Читать книгу: «Ведьмин холм»

Глава I

Неосвященная земля

Контора "Ведьмин холм" была такой же новой, как и дома королевы Анны, которые она сдавала внаем, и почти такой же достойной своего названия. Это был просто деревянный ящик с грубо отлитым шпоном и дверью из гофрированного железа. Внутри три стены были покрыты лаком, но та, что стояла напротив моего прилавка, состояла из зеркального стекла, стоившего сколько, сколько вся остальная конструкция. Отсюда открывался прекрасный вид на улицу, от железнодорожного переезда у станции до второго фонарного столба за поворотом.

Обрамленная и застекленная в большом окне, эта картина не была рассчитана на то, чтобы вдохновить очень молодого человека; и все же мало что могло отвлечь задумчивый взгляд от ее сырых травянистых участков и грубых красных кирпичей и черепицы; главные обязанности заключались в том, чтобы показывать все еще пустые дома, выслушивать жалобы постоянных жильцов и следить за художниками и разносчиками бумаг так, чтобы "быть на месте, если кто-нибудь позовет". Пожилой или слабый человек счел бы это приятной легкой работой, но для неуклюжего юноши, только что окончившего самую ветреную школу в Великобритании, где ходят во фланелевых брюках и работают только в сырую или темную погоду, пост казался смертью при жизни. Единственным моим утешением было наблюдать, как жильцы каждое утро спешат к одному и тому же поезду, в одних и тех же шелковых шляпах и черных брюках, и каждый вечер ползут домой с одной и той же вечерней газетой. Во всяком случае, я весь день наслаждался сравнительно чистым воздухом. Я не был женат и поселился в претенциозном здании Джерри-билдинга, где не могло произойти ничего интересного и не могло быть сделано ничего стоящего. Таково было первое впечатление о поместье “Ведьмин холм”; это было дряхлое место с унылой респектабельностью и черными пальто каждый день всю неделю. И тут из другого мира появился юный Уво Делавойе, в белых брюках и шлеме для тропиков. И жизнь началась снова.

– Вы новый клерк в Поместье? – Спросил он, и я приготовился к обычной жалобе. Я ответил, что да, и он представился в ответ, а также назвал свой номер в Малкастер-парке, который был почти продолжением дороги Ведьминого холма.

– У нас на лужайке большая дыра, – пожаловался он, – а я только что разметил площадку. Мне бы очень хотелось, чтобы вы пришли и взглянули на нее.

За каждым домом Поместья было место для большого теннисного корта. Это была одна из наших разрекламированных достопримечательностей. Но не наше дело было содержать территорию в порядке, и мне не терпелось сказать об этом.

– Все еще новое, – осмелился предположить я, – сначала наверняка будут дыры, и я боюсь, что ничего не остается, как только заполнить их.

– Заполнить их! – Воскликнул молодой человек, приходя в возбуждение. – Вы не знаете, что это за дыра, чтобы ее засыпать, потребуется тонна земли.

– Вы шутите, мистер Делавойе.

– Ну, на это уйдет пара тачек. Это необычное углубление в земле, и самое смешное, что оно появилось почти в тот момент, когда я повернулся к нему спиной. Вчера вечером я закончил разметку двора, а сегодня утром в середине одной из моих боковых линий появилась огромная дыра! Если бы вы наполнили ее водой, то воды было бы по щиколотку.

– Разве трава не повреждена по краям?

– Ни капельки; это работа не одного года.

– А как выглядит эта дыра по форме?

Делавойе встретился со мной взглядом.

– Ну, я могу только сказать, что видел нечто подобное на деревенском кладбище, и нигде больше, – сказал он. – Как будто церковный двор начинает зевать! – вдруг добавил он и постарался, чтобы его настроение улучшилось.

Я вытащил часы. – Я приду в час, когда закончу, во всяком случае, если вы подождете.

– Конечно! – Воскликнул он от души. – Я подожду здесь, если вы не возражаете, мистер Гиллон. Я только что проводил мать и сестру в город, так что меня вполне все устраивает. Я не хочу, чтобы они знали, что это что-то ужасное. Можно нам здесь покурить? Тогда я закурю.

И он взгромоздился на мой прилавок, освещая все помещение своим белым костюмом и оживленным видом, потому что он был очень приятным парнем с того момента, как, казалось, нашел меня. Не намного старше меня, он не обладал моим грубым здоровьем и силой, но был измучен и пожелтел от какой-то тропической болезни (как я правильно догадался), которая почти не оставила от его внешней молодости ничего, кроме живых глаз и языка. И все же я охотно добавил бы их к моим собственным животным достоинствам. Трудно восстановить первое впечатление, но мне кажется, я с самого начала почувствовал, что эти мерцающие, запавшие глаза смотрят на меня и на все вокруг своим собственным светом.

– Не очень интересное место? – Воскликнул молодой Делавойе, удивленный моим случайным замечанием. – Да ведь это одно из самых интересных мест в Англии! Ни один из этих прекрасных старых, покрытых коркой деревенских домов и вполовину не привлекает меня так, как те, что совсем рядом с Лондоном. Подумайте о разнообразной жизни, которую они видели, о деньгах и крови в изобилии, о пудре и пластырях, об оргиях, начатых в городе и закончившихся здесь, о разбойниках, поджидающих всех на Тернхэм-Грин! Вы, конечно, знаете о гнусном лорде Малкастере, который владел этим местом в старые добрые времена? Он совершил столько преступлений, что теперь мне просто интересно, не имеем ли мы дело с еще одним.

Я помню, что мне было жаль, что он так говорит, хотя это доказывало тот тип ума, который скорее примирил меня с моим собственным. Я никогда не делал поспешных выводов и сказал это с большей откровенностью, чем того требовали обстоятельства. Однако это заявление было воспринято с такой искренностью, что я не мог не признать, что до последних дней даже не слышал имени Малкастера, в то время как Делавойе, казалось, знал все об этой семье. После этого он сказал мне, что действительно связан с ними, хотя и не очень тесно с нынешним пэром. Это не имело никакого отношения к его жизни в Поместье, которое перешло из рук в руки еще до того, как оно было разрушено. Но я изменил свое замечание о родовых акрах, и сделал еще хуже.

– Я не думал о том месте, – объяснил я, – каким оно было до того, как его наполовину застроили. Я думал только об этой половине и ее обитателях, то есть о людях, которые ходят туда-сюда в цилиндрах и сюртуках!

И я остановился, цепляясь обоими глазами за прохладный наряд моего спутника.

– Но именно это я и имел в виду, – рассмеялся он. – Эти городские парни – абсолютная соль исторической земли, как эта; они отбрасывают человека назад в старые добрые времена чистой силой контраста. Я никогда не вижу их в офисном костюме, не думая об этом старом негодяе в парике и оборках, с рапирой вместо зонта; он бы упал на нее, как Брут, если бы увидел, что его земля оштукатурена дешевым красным кирпичом и раствором и кишит биржевыми муравьями!

– У вас богатое воображение, – усмехнулся я. Я чуть было не сказал ему, что он также умеет хорошо болтать.

– Должно же и у вас что-то быть, – мрачно возразил он, – если вы в моем возрасте торчите за стойкой. Кроме того, это не только воображение, и вам не нужно возвращаться на сто лет назад для вашего романа. В настоящее время в этом Поместье есть какая-то тайна, она находится в почве. Эти бизнесмены не все такие тупые псы, какими кажутся. К нам идет человек, но он может подождать. Первая загадка, которую нужно разгадать, – это та, что ждет у нас на заднем дворе.

Мне нравилась его манера говорить. Это заставляло забыть его желтое лицо и сломанную карьеру, о которой говорили его взгляды и намеки, или заставляло вспоминать о них и думать о нем еще больше. Он был интересен сам по себе, и у Ведьминого Холма было больше интересного, когда мы вышли вместе в час.

Это был разгар июня. Лысые красные дома, слишком юные, чтобы показать побеги ползучих растений или мягкий мох от порога до камина, сияли, как клоунские носы под безжалостным солнцем. Тень каких-то величественных вязов на клочке старой дороги между двумя новыми участками Поместья резко взывала к моему пробужденному чувству контраста. Все это, конечно, было мне знакомо, но до сих пор я ходил по земле, не видя ничего вокруг, в унылом настроении. Теперь я поймал себя на том, что размышляю о том, что видели вязы в свое время и что, возможно, не происходит в красных домах даже сейчас.

– Надеюсь, вы знаете, как называется наша дорога, – сказал Делавойе, когда мы свернули на нее. – Как видите, это Малкастер-парк, а не Малкастер-парк-роуд, как было, когда мы приехали сюда весной. Наши соседи дружно восстали против излишнего односложия, и оно было закрашено навсегда.

Несмотря на эту предосторожность, Малкастер-парк все еще подозрительно напоминал дорогу. Она была очень длинной и прямой, и желанной иллюзии не способствовали громкие имена, начертанные на некоторых маленьких деревянных воротах. Так появился Лонглит, который только что сдали за 70 фунтов на три года, и Чатсуорт с карточкой Си-пи в окне гостиной. Участок № 7, дом Делавойе, находился в дальнем конце с левой стороны, которая имела преимущество в виде полоски нетронутого леса сразу за садами, а как раз за лесом виднелся Дом на Ведьмином холме, место незапамятных эксцессов, если верить этому потомку земли.

– Но теперь он в совсем других руках, – заметил он, когда мы добрались до места назначения. – Сэр Кристофер Стейнсби – это, по-видимому, все, чем не был мой подлый родственник. Говорят, он настоящий святой. Зимой мы видим его святой храм из наших задних окон.

Его не было видно сквозь гигантскую живую изгородь из конских каштанов, теперь тяжело нависавшую над расколотой оградой в конце сада. Я вышел из столовой с новым чувством интереса к этим Делавойе. Их мебель была одновременно слишком массивной и слишком хорошей для дома. Это был какой – то старый дом совсем другого типа. Большие картины маслом и мраморные статуэтки были приобретены не для того, чтобы получать дневной свет через окна, верхние створки которых были заполнены дешевыми витражами. Тигровая шкура с головой людоеда, о которую я споткнулся, не всегда стояла на пути к чугунной каминной полке. На мгновение мне стало жаль, что миссис и мисс Делавойе нет дома, но я не так огорчился, когда увидел дыру в лужайке за домом.

У нее были уродливые очертания и вид, напомнившие молодому Делавойе кладбище. Я был вынужден признать, что она похожа на какую-то просевшую могилу, и белая линия, разделяющая ее пополам, была не единственным свидетельством того, что оседание произошло недавно; трава была недавно скошена и такая же коротка внутри ямы, как и повсюду. – Ни одна машина не смогла бы проделать такую работу с такой поверхностью, – сказал сын дома с блеском в глазах, но понизив голос, что заставило меня задуматься, желает ли он худшего или боится.

– Что вы хотите, чтобы мы сделали, мистер Делавойе? – Спросил я как лицо официальное.

– Я хочу, чтобы это выкопали, если это можно сделать сейчас, пока моя мать в отъезде.

Все это было очень хорошо, но у меня были ограниченные полномочия. В мои инструкции входило немедленно позаботиться о мелких нуждах арендаторов, но все важные дела передавать нашему мистеру Мушкетту, который жил в Поместье, но проводил дни в лондонской конторе. Это казалось мне таким делом, и как бы мне ни не нравилось мое место, я не мог позволить себе рисковать им, поступая неправильно. Я изложил все это, как мог, своему новому другу, но не без раздражения его порывистого духа.

– Тогда я сделаю это сам! – Сказал он и принес со двора садовые принадлежности, которые показались мне еще одним пережитком более просторных дней. В его отсутствие я пришел к тому же выводу относительно пары голландских садовых стульев с высокими спинками и зонтичной палатки; и последние узы упавшего состояния заставили меня еще больше пожалеть, что я бросил его. Он не был сильным; неудивительно, что он был раздражительным. Он бросился к своей задаче со слабой яростью; это было больше, чем я мог вынести. Не успел он копнуть несколько раз, как остановился, чтобы вытереть лоб, и я схватил лопату.

– Если кто-то из нас и будет выполнять эту работу, – воскликнул я, – то не тот, кто к ней непригоден. Вы можете взять на себя ответственность, если хотите, но это все, что вы делаете до двух часов!

С этого момента я и должен был бы начать нашу настоящую дружбу. С его стороны было какое-то мальчишеское бахвальство, а с моей – суровая демонстрация, которую он, в конце концов, одобрил, когда я пообещал остаться на обед. Пот уже струился по моему лицу, но лодыжки были покрыты густой коричневой плесенью. За несколько дней до этого была гроза, сопровождавшаяся тропическим дождем, от которого земля под ногами стала такой влажной, что мышцы не так напрягались, как кожа. И я действительно был очень рад упражнению, после физического застоя офисной жизни.

Не то чтобы Делавойе оставил все мне; он передвинул голландские стулья и зонтичную палатку так, чтобы заслонять мои действия как с заднего двора позади нас, так и из окон соседнего дома. Затем он навис надо мной с протестами и извинениями, пока благородное вдохновение не заставило его спросить, люблю ли я пиво. Я стоял прямо в своей яме, и мой рот, должно быть, так же заметно увлажнился, как и все остальное мое лицо. Похоже, ему самому не разрешалось к нему прикасаться, но он приносил его в кувшине из "Малкастер Армс" и наливал женам джентльменов, которые ездили в город!

Я не мог отговорить его от этой части дела, как он не мог удержать меня от моей; может быть, я не очень старался, но я удвоил свои усилия, когда он ушел, зарывая лопату с энтузиазмом золотоискателя, работающего на богатом участке, и все же с некоторой осторожностью, скрывая каждое движение за прикрытием из стульев. И не прошло и минуты, как я ударился о твердую древесину на глубине трех или четырех футов. Гнилое дерево тоже было раздавлено первым ударом лопаты, и при этом я должен сказать, что пот остыл на моей коже. Но я встал, и меня немного утешило веселое голубое небо и бутылочно-зеленые конские каштаны, и французское окно, через которое исчез Делавойе.

Его дикая идея казалась мне нездоровым плодом болезненного воображения, но теперь я готов был признать ее отвратительным фактом. Я опустился на корточки и нащупал руками форму, чтобы узнать худшее с наименьшей задержкой. Лопату я оставил торчать в гнилом дереве, и теперь я неохотно провел пальцами по ее холодному железу в теплые от земли щепки. Они были на самом краю шахты, в которую я погружался, но я обнаружил еще больше осколков на том же уровне на противоположной стороне. Это было не мое творение; и они не были частью какого-то гроба, а скорее частью какого-то погребенного пола или сцены. Мое сердце затанцевало, когда я снова схватился за лопату. Я быстро выкопал еще один фут; это привело меня к отделившимся кускам гнилого дерева такой же толщины, как и зазубренные края наверху; очевидно, какой-то настил провалился, но на что? Снова лопата ударила по дереву, но на этот раз по добротному. Вскоре был вынут последний фут земли, и открылся продолговатый люк с ржавым засовом на одном конце.

Я дернул за засов, не задумываясь, но люк не поддавался. Затем я вылез из ямы за киркой, которую Делавойе принес вместе с лопатой, и одним концом кирки через кольцо мне удалось сделать небольшой рычаг. Было труднее вставить лопату туда, где начинались старые бревна, все еще держа их врозь, но когда это было сделано, я мог соединить оба орудия вместе. В люке не было замочной скважины, только изъеденное временем кольцо и пара петель, похожих на тюремные прутья, и все же, как крепко держались эти старые болты и вековое дерево! Только воткнув кирку в щель, проделанную лопатой, и ловя каждую по очереди и обе сразу, я, в конце концов, достиг своей цели. Я услышал, как засов звякнул о твердую землю внизу, и в следующее мгновение увидел его лежащим на дне круглой кирпичной ямы.

Все это заняло, должно быть, гораздо меньше времени, чем потребовалось для описания, потому что Делавойе не вернулся, чтобы заглянуть вместе со мной в колодец, который никогда не предназначался для воды. Он не имел ни ширины, ни глубины обычных колодцев; с одной стороны стояла старая лестница, а с другой – высокое солнце светило прямо в устье ощутимого туннеля. Он шел в направлении конских каштанов, и в следующий миг я уже был в нем. Воздух был невыносимо спертым и в то же время грязным; спичка горела достаточно хорошо, чтобы показать подковообразный проход, по которому человек среднего роста мог бы идти прямо. Он был заложен кирпичом, как колодец, и забрызган каким-то отвратительным наростом, который превратился в липкую мазню, прежде чем я осознал размеры прохода. Я чиркнул второй спичкой о брюки, и она, как по волшебству, погасла, когда Делавойе в сильном волнении окликнул меня с лужайки наверху.

Он был менее взволнован, чем я ожидал, услышав о моей находке, и присоединился ко мне только на минуту перед обедом, который он настоял на том, чтобы мы все еще съели, чтобы держать слуг в неведении. Но он не сводил блестящих глаз с голландских стульев через открытое окно и был полон планов и объяснений. Конечно, мы должны исследовать проход, но вначале мы дадим возможность спертому воздуху улетучиться. Он говорил о каком-то турецком летнем домике или павильоне, упоминаемом в неких анналах Ведьминого холма, которые он для развлечения пролистал в местной бесплатной библиотеке. В книге, которую он обнаружил, такого сооружения не было; возможно, это и было его место, а провалившийся пол мог быть фальшивым подвалом, специально предназначенным для того, чтобы скрыть люк, или же он был построен над ним каким-нибудь недостойным преемником великого веселого лорда.

– Он был как раз из тех старых охотников, которые сами выбираются из дома, Гиллон! Он мог захотеть этого в любой момент; он, должно быть, был готов к худшим ночам в своей жизни, потому что я могу сказать вам, что они повесили бы его, в конце концов, если бы он не был слишком быстр для них со своим собственным пистолетом. Вы не знали, что он такой плохой? Это не то, чем может похвастаться семья, и я не думаю, что ваши люди из Поместья будут рассматривать это как аттракцион. Но я кое-что читал об этом умном старичке, и мне кажется, что мы наткнулись на место самых ярких его моментов!

– Мне бы хотелось исследовать этот туннель.

– Так и будет.

– Но когда?

Мы проглотили наш обед, и я осушил кувшин, который мой необычный хозяин нес всю дорогу, но я уже опаздывал на самую неудачную встречу с потенциальными арендаторами, и это был последний взгляд, который я мог бросить на свою не столь неблагородную работу. Это была действительно хорошая яма для новичка, и могильщик не мог бы нагромоздить землю гораздо плотнее. Трудно было оставить следующий этап приключения даже такому славному парню, как молодой Делавойе.

– Когда? – Повторил он с удивленным видом. – Ну, конечно, сегодня вечером; вы же не думаете, что я собираюсь исследовать его без вас?

Я уже обещал не говорить об этом мистеру Мушкетту, когда он заглянет ко мне в контору по дороге со станции, но это было единственное наше соглашение.

– Мне показалось, вы сказали, что не хотите, чтобы миссис Делавойе видела вход в яму?

Это было его собственное выражение, но оно заставило его улыбнуться, хотя и не заставило меня.

– Я, конечно, не хочу, чтобы моя мать или сестра видели один конец, пока мы не увидим другой, – сказал он. – Они могут сказать об этом слишком много. Я должен как-нибудь прикрыть это место, пока они не вернулись, но я скажу им, что вы придете сегодня вечером, и когда они поднимутся наверх, мы, естественно, выйдем сюда, чтобы выкурить последнюю трубку.

– Вооруженные фонарем?

– Нет, полный карман свечей. И не одевайтесь, Гиллон, потому что я не одеваюсь, даже когда не собираюсь в недра земного шара.

После этого я побежал на встречу, но потенциальные арендаторы нарушили свои обещания и заставили меня ждать весь этот огненный день. Я могу закрыть глаза и пройти через все это снова, и увидеть каждый дюйм моей липкой маленькой тюрьмы возле станции. В жару ее обильная лакировка приобрела клейкое качество, столь же губительное для мух, как птичья известь, и там они застревали насмерть, чтобы расплатиться со мной. Не было необходимости прикреплять к стенам какие-либо надписи, их просто клали на лак, и в то утро, когда молодой Делавоей в белом прислонился к стене, ему пришлось отлепиться, как от штукатурки. В то утро! Казалось, это было несколько дней назад, но не потому, что я еще не встречался с каким-то великим приключением, а потому, что вся атмосфера этого места была изменена открытием родственной души. Не то чтобы мы были от природы близки по темпераменту, вкусам или чему-то еще, но наша общая молодость и потребность в каждом спутнике, приближающемся к его собственному типу. Мы смотрели на вещи под другим углом, и когда он улыбался, я часто задавался вопросом, почему. Мы могли бы встретиться в городе или в колледже и никогда больше не искать друг друга, но отдельные невзгоды загнали нас обоих в одну и ту же скучную гавань: одного – из Египетской гражданской жизни, едва не погубившей его, другого – из лучшей школы Шотландии в Земельное агентство. Мы должны были извлечь друг из друга максимум пользы, и я, со своей стороны, с нетерпением ждал возобновления нашего знакомства даже больше, чем продолжения нашего прерванного приключения.

Но я ни в коем случае не стремился познакомиться с женщинами моего нового друга; не будучи дамским угодником, я был склонен скорее возмущаться существованием этих добрых дам, отчасти из-за того, что он сказал о них в связи с нашим предстоящим предприятием. Был уже довольно поздний вечер, когда я вышел из одного из номинально пустых домов, где поселился у еще более скромного слуги Поместья, и спустился в дом № 7 с некоторой надеждой, что его хозяйка, во всяком случае, уже удалилась. Почти к своему ужасу я узнал, что все трое находятся в саду за домом, куда меня снова провели через маленькую столовую с массивной мебелью.

