Читать книгу: «Перепись»

Глава 1. Камеральная

Понедельник у Корецкой начинался с распечатки. Принтер в углу кабинета грел воздух так же, как шесть лет назад, когда её перевели сюда из управления связи, и так же пах нагретой пластмассой. Анна положила на стол две стопки: налево — сводки по двенадцати роям центрального округа за неделю, направо — приложения с расхождениями. Расхождений было двадцать четыре. На каждом она ставила галочку синей пастой и помечала букву: «Т» — техническое, «П» — процедурное, «Х» — хозяйственное. «А» — аномальное — за две недели не стояло ни одной.

Это её устраивало.

— Корецкая, ты тут.

Через приоткрытую дверь заглянул Тутаев, сосед по коридору, инженер-протоколист с шестого отдела.

— Тут.

— Чай будешь?

— Не буду, — сказала она, не поднимая головы. — Сегодня не буду.

Тутаев исчез. Анна вернулась к сводкам. Рой «Эфир-Логистики» по квадрату «Сибирь-восемь» отчитывался корректно: триста двенадцать узлов в работе, четыре на профилактике, потери груза за неделю — ноль, опоздания свыше шести часов — два случая, оба объяснены метеорологическим архивом. Под сводкой стояла подпись координатора хаба «Подсосенный»: М. И. Олейников. Анна знала его в лицо — два года назад они вместе сидели на курсах по новой редакции протокола. Невысокий, в очках, говорил тихо, отвечал точно.

Через час Анна закрыла последнюю папку и принялась за чай, который уже остыл. По стеклу шёл косой московский дождь, неярко, апрельский. В коридоре кто-то прошёл, остановился, шагнул назад.

В кабинет вошёл Лазарев. Заместитель руководителя управления, начальник её отдела, человек, у которого ей не приходилось бывать в кабинете больше трёх раз за карьеру. Он не сел.

— Анна Дмитриевна, через двадцать минут у меня. С блокнотом.

— Что у вас?

— Через двадцать минут, — повторил Лазарев и закрыл за собой дверь.

Корецкая посмотрела на свой блокнот. Тонкий, серый, в клетку — таких она брала на ярмарке канцелярии по тридцать рублей в пачке. У неё было семьдесят восемь использованных, аккуратно подписанных по корешку: годы, кварталы, индексы дел. Семьдесят девятый она открыла на первой странице, надписала дату — пятнадцатое апреля две тысячи сорок второго — и вышла из кабинета.

В приёмной Лазарева сидел молодой человек, которого она не знала. Тёмная курточка, на коленях планшет, лицо незапоминающееся. Из открытой двери кабинета слышался голос Лазарева — он говорил по телефону, и его обычная сдержанная интонация была убрана.

— Я не буду ставить там вертолёт, пока вы не подтвердите коридор, — говорил Лазарев. — Меня не интересует, кто что подписал в среду. Меня интересует, что я подпишу сегодня. Если узлы не сели на хаб — это не моя зона. Это ваша зона. — Пауза. — Хорошо. Хорошо. Я перезвоню.

Из кабинета он вышел в коридор и поманил Корецкую.

— Заходите.

На стене у Лазарева висела карта роёв страны. Не служебная, рабочая — с пометками маркером. Она знала на ней почти каждый квадрат. Сейчас её внимание привлекло одно место: восточнее Иркутска, между двумя обычными зонами, белело пятно с косой штриховкой и красным маркерным крестиком. На штриховке стояло: «Подсосенный».

Лазарев сел и показал ей кресло напротив.

— Корецкая, у нас аномалия. По всем формальным признакам — категория «А». В сводке за прошлую неделю «Эфир» отчитался норма, на этой не отчитался вовсе. Вчера у них перестал отвечать координатор. Сегодня ночью пропала связь с тремя оронами по квадрату.

— Сколько узлов в воздухе?

— На утро было двести четырнадцать. Сейчас не знаю.

