятельности, при его страстном характере, требовавшем буйного разгула… Какие тут могли быть диета и упорядоченная жизнь, на которых настаивали врачи!
Произошла ли в те последние дни история с героическим спасением Петром тонувших людей, приведшим к обострению болезни? Или это всего лишь одна из многочисленных петровских легенд, как считают некоторые современные историки? Но и без этой истории, как мы видим, было достаточно причин для резкого обострения болезни.
Умирал Царь страшно
Кризис начался в середине января. Бассевич в своих «Записках» рассказывает: «Очень скоро после праздника Св. Крещения 1725 года император почувствовал припадки болезни [уремии. – Э. Р.]… от жгучей боли крики и стоны его раздались по всему дворцу, и он не был уже в состоянии думать с полным сознанием о распоряжениях, которых требовала его близкая кончина…» А распорядиться было нужно – ведь он передал себе исключительное право управлять страной, как своей вотчиной. Так что он обязан был объявить, кому отдает Империю.
Современник записал: «…от боли он несколько дней непрерывно кричал… затем, ослабев, глухо стонал». Тем, кто подходил к его смертному ложу за последним распоряжением, он повторял одно слово: «После! После!..» Страшный жар и боли держали его в горячечном бреду. «Наконец в одну из тех минут, когда смерть перед окончательным ударом дает обыкновенно вздохнуть несколько своей жертве, Император пришел в себя и выразил желание писать. Но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать. И после его смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова: «Отдайте все…» Он сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтобы позвали к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать…» – вспоминает все тот же граф Бассевич.
Но когда пришла Анна, Петр уже «лишился языка и сознания». В ночь на 28 января, в пятом часу утра, смерть окончательно закрыла его уста.
Екатерина все время болезни ни на шаг не отходила от постели супруга.
Восковая персона
Итак, великий Император был мертв. Вскрытие тела перед похоронами не проводилось. От тех страшных дней сохранились изображения Петра. Скульптор Растрелли снял маску с лица умершего. После чего в точности измерил длину и толщину всех частей тела. Согласно снятым размерам он изготовил в натуральную величину фигуру Императора, сидящего на троне. Это изображение известно под названием «восковой персоны».
Другое посмертное изображение – портрет Петра работы живописца Ивана Никитина. Никитин писал Царя, когда тот лежал на смертном одре: тело прикрыто по грудь желтоватой драпировкой и синей с горностаем мантией. Как всегда у умерших – спокойное умиротворенное лицо.
Битва вокруг тела
Посол Франции написал в Версаль, что Петр скончался от плохо леченного сифилиса, подхваченного им в Голландии, результатом которого стали проблемы с задержкой мочи и язвами в канале.
То же считал Вильбоа и причиной называл не голландку, а известную высокородную блудницу генеральшу Чернышеву. Впрочем, вряд ли виновница была одна. Достаточно вспомнить переписку Петра с Екатериной о безымянной больной метрессе… Советская медицина не оставила без помощи Петра. В 1970 году по инициативе правительства СССР и Академии наук была образована Комиссия венерологов, которая сделала полезный и нужный вывод: «Петр Первый умер не от последствий сифилиса. По имеющимся данным можно сделать вывод, что он страдал злокачественным заболеванием предстательной железы, или мочевого пузыря, или мочекаменной болезнью».
Похороны
Звучит траурная музыка, бьют барабаны, гремят пушечные выстрелы, трезвонят колокола, дома затянуты черным крепом… Головы мужчин обнажены, шквалистый ветер грозит сорвать парики – их придерживают руками… Сопротивляясь стуже и бурану, длиннейшая погребальная процессия добралась до Петропавловского собора…
Шутливое изображение этой процессии запечатлел народный лубок «Мыши кота погребают» – маленькие мышки везут хоронить огромного кота.
Но, похоронив Петра, надо было решить главный вопрос: кто будет царствовать? Петр ушел, на него не ответив. Основных кандидатов теперь было двое: вдова Императрица и ребенок – сын убиенного Царевича Алексея, внук великого Петра – Петр.