Миссис Делавойе была хрупкой женщиной с добрыми, но нервными манерами; дочь успокоила меня, но я едва мог разглядеть их обоих в тусклом свете из французского окна, за которым они сидели. Однако мне больше хотелось увидеть "устье ямы", и в мягком звездном свете бархатной ночи я разглядел два голландских стула, лежащих лицом вниз над шахтой.

– Это так утомительно со стороны моего брата, – сказала мисс Делавойе, проследив за моим взглядом с обескураживающей быстротой. – Как раз когда нам нужны наши садовые стулья, он их лакирует, и они лежат непригодные!

Мне никогда не было трудно выглядеть невозмутимым, но в данный момент я избегал взгляда. Она достаточно сильно старалась услышать его дерзкую защиту.

– Ты все лето твердила мне о них, Эми, и я почувствовал, что наконец-то наступила настоящая жара.

– Не понимаю, Уво, зачем ты их туда положил, – заметила мать. – Они не высохнут лучше от росы, мой дорогой мальчик.

– Во всяком случае, они не превратят траву в безнадежное месиво! – возразил он. – Но зачем лакировать наши грязные стулья на публике, мистер Гиллон с большим удовольствием послушал бы соловьев, я уверена.

Были ли у них соловьи? Я никогда в жизни такого не слышал. Я был вынужден что-то сказать, и это оказалось правдой; это привело к небольшому разговору о Шотландии, во время которого Уво принял позу Джонсона, как будто он знал меня так же давно, как я чувствовал, что знаю его, а затем молился о тишине для соловья, как если бы пригородный сад был банкетным залом. Во всяком случае, это был концертный зал, и никогда не было более сладостного соло, чем невидимый певец, льющийся из черного и неровного леса между мерцающей лужайкой и звездным небом. Теперь я вижу эту картину: сидящие дамы смутно вырисовываются на фоне французских окон, а две наши сигареты разгораются и гаснут, как вращающиеся огни, видимые за много миль. Я слышу глубокую магию этих небесных нот, как я слышал их не одно лето из этого дикого леса в нескольких ярдах от наших сырых красных кирпичей и раствора. Может быть, в качестве прелюдии к тому, что должно было последовать, я помню все так ясно, вплоть до куплета, который Уво не мог вспомнить, а его сестра помнила:

– Голос, который я слышу этой ночью, был услышан в древние времена императором и клоуном.

– Именно это я и имел в виду! – воскликнул он. – Клянусь императором, клоуном и стариком Малкастером в его кубках! Подумайте о том, как он там играет под такую мелодию, и подумайте о благочестивом Кристофере, который сейчас молится за него всей семьей!

И с моих губ сорвалась голая мысль о волшебном зелье, составленном из молочного газона и черных конских каштанов, аметистового неба, мерцающего драгоценными звездами, и низкого голоса девушки, старающейся не заглушить голос в лесу; чары рассеялись, и я обрадовался, когда, наконец, сад оказался в нашем полном распоряжении.

– Есть две вещи, которые я должен сказать вам для вашего утешения, – сказал неисправимый Уво, когда мы вытащили один голландский стул из дыры, которую он закрывал, как люк, но оставили другой прижатым к куче земли. – Во-первых, у моей матери и сестры есть парадные комнаты, так что они больше не услышат о нас и не будут беспокоиться. Во-вторых, я вернулся в Бесплатную библиотеку в то место, которое простые жители до сих пор упорно называют Деревней, и еще раз заглянул в анналы старого Ведьминого холма. Я не могу найти никаких упоминаний о каком-либо подземном проходе. Не удивлюсь, если добрый сэр Крис никогда в жизни о нем не слышал. В таком случае мы поспешим туда, где ни человек, ни зверь не ступали уже сто пятьдесят лет.

Мы зажгли свечи в шахте, а затем я, по предложению Делавойе, снова придвинул к отверстию голландский стул; он, несомненно, был полон находчивости, и я был только рад сыграть роль практичного человека с моей хваткой и силой. Если бы он был менее импульсивным и упрямым, из нас получилась бы крепкая пара искателей приключений. В туннеле он, например, шел первым, против моего желания, но, как он выразился, если бы его сбил с ног зловонный воздух, я мог бы вынести его под мышкой, тогда как ему пришлось бы оставить меня умирать на месте. Так он болтал, пока мы ползли все дальше и дальше, отбрасывая чудовищные тени в арку позади нас и освещая каждый клочок грязи впереди, ибо длинный свод был усеян сталактитами, покрытыми коркой слизи; но ни одно живое существо не бежало перед нами; мы одни дышали нечистым воздухом, подбадриваемые нашими свечами, которые освещали нас далеко за пределами того места, где была потушена моя спичка, и все глубже и глубже мы шли, но без малейшего проблеска.

Затем в ту же секунду мы оба вышли, в том месте, где верхние наросты мешали стоять прямо. И вот мы были там, как пылинки в трубке черной лампы; ибо это была тьма, столь же осязаемая, как туман. Но у моего лидера на кончике сангвинического языка вертелось обнадеживающее объяснение.

– Это потому, что мы нагнулись, – сказал он. – Чиркни спичкой о крышу, если она достаточно сухая. Ну вот! Что я тебе говорил? Отбросы воздуха оседают, как и другие отбросы. Подожди немного! Я думаю, что мы под домом, и поэтому арка сухая.

Мы продолжали продвигаться вперед с инстинктивной скрытностью, теперь освещая крышу нашими свечами, и вскоре старая труба закончилась кучей кирпича и бревен.

В кирпичной кладке был углубленный квадрат, окутанный паутиной, которая исчезла при взмахе свечи Делавойе; деревянная ставня закрывала отверстие, и я успел только мельком увидеть овальную ручку, зеленую от времени, когда мой спутник повернул ее, и ставня распахнулась у основания. Я держал ее, пока он пробирался со свечой, а потом последовал за ним в самую странную комнату, какую я когда-либо видел.

Она была около пятнадцати квадратных футов, с грубым паркетным полом, обшитыми панелями стенами и потолком. Вся деревянная обшивка казалась мне старой дубовой и отражала наши голые огни со всех сторон так, что это привлекало внимание; под зловещим квадратом в потолке виднелись складные ступеньки, но ни видимого пролома в четырех стенах, ни еще одного предмета мебели. В одном углу, однако, стояла большая стопка коробок из-под сигар, приятно пахнущих мускусом и ладаном после пронизывающих духов туннеля. Это мы заметили, когда сделали наше первое поразительное открытие. Панель, через которую мы вошли, снова закрылась за нами; шум, который она, должно быть, издала, ускользнул от нас в нашем возбуждении; ничто не указывало, какая это была панель, никакого подобия ручки с этой стороны, и вскоре мы даже не сошлись во мнении относительно стены.

Уво Делавойе в большинстве случаев было что сказать, но теперь он был человеком действия, и я молча копировал его действия. Он простукивал панель за панелью и говорил шепотом, как любой врач, чтобы было меньше шума! Я подошел к следующей стене и первым заметил пустую панель. Я шепотом высказал свое подозрение; он присоединился ко мне и проверил, так мы и стояли щека к щеке, каждый с оплывающей свечой в одной руке, в то время как другой ощупывал панель и нажимал на узлы. И это был узел, который поддался под большим пальцем моего спутника. Но панель, открывавшаяся внутрь, была вовсе не нашей панелью; вместо нашего земляного туннеля мы заглянули в неглубокий шкафчик, где в пыли веков одиноко лежал старый грязный сверток. Делавойе осторожно поднял его, но тут же я увидел, как он удивленно взвешивает свою горсть, и мы дружно сели, чтобы рассмотреть его, воткнув свечи на пол между нами в их собственный жир.

– Кружево, – пробормотал Уво, – и что-то в нем.

Наружные складки рассыпались в клочья в его пальцах; немного глубже кружево стало тверже, и вскоре он поделился со мной хрупкими мотками. Я думаю, что это была одна оборка, хотя и несколько ярдов в длину. Впоследствии Делавойе, что характерно, поднял этот предмет и объявил его Point de Venise; из того, что я помню о его изысканной работе, в вензелях, короне и императорских эмблемах, я могу поверить вместе с ним, что бриллиантовая пряжка, к которой он, наконец, подошел, была менее драгоценна, чем ее обертка. Но к тому времени мы уже не думали об их ценности; мы скривились над темным сгустком, от которого последний ярд или около того разлетелся на куски.

– Кружева, кровь и бриллианты! – сказал Делавойе, склонившись над реликвиями в мрачной задумчивости. – Мог ли бесценный старый грешник оставить нам более восхитительное наследство?

– Что ты собираешься с ними делать? – спросил я довольно нервно. Они не были оставлены нам. Их, несомненно, следовало бы доставить законному владельцу.

– Но кому они принадлежат? – спросил Делавойе. – Этот достойный плутократ купил дом и все, что в нем есть, или мои собственные почтенные родственники? Они не поблагодарят нас за то, что мы везем эти грязные угли в Ньюкасл. Они могут отказать в поставке, или этот старикан может потребовать свои права на добычу, и где мы тогда окажемся? Нет, Гиллон, мне жаль тебя разочаровывать, но, как веточка старого дерева, я намерен взять закон в свои руки, – я затаил дыхание, – и вернуть эти вещи туда, где мы их нашли. Тогда мы оставим все в полном порядке и закончим тем, что заделаем дыру в нашей лужайке, если когда-нибудь выберемся отсюда.

Но в его жизнерадостном тоне чувствовалось небольшое сомнение по этому поводу, и ловушка, в которую мы попали, наталкивала на подобные мысли, в то время, когда мы закрывали другую с большим облегчением с моей стороны и честным стоном Делавойе. Было совершенно очевидно, что сэр Кристофер Стейнсби не обнаружил ни тайного подземного хода, ни тайного хранилища, в которое мы проникли по чистой случайности; с другой стороны, он использовал помещение, ведущее в оба подвала, как сигарный погреб, и содержал его в лучшем порядке, чем того требовала подобная цель. Рано или поздно кто-нибудь дотронется до пружины, и одно открытие приведет к другому. Так мы утешали друг друга, продолжая поиски, почти забыв, что нас самих могут обнаружить первыми.

В провиденциальной паузе, нарушаемой только нашими тихими движениями, Делавойе быстро приложил руку к моей свече и потушил свою о стену. Не говоря ни слова, он потянул меня вниз, и там мы съежились в пульсирующей темноте, но по-прежнему не было слышно ни звука за пределами моих ушей. Потом этажом выше открылась освещенная пасть с позолоченной крышей; черные ноги качнулись перед нашими носами, нашли стремянку и побежали вниз. Сигары лежали на противоположной стороне. Человек знал о них все, нашел нужную коробку без света и повернулся, чтобы бежать наверх.

Теперь он должен был видеть нас, как мы видели его и его гладкое, самодовольное лакейское лицо до белков поднятых глаз! Мои кулаки были сжаты, и я часто спрашиваю себя, что я собирался сделать. Что я сделал, так это упал вперед на мокрые ладони, когда люк с грохотом опустился.

– Разве он не видел нас, Делавойе? Вы уверены? – пробормотал я, когда он чиркнул спичкой.

– Вполне. Я следил за его глазами, а вы?

– Да, но в конце все размылось.

– Ну, возьмите себя в руки, теперь наше время! Наверху пустая комната, она не была освещена даже наполовину. Но мы ничего не сделали, помните, если они нас поймают.

Он уже был на ступеньках, но у меня не было желания спорить с ним. Я был так же готов к риску, как и Делавойе, и так же стремился убежать после того, как мы уже бежали. Люк медленно поднимался вверх, толкая что-то в нечто вроде палатки.

– Это всего лишь ковер, – промурлыкал Делавойе. – Я слышал, как он поднял его, слава Богу, и снова положил. Теперь держи свечу, а теперь люк, пока я не подниму его для тебя.

И мы втиснулись в просторную квартиру, не только пустую, как и было предсказано, но и оставленную в темноте, и видимой только благодаря одинокому свету, который мы несли сейчас. Маленькое блуждающее пламя отражалось в полу, похожем на черный лед, оно отразило блеск смятого ковра, который Делавойе оставалось разгладить, затем мерцало в алмазных стеклах книжных шкафов, как в церковных окнах, мерцало над высоким алтарем каминной полки и, наконец, показывало наше тайное "я" в окне, через которое мы выходили из дома.

– Слава Богу! – воскликнул Делавойе, снова закрывая его. – Это что-то вроде глотка воздуха!

– Тише! – Прошептала я, стоя к нему спиной.

– В чем дело?

– Мне показалось, что я слышу смех.

– Вы правы. Вот опять! Я думаю, что там развлекаются.

В лощине за домом раскидистый кедр ловил свет из окон, которых мы не видели. Делавойе подкрался к углу, повернулся и поманил к себе силуэтом на фоне дерева. Он усмехнулся, когда я присоединился к нему. – Старик, должно быть, в отъезде. Рискнем заглянуть?

Мои ответ был – найти дорогу, но прошло много времени, прежде чем мы обменялись еще одним словом. Через несколько секунд и еще несколько минут мы сидели на корточках у открытого окна, глядя на жизнь своими невинными глазами. Мы заглянули в бильярдную, но она не использовалась для игры в бильярд. Один конец стола был превращен в бар для шампанского: он ощетинился бутылками на всех стадиях истощения, с еще нераскрытым "магнумом", возвышающимся над ведрами со льдом, серебряными тарелками с конфетами, гранеными графинами с вином и спиртными напитками. На другом конце над вращающимся колесом рулетки висела кучка раскрасневшихся лиц; почти все молодые женщины и мужчины яростно курили в серебристом тумане, на мгновение страшно сосредоточенные; и пока шар тикал и дребезжал, единственное бледное лицо присутствующего – лицо меланхоличного крупье, показывало сухую усмешку, когда он произносил обычные увещевания. Тогда они были для меня в новинку; теперь я, кажется, узнаю с годами англо-французское его "rien ne va plus" и все остальное. Среди ставок были банкноты и золото. Старый негодяй без эмоций сгреб свою долю; одна из дам обняла его за плечи, а другая воткнула прядь девичьих волос в его почтенные локоны; но он сидел там с почтительным достоинством, единственный очень трезвый член партии, которому было стыдно служить. Какой шум они подняли перед следующим вращением! Было еще хуже, когда он перешел на более простую речь; одна молодая кровь покинула стол со смертельной дозой алкоголя и сидела, сердито глядя на него, на приподнятом диване, пока колесо снова вращалось. Я не смотрел пьесу; мне было достаточно диких, внимательных лиц; и вот я увидел, как обезумевшая красавица сошла с ума у меня на глазах. Это было безумие полнейшего экстаза: вопли смеха и счастливые проклятия, а потом этот нераспечатанный “магнум”! Она схватила бутылку за горло, закрутила вокруг себя, как индейскую дубинку, а потом со всей силы опустила на стол, словно настоящий панцирь. Кровавая лента потекла по ее платью, когда она отшатнулась, и шампанское залило зеленую доску, как пузырящиеся чернила; но старый крупье едва оторвал взгляд от груды банкнот и золота, которые он отсчитывал с хитрой, ледяной улыбкой.

– Вы видели, что она поставила на пятерку? Вы можете смотреть рулетку много долгих ночей, не видя этого снова! – Прошептал Делавойе, таща меня прочь. Теперь он был настойчив. Слишком возбужденный для меня на ранних стадиях нашего приключения, он был не только тем самым человеком для всего остального, но и живым уроком в одной-двух вещах, которые, как я чувствовал вначале, я мог бы ему преподать. Боюсь, что я свалил бы этого дворецкого, если бы он увидел нас в сигарном погребе, и я знаю, что закричал, когда взорвался "магнум", но, к счастью, все остальные, кроме Делавойе и старого крупье, тоже закричали.

– Полагаю, это был дворецкий? – Спросил я, когда мы обогнули неглубокую подъездную аллею, минуя пару кэбов, которые стояли там с извозчиками, уютно устроившимися внутри.

– Что? Старый крупье? Только не он! – воскликнул Делавойе, когда мы вышли на дорогу. – Послушайте, разве эти извозчики не рассказывают нам все о его приятелях!

– Но кто же он?

– Сам хозяин.

– Не сэр Кристофер Стейнсби?

– Боюсь, что так – старый грешник!

– Но вы сказали, что он святой старик?

– Так я и думал; милорд хранитель нонконформистской совести, как я всегда слышал.

– Тогда как вы это объясните?

– Я не могу. Я не думал об этом. Подождите немного!

Он стоял неподвижно на дороге. Это была его собственная дорога. Эту дыру надо было заполнить до утра; между тем сладкий ночной воздух был гораздо слаще, чем мы покинули его несколько часов назад; и маленькие новые пригородные домики превосходили все удовольствия и дворцы со своими добрыми лампами, с чистыми звездами, наблюдающими за ними и за нами.

– Я не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо, – сказал Делавойе, беря меня под руку и ведя за собой, – но в эту минуту я как-то меньше думал бы о себе, если бы не сказал вам, что после всего, что мы пережили вместе, у меня действительно было сильное искушение взять это кружево и эти бриллианты!

Я знал это.

– Ну что ж, – сказал я с должной рассудительностью, свойственной моей обычной северной натуре, – у вас было бы на них какое-то право. Но это еще ничего! Черт возьми, я был так близок к тому, чтобы положить мертвого дворецкого к нашим ногам!

– Тогда мы все трое в одной лодке, Гиллон.

– Почему трое?

Настала моя очередь стоять неподвижно перед его домом. И теперь на его смуглом лице было достаточно волнения, чтобы утешить меня.

– Вы, я и бедный старый сэр Кристофер.

– Бедный старый лицемер! Разве я не слышал, что его жена недавно умерла?

– Только в прошлом году. Это звучит еще хуже. Но на самом деле это оправдание, потому что, конечно, он все равно стал бы жертвой.

– Жертвой чего?

– Мой добрый Гиллон, разве вы не видите, что он затевает те же игры на том же самом месте, что и мой подлый родственник сто пятьдесят лет назад? Кровь, спиртное и дамы, как и прежде! Мы признаем, что даже у нас с вами были задатки вора и убийцы, пока мы находились под этой призрачной крышей. Разве вы не верите во влияние?

– Не в этом смысле, – горячо возразил я. – Я никогда этого не делал и думаю, что никогда не сделаю.

Делавойе рассмеялся при свете звезд, но губы его дрожали, а глаза были похожи на звезды. Но я поднял руку: соловей пел в лесу точно так же, как тогда, когда мы нырнули под землю. Каким-то образом это снова свело нас вместе, и мы стояли, прислушиваясь, пока часы в далекой Деревне не пробили двенадцать.

– Сейчас самое колдовское время ночи, – сказал Уво Делавойе, – когда зияют церковные дворы, как у нас на заднем дворе! А не сказать ли вам, Гиллон, настоящее название этого проклятого Холма и Поместья? Это Ведьмин холм, дружище, Ведьмин холм с этой ночи!

Глава II

Дом с красными шторами

Уво Делавойе разработал теорию, которая соответствовала его названию Поместья. Зловещий дух печально известного лорда Малкастера все еще витал над Ведьминым холмом, и невинные обитатели домов королевы Анны все до единого были подвержены пагубному влиянию. Таково было скромное предложение, высказанное настолько справедливо, насколько можно было ожидать от того, кто с самого начала противился ему; ибо и по темпераменту, и по воспитанию я был, пожалуй, необычайно стойким противником подобного рода вещей. Но я всегда считал, что сам Делавойе не верил в свою идею, что он никогда не думал о ней до нашего подземного приключения и забыл бы о ней, если бы не дом с красными шторами.

Этот дом с вызывающими алыми шторами! Я до сих пор вижу, как они выделяются в свете тех нескольких августовских дней.

Было так жарко, что преждевременно бронзовые листья конских каштанов за нечетными номерами в Малкастер-парке были хрустящими, как фольга, а рыжеватая щетина бросала вызов садовым клумбам тех арендаторов, которые не отправились в другую страну или на побережье. Половина наших жилых домов была либо заперта на замок, либо находилась в руках слуг, которые проводили время, сплетничая у ворот. И я лично не удивился, когда красные шторы, в свою очередь, остались опущенными.

Аберкромби Ройлы были молодой парой, которая могла быстро уехать только по причине слабого здоровья жены, поскольку других связей у них не было. Сам факт их отъезда в праздничные дни, когда все остальное Поместье находилось на берегу реки, значил для меня не больше, чем внезапная прихоть леди, но мне никогда не нравилась ее внешность или ее очень желтые волосы, и меньше всего она нравилась мне в кресле для купания, которое ее снисходительный муж тащил после работы, но с ним я подружился из-за утечки газа, к которой он относился скорее как к шутке, чем как к проблеме. Мне показалось, что он как раз из тех людей, которые потакают своим женам, вплоть до того, что увольняют слуг на жалованье, как они, по слухам, и cделали перед отъездом. Конечно, я никогда не думал о зловещем объяснении, пока Уво Делавойе не вложил его мне в голову, и тогда я потерял терпение.

–Такая жара, – заявил я, – такая жара, что можно выкорчевать кого угодно.

– Интересно, – сказал он, – сколько еще мест они нашли слишком жаркими для себя?

– Но почему ты удивляешься такой чепухе, когда сам говоришь, что никогда даже не кивнул Аберкромби Ройлу?

– Потому что я все равно положил на него глаз, Гиллон, как на очевидный материал для злого гения этого места.

– Я вижу! Я и забыл, что ты баловался вторым делом.

– Дело или не дело, – ответил Уво, – хозяева обычно не уезжают в одно мгновение, а их повар сказал нашему мяснику, что это случилось только сегодня утром. Если бы у меня была твоя работа, Гилли, а мой босс был бы в отъезде, не думаю, что я был бы так уж счастлив из-за своей арендной платы на Рождество.