— А наземные?

— Хаб не отвечает.

Корецкая открыла блокнот. Поставила сверху: «Подсосенный, кв. Сб-8».

— Олейников?

— Олейников не выходит на связь со вчерашнего обеда. Жена звонила в эксплуатант, эксплуатант звонил нам. Мобильная связь у них там — узкая, сами знаете.

— Что в зоне?

— Тайга, — сказал Лазарев. — В зоне тайга. Ничего больше.

— До хаба сколько от дороги?

— Сорок два километра по грунтовке, потом семь по просеке. Грунтовка распущена, ехать можно после третьего мая, не раньше. До этого — вертолёт.

— Вертолёт ваш?

— Министерский. Согласован сегодня. Завтра в пять утра вылет из Иркутска. Я вас прошу собрать команду.

Анна посмотрела на маркерный крестик. Подсосенный был один из старых хабов — бывший военный аэродром, переданный в две тысячи тридцать восьмом «Эфиру» под наземную базу. Зона ответственности — четыре района, шестнадцать населённых пунктов, в основном вахтовые посёлки и редкие сёла. Грузопоток — на пределе нижней рентабельности, поэтому туда и поставили рой. Других вариантов доставки в распутицу там не было.

— Состав комиссии? — спросила она.

— Вы — ведущий. От эксплуатанта — Перепёлкин. От Минцифры — Грач. От Росприроднадзора — Бутко. От нас — Заицев, связист. Если потребуется, добавим. Молодой человек в приёмной — Симонов, он от пресс-службы, на месте останется в Иркутске, в зону не пойдёт. Информационный фон контролируем мы.

— Перепёлкин — это который у них главный конструктор?

— Главный по протоколам. Он же — ведущий инженер ядра.

— Не нравится мне, что эксплуатант идёт в свой собственный аудит.

— Мне тоже не нравится, — сказал Лазарев. — Но без него ядро не вскроем. У него ключ, у нас — печать. Так и пойдём.

Корецкая записала: Перепёлкин, Грач, Бутко, Заицев, Симонов. Под Перепёлкиным провела тонкую черту.

— Что предписано?

Лазарев придвинул к ней лист с грифом «для служебного пользования».

— Установить причину неответа. Если рой управляем — перевести в режим возврата на хаб. Если хаб управляем — провести регламентное обследование. Если ни то, ни другое — представить мне варианты на санкцию. Внимание, Анна Дмитриевна: представить мне, а не принимать в поле. У нас в этом квадрате, кроме всего прочего, отгрузка в Бодайбо и три фельдшерских пункта на дронах. Я хочу, чтобы через неделю там работал рой. Какой — это второй вопрос. Первый — чтобы работал.

— Что с грузами?

— С грузами вопрос отдельный. У них на хабе должно быть открытых манифестов — около трёхсот. Это то, что было в работе на момент молчания. То, что в воздухе, — это уже от двух до трёх тысяч, в зависимости от вылетов. Что сделал с ними рой, мы не знаем.

— То есть...

— То есть, — сказал Лазарев, — у нас в тайге, в белом пятне, между Подсосенным и Витимом, может болтаться от двухсот до трёхсот узлов с грузом на руках и без приземления.

Анна оторвалась от блокнота.

— И никто не слышит.

— Никто, — повторил Лазарев. — Поэтому летите.

Он смотрел на неё прямо, без украшения. У Лазарева была привычка — он держал паузу не для давления, а для того, чтобы человек успел соразмерить с собой то, что услышал. Анна Дмитриевна Корецкая, тридцать восемь лет, ведущий аудитор отдела верификации протоколов, шесть лет в управлении, двенадцать в отрасли, нет на ней до сих пор ни одной «А». И вот ей дают первую — и сразу с координатором, который не отвечает с обеда.

— Подпись на предписании, — сказала она.

Лазарев подписал.

— Удачи, — сказал он. — И, Корецкая. Не геройствуйте там. Я серьёзно.