Часть 3. Дамы на престоле
Глава 1
Первая Императрица всея Руси
Восшествие на престол
За Екатерину были граф Петр Толстой, главный виновник несчастья Царевича Алексея, и все худородные «птенцы гнезда Петрова», которым грозило возвращение в прежнюю безвестность: Ягужинский, Девьер, Шафиров. Главой этой партии, конечно же, являлся Меншиков. Наконец, к приверженцам Екатерины принадлежало большинство членов Синода – учреждения, вызванного к жизни Преобразователем. Все эти люди подписывали смертный приговор Алексею.
Меншиков распорядился умело и быстро. Гарнизон и войска, шестнадцать месяцев не получавшие жалованья, всё получили сполна. Были разосланы указы: подразделениям, находившимся на работах, возвратиться к своим полкам – чтобы они могли молиться за покойного Императора. В столице стража была удвоена на всех постах, и отряды пехоты двигались по улицам для предупреждения волнений. В то же время старшие офицеры обоих гвардейских полков – Преображенского и Семеновского (шефом одного был сам Меншиков, а другого – генерал Бутурлин, обожавшие Императора и перенесшие обожание на его супругу), – а также влиятельные светские и духовные лица были приглашены во дворец.
Сначала Меншиков сообщил им план о возведении на престол Екатерины. После чего сама Екатерина, оторвавшись от смертного одра Императора, вышла к ним с мокрыми от слез глазами. Она старательно повторила все, что велел ей сказать Меншиков: о правах, данных ей коронованием, о несчастиях, могущих обрушиться на монархию под управлением ребенка сына Алексея. При этом уверяла, что не только не хочет лишить его короны, но жаждет сохранить ее для него. И когда Господь призовет ее, корона перейдет к Петру Алексеевичу. Она обещала повышения в чинах и награды, были розданы заготовленные деньги, векселя, драгоценности. Гвардейцы поклялись поддержать матушку Екатерину.
На следующее утро наступил день официального решения. Во дворец съехались все сподвижники покойного – вершить судьбу Империи. Увидев с изумлением незваных офицеров гвардейских полков, князь Репнин, президент Военной коллегии, строго спросил: «Что это значит?» В ответ с улицы раздался барабанный бой, и князь увидел в окно, что весь двор заполнен гвардейцами. «Кто смел распорядиться войском без моего ведома?» – гневно спросил Репнин. «Я, – ответил генерал Бутурлин. – Сделал это по воле Императрицы, которой всякий подданный обязан повиноваться, не исключая тебя!»
В эту минуту из внутренних покоев вышел в залу князь Меншиков, а вслед за ним – скорбящая Императрица, поддерживаемая женихом Анны, герцогом Голштинским. Отерев слезы, она обратилась к собранию: согласно воле покойного Государя, возложившего на нее корону, она готова посвятить все свои силы тяжкому труду правления. Она постарается воспитать великого князя так, чтобы он сделался в будущем Императором, достойным великого деда. Под барабанный бой с улицы и выкрики гвардейцев: «Да здравствует Императрица Екатерина!» собравшиеся вельможи согласились с волей покойного Самодержца.
Так кухарка стала Императрицей необъятной Империи. И на арену нашей Истории вышло петровское детище – гвардия. Гвардия будет оставаться на ней весь XVIII век, галантно сажая на престол Императрицу за Императрицей. Иногда – не без крови.
Первая Императрица
Правление началось с помилования сестры казненного красавца Монса – Матрены Балк. Императрица вернула ко двору любимую подругу. Екатерина подписала соответствующий указ на имя начальника Тайной канцелярии, генерал-майора и лейб-гвардии майора Андрея Ивановича Ушакова… Этот генерал пыточных дел совсем недавно допрашивал участников дела Монса. Ненужного не записывал, Монса не порол, но других причастных сек и пытал беспощадно… И вот не прошло и полугода, как Андрей Иванович трогательно заботился о скорейшем возвращении арестованной и высеченной Матрены Балк. Ей тотчас вернули конфискованное имущество. Возможно, опытный палач поспешил также позаботиться и об исчезновении из Тайной канцелярии того самого «сильненького» доноса с рассказом о злосчастном питье. Зачем лежать подобному документу при хождении гадких слухов об отравлении Преобразователя? Такие понимающие люди, как Ушаков, бесценны для власти, и он остался в должности начальника Тайной канцелярии при Екатерине.
Бесплатный фрагмент закончился.