И я уже не был так счастлив, как прежде. Я собирался провести вечер у моего друга, но урезал его несколько короче, чем намеревался, и по дороге к дому, в котором я жил, не удержался и остановился перед домом с задернутыми красными шторами. В это время ночи они выглядели вполне естественно, но все окна тоже были закрыты, и в доме не было никаких признаков жизни. А потом, когда я шел своей дорогой, я уловил звук, который только что услышал, когда подошел, но не стоя за воротами. Это был звук тайного стука молотка – несколько ударов, а затем пауза, но я вернулся назад слишком тихо, чтобы продлить паузу во второй раз. Это была какая-то дьявольская татуировка на самой двери пустого дома, и когда я поднял руку, чтобы ответить на стук, дверь распахнулась, и дьяволом оказался сам Аберкромби Ройл.

При свете лампы напротив он тоже выглядел таковым, но только на мгновение. Что меня больше всего поразило в нашей беседе, даже в то время, так это то, как снисходительно меня принял явно испуганный человек. Он прервал мои извинения, чтобы похвалить мое рвение; что же касается объяснений, то он должен был дать их мне, если я соблаговолю войти. Я сделал это со странным чувством безличного страха или дурного предчувствия, вызванного отчасти душной темнотой зала, отчасти дрожью ласковой руки на моем плече. Столовая, однако, была вся освещена и походила на печку. На столике стоял виски, и мне пришлось присоединиться к мистеру Ройлу, чтобы он мог развязать себе язык.

Насчет слуг это была чистая правда: они ушли первыми, а он последним покинул корабль. Эта метафора не показалась мне неудачной до тех пор, пока ее не выдали с глухим смехом: мистер Ройл больше не скрывал своего нервного беспокойства; он, казалось, особенно беспокоился о своей жене, которая, по-видимому, последовала за слугами в деревню, и к которой он никак не мог присоединиться. Он упомянул, что отвез ее в город и проводил, а потом сказал, что сам поедет туда последним поездом этой ночью, и, наконец, после паузы и между нами он сообщил, что немедленно отплывает в Америку. Услышав это, я подумал о Делавойе, но Ройл, казалось, был так рад, когда рассказал мне, и вскоре так взволновался из-за своего поезда, что я был уверен, что в действительности все в порядке. Это был внезапный звонок, и он очень расстроился; он не делал секрета ни из этого факта, ни из своих планов. Утром он оставил свой багаж в клубе, где собирался переночевать. Он даже рассказал мне, что привело его обратно, и это привело к столь же добровольному объяснению стука, который я слышал на дороге.

– Вы бы поверили? Я совсем забыл о наших письмах! – Воскликнул Аберкромби Ройл, когда мы вместе выходили из дома. – Поскольку остаток дня был у меня в запасе, я подумал, что мог бы вернуться и сам отдать необходимые распоряжения. Но нет смысла просто заполнять обычный бланк; половина вашей корреспонденции все равно попадает в пустой дом, поэтому я просто приклеил эту крышку от старой коробки из-под сигар поперек щели. Я закончу дело, если вы не возражаете, и тогда мы сможем пройтись вместе.

Всю дорогу мы ехали вместе, и я провожал его на поезд, загруженный праздничными проводниками. Мне показалось, что он внимательно разглядывал их на платформе и что некоторые мои замечания остались без внимания. Кроме всего прочего, я сказал, что с радостью проветрил бы пустой дом, если бы он доверил мне свой ключ. Это была услуга, которую я не предлагал ни одному из наших отсутствующих жильцов. Но единственным ответом адвоката было пожатие руки, когда поезд тронулся. И это лицо показалось мне каким-то призрачным, растворившимся в ночи, несмотря на поникший цветок во фланелевом пальто и немного съехавшую набок шляпу.

Трудно было бы определить, какое впечатление произвел на меня весь этот двусмысленный эпизод; достаточно того, что по более чем одной очевидной причине, я ни словом не обмолвился об этом Уво Делавойе. Раз или два меня соблазняли его собственные замечания об Аберкромби Ройле, но каждый раз я стискивал зубы и защищал отсутствующего человека, как будто мы оба были в равной степени в неведении. Это казалось мне долгом, после того как я влез в его дела. Но именно эта неделя принесла события, которые положили необходимый конец всем подобным сомнениям.

Я беседовал с одним из наших бригадиров в доме, который должен был быть готов к половине четверти дня, когда вошел Делавойе с горящими глазами и сказал, что меня ждут.

– Это насчет нашего друга Ройла, – добавил он, стараясь не кричать. – Я был совершенно прав. Они уже напали на его след!

– Кто они? – Спросил я, когда мы оказались вне пределов слышимости мужчин.

– Ну, пока только один человек, но он дышит кровью гончих и Скотленд-Ярда! Это Койш, изобретатель трюковых велосипедов. Ты, должно быть, знаешь этого сумасшедшего по имени, но позволь мне сказать, что он говорит неприятно здраво о вашей части закона. Худший случай.

– Где он? – Горячо перебил я. – И какого дьявола ему от меня надо?

– Думает, что ты поможешь ему посыпать солью птицу, которая улетела! Я застал его колотящим в дверь твоего кабинета. Он был у Ройла и, конечно, обнаружил, что все закрыто, как и его офис в городе, говорит он! Положи это в свою трубку и выкури, Гилли! Я сказал, что думаю, что смогу раскопать тебя, и он ждет тебя снаружи.

Я заглянул в окно, на стекле которого виднелась побелка. На дороге коренастый мужчина обмахивал свою большую голову широкой мягкой шляпой, которую я не мог не заметить вместе с утренним пальто и коричневыми сапогами. Ныне выдающийся инженер не намного более условен, чем вспыльчивый патентообладатель, которому в те дни еще предстояло найти себя (а в последнее время он искал не там, где надо, с воющим Прессом за спиной). Но даже тогда качество этого человека затмевало эксцентричность супер – чудака. И я узнал его в то августовское утро – предвкушение, когда я смотрел на дорогу и видел беспокойство и горе там, где ожидал только праведного негодования.

Я спустился вниз и пригласил его войти, и его лицо осветилось, как грозовой солнечный луч. Но самый уравновешенный человек в Англии не смог бы подойти к делу с меньшим количеством слов или более сдержанным тоном.

– Я рад, что ваш друг рассказал вам, зачем я пришел. Я говорю откровенно, мистер Гиллон, и буду с вами откровеннее, чем с ним, потому что он сказал мне, что вы знаете Аберкромби Ройла. В таком случае вы не станете устраивать скандал, потому что знать этого человека – значит любить его, и я только надеюсь, что в ваших силах уберечь его.

– Я сделаю все, что смогу, мистер Койш, – сказал я. Но я уже был застигнут врасплох. И так же, как я видел, был Уво Делавойе.

– Я все расскажу, – откровенно сказал Койш. – Когда вы видели его в последний раз, мистер Гиллон?

– Вы имеете в виду мистера Ройла? – Пробормотал я, отворачиваясь от Делавойе. Если бы только его там не было!

– И позвольте мне сказать вам, мистер Гиллон, что это серьезное дело для этого человека. Вы не улучшите его шансы, покрывая его. Когда вы видели его в последний раз?

– В понедельник вечером, – пробормотал я.

Но Делавойе услышал.

– В понедельник вечером? – Резко перебил он. – Да ведь он уехал в понедельник!

– Точно, последним поездом.

– Но мы слышали, что они уехали за несколько часов до этого!

– Мы неправильно поняли, что касается Ройла. Я встретил его после того, как ушел от тебя, и сам проводил.

Койш зорко следил за нами обоими, и удивление Делавойе не ускользнуло от него. Но именно на меня он смотрел дольше всех.

– И ты держишь это при себе с вечера понедельника до сегодняшнего дня?

– А в чем дело? – Спросил я, в смущении переходя на свой родной язык.

– Это только выглядит так, как будто вы были за кулисами, – просто ответил Койш. И его честность взывала к моей.

– Ну, в какой-то мере так оно и было, – воскликнул я, – но я попал туда случайно, я забрел туда, где меня не ждали, и все же этот парень обращался со мной как с джентльменом! Вот почему я не говорил про него. Но, – добавил я с еще большим лукавством, – на самом деле говорить было нечего. – И с этими словами я сымпровизировал искаженную версию моего последнего маленького визита в дом с красными шторами, который я не сказал, что обнаружил в полной темноте, так же как не описал звук, привлекший мое внимание, или состояние нервов хозяина.

– Очень хорошо, – сказал Койш, делая пометки на конверте. – А потом вы провожали его последним поездом: он не сказал, куда едет в такое время?

– Спать в какой-то клуб, как я понял.

– А на следующее утро?

Но мне было жаль, что я зашел так далеко.

– Мистер Койш, – сказал я, – я здесь для того, чтобы сдавать внаем дома в этом Поместье и присматривать за случайными работами для людей, которые их берут. Не мое дело следить за самими жильцами, а тем более сообщать об их передвижениях, и я должен почтительно отказаться сказать еще хоть слово о мистере Аберкромби Ройле.

Инженер, пожав плечами, убрал конверт.

– О, очень хорошо, тогда вы заставляете меня вдаваться в подробности, которые я, со своей стороны, предпочел бы держать при себе, но если вы искренни, то отнесетесь к ним еще более конфиденциально, чем к вашим собственным отношениям с мистером Ройлом. Вы говорите, что вас трудно назвать друзьями. Я поверю в это, если вы будете придерживаться своей нынешней позиции, когда услышите мою историю. Однако мы с Ройлом были слишком дружны в прошлом, и я не забуду этого даже сейчас, если смогу найти его.

Он сделал многозначительную паузу, которой я не воспользовался, хотя Делавойе подбадривал меня нетерпеливым взглядом.

– Он был не только моим адвокатом, – продолжал Койш, – он действовал как мой агент во многих делах, за которые обычно не берутся ни адвокаты, ни патентные поверенные. Вы, конечно, слышали о моем велосипеде с главной пружиной? Он был у него в руках и принес бы ему хорошую прибыль, когда бы его выпустили, а это только вопрос времени. – Его широкое лицо осветилось неуместным энтузиазмом и осветило каждого из нас по очереди. – Когда вы думаете, что одним лишь движением педалей вы можете подняться – вот так! Это революционизирует самое популярное времяпрепровождение дня и, кстати, сделает мне состояние, но пока у меня есть одно или два изобретения, которые приносят мне прожиточный минимум в виде роялти. Одно – прибор, которым пользуются на всех золотых приисках Южной Африки. Им занялись самые большие люди в Йоханнесбурге, и, конечно, я очень хорошо получал за него в последние год или два, но с самого Рождества мой небольшой доход задерживался все чаще. У Ройла все было под контролем. Я не раз говорил ему об этом. Наконец я сказал ему, что если он не справится с нашими казначеями, то я сам с ними разберусь, но чего я действительно боялся, так это того, что он скрывал денежные переводы, ни на секунду не подозревая, что он вмешивается в каждый из них по мере поступления. Однако именно это и происходило весь этот год. У меня есть заверенные счета, подтверждающие это, и Ройл, должно быть, сбежал как раз тогда, когда узнал, что почта дойдет до меня туда, где я был за границей. Я даже не удивляюсь; он подделывал каждое заявление в течение последних шести месяцев!

– Но не раньше? – Воскликнул Делавойе, как будто это имело какое-то значение.

Койш повернулся к нему с озадаченным видом.

– Нет, это самое смешное, – сказал он. – Можно подумать, что человек, который так ошибся, сотни раз за эти несколько месяцев, никогда не мог быть вполне нормальным. Но ничего подобного. У меня есть счета, они были верны, как дождь, до прошлой весны.

– Я так и знал! – Воскликнул Делавойе в диком возбуждении.

– Могу я спросить, что вам было известно?

Койш пялился, как мог.

– Только то, что вся беда, должно быть, произошла с тех пор, как эти люди пришли сюда жить!

– Вы полагаете, что они жили не по средствам?

– Я бы не удивился, – сказал Делавойе с такой готовностью, как будто ничего другого у него и в мыслях не было.

– Ну, и я бы сказал, что вы правы, – возразил инженер, – если бы не самое смешное. Когда честный человек сходит с рельсов, на это обычно есть какая-то огромная причина, но один из сюрпризов этого дела, как удалось выяснить моему банкиру, заключается в том, что Аберкромби Ройл в состоянии вернуть каждый пенни. У него для этого более чем достаточно денег, лежащих без дела в банке, так что явного мотива преступления не было, и я, со своей стороны, готов рассматривать это как внезапное помутнение рассудка.

– Вот именно! – Воскликнул Делавойе, как будто он был самым старым другом пропавшего и больше, чем кто-либо из нас, стремился найти ему оправдание.

– В противном случае, – продолжал Койш, – я бы не доверял вам, джентльмены. Но очевидный факт заключается в том, что я готов потворствовать преступлению на свой страх и риск в обмен на немедленную и полную реституцию. – Он полностью переключил свое внимание на меня. – Так вот, Ройл ничего не добьется, если вы не поможете ему, не поможете мне найти его. Я не буду строг с ним, если вы это сделаете, обещаю! В Англии об этом не узнает и дюжина мужчин. Но если мне придется за ним охотиться, то только с детективами и ордером, и жир будет гореть, чтобы весь мир его учуял!

Что мне оставалось сделать, как не сдаться после этого? Я не обещал хранить никаких секретов, и было ясно, что в интересах беглеца раскрыть место назначения на оговоренных условиях. В честности его жертвы я не сомневался ни минуты; это было так же очевидно, как и его великодушное сострадание к Аберкромби Ройлу. Он винил себя за то, что не позаботился о своем собственном шоу; несправедливо было брать бедного маленького мелкого адвоката и постепенно превращать его в своего доверенного делового человека, это было слишком высоко для него. Он говорил, что бедняга бежит от гнева, который существовал главным образом в его собственном воображении, и даже в этом он винил себя. Похоже, Койш поклялся Ройлу, что не пощадит никого, кто его обманет, кто бы это ни был. Он хотел преподнести это как завуалированное предупреждение, но Ройл возможно знал, что его лай был хуже, чем укус, и принял все за чистую монету. Если бы только он это сделал! И все же я думаю, что мы все трое думали о нем лучше, потому что он этого не сделал.

Но еще было не поздно, благодаря мне! Я не мог назвать ни корабль, ни маршрут по которому отправился Ройл, потому что мне никогда не приходило в голову спросить его об этом, но Койш, казалось, был уверен, что узнает. Он был уверен в себе, как ребенок, что является слабостью некоторых сильных мужчин. Он точно знал, что собирается делать, и это казалось самой простой вещью в мире. На другой стороне Ройла встретит человек, который приведет его в чувство, один из молодых людей Пинкертона, который будет следить за ним, пока это не произойдет. Либо он телеграфирует через свой банк все до последнего фартинга, либо этот молодой человек без лишних слов хлопнет его по плечу. Было восхитительно наблюдать, как мощный ум расчищает проволочные путаницы деталей в своем прыжке к живописному завершению; и у нас были дальнейшие демонстрации в нашу пользу, потому что в течение часа и более не было поезда, и это заставило изобретателя сесть на свой замечательный велосипед, который должен был накапливать силу холма, автоматически заводясь на уровне. Ничто так не глупо, как глупость гения, и я никогда не забуду, как этот великий человек упорно защищал свое единственное величайшее фиаско или как он рисовал схему на стене, не оклеенной обоями, в то время как Уво Делавойе и я присутствовали при этом с неискренней торжественностью.

Но Уво был не лучше, когда мы, наконец, остались одни. И его увлечение казалось мне самым безумным из двух.

– Все ясно, как божий день, мой добрый Гиллон! Этот парень Ройл приходит сюда честным человеком и тут же начинает карьеру мошенника без всякой на то причины!

– Значит, ты хочешь найти этого неземного?

– Нет, но он там – и этот случай еще хуже предыдущего. Старый сэр Кристофер был единственным трезвым человеком на своей собственной оргии, но мой сатанинский предок, кажется, очень хорошо справился с этим бедным животным!

– Не уверен, – мрачно ответил я. – Я уверен только в одном: мертвые не могут сбить с пути живых, и ты никогда не убедишь меня в этом.

Спорить было бесполезно, потому что мы были в этом вопросе как масло в масле и начинали признавать этот факт. Но я был благодарен Уво Делавойе за его отношение к другому вопросу. Я попытался объяснить, почему никогда не рассказывал ему о своей последней встрече с Аберкромби Ройлом. В этом не было необходимости, так как он понял меня мгновенно; и так было почти во всем, кроме этой извращенной одержимости, вызванной, по моему мнению, болезненным воображением, которое, в свою очередь, я приписывал той жалкой путанице, которую египетский климат сделал из внутреннего человека бедняги Уво. Хотя на самом деле он не был инвалидом, было мало надежды на то, что он будет год или больше пригоден к какой-либо работе; и я помню, как обрадовался, когда он сказал мне, что получил читательский билет в Британский музей, но очень огорчился, когда обнаружил, что его главной целью было преследовать его блуждающий огонек в Ведьмином холме, так как в местной библиотеке сделать это было уже невозможно. В самом деле, это было неподходящее место даже для самых здоровых интеллектуальных поисков. И все же Уво встретил Койша у моего офиса по дороге домой из музея, и именно там он и был, когда Койш снова приехал еще до конца недели.

На этот раз я был дома и изнемогал над списком отделки дома, когда моя стеклянная дверь потемнела и весь кабинет задрожал под его зловещей поступью. Стоя спиной к свету, маленький кругленький человечек казался совершенно черным от ярости; и если он и не грозил мне кулаком в лицо, то это впечатление, которое я до сих пор сохраняю о его внешнем поведении.

Его слова хлынули горьким потоком, но их смысл можно было выразить на одном дыхании. Ройл вообще не ездил в Америку. Ни на свое имя, ни на чье-либо другое он не заказал билет в лондонской конторе парохода "Вторник", ни на один из пароходов "Среда", ни на один из тех, что отплывали в следующую субботу. Поэтому Койш со свойственной ему убежденностью заявил в качестве неопровержимого доказательства, что данное существо не могло отплыть в Соединенные Штаты под каким-либо мыслимым обличьем или псевдонимом. Он сам обошел упомянутые лондонские офисы, вооружившись фотографиями Аберкромби Ройла. Это решило дело. Он также заклеймил меня в пылающих глазах моего посетителя как соучастника до или после побега и автора ложного следа на расследование которого он потратил впустую пару бесценных дней.

Бесполезно было защищаться, и Койш сказал мне, что это бесполезно. У него не было времени слушать "придурков в офисе", как он назвал меня в лицо. Я не мог удержаться от смеха. Все, что он хотел и намеревался выяснить – это местонахождение миссис Ройл – последнее, что я знал или о чем думал до этого момента, но в своем негодовании я отослал его на почту. В знак признательности он чуть не разбил мою стеклянную дверь.

Я вытер лицо и ждал Делавойе с небольшим терпением, которое иссякло, когда он вошел с сияющим лицом, особенно полным своих собственных вопиющих исследований в Блумсбери.

– Я не могу сегодня избавиться от этой гнили! – Воскликнул я. – Вот этот толстый дурак собирается напасть на след миссис Ройл, причем через меня! Женщина-инвалид, это может ее прикончить. Если бы это был он сам, я бы не возражал. Как ты думаешь, где он, черт возьми?

– Потом расскажу, – сказал Уво Делавойе, не шевельнув ни единым мускулом своего подвижного лица.

– Ты мне скажешь … Послушай, Делавойе! – Пролепетал я. – Для меня это серьезное дело, и если ты собираешься молчать, я бы предпочел, чтобы ты убрался!

– Но я не молчу, Гилли, – сказал он другим тоном, но с высокомерным блеском, который мне никогда не нравился. – Меньше всего я думал об этом. У меня и в самом деле есть довольно остроумная идея, но ты такой неверующий пес, что должен дать мне время, прежде чем я расскажу тебе, что это такое. Прежде всего, мне хотелось бы побольше узнать об этих мнимых спекуляциях, об этом явном бегстве и о том, замешана ли во всем этом миссис Ройл. Меня очень интересует эта дама. Но если ты соблаговолишь прийти к ужину, то выслушаешь мои соображения.

Конечно, мне было не все равно. Но за массивным красным деревом более просторных дней, хотя мы и имели его в своем распоряжении, мы оба, казалось, не были склонны возвращаться к этой теме. Делавойе собрал кое-какие отборные остатки отцовского погреба, гротескно не сочетавшиеся с нашей домашней трапезой, но явно в мою честь, и, казалось, настало время поговорить о том, о чем мы договорились. Я боялся, что знаю, какую идею он назвал "проницательной"; чего я боялся, так это нового применения его остроумной доктрины относительно местных живых и мертвых и жаркого спора в наших экстравагантных чашках. И все же мне хотелось знать, что думает мой спутник о Ройлах, потому что мои собственные предчувствия уже не были свободны от предчувствий, для которых имелись некоторые основания. Но я не собирался заводить эту тему, и Делавойе упорно избегал ее до тех пор, пока мы не вышли на улицу (со скромными трубками поверх этой Мадеры!). Потом его рука скользнула под мою, и мы в едином порыве двинулись по дороге к дому с опущенными шторами.

Все эти дни, во время моих постоянных прогулок, он смотрел мне в лицо своими закрытыми окнами, грязными ступеньками, пустыми трубами. Каждое утро эти отвратительные шторы встречали меня, как красные веки, скрывающие ужасные глаза. И как-то раз я вспомнил, что сам почтовый ящик был словно зубами вонзен во внешний мир. Но в этот летний вечер, когда дом встал между нами и благородной луной, все было так изменено и прикрыто, что я не думал ничего дурного, пока Уво не заговорил.

– Я не могу отделаться от ощущения, что здесь что-то не так! – воскликнул он вполголоса.