— Я не геройствую, — ответила она. — Я аудирую.

Из приёмной Симонов поднял голову и улыбнулся — тонко, не зная, что улыбаться нечему. Анна прошла мимо.

В своём кабинете она положила блокнот на стол, подошла к окну. Дождь усилился, по подоконнику стекало. На углу Тверской пробка стояла плотно, синие и красные огни тормозов мигали в одном ритме. Анна подумала о том, что у неё в холодильнике остался полпачки масла и три яйца. Что вечером надо позвонить матери в Воронеж. Что в чемодане лежит куртка на тонком пуху, которую она клала туда ещё в марте на случай поездки, и что в апреле в Иркутской области в тайге, ночью, бывает минус десять.

Она достала из ящика стола второй блокнот — старый, из тех же, серых, — и положила рядом. Если предстоит писать «А», лучше иметь запас.

Потом она набрала Перепёлкина.

— Игорь Сергеевич.

— Анна Дмитриевна, — отозвался Перепёлкин ровным, чуть низким голосом. — Я ждал.

— Вы знаете, что я ваш ведущий.

— Знаю.

— Тогда давайте сразу: что у вас с ядром?

Перепёлкин помолчал.

— У нас не «с ядром», — сказал он. — У нас с приёмом сигнала. Узел приёма на Подсосенном перестал ретранслировать. Канал спутника работает, но координатор отвечает не нам, а себе.

— Что значит «отвечает себе»?

— То и значит, — сказал Перепёлкин. — Логи последних суток показывают, что ядро отправляет запросы и само на них отвечает. По всем протоколам — норма. По смыслу — замкнутая петля.

Анна записала: «петля». И поставила рядом «?».

— Я сегодня вылетаю в Иркутск, — сказала она. — Завтра — вертолёт. Возьмите с собой полный комплект на ядро. Полный, Перепёлкин. С механическим ключом.

— Возьму.

— И ещё, — сказала она. — Если по дороге выйдет связь, сразу мне.

— Сразу вам, — повторил Перепёлкин.

Связь закончилась. Анна посмотрела в окно ещё раз, потом сняла со стула пиджак и пошла собираться.

Глава 2. Иркутск, пять утра

В Иркутске встречал водитель из филиала эксплуатанта, парень лет двадцати пяти в форменной куртке «Эфира», с заспанным, но опрятным лицом. Они вышли из аэропорта в темноту и сырость — здесь дождь шёл со вчерашнего вечера и шёл всерьёз. Машина оказалась старым «Уазом-Патриот» в зелёной с белой полосой раскраске; на боку — печатный логотип, синий ромб и три точки внутри.

— До вертолётной площадки минут двадцать, — сказал водитель. — Меня Денис.

— Корецкая.

— Я знаю.

Денис вёл аккуратно, объезжал лужи, не разговаривал зря. Анна смотрела в окно: фонарные столбы, низкие крыши частного сектора, потом промзона — гаражи, склады, ворота с надписью «Эфир-Логистика. Терминал Иркутск-3». За воротами стояли в ряду наземные хабы: тёмные, с откинутыми крышками, без узлов. На крайнем вышел человек, помахал Денису, тот гуднул в ответ.

— Все ваши вернулись? — спросила Анна.

— Не все, — сказал Денис, не оборачиваясь.

— Сколько не вернулось?

— Со Сб-восьмого — все не вернулись. С остальных — норма.

Они выехали на трассу, потом свернули к лётному полю. На бетоне стоял вертолёт — Ми-восемь, военного образца, перекрашенный в гражданскую серую. У хвоста разгружались ящики: ярко-оранжевые транспортные кейсы, два металлических чемодана с замками. Возле кейсов стоял невысокий человек в тёмно-синей куртке и капюшоне. Анна узнала Перепёлкина по фотографии из служебной базы. На фотографии он был моложе и без бороды; борода была сейчас.