– Если Койш не ошибается, – прошептал я в ответ, – тут действительно что-то не так.

Он посмотрел на меня так, словно я упустил главное, и я нетерпеливо ждал, что он скажет. Но в Уво Делавойе весь вечер было что-то странное; ему было особенно нечего сказать в свое оправдание, и теперь он говорил так тихо, что я незаметно понизил голос, хотя вся дорога была почти в нашем распоряжении.

– Ты сказал, что нашел старого Ройла совсем одного прошлой ночью?

– Совершенно верно, – сказал я.

– У тебя нет причин сомневаться в этом, не так ли?

– Нет причин – нет. И все же мне показалось странным, что он держится до конца: хозяин дома без души, которая могла бы что-нибудь для него сделать.

– Это очень странно. Это что-то значит. Кажется, я тоже знаю, что именно!

Но он, похоже, не был расположен рассказывать мне об этом, и я не собирался настаивать. Не разделял я и его уверенности в собственной силе прорицания. Что он мог знать об этом деле, что было мне неизвестно, если только у него не было какого-то внешнего источника информации все время?

В это, однако, я не верил; во всяком случае, он, казалось, стремился приобрести больше. Он толкнул калитку и оказался на пороге прежде, чем я успел сказать хоть слово. Мне пришлось последовать за ним, чтобы напомнить ему, что его действия могут быть неправильно поняты, если их увидят.

– Ничего подобного! – Осмелился сказать он, склонившись над потускневшим почтовым ящиком. – Ты со мной, Гиллон, и разве это не твоя работа – следить за этими домами?

– Да, но…

– Что случилось с этим почтовым ящиком? Он не открывается.

– Это для того, чтобы письма не попадали в пустой холл. Он нарочно забил его, прежде чем уйти. Я застал его за этим занятием.

– И тебе не показалось, что это необычный поступок? – Уво теперь стоял прямо. – Конечно, так оно и было, иначе ты бы упомянул об этом Койшу и мне на днях.

Отрицать это было бесполезно.

– Что происходит с их письмами? – Он продолжал, как будто я мог знать.

– Я полагаю, что их перенаправляют.

– К жене?

– Полагаю, что да.

И голос мой упал вместе с сердцем, и мне стало стыдно, и я настойчиво повторил:

– Вот именно!

– Жена по какому-то таинственному адресу в деревне … Бедняжка!

– Куда ты сейчас идешь?

Он нырнул под окна, бормоча что-то не столько мне, сколько самому себе. Я догнал его у высокой боковой калитки, ведущей в сад за домом.

– Дай мне руку, – сказал Делавойе, когда он попробовал открыть замок.

– Ты не пойдешь туда?

– Пойду, и твой долг последовать за мной. Или я мог бы пропустить тебя. Ну, если не хочешь!

И в углу между забором и воротами он мужественно боролся, когда я пришел ему на помощь, как меньшее зло. Через несколько секунд мы оба были в заднем саду пустого дома, с воротами, все еще запертыми за нами.

– Вот если бы это было наше, – продолжал Делавойе, отдышавшись, – я бы сказал, что уязвимое место – это окно уборной. Окно в туалет, пожалуй!

– Но, Делавойе, послушай!

– Я слушаю, – сказал он, и мы оказались лицом к лицу в широком лунном свете, заливавшем и без того неровную лужайку.

– Если ты думаешь, что я позволю тебе вломиться в этот дом, то сильно ошибаешься.

Я стоял спиной к окнам, которые намеревался держать в неприкосновенности. Без сомнения, луна отразила некоторую решимость в моем лице и поведении, потому что я говорил серьезно, пока Делавойе не заговорил снова.

– О, очень хорошо! Если дело дойдет до грубой силы, мне больше нечего сказать. Полиция должна будет это сделать, вот и все. Это их работа, если подумать, но будет чертовски трудно заставить их взяться за нее, в то время как мы с тобой…

И он отвернулся, пожав плечами, чтобы показать свой восхитительный характер.

– Уво, – сказал я, схватив его за руку, – что это за работа, о которой ты болтаешь?

– Ты прекрасно знаешь. Ты в тайне этих людей гораздо глубже, чем я. Я только хочу найти решение.

– И ты думаешь, что найдешь его в их доме?

– Я знаю, что должен, – сказал Уво со спокойной уверенностью. – Но я не говорю, что это будет приятная находка. Я не стану просить тебя пойти со мной, а просто возьму на себя некоторую ответственность после этого, сегодня вечером, если нас заметят. В конце концов, это, вероятно, повлечет за собой больше престижа. Но я не хочу впускать тебя больше, чем ты сможешь выдержать, Гиллон.

Для меня этого было достаточно. Я сам повел его обратно к окнам, довольно сердито, пока он не взял меня за руку, а затем внезапно стал более единым с ним, чем когда-либо прежде. Я видел его сжатые губы в лунном свете и чувствовал, как неудержимо дрожит рука на моем рукаве.

Так получилось, что вломиться все таки не пришлось. Обычно у меня было с собой несколько ключей, и разнообразие замков на наших задних дверях не было неисчерпаемым. В данном случае счастливая случайность позволила мне открыть дверь в кладовую. Но теперь я был более решителен, чем сам Делавойе, и не стал бы прибегать ни к каким грабительским ухищрениям, чтобы проверить его предвидение, не говоря уже о тайном предчувствии, которое формировалось у меня самого.

Для того, кто ходил от дома к дому в Поместье, как я, и знал наизусть пять или шесть планов, по которым строитель и архитектор вносили изменения, темнота не должна была быть помехой для неоправданного исследования, которое я собирался провести. Я знал дорогу через эти кухни и нашел ее здесь без ложных или шумных шагов. Но в холле мне пришлось бороться с мебелью, которая делает один интерьер столь же непохожим на другой, как и сами дома. У Аберкромби Ройлов было столько же мебели, сколько и у Делавойе, только другого типа. Она не была массивной и неподходящей, но слишком изящной и разнообразной, без сомнения, в соответствии со вкусом бедной жены. Я сохранил впечатление искусной простоты: эмалированная водосточная труба для зонтиков, расписные тамбурины и поддельные молочные табуретки, которые в те дни меня просто очаровывали. Но я, конечно же, забыл о высокой подставке для цветов за кухонной дверью, и она обрушилась, когда я ступил в мозаичный холл. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из нас вздохнул в течение нескольких секунд после того, как последний осколок разбитого горшка неподвижно лежал на плитке. Потом я чиркнул спичкой о штаны, но она не зажглась. Уво схватил меня за руку прежде, чем я успел сделать это снова.

– Ты хочешь взорвать дом? – Прохрипел он. – Разве ты сам не чувствуешь?

Потом я понял, что вдох, который я только что сделал, был едким от вырвавшегося газа.

– Опять эта асбестовая печь! – Воскликнул я, вспоминая свой первый визит в этот дом.

– Какая асбестовая печь?

– Она в столовой. Она протекала еще в июне.

– Ну, тогда нам лучше сначала зайти туда и открыть окно. Подожди немного!

Столовая находилась как раз напротив кухни, и я был уже на пороге, когда он потянул меня назад, чтобы завязать нос и рот платком. Я сделал то же самое для Делавойе, и мы прокрались в комнату, где меня уговорили выпить с Ройлом в тот вечер, когда он ушел.

Полная луна освещала тлеющие панели французского окна, выходящего в сад, но сквозь длинную красную штору почти не проникал свет. Делавойе подошел к ней на цыпочках, и я до сих пор говорю, что это был естественный инстинкт, заставлявший нас говорить тише и двигаться незаметно, и что любой другой пустой дом, где нам нечего было делать глубокой ночью, произвел бы на нас такое же впечатление. Делавойе говорит о себе иначе, и я, конечно, слышал, как он неловко возился с шнурком, пока я шел к газовой плите. По крайней мере, я шел, когда наткнулся на плетеный стул, который заскрипел, не поддаваясь моему весу, и снова заскрипел, как будто в нем кто-то пошевелился. Я в панике отпрянул и стоял так, пока штора не поднялась. Затем тишину резко нарушил голос, который я все еще слышу, но с трудом узнаю в нем свой собственный.

Это был Аберкромби Ройл, сидевший в лунном свете над печкой, и я не стану описывать его, но мертвый цветок все еще свисал с лацкана фланелевого пиджака, который покойник ужасно перерос.

Я гнал Делавойе перед собой через окно, которое он только что открыл; это он настаивал на возвращении, якобы для того, чтобы выключить газ, и я не мог отпустить его одного. Но и я не мог смотреть в лицо ужасному обитателю плетеного кресла; и снова Уво Делавойе был занят тем, что вынимал что-то из замерзших пальцев, когда в доме раздался громкий стук.

Было мрачно видеть, как труп сидит неподвижно и позволяет нам прыгать; но Уво пришел в себя прежде, чем стук повторился.

– Иди ты, Гиллон! – сказал он. – Это всего лишь кто-то, кто слышал или видел нас. Тебе не кажется, что мы учуяли газ через почтовый ящик, и разве это не было твоей обязанностью?

Второй стук прервал его, и я ответил без лишних слов. Дежурный ночной констебль, хорошо знавший меня в лицо, стоял на пороге, уперев правую руку в бедро, пока не ослепил меня фонарем. Вздох облегчения убедил меня в том, что он узнал меня, в то время как его своевременное появление было столь же быстро объяснено бесчувственным залпом более знакомого голоса.

– Не поднимайте шум, мистер Койш! – Взмолился я. – Человек, который вам нужен, был здесь все это время и умер за последние пять дней!

Это была тяжелая ночь для меня. Если бы Койш мог сделать что-нибудь еще хуже, я думаю, что сначала он сделал бы это, потому что он был жестоко обманут, и я невольно способствовал обману. Но здравый смысл и доброе сердце привели его в чувство еще до того, как я проводил полицейского в участок, оставив двух других охранять дом, столь же герметично закрытый, как и до нашего с Делавойе вторжения.

В полицейском участке суперинтендант строго допросил меня, но объяснения, которые я счел теперь оправданными дать по наущению Делавойе, были приняты без возражений, и мне было позволено удалиться с миром. В душе мне было не так уютно, потому что Делавойе не ограничил свои намеки предлогом для входа, сделанными еще более убедительным злой историей асбестовой печи. Пока констебль запирал дверь, мы еще немного пошептались, и импульсивный Койш дал нам последний совет. В результате я ничего не сказал о своем прощании с Ройлом, хотя и не сомневался, что он действительно уехал за границу. И я действительно сказал, что убежден, что все это было несчастным случаем из-за того же незакрепленного крана газовой плиты, который вызвал побег шесть недель назад.

Это была моя единственная настоящая ложь, и, поразмыслив немного, я начал сомневаться, не правда ли это. Это было в святилище Делавойе, на втором этаже, в доме № 7, и после полуночи, потому что, вернувшись, я застал его в объятиях возбужденных соседей и ждал, пока они все покинут его, чтобы засвидетельствовать немедленное удаление останков.

– Что же, в конце концов, – спросил я, – доказывает, что это действительно было самоубийство? Он мог вернуться за чем-то, что забыл, и случайно ударить ногой по крану, как кто-то в июне. Зачем делать дело дома?

– Потому что он не хотел, чтобы его жена знала.

– Но она должна была знать.

– Рано или поздно, конечно, но чем позже, тем лучше с его точки зрения, и их собственный закрытый дом был единственным местом, где его могли не найти в течение нескольких недель. И это бы все изменило в данных обстоятельствах.

– Но что ты знаешь об обстоятельствах, Уво? – Не удержался я от мрачного вопроса, ибо его вид всезнающего человека всегда готовил меня к какому-нибудь благовидному творению его собственной фантазии. Но на этот раз меня ввели в заблуждение, и я понял это по его изменившемуся лицу еще до того, как услышал его неестественный голос.

– Что я знаю? – повторил Уво Делавойе. – Только то, что один из соседей только что получил телеграмму от людей миссис Ройл и сообщил, что у нее родился сын! Вот и все, – добавил он, хватая трубку, – но если ты подумаешь минуту, то увидишь, что это объясняет все остальное.

И я видел, что так оно и было, когда речь шла о несчастном Ройле, и мы молчали, пока я рассказывал о своих кратких отношениях с покойником, а Делавойе набивал трубку.

– Я никогда не любил этого парня, – продолжал он бесчувственным тоном, который почти навязал мне. – Мне не понравились ни его вечная петлица, ни шляпа с одной стороны, ни ужасный оттенок их звериных штор, ни цвет волос доброй леди, если уж на то пошло! Только не красное и не желтое, если, конечно, ты не носишь синие очки; и если бы ты когда-нибудь видел, как они прощаются утром, ты бы пожалел, что не ослеп. Но если я когда-нибудь женюсь, не дай Бог, пусть я буду играть со своей женой так же, как он со своей! Подумай о его чувствах с двумя такими вещами, нависшими над ним, и эти африканские счета тоже в пути! Неужели он должен отдаться на милость своего старого друга? Нет, он слишком большой человек или, может быть, слишком большой злодей, но теперь я знаю, что я думаю. Что же тогда? Если будет шум и крик, жена услышит его первой; но если он напустит сильный ложный след через такого честного парня, как ты, это может просто затянуться на те дни, которые имеют значение. Собственно говоря, так оно и было; если бы не я, у нас было бы много свободных дней. Но представь себе, что ты ползешь обратно в свою пустую нору, чтобы умереть, как крыса, и все еще думаешь о каждой мелочи, чтобы тебя не нашли!

– И чтобы это не выглядело как самоубийство, когда уже все! – сказал я, все еще сомневаясь.

– Ну, тогда я скажу, что у тебя самое прекрасное самоубийство на свете! – заявил Уво Делавойе. – Хотел бы я знать, когда он начал все это обдумывать. Это было до того, как он позвал тебя посмотреть на кран, который не выключился? Или это был неисправный кран, который подсказал способ смерти? В любом случае, он заколачивал свой почтовый ящик, конечно, не для того, чтобы не подпускать почтальона к двери, а для того, чтобы не дать запаху газа проникнуть наружу, если он или кто-нибудь еще придет. Это, я думаю, довольно ясно.

– Это гениально, – согласился я, – независимо от того, твоя это идея или Ройла.

– Должно быть так, – убежденно сказал Делавойе. – Бедный Ройл совершил только одну ошибку, и она была непреднамеренной. Это тоже было довольно трогательно. Помнишь, как я пытался что-то взять из его пальцев, когда раздался стук?

Я вздохнул сквозь зубы.

– Лучше бы ты этого не делал. Что это было?

– Медальон с желтыми волосами. И он разбил стекло, и его большой палец был на самом волосе! Не думаю, – добавил Делавойе, – что для кого-нибудь другого это значило бы то же, что для нас с тобой, Гиллон, но я не жалею, что вовремя вырвал его из его лап.

Но теперь он, в свою очередь, мог содрогнуться.

– Подумать только, – сказал я, наконец, вспомнив тайное и забытое предчувствие, с которым я сам вошел в дом смерти, – подумать только, что, в конце концов, я был более готов к убийству, чем к самоубийству! Я почти заподозрил беднягу в том, что он убил свою жену, и запер ее там!

– Правда? – Спросил Делавойе с несвоевременным оттенком превосходства. – Мне это и в голову не приходило.

– Но ты, должно быть, подумал, что что-то случилось?

– Я и не думал. Я знал.

– Что случилось это?

– Более или менее.

– Я хочу, чтобы ты объяснил мне, как!

Уво мрачно улыбнулся и покачал головой.

– Нет смысла говорить определенным людям определенные вещи. Ты увидишь это своими собственными глазами. – Он встал и пересек комнату. – Ты знаешь, чем я занимаюсь в Британском музее; я говорил тебе, что у них есть прекрасный старый план Поместья прошлого века? Вот уже несколько недель один человек в Холборне пытается достать мне экземпляр книги, по любви или за деньги. Он только что преуспел. Вот книга.

Массивный наследственный письменный стол, такой же викторианский, как и все владения Делавойе, стоял перед открытым окном, выходившим на лунный свет; на этом столе стояла настольная газовая лампа с вонючей резиновой трубкой того же оклеветанного периода; и там, и там был разложен план, как скатерть, придавленный пепельницей, чернильницей и самой лампой, и над ним, как положено, нависали две наши молодые головы. Я до сих пор отчетливо держу его перед мысленным взором. Одно только Поместье, вернее, все первоначальное имущество, и ничего больше, было очерчено и заполнено, а остальное оставлено белым, насколько позволял размер. Это было похоже на перевернутую карту Индии. Большой дом, как ни странно, располагался на вершине холма, но через дорогу заросли кустарника обозначали Цейлон. Наше нынешнее поместье находилось в самом конце, как объяснил Делавойе, и это был волнующий момент, когда он положил свой ноготь на Турецкий павильон, действительно так отмеченный, и мы посмотрели в залитый лунным светом сад и увидели его несомненное место. Туннель не был обозначен. Но Делавойе провел пальцем влево и остановился на эмблеме, неразборчиво начертанной мелким тусклым древним шрифтом.

– Это "Сторожка стюарда", – сказал он, когда я тщетно вглядывался, – если хочешь, то достану увеличительное стекло, чтобы показать, что здесь нет обмана. Но боюсь, что на данный момент тебе придется довериться этой истории. Если ты хочешь увидеть главу и стих, подай заявку на читательский билет, и я покажу тебе обе вещи в любой день. Я сам только сегодня днем нашел их в волосатом томе под названием "Малкастерское пэрство" и целую страницу подзаголовков. Они взяты из одного из посланий самого милого старого грешника, написанного так, словно чужие деньги никогда не таяли в его благородном кулаке. Я не буду портить его неправильной цитатой. Но ты увидишь, что был когда-то несправедливый управляющий, который ограбил нечестивого господина этого самого виноградника, а затем заперся в своем вигваме и покончил с собой, чтобы не смотреть в лицо страшной мести!

Я не смотрел на Делавойе, но чувствовал, что его лицо пылает, как раскаленный уголь рядом с моим.

– Эта дорога не обозначена, – сказал я, как будто был просто похоронен в плане.

– Естественно. Хочешь посмотреть, куда он побежал?

– Я бы не возражал, – сказал я с тем же безразличием.

Он взял кусок старой палочки для рисования, которую держал на столе вместо линейки, и провел синим карандашом две параллельные линии с запада на восток. Верхняя линия проходила как раз под коттеджем.

– Это на этой самой дороге! – воскликнул я.

– И не только это, – возразил Делавойе, – но если ты пройдешь по линии и измеришь расстояние, то увидишь, что Сторожка Управляющего находилась на том месте, где сейчас находится дом с красными шторами!

И он отвернулся, чтобы набить еще одну трубку, как будто твердо решил не кричать и не светиться мне в лицо. Но я не чувствовал себя объектом великодушия.

– Я думал, что только твой подлый родственник, как ты его называешь, будет преследовать и влиять на всех нас. Если это будет его слуга, его служанка…

– Остановись, – воскликнул Делавойе, – остановись вовремя, дорогой мой, прежде чем ты коснешься кого-нибудь из нас! Неужели ты всерьез считаешь простым совпадением то, что нечто подобное произошло на том самом месте, где то же самое происходило раньше?

– Не понимаю, почему бы и нет.

– У меня была только противоположная идея, Гилли, и все же я нашел именно то, что ожидал найти. Была ли это случайность?

– Или совпадение – называй, как хочешь.

– Называйте это, как хочешь,– добродушно возразил Делавойе. – Но если подобное повторится, будет ли это совпадением или случайностью?

– По-моему, всегда, – ответил я, навсегда ожесточая свое сердце.

– Тогда все в порядке, – сказал он со своим мальчишеским смехом. – Ты платишь свои деньги и делаешь свой выбор.

Глава III

Порочный круг

Берриджи из Берилстоу, жившие в доме неподалеку от моей конторы на Витчинг—Хилл-роуд, были, пожалуй, самой достойной семьей во всем Поместье.

Старый мистер Берридж, всю жизнь прослуживший верой и правдой, достиг высокого положения в одном из старейших и наиболее солидных страховых обществ Лондонского сити. Миссис Берридж, сама женщина энергичного характера, посвящала каждую свободную от домашних обязанностей минуту прославлению местного викария и осуждению современных идей. У нее была дочь, чье имя, Берилл, вдохновило ее на создание этого дома; она была миниатюрной и похожей на эхо своей матери и не имела никакого желания ездить на велосипеде или делать что-либо еще, что могла бы сделать миссис Берилл. Единственный сын, Гай, закончил partie carrée и уже стал замечательным бухгалтером под орлиным оком отца. Ему было около тридцати лет, у него было мягкое лицо, но свирепые усы, он был помолвлен и уже собирал книги и картины для нового дома.

Как книголюб Гай Берридж стоял особняком.

– Для меблировки дома нет ничего лучше, – сказал он, – а нынче они такие дешевые. А вот и новая серия викторианской классики – полтора пенса! А эти Шедевры восемнадцатого века. Не знаю, когда у меня будет время их прочесть, но они стоят денег за один только переплет, особенно если убрать все необычное!

В глазах остальных троих было странно, что Гай так спешил покинуть их уютный дом ради одного из своих, который был намного меньше. Мисс Хемминг, будущая миссис Хемминг предпочитала струящиеся ткани необычных оттенков, и у нее были еще более необычные представления о меблировке. По субботам после обеда она таскала беднягу во все магазины подержанной мебели по соседству, даже не для того, чтобы сэкономить деньги, как это делала миссис Берридж. Она жаловалась своим самым близким друзьям, что это просто из любопытства. Это было похоже на приговор, когда Гай так заболел гриппом, очевидно, подхваченным в одном из этих весьма своеобразных магазинов, что ему пришлось отменить свой летний отпуск, уехав на весь срок в начале Нового года.

Он отправился к кузенам Хеммингов в деревню; его собственная мисс Хемминг отправилась с ним, и именно по их возвращении в молодой паре впервые заметили перемену. Они больше не выглядели сияющими вместе, тем более врозь. Добрый молодой бухгалтер проходил мимо моего окна с совершенно трагическим лицом. А однажды утром, когда мы встретились на улице, он сказал мне, что не сомкнул глаз.

В тот же вечер я отправился покурить трубку с Уво Делавойе, который случайно познакомил меня с этими людьми. Мы как раз обсуждали Гая Берриджа и его дела, когда горничная проводила его в комнату Уво.

Я никогда не видел, чтобы человек выглядел таким несчастным. Кроткое лицо, казалось, пряталось за свирепыми усами; глаза, яркие и налитые кровью, морщились, когда с ними встречались. Я встал, чтобы уйти, инстинктивно чувствуя, что он пришел довериться Уво. Но Берридж читал меня так же быстро, как и я его.

– Не уходи из-за меня, – сказал он мрачно. – Мне нечего сказать Делавойе такого, чего я не мог бы сказать тебе, особенно после того, как я уже однажды выдал себя тебе сегодня. Осмелюсь сказать, что три головы лучше, чем две, и я знаю, что могу доверять вам обоим.

– Что-нибудь случилось? – спросил Уво, когда предварительные уговоры напомнили мне, что его посетитель не курит и не пьет.

– Все! – последовал ответ.

– Надеюсь, не с вашей помолвкой?

– С ней, – сказал Берридж, не отрывая глаз от ковра.

– Она не…. отменена?

– Пока нет.

– Я не хочу спрашивать больше, чем должен, – сказал Уво, помолчав, – но я всегда представляю себе, что между людьми, которые помолвлены, малейшая мелочь…

– Это не мелочь.

И бухгалтер покачал опущенной головой.

– Я только имел в виду, мой дорогой друг, если бы у вас были какие-то разногласия…

– У нас никогда не было ни малейших разногласий!

– Она поменяла свое решение? – спросил Уво Делавойе.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Берридж, но поднял глаза, как будто это была новая мысль, и в его голосе было больше жизни.

– Она бы тебе сказала, – сказал Уво, – я знаю.

– Разве люди говорят друг другу? – нетерпеливо спросил наш друг.

– Конечно, должны, и я думаю, мисс Хемминг тоже.

– Ах! Для них это достаточно легко! – воскликнул несчастный молодой человек. – Женщины не лгут и не предают, потому что им случается менять свое мнение. Никто не думает о них хуже из-за этого; это их привилегия, не так ли? Они могут разорвать сколько угодно помолвок, но если бы я сделал это, то никогда больше не поднял бы головы!

Он закрыл разгоряченное лицо руками, и Делавойе впервые взглянул на меня. Это был достаточно сочувственный взгляд, и все же в нем было что-то: приподнятая бровь, свет в глазах, – то, что напомнило мне об одном моменте, в котором мы всегда расходились.

– Лучше спрятать голову, чем испортить ей жизнь, – резко сказал он. – Но как давно ты испытываешь желание сделать то или другое? Я всегда считал вас идеальной парой.

– Так и было, – с готовностью согласился бедный Берридж. – Это очень странно!

Я заметил, как дернулись уголки рта Уво, но он был не из тех, кто бросает лукавые взгляды поверх склоненной головы.

– Как давно вы помолвлены? – Спросил он.

– С прошлого сентября.

– Вы тогда были здесь, если я правильно помню?

– Да, это случилось сразу после моего отпуска.

– На самом деле вы были здесь все это время?

– Вплоть до последних нескольких недель.

Делавойе оглядел свою комнату, как адвокат, проводящий перекрестный допрос, оглядывает суд, чтобы отметить свою точку зрения. Я почувствовал, что пора вмешаться с другой стороны.

– Но ты выглядел совершенно счастливым, – сказал я, – всю осень?

– Так оно и было, видит Бог!

– Все было в порядке, пока ты не уехал?

– Все.

–Тогда, – сказал я, – мне кажется, что это просто психическое воздействие гриппа, и ничего больше.

Но не в этом был смысл взгляда, который я невольно бросил на Делавойе. И мое объяснение не утешило Гая Берриджа; он думал об этом и раньше, но никогда еще он не чувствовал себя лучше, чем в последние дни в деревне, и все же никогда еще он не был в таком отчаянии.

– Я не могу пройти через это, – простонал он в жалкой беспомощности. – Это превращает мою жизнь в ад, в живую ложь. Я не знаю, как это переносить, от одной встречи к другой, я так их боюсь! И все же у меня всегда есть какая-то надежда, что в следующий раз все вдруг станет так, как было до Рождества. Разговоры о безнадежных надеждах! Каждый раз хуже предыдущего. Теперь я пришел прямо от нее. Не знаю, что вы обо мне думаете! Не прошло и десяти минут, как мы попрощались. – Большие усы задрожали. – Я чувствовал себя Иудой, – прошептал он, – абсолютным Иудой!

– Я думаю, что это все нервы, – сказал Делавойе, но так мало убедительно, что я громко повторил его слова.

– Но у меня нет проблем с нервами, – возразил Берридж, – ни у кого в нашей семье нет таких проблем. Мы в это не верим. Мы думаем, что они являются современным оправданием для всего, что вам нравится делать или говорить. Это то, что мы думаем о нервах. Я не собираюсь склоняться к этой идее, чтобы показать себя лучше, чем я есть. Гнилое у меня сердце, а не нервы.

– Я восхищен твоим поведением, – сказал Делавойе, – но не согласен с тобой. В конце концов, все вернется к тебе, все, что ты считаешь потерянным, и тогда ты почувствуешь себя так, словно очнулся от дурного сна.

– Но иногда я и так просыпаюсь! – воскликнул Берридж, ухватившись за эту мысль. – Почти каждое утро, когда я одеваюсь, все выглядит по-другому. Я снова чувствую себя прежним, самым счастливым человеком на свете, помолвленным с самой милой девушкой! Она всегда такая, знаете ли, не думайте ни на минуту, что я когда-нибудь буду думать хуже об Эдит; она всегда была и будет в миллион раз лучше меня. Если бы только она сама это увидела и сама меня бросила! Я даже пытался сказать ей, что я чувствую, но она не идет мне навстречу; настоящая правда, кажется, никогда не приходит ей в голову. Как сказать ей прямо, я не знаю. Это было бы достаточно легко сделать в прошлом году, когда ее родственники были против помолвки. Но они сдались на Рождество, когда у меня был взлет в карьере; и теперь она получила свое кольцо и подарила мне это, как же я могу пойти и вернуть его ей?

– Могу я взглянуть? – спросил Делавойе, протягивая руку, и я был благодарен ему за то, что он отвлек меня на несколько секунд, потраченных нами на осмотр старинного эмалированного перстня с белым павлином на малиновом фоне. Берридж спросил нас, не находим ли мы это кольцо очень странным, как и все, что делали в Берилстоу, и он принялся болтать об обстоятельствах его покупки своей дорогой, милой, щедрой Эдит. Разговор пошел ему на пользу. К его мертвенно-бледным щекам вернулся здоровый оттенок, и какое-то время его усы выглядели менее неуместными и пропорциональными.

Но это был всего лишь реакционный всплеск затянувшейся боли, и перед тем, как он ушел, припадок повторился в более уродливой форме.

– Дело не столько в том, что я не хочу жениться на ней, – неожиданно резко заявил бухгалтер, – сколько в ужасных мыслях о том, что может случиться, если я это сделаю. Они слишком ужасны, чтобы описать их даже вам двоим. Конечно, ничто не могло заставить тебя думать обо мне хуже, чем ты уже должен думать, но ты бы сказал, что я сошел с ума, если бы мог заглянуть в мой ужасный разум. Не думаю, что она будет в безопасности, честное слово! У меня такое чувство, что я могу причинить ей какую—нибудь травму … или … или совершить насилие!

Он раскачивался по комнате, дикими глазами переводя взгляд с одного из нас на другого и судорожно ощупывая карманы. Я сам встал рядом с ним, потому что теперь я был уверен, что любовь или болезнь перевернули его мозг. Но это был всего лишь маленький клочок бумаги, который он выудил из жилетного кармана и протянул сначала Делавойе, а потом мне.

– Я вырезал это из рецензии на такое странное стихотворение в моей вечерней газете, – сказал Берридж. – Я никогда не читал ни рецензий, ни стихов, но эти строки меня сильно задели.

И я прочитал:

“И все же каждый человек убивает то, что любит. Каждый пусть это услышит. Кто-то убивает горьким взглядом. Кто-то – лестным словом. Трус убивает поцелуем, храбрец – мечом!”

– Но ты так не думаешь! – Сказал Делавойе, смеясь над ним, и смех этот прозвучал так же фальшиво, как и его прежнее утешение; но на этот раз у меня не хватило присутствия духа дополнить его.

Гай Берридж яростно закивал, протягивая руку за стихом. Я видел, что его глаза наполнились слезами. Но Уво скатал клочок бумаги в шарик, бросил его среди пылающих в камине кусков асбеста и взял протянутую руку. Я никогда не видел, чтобы мужчина был так нежен с другим. Больше не было сказано ни слова. Но бедняга сжал мои пальцы, прежде чем Уво повел его домой. И прошло много минут, прежде чем он вернулся.

– Мне это надоело! – сказал он, ставя ноги к газовому камину. – Не этот бедняга, а его родня, все трое! Я сразу же уложил его в постель, а когда он решил, что я ушел, меня оставили. Конечно, они знают, что что-то не так, и, конечно, они обвиняют девушку. Я знал, что так и будет. Похоже, они никогда по-настоящему не одобряли ее: она – шокирующий пример всесторонней необычности. Они мало знают зеницу ока своих слепых глаз, а, Гилли?

– Я и сам его почти не знал, – сказал я. – Он, должно быть, сумасшедший! Я никогда не думал, что услышу от взрослого человека такое.

– И такой человек! – воскликнул Уво. – Меня удивляет не столько разговор, сколько говорящий, и, между прочим, как хорошо он говорил для него! Он был не таким занудой, каким я его когда-либо знал; в нем была страсть, черт бы его побрал! Красная кровь в этом куске дорожного металла! Он жалеет не только себя. Он просто убит горем из-за девушки. Но этот червь болезненного самоанализа проник в его мозг и … как он туда попал, Гилли? Это не место для маленького зверька. Какой мозг может его прокормить? Что он сделал за все свои скучные дни, чтобы сделать этот безобидный ум питательной средой для всякого рода дегенеративных идей? В моем мозгу они вырастут, как горчица и кресс-салат. Я чувствовал бы себя точно так же, если бы был помолвлен с самой милой девушкой; чем милее она была бы, тем хуже я становился бы; но в любом случае я – дегенеративная собака. О да, Гилли. Где он его взял? Кто отравитель?

– Я рад, что ты спрашиваешь, – сказал я. – Я боялся, что ты скажешь, что знаешь.

– Ты имеешь в виду моего земляного старика?

– Я позаботился, чтобы ты приписал его ему.

Уво от души рассмеялся.

– Ты знаешь о нем не так много, как я, Гилли! Он был последним старым негодяем, который беспокоился из-за того, что не любил женщину так сильно, как она того заслуживала. Все было совсем наоборот, уверяю тебя.

– Да, но как насчет этих почти убийственных наклонностей?

– Я думал о них. Но они появились только после того, как наш добрый друг стряхнул с ног эту деморализующую пыль. Пока он держался Ведьминого холма, он был таким же крепким, как брачный колокол! Это противоречит моей доктрине, Гиллон, но я рад, что ты разделяешь мое разочарование.

– И я слышу, как ты признаешь это, Уво!

– Есть еще кое-что, раз уж мы затронули эту тему, – продолжал он, потому что мы не говорили об этом уже несколько недель и месяцев. – Кажется, в Хэмптон-Корте есть портрет моего неблагородного родственника, написанный неким Неллером. Я только на днях узнал об этом, и мне было интересно, не мог бы ты поехать со мной и поискать его. Поездка не обязательно должна включать спорные темы, и мы могли бы пообедать в "Митре" перед тем окном, которое смотрит вниз по течению. Но это должно быть завтра, если ты сумеешь, потому что галереи не открываются по пятницам, а по субботам они всегда переполнены.

У меня не очень хорошо получалось. Предполагалось, что я проведу весь день в Поместье, и хотя в начале года мне почти нечего было делать, я мог бы погибнуть, если бы мой мистер Мушкетт вернулся раньше обычного и не застал бы меня на посту. Я уже не был равнодушен к продолжительности моих дней в Ведьмином холме. Но я решил рискнуть ими ради человека, который сделал это место тем, чем оно было для меня – садом друзей – как бы он ни старался испортить его для себя.

Мы отправились в мой обеденный перерыв, который ни в коем случае не мог быть засчитан против меня, и довольно рано после полудня рассчитывали вернуться. Это был очень ясный день, более достойный генерала января, чем его начальник штаба. Колеи и лужи намертво замерзли; наши велосипедные колокольчики звенели с приятным блеском. В Буши-парке черные каштаны торчали филигранными верхушками в безветренном сиянии. Под деревьями красновато-коричневый ковер все еще ждал, когда его подхватит мартовский ветер. Пруд Дианы был покрыт льдом; богиня и золотые нимфы ловили каждое мерцание холодного солнечного света, когда мы проезжали мимо. В прекрасном сиянии мы вошли во дворец и поднялись по мрачным старым галереям.

– А вот и дом с привидениями! – сказал Уво Делавойе. – Если наш покровитель грешник проявляет такой отеческий интерес к скромному материалу, имеющемуся в его распоряжении, то как насчет этого веселого пса Генри и добрых дам в этих апартаментах? Мне было бы жаль доверить живую шею тому, что осталось от старушки-убийцы. Ее вывел из себя знаменитый Гольбейн. Но послушай, Гилли, это лицо гораздо хуже, чем у него. Может быть, это мой грубый предок, клянусь Юпитером, так оно и есть!

И он снял шапку оливкового цвета перед красивым, зловещим существом в коричневом развевающемся парике и в таком же прекрасном одеянии, как и все, что висело на стенах. На нем был ошеломляющий павлиньего цвета сюртук, подбитый шелком оранжево-алого цвета, широкие рукава были закатаны тем же самым, а кремовый каскад кружев ниспадал с горла на длинный коричневый жилет, обшитый шелком, можно было поклясться, что материал новый, а цвета могли быть нанесены на той неделе. Они освещали сумрачную комнату. Глаза рядом со мной были не более живыми, чем нарисованные. Не то чтобы глаза Уво были циничны, сладострастны или хитры, но они напоминали мне глубокие воды, скрытые от солнца. Я воздержался от комментариев по поводу сходства, которое не шло дальше. Я был рад, что только я один видел, как далеко это зашло.

– Слава богу, что эти губы и ноздри не прорастают на нашей ветке! – Уво в шутливой манере поднял брови. – Мы должны внимательно следить за тем злом, которое они сотворили, живя после них на Ведьмином холме! Ты вполне можешь посмотреть на его руки; скорее всего, это были вовсе не его руки, а сделанные по образцу. Надеюсь, у старого турка не было такой женственности…

Он резко остановился, как я и ожидал, увидев, на что я ему указываю, потому что я смотрел не на женственную руку, нарочито положенную на угол стола, а на эмалевое кольцо, нарисованное на мизинце, как миниатюра.

– Боже мой!– воскликнул Делавойе. – Это то самое кольцо, которое мы видели вчера вечером!

По крайней мере, оно было похоже: узкая ножка, высокий выступающий овальный ободок, белый павлин, эмалированный на малиновом фоне, все было на месте, как любили изображать такие вещи художники того времени.

– Должно быть, то же самое, Гилли! Не может быть двух таких крайних странностей!

– Похоже, конечно, но как мисс Хемминг его раздобыла?

– Довольно легко; она осматривает все старые антикварные магазины в округе, и разве Берридж не говорил нам, что она купила его кольцо в одном из них? Очевидно, оно пролежало там последние сто с небольшим лет. Имей в виду, что эта плохая старая партия не стоила ни гроша к концу; тогда ты должен видеть, что все это и так ясно, есть только одна вещь яснее.

– Что это?

– Вся причина и происхождение мук и страхов Гая Берриджа по поводу его помолвки. У него никогда не было ни того, ни другого до Рождества, когда он получил свое кольцо. С тех пор оно превратило его жизнь в Ад, каждый день и каждый час каждого дня, за исключением иногда утра, когда он вставал. А почему бы и нет? Потому что он снимал кольцо, когда шел в ванну! Я зайду так далеко, чтобы напомнить тебе, что его единственные спокойные и рациональные моменты прошлой ночью были, когда ты и я смотрели на это кольцо, и оно было снято с его пальца!

Сильное волнение Делавойе привлекло внимание старого служителя, стоявшего у окна, и каким-то смутным образом этот ветеран привлек мое. Я посмотрел мимо него, на официальную территорию. Тис и кедр казались мне нереальными в зимнем солнечном свете; я почти задавался вопросом, не сплю ли я в свою очередь и где я нахожусь. Как будто прикосновение фантастического на мгновение коснулось даже моей ясной головы. Но я очень скоро стряхнул его и со смехом высмеял побежденную слабость.

– Да, мой дорогой друг, все это очень хорошо. Но…

– Никаких твоих цветущих "но"! – Воскликнул Уво с почти безумным легкомыслием. – Мне казалось, что этот случай достаточно конкретен даже для тебя. Но мы поговорим об этом в "Митре" и подумаем, что делать.

К этому разговору я присоединился, в эти рассуждения я вступил, не споря вовсе. Это не обязывало меня ни к одному пункту отвратительного вероучения, но, с другой стороны, не умаляло превосходства компании Делавойе на торопливом пиру, который до сих пор остается в моей памяти. Я помню длинную красную стену Хэмптон-Корта, как единственную теплую черту сурового пейзажа. Я помню красное вино в наших бокалах, легкий румянец на смуглом лице, склонившемся ко мне, и чудесный поток оживленных разговоров, восхитительных, если не принимать их слишком всерьез. Мое собственное отношение я лучше всего улавливаю в обвинении Уво, что я улыбался, улыбался и был скептиком. Это была одна из тех характерных реплик, которые прилипают только по одной причине. Уво Делавойе в те дни вообще не был широко начитан, но у него был большой круг цитат, которые были мне не совсем незнакомы, и, в конце концов, я понял, что он знает своего Гамлета почти наизусть.

Но до сих пор "муки и страхи" бедняги Берриджа были оригинальными для моей более грубой культуры; и когда я увидел его в следующий раз, в пятницу вечером, муки показались мне еще острее, а страхи еще более изнуряющими, чем прежде. Он снова сидел с нами в комнате Уво, но чаще расхаживал взад и вперед, бормоча и жестикулируя. В конце концов, Уво занял с ним твердую позицию. Я ждал этого. Он задумал этот план в Хэмптон-Корте, и мне было любопытно посмотреть, как его примут.

– Так больше не может продолжаться, Берридж! Я провожу тебя до конца – до самого горького конца!

Уво не был актером, но все же это было великолепное актерское произведение, потому что оно было более чем наполовину искренним.

– Неужели ты это сделаешь, Делавойе? – воскликнул бухгалтер, слегка поеживаясь от своей удачи.

– Скорее! Я не позволю тебе сходить с ума прямо у меня под носом. Дай мне это кольцо.

– Мое—ее—кольцо?

– Конечно, это ведь твое обручальное кольцо, не так ли? И твой долг перед собой, перед ней и перед всеми остальными – разорвать эту помолвку как можно скорее.

– Но ты уверен, Делавойе?

– Конечно. Отдай его мне.

– Это кажется таким ужасным поступком!

– Это мы еще посмотрим. Спасибо, теперь ты сам себе хозяин.

И теперь я действительно начал открывать глаза, потому что не успел несчастный бухгалтер расстаться со своим кольцом, как его угасающая любовь хлынула обратно чудесным потоком, и через пять минут он снова умолял об этом, клянясь, что был безумен, но теперь в здравом уме, и вдобавок больше осознавал себя. Но Делавойе был непреклонен перед этими истерическими мольбами. Он снабдил Берриджа своими прежними доводами против брака и, по крайней мере, один раз задел отзывчивую струну в этих истрепанных нервах.

– Никто, кроме тебя, – заметил он, – никогда не говорил, что ты ее не любишь, но посмотри, что из тебя делает любовь! Можно ли мечтать о браке в таком состоянии? Разве это справедливо по отношению к девушке, пока ты не переосмыслишь все по-настоящему и не поймешь раз и навсегда, что у тебя на уме? Может ли она быть счастлива? Будет ли она, это было твое собственное предположение, в безопасности?

Берридж заломил руки в новом отчаянии; да, он забыл об этом! Эти ужасные инстинкты были единственной неизменной ужасной чертой. Не то чтобы он все еще ощущал их, но вспоминать о них как о подлинных импульсах или, в лучшем случае, как о непреодолимых мыслях – значило заморозить свое недоверие к себе, превратив его в неизлечимый рак.

– Я совсем забыл об этом, – простонал он. – И все же у меня в кармане лежит та самая книга, из которой написаны эти безнадежные строки. Я купил ее сегодня утром у Стоунхэма. Это самое странное стихотворение, которое я когда-либо читал. Я не совсем понимаю. Но этот кусочек был достаточно ясен. Только послушайте, как звучит!

И нараспев, как школьник, без всякого выражения, кроме того, которое невольно придавал ему его дрожащий голос, он прочел вслух двенадцать строк: "Некоторые убивают свою любовь, когда они молоды, а некоторые, когда они стары; Некоторые душат руками Похоти, Некоторые руками Золота; Самые добрые используют нож, потому что… – Он ужасно вздрогнул, – Мертвые так быстро остывают. Одни любят слишком мало, другие слишком долго. Одни продают, а другие покупают; Одни делают это со многими слезами, а другие без вздоха, ибо каждый человек убивает то, что любит, но не умирает".