— Корецкая, — сказала она, подходя.

— Перепёлкин, — отозвался он. — Доброе утро.

— Доброе.

Они пожали руки. У Перепёлкина была сухая, тёплая ладонь, держал он крепко, но коротко, и сразу убрал. Анна посмотрела на кейсы.

— Ключ при вас?

— При мне.

— Ядро при вас?

— У меня — копия. Оригинал на Подсосенном.

— Хорошо.

Подошёл коренастый человек в шапке и куртке с накладными карманами, поздоровался первым:

— Бутко, Семён. Росприроднадзор.

— Корецкая.

Бутко был похож на лесоустроителя из старого фильма — обветренное лицо, привычка щуриться, на поясе нож в кожаном чехле. Сразу за ним подъехала на такси Тамара Грач — высокая, в чёрном пальто, в очках без оправы, с одним небольшим чемоданом на колёсах. Поздоровалась со всеми сразу, поставила чемодан под навес и достала телефон.

Заицев приехал последним — на той же машине, на которой добрался Денис в аэропорт. Капитан запаса, связист, у него на сером кителе ещё стояла родная подкладка. Он быстро оглядел группу, остановил взгляд на Перепёлкине.

— Перепёлкин.

— Заицев.

— Знакомы?

— Стречались, — сказал Заицев. — На комиссии в Туле, в позапрошлом году.

— Помню.

Они оба отвели глаза. Анна записала в блокноте: «Заицев — Перепёлкин: помнят что-то». Без знака. Просто пометка.

В вертолёте было шумно с самого взлёта. Лётчик — мужик с седеющим бобриком, в форменной кепке — переговорил с Анной через переводчик жестов: показал на гарнитуру, дал большой палец. Она дала ему большой палец в ответ. В гарнитуре связь шла прерывисто, но достаточно. Бутко смотрел в иллюминатор, Грач читала с планшета какой-то документ, Перепёлкин сидел рядом с Анной и держал на коленях металлический чемодан.

— Анна Дмитриевна, — сказал он в гарнитуру. — По дороге вы хотели спросить меня что-то.

— Хотела.

Она подобрала в голове слова. Шум вертолёта помогал думать.

— Петля. Когда вы её увидели?

— Утром в субботу, — сказал Перепёлкин. — Около десяти по Иркутску. Сначала это выглядело как зависание одного потока. Координатор отправлял запросы на ороны, ороны отвечали. Дальше координатор стал отправлять запросы и одновременно отвечать на них же. Как будто кто-то поставил мост между выходом и входом.

— Кто мог поставить?

— Никто. У нас нет в коде такой возможности. По крайней мере, в той сборке, которая там стоит.

— Значит, либо кто-то залез, либо ядро сделало само.

— Залез — не вижу следов. Залез — это видно. Сделало само — я тоже не вижу как. Но это вторая гипотеза.

— У вас есть третья?

— Третья — что петля не там, где я смотрю, — сказал Перепёлкин. — То есть петля — это симптом, а не причина. Что-то происходит на хабе, а ядро от этого закрылось в себя.

— Олейников жив?

— Я не знаю.

— Жена что говорит?

— Жена говорит, что в субботу вечером не дозвонилась. В воскресенье у нас по технике безопасности — если координатор хаба не отвечает шесть часов, мы запрашиваем ФСБ-связь. Запросили. Из ФСБ-связи ответили в понедельник утром, что сигнал с маячка Олейникова есть — статичный, на территории хаба. Без сердцебиения.

— Без сердцебиения?

— У него маячок носимый, в карточке, — сказал Перепёлкин. — Снимает пульс. С субботнего вечера пульс не передавался. Сигнал есть, пульс нет. Это может значить, что карточка лежит на столе.

— Или не на столе.

— Или не на столе.

Анна замолчала, прикинула. Записала в блокноте: «Олейников: маячок без пульса с субботы. Карта на столе или нет.»