– Это все, на что я способен, смерть! – простонал Гай Берридж, пытаясь убрать свирепые усы со своего кроткого лица. – Чем скорее, тем лучше для меня! И все же я любил ее, видит Бог, любил! – Внезапно он повернулся к Уво Делавойе. – И я до сих пор … Слышишь? Тогда верни мне мое кольцо, говорю я, и не поощряй меня в этом безумии … ты … ты дьявол!

– Отдай ему, – сказал я. Но Уво стиснул зубы против нас обоих, выглядя почти так, как его только что называли, отвратительно похоже на того славного злого джентльмена из Хэмптон—Корта, – и я больше не мог выносить всего этого. Я сунул руку в карман Делавойе. И вниз, и прочь, в ночь, словно демон, выпущенный на волю, полетел Гай Берридж и кольцо с павлином, покрытое белой эмалью на кроваво-красной земле.

Я снова повернулся к Делавойе. Его плечи были подняты к ушам в кривом добродушии.

– Может быть, ты и прав, Гилли, но теперь мне действительно придется просидеть с ним всю ночь. Во всяком случае, утром я получу его обратно, и тогда ни ты, ни он никогда больше не увидим эту нечистую птицу!

Но он зашел так далеко, что показал мне его через мой прилавок, через несколько минут после того, как молодой Берридж с опущенной головой и небритыми щеками прошел мимо, чтобы успеть на свой обычный утренний поезд.

– Я сидел с ним, – сказал Уво. – Мы сидели, пока он не свалился в кресло, и, в конце концов, я уложил его в постель скорее спящим, чем бодрствующим. Но сегодня утром ему опять плохо, как никогда, и на этот раз он сдал адское кольцо по собственной воле. Я должен разорвать отношения с девочкой, отдав его обратно.

– Ты идеальный герой, чтобы взять это на себя!

– Я чувствую себя еще большим обманщиком, Гилли.

– Когда ты с ней разберешься?

– Никогда, мой дорогой друг! Разве ты не видишь, в чем дело? Этот белый павлин лежит в основе всего. Ни один из них никогда больше не увидит его, и тогда ты увидишь, что они поженятся, и будут жить счастливо до конца своих дней!

– Но ты собираешься выбросить эту штуку?

– Нет, если я могу помочь, Гилли. Я скажу тебе, что я задумал сделать. В Ричмонде есть маленький ювелир, который сделал мне хорошую булавку из тяжелых старых гвоздиков, принадлежавших моему отцу. Я собираюсь сегодня же отнести ему это кольцо и посмотреть, сможет ли он сделать дубликат за любовь или деньги.

– Я пойду с тобой, – сказал я, – если ты подождешь до полудня.

– Мы должны уехать прежде, чем Берридж успеет вернуться, – с сомнением ответил Уво, – иначе мне придется начинать все сначала, потому что он, конечно, вернется выздоровевшим и с ревом потребует свое кольцо. Я еще не решил, что ему сказать, но думаю, что мое воображение выдержит такое напряжение.

Такое отношение казалось мне довольно циничным, даже при самых лучших обстоятельствах, и уж точно не в духе Уво Делавойе. Слишком уж способный, по моему мнению, обманывать самого себя, он не был обманщиком, насколько я его знал, и было обидно видеть, что он так любезно принял эту роль. Я предпочитал не говорить об этом по дороге в Ричмонд, по которой мы шли пешком в предрассветные часы. Плачущая оттепель превратила замерзшие колеи в простые грязевые трубы той консистенции, которая сжимает покрышку, как зубы. Но нельзя было не сравнить этот тяжелый топот с нашим искрящимся кружением по Буши-парку. А припадки жара и холода у бедняги Берриджа представляли собой неизбежную аналогию.

– Я не могу его понять, – говорил я. – Я могу понять человека, который влюбляется и даже снова влюбляется. Но Берридж летает из одной крайности в другую, как мячик в тяжелом ралли.

– И он не так устроен, Гилли! Вот что меня не отпускает. Ты можешь быть совершенно уверен, что он не первый заводчик грешников, который начал с того, что дрожал на грани брака. Это отчаянный шаг. Я бы и сам испугался, но ведь я не один из верных псов природы. Если бы не собачья верность этого доброго Берриджа, я бы не возражал, чтобы он думал и съеживался, как многие лучшие люди.

Мы срезали последний поворот перед Ричмондом, следуя по асфальтовой тропинке за церковью Святого Стефана. Здесь мы, наконец, выбрались из грязи; влажный асфальт сиял чистым блеском, и наши шаги отдавались эхом впереди, между двумя длинными стенами, пока не смешались с топотом приближающихся ног, и в поле зрения не появилась еще одна пара. Это были мужчина и девушка, но я не сразу узнал в сияющем горожанине в блестящей шляпе, просунувшем руку под руку дамы, Гая Берриджа, возвращавшегося домой со своей некогда возлюбленной. Это был стон Уво, который заставил меня снова посмотреть, и в следующий момент мы вчетвером перекрыли узкий проход.

– Тот самый человек, о котором мы говорили! – воскликнул Берридж, не глядя на меня. Шляпа его была выглажена, слабый подбородок отполирован парикмахером, крепкие усы подстрижены и завиты. Но спорадическое свечение отмечало обе скулы, и он забыл ответить на наше приветствие.

– Да, мистер Делавойе! – сказала мисс Хемминг с лукавой строгостью. – Что вы делали с моим белым павлином?

У нее была каштановая челка, как правило, очень сильно завитая, но влажный воздух смягчил и улучшил ее; и, возможно, выздоровление ее молодого джентльмена углубило доброе дело, потому что она была девушкой, которая иногда напускала на себя вид, но на ее счастливом лице, казалось, не было места ни для чего.

– По правде говоря, – ответил Уво, не краснея, – я как раз собирался показать его одному знатоку в Ричмонде. – Он повернулся к Берриджу, который с нетерпением встретил его взгляд. – Именно поэтому я и одолжил его. Я считаю, что оно более ценно, чем вы оба понимаете.

– Только не для меня! – с готовностью воскликнул бухгалтер. – Я не знаю, что я думал, когда снимал его. Я слышал, что это крайне неудачный поступок.

Нетрудно было догадаться, от кого он это услышал. Мисс Хемминг ничего не сказала, но выглядела еще более решительной с закрытым ртом. И Делавойе обратился с извинениями к нужному лицу.

– Мне ужасно жаль, мисс Хемминг! Конечно, вы совершенно правы, но я надеюсь, что вы сами покажете его моему человеку.

– Если вы не возражаете, – сказал Берридж, с улыбкой протягивая руку.

– Я думаю, вы будете рады, – он ощупал все свои карманы, – очень рады, если вы это сделаете, – и его голос замер, когда он снова проверил карманы…

– Хорошо, что я телеграфировал тебе, чтобы ты встретила меня в Ричмонде, не так ли, Эди? Иначе мы бы опоздали, – сказал бухгалтер.

– Может быть, и так! – бедный Уво не мог не закричать. – Я … дело в том, что я … нигде не могу его найти.

– Может быть, ты его оставил, – предположил Берридж.

– Мы можем забрать его, если это так, – сказала девушка.

В его внезапном беспокойстве было что-то такое, что взывало к их общему фонду щедрости.

– Нет, нет! Я уже говорил вам, зачем еду в Ричмонд. Я думал, что оно у меня в кармане. На самом деле, я знаю, что так оно и было, но сегодня утром мы с сестрой ходили за цветами на Кингстонский рынок, и с тех пор я его не выпускал. Его у меня украли, и вот где! Я хочу, чтобы ты порылся в моих карманах. Я перерыл их, перерыл из-за одной вещи, которая не была моей и имела ценность, и теперь вы оба никогда не простите меня, а я не заслуживаю прощения!

Но они простили его, и это было великодушно, так явственно было его горе, так велико было их вновь обретенное счастье. Только я не мог последовать их примеру, когда они ушли, а мы с Делавойе поспешили дальше, якобы для того, чтобы заставить Ричмондскую полицию немедленно позвонить в Кингстон. Мы все еще находились в этом асфальтовом коридоре, и едва пара вышла из него на другом конце, как Делавойе снял перчатку и показал мне пропавшее кольцо на мизинце.

Я с трудом верил своим глазам и ушам, когда он решительно защищал свое поведение. Мне нет нужды вступаться за него. Уво Делавойе был единственным человеком в Англии, который мог и хотел сделать это с серьезным лицом. Он "снял" не просто безделушку, а проклятие с двух невинных голов. Эта цель оправдывала любые средства, по его дикому мнению. Но, помимо этического вопроса, у него была наследственная ответственность в этом вопросе, и он только выполнил долг, который был на него возложен.

– И от этого им ничуть не хуже, – горячо заверил Уво. – Я по-прежнему хочу, чтобы этот дубликат был сделан, и когда я верну его нашим друзьям, я просто скажу, что кольцо оказалось в подкладке моего пальто.

– Уво, – сказал я, – тебя ждут две профессии, но нужно быть знатоком обеих, чтобы выбрать между твоей выдумкой и твоей игрой.

– Актерство! – Воскликнул он. – Ну, такой человек, как Гай Берридж, может действовать, когда его к этому подтолкнут; он только что это сделал и, очевидно, зацепил тебя! Тебе, наверное, не приходило в голову, что он телеграфировал мне сегодня утром, чтобы я ничего не говорил девушке, вероятно, в то же самое время, когда он телеграфировал ей, чтобы она встретилась с ним? Он только что проделал все это, как прирожденный актер, и все же ты проклинаешь меня за то, что я пошел и сделал то же самое, чтобы спасти их обоих!

Всегда бесполезно пытаться убить пчелу в чужой шляпе, но на этот раз я нарушил свое правило никогда не спорить с Уво Делавойе, если это было возможно, по конкретному вопросу. На этот раз я просто не мог ничего поделать. Наш обмен мнениями был настолько жарким, что был в самом разгаре, когда мы вышли из прохода Святого Стефана на открытый перекресток.

В этот несчастный момент один маленький провинциальный араб, спасаясь бегством от другого, выскочил из-за угла и врезался в ту часть Делавойе, которую египетский климат особенно деморализовал. Я видел, как его смуглое лицо исказилось от боли и ярости. Одной рукой он поймал мальчишку, а в другой я с ужасом увидел палку, тяжелый терн, который он держал в убийственной позе на фоне свинцового неба, в то время как ребенок был от него на расстоянии вытянутой руки, чтобы принять удар. Я бросился между ними и с таким трудом вырвал терновник из рук безумца, что рука его закровоточила и что-то звякнуло на мостовой, когда я вырвал палку.

Тяжело дыша, я посмотрел, что стало с маленьким мальчиком. Он бросился наутек, как будто на него напал мерзкий дьявол; его последний преследователь теперь был его спутником в бегстве, и я был рад обнаружить, что сцена осталась в нашем распоряжении. Делавойе указывал на маленькую вещицу, которая звякнула, когда она упала, и когда он показывал, кровь капала с его руки, и он дрожал, как человек, оправившийся от припадка.

Я должен был бы откровенно признаться, что дело было в том старом кольце с белым павлином в красной оправе и что Уво Делавойе снова стал таким, каким я знал его до этого часа.

– Не трогай эту гадость! – Воскликнул он. – Она сослужила мне хуже, чем бедному Берриджу! Мне придется придумать новую ложь, чтобы рассказать ему, и теперь это будет не так легко, но я скорее отрежу свою руку, чем доверю это другому человеку!

Он взял кольцо между пальцами. И на белом павлине была кровь, когда я увидел его на Ричмондском мосту.

– Не беспокойся о моей руке, – сказал Уво, оглядывая старый серый мост. – Это всего лишь царапина от шипов терновника!

По мановению его руки старое кольцо закружилось; мы увидели, как оно встретилось с собственным отражением в стеклянистом потоке, как красиво брошенная лососевая муха; и еще больше колец появилось и расширилось на воде, пока не зашевелились зеркальные ветви деревьев на Ричмонд-Хилле.

Глава IV

Местный колорит

Преподобный Чарльз Брабазон, магнетический викарий соседней деревни, обладал такой сильной личностью, какую только можно пожелать встретить в реальной жизни. Он делал, что хотел, с паствой, состоящей в основном из разношерстных обитателей Ведьминого холма. Мелкие адвокаты и торговцы из Вест-Энда, банковские служащие, внешние брокеры, первоклассные клерки в правительственных учреждениях – у них не было ни одной воскресной души, которую они могли бы назвать своей, у этих твердолобых владельцев сезонных билетов на Ватерлоо.

В течение всего лета они стекались в церковь, когда их сердца были на реке; в разгар зимы они вставали на раннее празднование в то единственное утро, когда они могли бы поспать. Их самые подобострастные поклонения не умеряли свирепости проповедника, так же, как и его сильнейший натиск не препятствовал их добрым делам. Они отдавали свое имущество по каждому его зову и были еще более щедры по собственной инициативе. Таким образом, в мое второе лето в Ведьмином холме дом викария был практически перестроен из карманов прихожан; и у нас не было никаких трудностей с предоставлением меблированной замены на любимой лесной стороне Малкастер-парка.

Велика была ревность на Уитчинг-Хилл-Роуд, но тщетно трепетали голубятни нашей королевы Анны, потому что мы почти не видели викария из-за того, что он был среди нас. Он всегда был либо замурован в своем кабинете, либо спешил на какую-нибудь службу или с какой-нибудь приходской службы; и хотя у него были восхитительные придорожные манеры и одна и та же тонкая улыбка для больших и малых чинов, он не останавливался, чтобы поговорить ни с кем по дороге. Вообще-то, вне церкви. Брабазон сохранял мудрую отчужденность, которая только подчеркивала яростную интимность его речей с кафедры и в сочетании с презрением к популярности делала его самой популярной фигурой в округе.

Само собой разумеется, что этот замечательный человек был Высоким Церковником и безбрачным. Дом его содержался, а его социальные недостатки восполнялись двумя мисс Брабазон, каждая из которых была по-своему непохожа на него. Мисс Рут, которая была моложе, добавляла к энергии брата сочувственное обаяние и действительно хороший голос, который делал ее любимицей Приходского зала и более скромных зданий. Мисс Джулия вела более оседлый образ жизни и вела домашнюю жизнь, как, возможно, и подобало самой юной из этой троицы, и поэтому я видел ее почти всегда. Мы провели вместе целый день над описью, и именно мисс Джулия расспрашивала меня обо всем, что было связано с домом. Она никогда не была со мной резка в таких случаях, никогда не была нелюбезна или (что еще хуже) чрезмерно любезна, но у нее всегда находилось приятное слово и почти всегда невинная маленькая шутка. Невинность и веселость были двумя ее главными чертами; другой была подлинная, но простодушная литературная способность. Этим она занималась, редактируя Приходской журнал и снабжая его моральными рассказами, которые иногда достигали объемной формы под эгидой Общества религиозных трактатов.

Поздним апрельским вечером, когда в лесу за Малкастер-парком завелась кукушка и большинство клумб перед домом впервые зацвели, к воротам временного дома викария подошла тощая фигура и поманила меня, проходя по другой стороне дороги. Это была мисс Джулия, и я увидел, что она смотрит через калитку с мягким юмором и пониманием.

– Деревья так красиво растут, – начала она, – в саду за этими садами. Я хотела бы узнать, можно ли получить разрешение на их осмотр, мистер Гиллон.

– Вы имеете в виду себя, мисс Брабазон?

– Ну, вообще-то да.

Пока она говорила, я не мог не заметить, что она слегка поглядывает на дом позади себя и что голос ее понизился до шепота, а между чертами ее простодушного лица проступил пятнистый румянец.

– Боюсь, я ничего не могу сделать, – сказал я. – Но викарий бы мог, мисс Брабазон! – Убежденно добавил я. – Письмо от него сэру Кристоферу Стейнсби…

Я остановился, потому что мисс Джулия решительно покачала головой.

– Так не пойдет, мистер Гиллон. Сэр Кристофер такой бешеный диссидент…

– Да, я слышал, – признался я, думая скорее о том, что видел. – Но я не верю, что он такой узколобый, как вы думаете.

– Во всяком случае, я не могу беспокоить викария, – поспешно сказала мисс Брабазон. – Мне бы даже не хотелось, чтобы он узнал, что я побеспокоила вас, мистер Гиллон. Он такой суровый критик, что я никогда не говорю ему, что пишу, пока не закончу…

– Значит, вы пишете что-то о Доме на Ведьмином холме, мисс Брабазон?

– Я как раз думала об этом. Я еще не начала. Но я никогда не видела места, о котором испытывала бы такое желание писать. Старый дом в старом лесу, скажем, сто лет назад! Вам не кажется, что это идеальная сцена для рассказа, мистер Гиллон?

– Все зависит от того, какую историю вы хотите рассказать, – назидательно сказал я.

Странный свет горел в слабых глазах мисс Джулии. Это могло быть почти мерцание божественного огня. Но теперь она опустила усталые веки и смотрела на дорогу с мечтательной хитростью прирожденного творца.

– У меня должен быть хороший сюжет, – решила она. – Так и было бы … да, речь пойдет о каком-то необыкновенном человеке, который жил там, в лесу и в доме, только, конечно, давным – давно. Я думаю, что он должен быть, на самом деле я совершенно уверена, что он будет очень злым человеком, хотя, конечно, в конце концов, он должен прийти в себя.

– Вы, должно быть, думаете о человеке, который действительно там жил.

– Кто это был?

– Печально известный лорд Малкастер.

– Неужели, мистер Гиллон? Кажется, я никогда о нем не слышала. Конечно, я знаю нынешнюю семью по имени; разве эти Делавойе не связаны с ними каким-то образом?

Я объяснил связь так, как я ее знал, но не очень подробно. Но, к сожалению, я сказал достаточно, чтобы вызвать быстрое разочарование на пятнистом лице бедной мисс Джулии.

– Тогда я должна отказаться от этой истории. Они подумают, что я имею в виду их предка, а это не годится. Мне очень жаль, потому что я никогда раньше не испытывала такого желания писать. Но я очень рада, что вы мне сказали, мистер Гиллон.

– Но они ничуть не возражают, мисс Брабазон! Они ни в малейшей степени не чувствительны к нему, – заверил я ее.

– Я и подумать об этом не могла, – надменно ответила мисс Джулия. – Это было бы в самом худшем вкусе.

– Но Уво это понравится. Он полон мыслями о старом злодее. Он мог бы помочь вам, если бы вы ему позволили. Сейчас он в Британском музее, все глубже и глубже погружается в то, что он называет семейным болотом.

– Я случайно вижу его на дороге, – сухо заметила мисс Джулия. – Я очень прошу вас, мистер Гиллон, больше не касаться этой темы.

Но в ее голосе и манерах чувствовалось нерешительное нежелание, которое придало мне смелости высказать свое собственное суждение об этом, особенно когда Уво Делавойе (мать и сестра которого были страстными брабазонцами) сам заговорил об этом, присоединившись к нам, с беспричинным замечанием о своих "нефилимских раскопках в Блумсбери".

– Сегодня я открыл новый дом Лазаря, – сообщил он нам с сияющими глазами, когда мисс Джулия невольно проявила интерес.

– Кстати, – вмешался я, – тебе не кажется, Уво, что все это послужило бы великолепным материалом для романа?

– Если бы ты нашел кого-нибудь, кто мог бы его опубликовать! – ответил он, смеясь.

– Ты не будешь возражать, если его поместят в книгу, а заодно и это место?

– Я бы не стал, если бы кто-то это сделал! А что за вопрос? Кто думает оказать нам такую честь?

Дорогая мисс Джулия кашлянула и рассмеялась с восхитительной застенчивостью. Моя свобода была оправдана.

– Это вы, мисс Брабазон? – воскликнул Уво, выпрямляя лицо с нервозностью, которая никогда не подводила его в кульминационный момент.

– Ну, и да, и нет, – ответила она лукаво. – Я подумала, что мне хотелось бы написать небольшой рассказ о доме на Ведьмином холме и изобразить его хозяина довольно скверным персонажем; по крайней мере, для начала он был бы, пожалуй, довольно неприятным. Но я забыла, что это место принадлежало вашей семье, мистер Делавойе. Я, конечно, ничего не знала, пока мистер Гиллон не сказал мне, что один из лордов Малкастеров был … э—э … возможно … не лучше, чем должен был быть.

– Мягко говоря,– сказал Делавойе, улыбаясь и выпучив глаза. – Вы можете покрасить эту старую дурную шляпу в такой же черный цвет, как моя, мисс Брабазон, и все равно выставить его святым по сравнению с тем злодеем, о котором я сегодня читал. Так что вам действительно не нужно беспокоиться о чьей-либо восприимчивости. Вы не сделаете это место таким красным, как старый джентльмен нарисовал его кровью и вином!

– В самом деле, мистер Делавойе! – воскликнула мисс Джулия, шутливо потрясенная. – Вы не должны забывать, что мой рассказ появится только в нашем Приходском журнале, если только потом его не заберет Общество Религиозных трактатов.

– Мой грубый предок в Религиозном трактате!

– Конечно, в конце я его исправлю.

– У вас не будет работы, мисс Брабазон.

– Знаете, я должна начать с вас, – сказала мисс Джулия, шутливо погрозив пальцем Уво. – Боюсь, вы довольно непочтительный молодой человек, и я не знаю, что сказал бы викарий, если бы услышал нас. – Она бросила еще один восхитительно виноватый взгляд в сторону дома. – Но если вы действительно имеете в виду то, что говорите, и уверены, что миссис Делавойе и ваша сестра тоже не будут возражать…

– Нет! – Перебил он. – Простите меня, мисс Брабазон, но как они могут быть чувствительны к главе семьи, которая даже не признает нашего существования?

– Тогда очень хорошо! Я поверю вам на слово, и … кровь и гром, – прошептала мисс Джулия, как будто это были плохие слова, – это будет на вашей совести, мистер Делавойе!

После этого, в трепетном молчании, Уво взял меня с собой домой и провел прямо в свою комнату, где он сначала закрыл дверь и окно, не сказав ни слова. Никогда с тех пор я не слышал, чтобы человек смеялся так громко и долго, как тогда.

– Ты ничего не понимаешь! – заносчиво произнес он сквозь слезы, потому что я производил гораздо меньше шума.

– Тогда в чем же дело?

– Я говорил тебе, что сегодня открыл новую тайну?

– Ты сказал что-то в этом роде.

– Это была тайна свежего беззакония. Я наткнулся на нее в старом сборнике судебных процессов; она не упоминается ни в мемуарах старого негодяя, ни во многих анналах Ведьминого холма. И все же однажды наш герой фигурировал в одном из самых позорных дел в истории.

Дело обстояло именно так, как подытожил для меня Делавойе. Главным злодеем пьесы был, конечно, его скандальный прародитель, которому помогала и подстрекала совершенно невыразимая команда. Скромной жизнью жила глубоко несчастная героиня, бедная маленькая модистка из Шордича, но, поскольку все это было слишком правдиво, не было скромного героя, который мог бы поэтически отомстить негодяю.

– Не детская сказка, уверяю тебя! Но в той версии, которую я нашел, было несколько хороших штрихов, – сказал Делавойе, доставая свою музейную записную книжку. – Один или два я не мог не списать. "Повинуясь обычаю того времени", например, "молодой лорд отправился в большое турне; и сообщается, что, отплыв из Неаполя в Константинополь, он проникся там таким большим восхищением нравами турок, что по возвращении в Англию в 1766 году приказал снести отдаленную часть своего фамильного особняка и перестроить ее в виде гарема".

– Гадость!

– Я записал это слово в слово. Я часто задавался вопросом, как турецкий павильон получил свое название; теперь мы знаем о нем все, и почему у него был туннель, соединяющий его с домом.

– Бедная маленькая модистка!

– Да, Гилли. Послушай о том, когда она была пленницей в его городском доме, перед тем как ее увезли сюда … – Около восьми часов она выглянула в окно и увидела проходившую мимо молодую женщину, которой она бросила платок, который тогда был полон слез, намереваясь привлечь ее внимание и послать за помощью к отцу.

– Потому что на платке была метка?

– И он был так тяжел от слез, что девушка могла швырнуть его, как теннисный мяч!

Записная книжка была убрана. Кончилось и наше веселье.

– А эта милая старушка, – сказал Уво с ласковым неуважением, – считает себя подходящей писательницей, чтобы справиться с этим бессмертным скунсом! Фальшивый Секст в приходском журнале! Гордый Тарквиний наконец-то по-настоящему гордится!

На кончике языка у меня вертелась мысль дать Уво понять, что мисс Джулия вовсе не собиралась писать о его предке, что она, по-видимому, никогда не слышала о его существовании до этого вечера, и что это была ее собственная оригинальная идея – сделать дом на Ведьмином холме пристанищем какого-то воображаемого негодяя. Но к этому времени я уже достаточно хорошо знал своего Уво, чтобы держать язык за зубами и, по крайней мере, отложить утомительное обсуждение довольно затхлого вопроса, по которому мы никогда не придем к согласию.

Я остался ужинать в доме № 7, и Уво продержал меня до рассвета, рассказывая дальнейшие подробности своих последних изысканий и острых догадок, веселых воспоминаний и ярких слухов, которые неизменно вдохновляли его чтение. Должно быть, было уже больше часа, когда я ушел от него. Я видел, как погас свет за дешевым витражом в передней, и слышал, как Уво поднимался наверх, когда я уходил. Следующий и единственный свет, мимо которого я прошел, в домах по ту сторону дороги, был наверху в том месте, где теперь находился дом викария. Оттуда тоже доносился единственный звук – непрерывное потрескивание пишущей машинки, доносившееся через открытое окно комнаты, которую, как я знал, мисс Джулия присвоила себе.

В этом конце Поместья к тому времени уже работала целая бригада арендаторов, тогда как у меня было две бригады маляров и разносчиков обоев, чтобы не отставать от цели на Уитчинг-Хилл-роуд. Это скорее встало между мной и моими друзьями в Малкастер-парке, тем более что мой мистер Мушкетт жил на их дороге, а у его дома были глаза и язык. Так случилось, что я больше не видел мисс Джулию Брабазон, пока однажды около пяти часов вечера она не нанесла мне странный визит в мою контору. Она запыхалась, и ее торопливые манеры заставили мое ухо прислушаться к звуку колоколов ее брата, звенящих вдалеке в будний вечер.

– Я хотела бы поговорить с вами, мистер Гиллон, о моей истории, – задыхаясь, проговорила она, виновато отпрянув от стекла. – К счастью, через несколько дней все будет готово. Я так усердно работал над этим, что вы и подумать не можете!

– О да, могу, – сказал я, потому что на простом, живом лице, казалось, появилось гораздо больше морщин; смешливость исчезла с него, и его нормальный цвет приобрел нездоровый синеватый оттенок.

– Боюсь, я немного подожгла полуночное масло, – призналась она с какой-то застенчивой бравадой. – Но днем, кажется, так много дел, а ночью все так тихо, если только это не моя несчастная пишущая машинка! Но я приглушаю звонок, и, к счастью, мои брат и сестра крепко спят.

– Вы, должно быть, очень стараетесь, мисс Брабазон, превратить ночь в день.

– Стараюсь? Я никогда не получала такого удовольствия от писательства. Это не усилие; история просто пишет сама себя. Мне кажется, что это вовсе не сказка, а что-то такое, что я вижу и слышу, и что мне просто необходимо как можно быстрее рассказать! У меня такое чувство, будто я действительно знаю того старого монстра, о котором мы говорили на днях. Иногда он меня просто пугает. Вот почему я пришла к вам, мистер Гиллон. Я почти боюсь, что, в конце концов, сделаю из него слишком большой ужас!

Невозможно было не улыбнуться.

– Судя по тому, что я слышал, мисс Брабазон, это будет нетрудно.

– Я имела в виду с точки зрения его потомков, вообще, и этих милых Делавойе в частности. Чтобы не задеть их чувства, мистер Гиллон, вряд ли мне нужно говорить вам, что я уничтожу свою историю в одну минуту.

– Это было бы очень скверно, – сказал я, искренне думая о ее потерянном времени.

– Не уверена, – с сомнением сказала мисс Джулия. – Иногда, читая газеты, я думаю, что на свете достаточно плохих людей и без того, чтобы выкапывать их из могил. Но в другое время я также не чувствую, что делаю это. Это больше похоже на то, как если бы этот злой старый негодяй ожил по собственной воле и настоял на том, чтобы о нем написали. Кажется, я чувствую его почти у самого локтя, заставляющего меня писать не знаю что.

– Но это звучит как вдохновение! – Воскликнул я, пораженный честностью, проявленной на усталом, простодушном, серо-комическом лице.

– Я не знаю, что это такое, – ответила мисс Джулия, – и пишу ли я разумно или глупо. Я никогда не люблю заглядывать в следующий день. Я знаю только, что в то время я сама себя пугала и выставляла себя такой дурой, как будто была на месте моей бедной героини, а это так нелепо! – Она неловко рассмеялась, слегка покраснев. – Но я только хотела спросить вас, мистер Гиллон, действительно ли вы думаете, что Делавойе не будут возражать? Видите ли, он действительно был их предком, и я действительно считаю его самым отвратительным существом.

– Но, полагаю, вы не называете его настоящего имени?

– О боже, нет. Так не пойдет. Я называю его герцогом Доэмптоном, а рассказ называется "Его безгрешная милость".

Я солгал, как мужчина, но все же был достаточно честен, чтобы добавить, что я думал, что это даже лучше, чем маскировка. – Я уверен, мисс Брабазон, что вы напрасно беспокоитесь, – заявил я, но, право же, один его титул успокоил бы меня, если бы я хоть на мгновение разделил ее угрызения совести.

– Я так рада, что вы так думаете, – сказала мисс Джулия с явным облегчением. – И все же я не стану рассказывать эту историю до тех пор, пока мистер Делавойе не увидит и не услышит ее до конца.

– Я думал, это для вашего приходского журнала?

Мисс Джулия, наконец, одарила меня своей самой шутливой и самой доверительной улыбкой.

– Я не привязана к Приходскому журналу, – сказала она. – Есть более высокие поля. Я не уверена, что "Его безгрешная милость" вполне подходит молодому … молодому прихожанину, мистер Гиллон! Я должна прочитать его и посмотреть. И да, я приглашу мистера Делавойе прийти и послушать рассказ, прежде чем решу послать его куда-нибудь.

Чтение действительно состоялось в один из майских вечеров, когда викарий сопровождал свою младшую сестру в Эксетер-холл; и в последний момент я также получил устное приглашение, доставленное и вдохновленное этим негодяем Уво, который заявил, что я впутал его и должен принять свою долю. Более справедливо он утверждал, что мы вдвоем могли бы преуспеть в том, чтобы не дать друг другу уснуть, в то время как один безошибочно опозорил бы себя, и мы торжественно договорились о системе дежурства по четверти часа, прежде чем после ужина явиться во временный дом викария.

Мисс Джулия встретила нас в строгом шелковом платье, которое придавало нервному приветствию нечто вроде свистящего obbligato, и ее голос сохранял таинственную интонацию даже тогда, когда горничная подала кофе и закрыла за собой дверь, придавая происходящему вид скрытности, прежде чем можно было сказать, что действие началось. Невозможно было не задаться вопросом, что сказал бы викарий, увидев, как его пожилая сестра рассуждает о богохульстве с парой язычников, которые редко заходили в его церковь.

Он едва ли стал бы слушать нас с таким смирением, потому что бедная мисс Джулия читала так же плохо, как и писала, и никогда еще рассказ не начинался с такой неуклюжей неумелости, как у нее. У нас был лист за листом машинописного текста о молодости и добродетельных перипетиях какой-то прискорбно скучной молодой женщины в Ист-Энде Лондона, и в моем случае сон был неизбежен, когда благородный злодей появился в коричневом жилете с картины в Хэмптон-Корте. При этих словах я попытался поймать взгляд Уво, но он уже был устремлен на лицо читательницы с такой силой, что вскоре привлек ее внимание.

– Разве вы не так думаете о нем, мистер Делавойе? – С тревогой спросила мисс Джулия.

– Ну да, но это был первый подарок сэра Годфри Неллера, – сказал Уво, смеясь. – Значит, вы взяли на себя труд проделать весь этот путь, чтобы изучить его портрет, мисс Брабазон?

– Какой портрет? Вы о чем?

Уво стал вдаваться в подробности, которые оставили на лице леди убедительную пустоту. Она не видела ни одного портрета; прошло много лет с тех пор, как она ходила по галереям Хэмптон-Корта, да и то без каталога. Уво, по-видимому, испытывал столько затруднений, чтобы поверить этому ответу, что я спросил, не был ли цвет корицы любимым цветом восемнадцатого века. После его согласия чтение продолжилось слегка изменившимся голосом, в котором, как мне показалось, я уловил нотку неестественной обиды.

Но в запасе были и гораздо более значительные совпадения, причем такого характера, что трудно было поверить, что они вообще были чем-то подобным. Рассматриваемое, как попытка драматического повествования, эта история была, конечно, ниже критики. Все это было излишним описанием, беспричинными объяснениями, шутливыми переходами к серьезным фразам и декларируемыми намерениями, которые совершенно портили эффект их должного исполнения. Заскучав до смерти с героиней, которая стала интересна только с появлением злодея, как его предопределенная добыча, мы с тех пор больше не слышали о ней, пока его прошлое не было изложено. Она с невозмутимой торжественностью останавливалась на различных распутствах его университетской карьеры, а затем сразу же на влиянии последующих путешествий на циничный, но впечатлительный ум. В одно мгновение мы оба очнулись, и я даже догадался, что сейчас произойдет и что случилось. Вероятно, по полузабытым слухам, наша дорогая добрая леди попала в тот же мутный ручей, что и Уво Делавойе, и часть грязи попала в разум, слишком невинный, чтобы оценить ее качество.

"Униженный и пораженный порочным великолепием варварских дворов, беспринципный молодой дворянин решил не только "поступить в Турции так, как поступали местные", но и инициировать языческий институт многоженства среди своих обширных акров по возвращении в Англию, домой!.... Бедная, невинная, доверчивая Миллисент, когда он попросил ее стать его женой, ей и в голову не приходило, что он имеет в виду только "одну из многих", что место, ожидающее ее, – всего лишь ее ниша в гареме, который он беззастенчиво построил в углу своего величественного поместья по какому-то восточному образцу".

Делавойе посмотрел на меня без тени веселья, но скорее с тревогой, осознавая странную параллель между подлым фактом и глупой выдумкой. Но пока что мы лишь поцарапали тонкий лед ситуации; вскоре мы уже почти содрогались от осознания глубины внизу.

Несчастная героиня в рассказе, как и в настоящем случае, отвергла заигрывания злодея; в обоих случаях она была родом из той же местности (где, однако, наш викарий занимал свой последний пост). Ее заманили в карету его светлости и с большой скоростью увезли в его лондонский особняк, где и началась первая фаза ее мучительных приключений. Они были так невинно описаны, что мы, должно быть, ревели над ними сами, и не было никакого искушения улыбнуться под розовым забавным носом бедной мисс Джулии, к этому времени уже согревшейся работой и с жалким рвением отматывающей свои бесконечные периоды. Но даже ее шутливый и косой стиль больше не мог скрыть интереса, который стал более драматичным, чем она осознавала. Точно так же, как он сначала завладел ее пером, ее рассказ теперь бесспорно овладел устами бедной леди; и она действительно читала его гораздо лучше, чем вначале, как будто подсознательно побуждаемая нашим пристальным вниманием, хотя, к счастью, не сознавая его неудобного качества. Я говорю только за себя, и, может быть, в молодости я отнесся ко всему этому серьезнее, чем следовало бы сегодня. Но должен признаться, что у меня на лбу выступили бусинки пота, когда Делавойе снял напряжение, вскочив на ноги в безудержном возбуждении.

– Я рада, что вам это нравится, – сказала мисс Джулия с довольной улыбкой, – потому что сама думала, что это хорошо. На ее платке, видите ли, было написано ее имя, и она могла выбросить его из окна, как камень, к ногам первого прохожего, потому что он был так тяжел от ее слез. Конечно, она надеялась, что человек, который взял его, увидит имя и…

– Конечно! – бесцеремонно воскликнул Уво. – Это была отличная идея, я всегда так думал.

Мисс Джулия посмотрела на него с озадаченной ухмылкой.

– Как вы могли всегда думать о том, что я только что придумала? – резко спросила она.

– Ну, видите ли, это и раньше случалось в реальной жизни, – запинаясь, проговорил он, видя свою ошибку.

– Как и большая часть моей истории, кажется?

– Как в любой истории, когда-либо написанной. Правда, знаете ли…

– Совершенно верно, мистер Делавойе! Но минуту назад я видела, как вы смотрели на мистера Гиллона, словно вам обоим было знакомо что-то еще. И мне просто хотелось бы знать, что это было.

– Я, право, забыл, мисс Брабазон.

– Это была та часть про … турецкое здание на территории … Я полагаю?

– Да, – сказал Уво, в отчаянии становясь честным.

– И где же я должна была об этом прочитать?

– Я совершенно уверен, что вы не читали об этом, мисс Брабазон!

Теперь мисс Джулия не потеряла ни самообладания, ни улыбки и не была более сурова к Делавойе, чем того требовали его неудовлетворительные манеры. Но очевидная искренность его последнего ответа успокоила ее раздражение, и она наклонилась вперед с внезапным любопытством.

– Значит, о нем есть книга, мистер Делавойе?

– Не совсем книга.

– Я знаю! – воскликнула она. – Это дело, которое вы читали вчера вечером, не так ли?

– Возможно, так оно и есть.

– Его действительно судили, этого лорда Малкастера?

Несчастный Уво застонал и кивнул.

– За что, мистер Делавойе?

– Его жизнь!– воскликнул Уво, облизывая губы. Мисс Джулия просияла и сморщилась от волнения.

– Какой ужас, право! И действительно ли он совершил убийство?

– Не сомневаюсь, – с готовностью ответил Уво. – Как говорится, я бы ничего не упустил, но в те времена не было необходимости лишать кого-то жизни, чтобы лишиться своей. Было много других тяжких преступлений. Простое похищение молодой леди, именно так, как вы описываете.

– Но он действительно сделал это? – Спросила мисс Джулия.

И ее явно неподдельное изумление удвоило мое.

– Именно так, как вы описали, – повторил Делавойе. – Он путешествовал по Востоку, начал Синяя Борода по возвращении, выудил свою Фатиму, как и вашу, из какой-то лавчонки на Шордич-уэй и даже довел ее до того, что вы сами заставили ее расплакаться!

И он осмелился бросить на меня еще один взгляд, торжествующий, в то время как мисс Джулия изо всех сил поддерживала завистливую позицию.

– Подождите немного, – сказал я, наконец, входя в разговор. – Мне показалось, мисс Брабазон, что на днях я узнал от вас, что вы остро ощущаете реальность своей истории.

– Действительно, мистер Гиллон.

– Вас это очень огорчило?

– Я могла бы пройти через все это.

– Это … это даже тронуло вас до слез?

– Мне было бы стыдно сказать, насколько.

– Осмелюсь предположить, – продолжал я, улыбаясь изо всех сил, – что даже ваш носовой платок был отяжелен этими воспоминаниями, мисс Брабазон?

– Так оно и было!

– Тогда вот вам и происхождение этой идеи! В подобных обстоятельствах это могло прийти в голову любому.

Мисс Джулия одарила меня желанной улыбкой. Я почувствовал, что поднялся в ее глазах, и отправил Делавойе вниз. Но я не учел его таланта брать дилемму за рога.

– Это старая ссора между Гиллоном и мной, мисс Брабазон. Я считаю, что весь Ведьмин холм в той или иной степени находится под влиянием злого старого волшебника этого места. Мистер Гиллон говорит, что все дело в моих глазах, и просто не позволяет вере овладеть собой. И все же ваше турецкое здание действительно существовало в нескольких футах от того места, где мы сейчас сидим, и предположим, что даже листья на деревьях все еще шепчут об этом тем, у кого есть уши, чтобы слышать; предположим, что вы записали все это почти под диктовку! Я не знаю, как продвигается ваша история, мисс Брабазон…

– Я тоже, – сказала мисс Брабазон, явно впечатленная и нисколько не оскорбленная его теорией. – Странная вещь, мне самой никогда не пришло бы в голову такое, но я, конечно, все это выпалила, как будто кто-то подсказывал мне, что сказать, и с такой скоростью, что у меня в голове все еще пусто от одной страницы до другой.

Она взяла рассказ с колен, и мы смотрели на ее растерянное лицо, сморщившееся над шуршащими листами.

– Я бы не удивился, – сказал Делавойе немного поспешно, – если бы его следующей попыткой не было ниспровергнуть ее религиозные убеждения.

– Чтобы подшутить над ними! – Возмутилась мисс Джулия вполголоса. "Демонический герцог теперь поставил себе целью испортить и уничтожить красоту святости, сбросить с себя доспехи света и надеть на себя истинные цвета аристократического атеиста глубочайшей окраски".

– Именно это он и сделал, – пробормотал Уво, снова взглянув на меня. Это был не просто триумфальный взгляд, он был, по крайней мере, так же полон живого предчувствия.

– Я вычеркну это, – решительно заявила мисс Джулия. – Не знаю, о чем я думала, когда писала что-то подобное. Это действительно заставляет меня почти бояться идти дальше.

Уво быстро и нетерпеливо протянул руку.

– Вы позволите мне забрать его и закончить самому, мисс Брабазон?

– Не думаю, что я смогу. Я должна посмотреть, есть ли еще что-нибудь подобное.

– Но если это так, то это не ваша вина. Вас просто вдохновило написать правду.

– Но мне почти стыдно.

И машинописные листы зашуршали еще сильнее, когда она снова подняла их. Но Делавойе вскочил и встал над ней, поджав губы.

– Мисс Брабазон, вы действительно должны позволить мне прочитать остальное самому!

– Сначала я должна посмотреть, могу ли я кому-нибудь позволить.

– Дайте-ка лучше я посмотрю!

Одному богу известно, как она истолковала его льстивое рвение! Был момент, когда они оба держали "роман", когда я почувствовал, что мой друг заходит слишком далеко, что его упрямая настойчивость не может не возмущать, как вольность. Но именно в такие моменты в Уво Делавойе чувствовался привкус величия; при наличии стимула он мог с легкостью, как прирожденный лидер, унести что-нибудь с собой; и поэтому, должно быть, мисс Джулия застенчиво хихикала, когда я ожидал, что она топнет ногой.

– Вы говорите о нашем любопытстве, – подхватила она. – Вы, мужчины, такие же любопытные!

– Я имею право быть любопытным, – ответил Уво тоном, удивившим меня не меньше, чем ее. – Вы забываете, что ваш злодей когда-то был главой нашего клана, и что до сих пор этот факт не вызывает сомнений.

– Но именно этого я и не могу понять!

– Но факт остается фактом, мисс Брабазон, и я думаю, что это должно считаться.

– Мой дорогой юноша, это единственное оправдание для меня! – Воскликнула мисс Джулия с непобедимой шутливостью. – Если вы хотите, чтобы он был уничтожен, я готова уничтожить его, как известно мистеру Гиллону. Но мне бы хотелось, чтобы вы сначала выслушали все до конца.