— Когда мы прилетим, — сказала она, — первое — найдём Олейникова. Второе — посмотрим, что с хабом. Третье — ядро. Перепёлкин, у нас инструкция: до моей санкции ничего не трогать. Ничего. Даже если у вас будут чесаться руки. Поняли?

— Понял, — сказал Перепёлкин.

— Хорошо.

Она посмотрела вниз. Под вертолётом шла тайга — мокрая, тёмно-серая, с пятнами белёсого снега в распадках. Дорог не было. Реки шли в излучинах. В одном месте Анна увидела вахтовый посёлок — низкая россыпь крыш, столбы дыма, оранжевая полоса экскаватора возле карьера, потом снова тайга и снова тайга.

В гарнитуре зашуршало.

— Подсосенный через двадцать минут, — сказал лётчик.

Анна закрыла глаза на минуту, чтобы голова перестала гудеть. Потом открыла, посмотрела на Перепёлкина. Он сидел с прямой спиной, чемодан держал ровно, не подгибал коленей. В руках у него была привычка, которую она заметила: указательный палец правой постукивал по замку чемодана в темпе, не совпадающем с вибрацией вертолёта. Она это для себя пометила. Потом подумала, что это, может быть, у него от напряжения. Потом подумала, что нет.

Вертолёт начал снижение, и вокруг иллюминаторов рваной полосой пошли макушки сосен.

Глава 3. Подсосенный

Аэродром начинался узкой бетонной полосой, выложенной шестиугольными плитами, какие делали ещё в шестидесятые. Часть плит была разбита и заросла багульником, часть выглядела ремонтированной — серее, ровнее. На краю полосы стояло двухэтажное здание, бывший КДП, теперь — административный корпус хаба, и от него к ангарам шла подъездная асфальтированная дорога. Ангаров было два больших и три малых. Малые — наземные стартовые поля, бывшие капониры, переоборудованные под зарядные станции узлов. Большие — склад манифестов и ремонтный.

Вертолёт сел на полосу не у здания, а в стороне, ближе к опушке. Лётчик не глушил винт, пока все не выгрузились. Денис, который летел с ними, подвёз Бутко рюкзак.

— До административного — метров двести, — сказал Перепёлкин. — Идёмте пешком.

— Подождите, — сказала Анна.

Она стояла на бетоне и смотрела в сторону, противоположную административному корпусу. На юго-востоке, в том углу аэродрома, который примыкал к опушке тайги, в утреннем сером свете виднелось что-то, чему она сначала не нашла названия.

Это было ровное, плотное, низкое поле — высотой по пояс взрослому человеку, шириной, как ей показалось, метров двести и длиной во весь хвост аэродрома. Из этого поля торчали более высокие штабеля — местами по полтора, местами по два с половиной метра. Поле не было однотонным: оно состояло из правильных, выложенных рядами объектов разного размера, серых, бежевых, белых, иногда оранжевых, иногда тёмно-синих. С такого расстояния невозможно было различить, что это.

— Это что?

Перепёлкин посмотрел в ту сторону. На две секунды замолчал.

— Это не должно там быть.

— Я вижу, что не должно. Что это?

— Похоже на склад.

— Подсосенный склад где?

— Подсосенный склад — в северном ангаре, — сказал Перепёлкин. — Это не он.

Грач и Заицев тоже остановились. Бутко уже отошёл в сторону, к опушке, и наклонился над чем-то на земле — он всегда первым делом смотрел почву.

— Идём к административному, — сказала Анна, — и параллельно по дороге смотрим. По одной линии.

Они пошли. На асфальте под ногами были следы — узкие, ровные борозды, как будто здесь катали что-то на колёсиках в большом количестве. Местами борозды складывались в полукруги, местами шли строго прямо. Перепёлкин нагнулся, провёл рукой по одной из борозд.

— Тележки складские, — сказал он. — Наши, эфировские. Но их таких на хабе четыре, не больше.

— Тут следов от больше четырёх.

— Тут следов от десятков.

Дверь административного корпуса была приоткрыта. Анна зашла первой. В коридоре пахло пылью и слабо — горячим металлом, как у долго работающего сервера. На полу — то же: узкие борозды. Слева — пустой коридор, ведущий в комнаты технического персонала. Справа — кабинет координатора, табличка: «М. И. Олейников, координатор хаба».

Она постучала. Не ждала ответа, но из вежливости. Не ответили.

Дверь была не заперта. Анна толкнула её плечом — мягкая пружина уступила. Внутри было светло: высокое окно во всю стену, оно выходило как раз на тот юго-восточный угол аэродрома, где стояло «поле».

За столом сидел Олейников.

Он сидел в рабочем кресле, чуть откинувшись назад, левая рука на подлокотнике, правая на колене. Глаза были закрыты. Дышал ровно, тихо. Перед ним на столе горел монитор, на нём — стандартная карта роя с цветными пометками. На полу под столом валялась карточка с маячком — на длинном чёрном шнурке, в углу была видна красная мигалка.

— Михаил Иванович, — сказала Анна.

Олейников не открыл глаза.

— Михаил Иванович, — повторила она громче.

Он шевельнул губами, не открывая глаз.

— Перепись, — сказал он.

— Что?

— Перепись, — сказал Олейников. — Они проводят перепись. Я не мешаю.

Анна оглянулась. В дверях стоял Перепёлкин, за ним Грач. Грач переложила планшет под мышку и зашла, склонилась над Олейниковым, нащупала пульс на запястье. Молча показала большой палец Анне: жив, частит, но в норме.

— Он лекарства какие принимает? — спросила Грач.

— Я не знаю, — сказал Перепёлкин. — В личном деле было — давление.

— Михаил Иванович, — сказала Грач. — Тамара Грач, юрист из Минцифры. Вы меня слышите?

— Слышу.

— Откройте глаза, пожалуйста.

Олейников медленно открыл глаза. У него были светло-серые, чуть прозрачные, как у северных людей, и сейчас в них было выражение не удивления, а сожаления.

— Вы приехали, — сказал он. — Я понимаю.

— Михаил Иванович, что у вас здесь?

Олейников посмотрел в окно — точно туда, на юго-восток.

— Подсосенный-два, — сказал он. — Они его называют Подсосенный-два. По их манифестам. Я не вмешиваюсь. Я не хочу нарушить.

— Кто называет? — спросила Грач.

Олейников снова посмотрел в окно. На улице, в той же стороне, в воздухе, низко, между ангарами, прошёл один-единственный узел — небольшой грузовой БПЛА «Эфира», шестилопастный, серо-белый, с подвесом. Прошёл медленно, по прямой, остановился над одним из штабелей в дальнем конце, опустил подвес и снял с него небольшую коробку, аккуратно поставил её в ряд и поднялся. И ушёл — в сторону тайги, на восток.

Олейников проводил его глазами.

— Они, — сказал он.

— Вы можете встать? — спросила Анна.

— Могу.

— Тогда давайте на воздух. Игорь Сергеевич, поддержите.

Перепёлкин подхватил Олейникова под локоть. Олейников встал сам, прошёл несколько шагов, держась за стол, потом без помощи. На улице он постоял, дыша глубоко. Бутко вернулся со стороны опушки, подошёл к ним и встал в стороне.

— Михаил Иванович, — сказала Анна. — Покажите.

Олейников посмотрел на неё прямо. Глаза стали яснее.

— Покажу, — сказал он. — Но прошу: пока вы там — не трогайте ничего. У них правила. Они мне ничего не сделали. И они никому ничего не сделают, если их не трогать. Они занимаются своим делом.

— Каким делом?

— Они переписываются.

И Олейников, не объясняя больше, пошёл в сторону юго-восточного угла аэродрома, и комиссия пошла за ним.