– И я мог бы судить гораздо лучше, если бы прочел остальное про себя!

И все же он держался за свой угол рукописи, а она за свой с таким же упорством, которое, я полагаю, было отчасти рефлекторным и инстинктивным, но в остальном вызвано открытием, что она совершенно безмятежно написала о богохульнике и атеисте, и ни на мгновение не испытывала никаких других угрызений совести или опасений. А потом, пока я наблюдал за ними, их глаза в едином порыве устремились мимо меня; связка скрепленных листов упала на землю между ними, обернувшись, я увидел на пороге мрачного и изможденного викария, из-за плеча которого выглядывало гораздо более молодое и еще более шокированное лицо.

– Я не знал, что ты принимаешь гостей, – заметил викарий, холодно кланяясь нам, молодым. – Ты знаешь, что уже почти полночь?

Мисс Джулия сказала, что никогда бы в это не поверила, но она, должно быть, потеряла всякое чувство времени, так как читала нам кое-что.

– Я уверен, что вы были очень добры и очень благодарны, – сказал викарий со своей полярной улыбкой. – Полагаю, вы читали именно это?

И он бросился на рассказ, но Делавойе оказался проворнее; и еще быстрее, чем обе руки, викарий молниеносно подставил ногу.

– Вы мне позволите? – Сказал он и вытащил из-под нее смятые листы. Уво поклонился, и тот ответил на любезность с ироническим интересом.

Дрожащим голосом мисс Джулия начала, – это то, что я….

– Для Приходского журнала, – воскликнул Уво. – Мисс Брабазон оказала мне честь, посоветовавшись со мной.

– А могу я спросить вас, мистер Делавойе, кто отвечает за Приходской журнал?

– Это история, – продолжал Уво, не обращая внимания на вопрос и пристально глядя на мисс Джулию, – местная история, очевидно, написанная для местного издания, действие происходит здесь, в доме на Ведьмином холме. Главный герой – та самая паршивая овца из моей семьи, которая когда-то жила там.

– Я знаю об их отношениях, – сухо ответил викарий, не испытывая ни малейшего впечатления.

– Это не то, чем мы хвастаемся, отсюда доброта мисс Брабазон, пытавшейся выяснить, будут ли мои родные или я возражать против его публикации.

– Ну, – сказал викарий, – я совершенно уверен, что ни вы, ни ваши родственники не будете возражать против того, чтобы мисс Брабазон легла спать до полуночи.

Он вернулся к двери, которую держал широко открытой с вежливой холодностью. – А теперь, Джулия, будь добра, подай нам пример.

И он остался в дверях, когда сбитая с толку дама, избавленная от смущения, которое она не могла оценить, и решившаяся на уловку, в которой не видела никакого смысла, тем не менее, с готовностью улетела с лихорадочной улыбкой и шелковым свистом.

– Итак, джентльмены, – продолжал викарий, – уже почти полночь, как я уже не раз говорил.

– Я должен был взять эту историю с собой, чтобы закончить ее сам, – объяснил Уво с улыбкой начинающего посла.

– О, очень хорошо, – ответил викарий, закрывая дверь. – Тогда мы должны задержать друг друга еще на минуту. Я сам являюсь последним апелляционным судом по всем делам, связанным с Приходским журналом. Кроме того, мистер Делавойе, мне немного любопытно посмотреть, какое сочинение заслуживает полуночного разговора между моей сестрой и двумя молодыми людьми, познакомиться с которыми у меня самого было так мало возможностей.

Он опустился в кресло, просто махнув нам, чтобы мы сделали то же самое, и Делавойе сделал то же самое, но я остался стоять, не сводя глаз с лица читателя, и увидел, что он начал с того места, где мисс Джулия остановилась и мисс Джульетта распахнулась. Я не мог ошибиться: на листе был отпечаток его собственного сапога, но викарий прочел его, не поморщившись от того места, которое его сестра объявила о своем намерении вычеркнуть. Его брови надменно приподнялись, его холодные глаза, возможно, стали немного жестче, когда он читал; и все же раз или два они вспыхивали с человеческим наслаждением, ледяным блеском, проблеском чего-то, чего я не ожидал увидеть в мистере Брабазоне. Может быть, я и не видел его сейчас. Если вы достаточно долго смотрите на самого Сфинкса, в конце концов, он даст некоторое подобие ответного взгляда. И я не сводил глаз с гранитного лица викария, когда его железная рука так мягко переворачивала лист за листом машинописного текста, что его холодное внимание могло быть привлечено каким-нибудь доктринерским памфлетистом.

Закончив, он очень тихо поднялся и положил всю рукопись за решетку. Потом я вспомнил, что Делавойе тоже был в комнате, и подал ему знак, потому что викарий склонился над хорошо уложенной решеткой и чиркал спичками. Но Делавойе только покачал головой и остался сидеть на месте, когда мистер Брабазон повернулся и оглядел нас обоих, а за его клерикальными хвостами потрескивали дрова.

– Простите, что разочаровал вас, мистер Делавойе, – сказал он, – но я думаю, вы согласитесь, что это случай, когда я должен воспользоваться своими полномочиями в связи с нашим маленьким журналом. Грандиозная постановка, гибнущая теперь в огне, была, конечно, задумана как розыгрыш за наш счет.

– Никогда так не думал!– Воскликнул Уво, вскакивая на ноги. – Конечно, если подумать, это единственное объяснение, не так ли, Гиллон? Кстати, небольшой подкоп под Делавойе!

– Полагаю, главным образом под нас, – сухо ответил викарий. – Я скорее подозреваю, что сам стиль письма – это попытка личной карикатуры. Вкус отвратительный насквозь. Но этого следовало ожидать только от анонимного пасквиля.

– Неужели у него и в самом деле не было имени, мистер Брабазон?

Вопрос был задан для получения информации, но в голосе Уво звучало праведное отвращение.

– Вообще никакого имени. И один лист машинописи точно такой же, как другой. Насколько я понимаю, моя сестра сама не все прочитала?

– Очевидно, нет. И она читала нам только первую половину.

– Слава богу! – воскликнул викарий, застигнутый врасплох. – Вся эта дерзость, – продолжал он уже более доверительно, – так ничтожна, так вульгарна, так вопиюще дурна! Все это недостойно презрения, и я не стану опускаться до уровня преступника, пытаясь выяснить, кто он. Я также не позволю, чтобы этот вопрос снова упоминался в моем доме. И, как джентльмены, я надеюсь, что вы оба не поддадитесь на самый не джентльменский обман.

Но обещание, которое мы дали по доброй воле, не помешало нам немедленно вернуться в дом № 7 и тут же состряпать письмо мисс Джулии, которое я сунул в почтовый ящик импровизированного дома викария, когда в лесу за Малкастер-парком просыпались птицы.

Просто Уво боялся, что его родные и близкие действительно будут возмущены публикацией ее захватывающей, но болезненной истории об их общем предке, и поэтому он поверил мисс Брабазон на слово, и рассказа больше не было. Его уничтожение было действительно вызвано тем необъяснимым фактом, что история была правдивой историей дискредитирующего дела, в котором на самом деле фигурировал печально известный лорд Малкастер; и еще один факт, что мисс Брабазон все же изобрела его, насколько ей лично было известно, представлял бы собой еще один и еще более интересный случай для Общества психических исследований, если бы не вышеупомянутые возражения против его публикации в любой форме.

Все это делало документ трудным для составления и не слишком убедительным, когда он был составлен, но отчасти это было связано с тем, что коллаборационисты уже разделились во мнениях по каждому аспекту этого необычного дела, которое действительно давало пищу для споров на многие последующие дни. Но тем временем наша дорогая мисс Джулия приняла приговор и казнь с кроткой и даже шутливой покорностью, которая сделала нас обоих несчастными. Мы даже не знали, был ли какой-то реальный повод для холокоста, за который мы взяли на себя ответственность, или до какой степени или длины продолжался бессознательный плагиат. Делавойе, разумеется, придерживался мнения, которое совпадало с его драгоценной теорией, тогда как я, исходя из хладнокровия мистера Брабазона, утверждал, что мы слышали худшее.

Но викарий всегда был холоден с кафедры, и было почти жаль, что мы вознаградили его умеренность походом в церковь в следующее воскресенье, потому что я никогда не забуду его свирепую проповедь о современном поставщике пагубной литературы. Возможно, он бредил от горького опыта, как, разумеется, утверждал Делавойе. Но есть один спасительный момент в моих воспоминаниях о его тираде. И это живое и утешительное видение старшей мисс Брабазон, слушающей с восторженным и бессознательным спокойствием каждое жгучее слово.

Глава V

Ангел жизни

Коплстоун был первым из наших жильцов, кто принял свой дом через меня, и я чрезвычайно гордился им. Это была именно гордость могучего охотника за его первую добычу, ибо Коплстоун был по-своему крупной дичью, и даже с львиным лицом, с его гребневой волной рыжевато-коричневых волос и чистой загорелой кожей. В молодости, как несравненный весельчак, он сделал себе имя, которое до сих пор попадало в спортивные газеты, и в сорок лет его прекрасная фигура и незапятнанное лицо были ходячей рекламой добродетели. Но теперь у него были также мрачные глаза и упрямый подбородок человека, столкнувшегося с большой бедой; он носил мрачные галстуки, которые наводили на мысль о том, что это была беда; и он поселился среди нас в одиночестве, нарушаемом только на каникулах его единственным ребенком, тогда двенадцатилетним мальчиком из подготовительной школы.

Я впервые услышал о существовании мальчика, когда Коплстоун выбирал обои для своего дома. Для "трех приемных и обычных кабинетов", казалось, было достаточно всего, но над спальней и игровой комнатой на втором этаже мы целый час бились, выбирая узор и цвет. В конце часа случайное замечание о вечерней газете и последнем крикетном матче привело к небольшому разговору, незначительному по себе, но достаточному для того, чтобы мы с Коплстоуном поговорили о вещах более приятных, чем украшение дома. Часто после этого, спускаясь после обеда, он заглядывал в контору и оставлял мне свои сигареты. В первый день летних каникул он привел мальчика с собой.

– Ронни сейчас очень любит играть в крикет, – сказал тогда Коплстоун. – Но он должен быть таким же пловцом, как его отец, когда поступит в Итон. Ведь именно для этого мы здесь, не так ли, Ронни? Мы будем ходить вместе на реку каждый благословенный день каникул.

Ронни сиял самым ярким маленьким личиком на свете. У него были ярко-карие глаза и темно-каштановые волосы, а кожа была нежного коричневого цвета, вместо отцовского розового. Выражение его лица было отцовским. Его мать, должно быть, была брюнеткой и красивой женщиной. Я не мог не думать о ней, глядя на сияющего мальчика, который, казалось, забыл о своей потере, если вообще когда-либо осознавал ее. И все же что-то такое было в его лице, что-то задумчивое и сдержанное, когда он не улыбался, и придавало ему иногда такой вид Коплстоуна.

Но, как правило, Ронни кипел от счастья и возбуждения, и мне выпала честь часто видеть его в эти жаркие каникулы. Коплстоун не уходил ни на одну ночь и ни на один день. Почти каждое утро его и его сына мы встречали во фланелевых брюках, когда они спускались к реке, нагруженные обедом. Но так как исключительное общество лучших мальчиков должно было, в конце концов, наскучить самому любящему мужчине, меня иногда приглашали на пикник, и по субботам и воскресеньям я не раз принимал приглашение. Это были дни, которые я почти всегда проводил с Уво Делавойе, и однажды, когда я сказал об этом, дело кончилось тем, что мы все вместе отправились в плавание на большой лодке. В тот день отношение Ронни ко мне как к бывшему ученику младшей одиннадцатой школы пошло на убыль. Может быть, не потому, что он меньше восхищался мной, а потому, что Делавойе, который вообще не играл ни в какие игры, тем не менее, умел обращаться с ним так, что очаровывал и юношу, и мужчину.

В отношении Ронни это был способ шутить и рассказывать истории, а также проявлять необычайный интерес к подготовительной школе мальчика. Уво мог говорить, как вдохновенный профессионал, об играх, в которые он не мог играть, о книгах, как автор, и о приключениях, как прирожденный авантюрист. Более того, в Египте он повидал немного жизни, о которой многое было рассказано; и наоборот, всегда чувствовалось, что он сделал там нечто большее, чем притворялся. Во всяком случае, для маленького мальчика он был неотразим. Если бы он был билетером в такой школе, как у Ронни, у него на каждом шагу висела бы целая вереница таких детей. Как бы то ни было, менее благоразумный отец вполне мог бы позавидовать ему еще до окончания каникул.

Но Коплстоун был в самом лучшем состоянии духа только во время каникул; когда мальчик уехал в сентябре, мы увидели его в самом худшем. Вначале он был просто угрюм и подавлен, и угрюм по отношению к нам двоим, как к существам, которые были рядом. Чем больше мы старались развеять его одиночество, тем меньше получали поддержки. Если мы захотим снова приехать на Рождество, намекнул он, то будем рады вас видеть, но не раньше. Мы смотрели, как он уезжает на велосипеде один в красные осенние дни. Мы видели его свет в середине ночи. Как бы мы ни опаздывали, он всегда опаздывал, а теперь его вообще не было видно по утрам. Но его мрачные глаза утратили свой свет, румяное лицо сменило оттенок, и вскоре я увидел, как он шатается среди бела дня.

Коплстоун пристрастился к бутылке, и как сильный человек пристрастился без страха и стыда. И все же мне почему-то казалось, что это случилось впервые в его жизни; Делавойе тоже, но по другим причинам. Я не верил, что он мог быть тем человеком, которым был, когда пришел к нам, если это проклятие когда-либо падало на Коплстоуна раньше. И все же он, казалось, воспринял это скорее как благословение, как внезапное открытие, которое он, дурак, не сделал раньше. Это был не случай тайного, стыдливого чаепития, это было цинично открытое и вызывающее падение, одновременно оскорбление более чем приличного общества и новый интерес ко многим замечательным аспектам жизни.

Вскоре появились жалобы, которые меня попросили передать Коплстоуну в его следующее прояснение рассудка. Но я только притворился, что сделал это. Я считал жалобщиков сборищем самодовольных зануд и предпочитал добрую волю преступника. Отчасти из-за Ронни, отчасти из-за его собственного великолепного прошлого, но отчасти и потому, что его настоящее казалось мне мимолетной фазой полного безумия, которая закончится так же внезапно, как и началась. Форма была слишком плохой, чтобы быть правдой, даже если Коплстоун когда-либо показывал ее раньше; и теперь были некоторые доказательства, что он этого не делал.

Делавойе приехал из города с такими же блестящими глазами, как у Ронни.

–Ты помнишь Сойри-Биггерстаффа? Он был вторым за Бриллианты на второй год, когда Коплстоун выиграл их, и он сам выиграл их через год. Я встретил его сегодня с человеком, который обедал со мной в Объединенном университете. Я сказал ему, что у нас здесь Коплстоун, и спросил его, правда ли, что он когда-либо сходил с рельсов, как сейчас, только ни словом не обмолвился о том, что он сошел с рельсов. Сойри-Биггерстафф клялся, что никогда не слышал о такой клевете, и никогда не было более сдержанного человека, чем Гарри Коплстоун, и он никогда не слышал, чтобы он был кем-то еще! Так что ты должен понять, что все это значит, Гилли.

– Это значит, что он так и не оправился от потери жены.

– Но это случилось почти три года назад. Ронни мне рассказал. Почему старик не срывался раньше? Зачем откладывать все это до Ведьминого холма?

– Я знаю, что ты собираешься сказать.

– Но разве это не очевидно? Наш злой старик пил, как аквариум. Его пороки-сорняки на этой грязной почве, они растут один за другим, и с застарелой иронией он выделил этот сорняк самому благородному существу в округе. Мы должны спасти его всеми правдами и неправдами или, скорее, это моя наследственная работа.

– И как же ты собираешься это сделать?

– Ты рассердишься на меня, Гилли, но я не буду счастлив, пока снова не увижу его дом в твоих руках. Это единственный шанс – загнать его в свежие леса и на новые пастбища!

Я был зол. Я отказался обсуждать этот вопрос дальше, но остался при своем мнении, что облако исчезнет так же быстро, как и собралось. И Коплстоун из всех людей был достаточно мужественным, чтобы стоять на своем и жить своей жизнью.

Но сначала он должен взять себя в руки, и мне пришлось признать, что он идет от плохого к худшему. Он был человеком праздным и пил так, словно нашел свое призвание в бутылке. Он был одинок и пил так, словно пьянство – это друг в беде, а не смертельный враг. Он был единственным пьяницей из всех, кого я знал, кто пил с нераскаявшимся рвением, и я видел его в худшем его проявлении; он был более доступным, чем до своей великой капитуляции. Весь октябрь и ноябрь он не сдавался, его имя стало притчей во языцех далеко за пределами Поместья, и к декабрю он, должно быть, был близок к неизбежной кульминации. Потом он исчез. Слуги понятия не имели о его местонахождении, но он взял багаж. Это была лучшая причина верить, что он все еще жив, пока он не приехал со своим мальчиком на рождественские каникулы.

Было бы преувеличением сказать, что он выглядел так же, как в прошлые каникулы. Этот человек постарел; он казался даже немного потрясенным, но не более чем умеренной дозой гриппа; и для случайного глаза улучшение было более поразительным, чем предыдущее ухудшение, особенно его быстрота. Его настроение было, по крайней мере, таким же хорошим, как и раньше, его гостеприимство соответствовало сезону. Я съел свой рождественский обед с отцом и сыном, и мы с Делавойе впервые встретились с ними в новогоднее утро. Самое замечательное в этом было то, как Коплстоун пил шампанское со счастливой умеренностью человека, никогда в жизни не превышавшего его. Теперь не было и тени излишества, но и не было никакого обращения слабака к противоположной крайности тщательной аскезы. Было радостно снова видеть нашего героя таким совершенно своим человеком.

В начале января наступил мороз, волнующий мороз, с катанием на коньках по гравийным прудам за деревней. Это было времяпрепровождение, которым я наслаждался все дни моей северной юности, и теперь я тратил каждый час, который мог, на неуклюжее исполнение элементарных фигур. Но Коплстоун провел несколько зим в Швейцарии и в прошлом был мастером континентального стиля. Обычные конькобежцы выстроились бы кольцом, чтобы посмотреть на его ослепительные выступления, и те, кто не видел его осенью, должно быть, с трудом поверили бы шепоту тех, кто видел. Его розовая кожа вновь обрела былую чистоту, голубые глаза сияли, как волшебные лампы, и весь лед звенел от музыки его "коньков", когда он мчался, кренясь, как человеческая яхта. А еще лучше было наблюдать, как он терпеливо передает знания Ронни, который подхватывал их, как маленький мальчик, и работал так усердно, что пот выступал на гладком смуглом лице, несмотря на весь этот чудесный мороз. Мороз стоял все праздничные дни, и Коплстоуны никогда не пропускали ни одного дня до самого последнего. Я надеялся найти их на льду в сумерках, если только успею вовремя уйти, но вскоре после полудня явился Уво Делавойе, чтобы разуверить меня.

– Этот молодой Ронни простудился, – сказал он. – Я так и думал. Это продержит его дома еще день или два, так что злой ветер может принести старому Коплстоуну немного пользы. Я немного беспокоюсь за него, Гилли; дикие лошади не утащат его с этого проклятого холма! Как раз в этот момент он едет в Ричмонд, чтобы узнать, сможет ли он достать Ронни новый справочник по крикету, а я пробираюсь в город, потому что знаю, что он едет не за этим. Я хотел спросить, не мог бы ты найти время, чтобы приглядеть за мальчиком, пока нас не будет?

Я согласился, рискуя своим местом. Не так уж часто мне доводилось бывать с Ронни. Но у самых ворот я перестал думать о ребенке. Фургон Пикфорда доставлял что-то в дом. С первого взгляда я понял, что это шестигаллонная банка виски, которая будет ждать беднягу Коплстоуна в пасхальном семестре.

Ронни лежал в своей постели горячий и сухой, но коричневый и яркий, каким он выглядел на льду, и шипел от избытка радушия, согревавшего мое сердце. Он, конечно, сказал мне, что это "просто ужасно" потерять такой последний день, но, с другой стороны, он, казалось, был в восторге от своей комнаты, он всегда был в восторге от чего-то, и признался, что рад возможности оценить ее по достоинству. В самом деле, в его маленьком теле не было ни одной ленивой косточки, и я сомневаюсь, что за все каникулы он провел в своей спальне лишнюю минуту. Но эти две смежные комнаты, для которых ни одни обои из нашего запаса не годились, действительно были восхитительными помещениями. Оба они теперь сияли небесно-голубым самоцветом, который переносил человека в тропики, и, конечно, выглядели лучше, чем я думал, когда у меня были проблемы с их приобретением.

В спальне голубизну нарушали только простая белая мебель, ряд книг над кроватью и группы из маленьких одиннадцати человек, в которых Ронни уже занимал свое место, и фотографии отца на одном или двух этапах его великой карьеры. Я все еще осматривался, когда нетерпеливый зов привел меня к кровати.

– Давай поиграем в крикет! – крикнул Ронни. – Ты не против? С колодой карт, это мое собственное изобретение! Все, что до шести, считается правильно; все, что больше шести, считается одиночными, за исключением карт с картинками, и большинство из них выводят тебя. Король и королева пойманы и сбиты с ног, но старый плут-мистер Валет!

– Отлично, Ронни! – сказал я. – Будет ли между нами одна калитка или следующий контрольный матч с Австралией?

Ронни был полностью за калитку, и на самом деле правила работали очень хорошо. Мы тасовали после падения каждую калитку, и никогда не знали свою удачу. Том Ричардсон, последний человек в Англии, сделал шестьдесят два, в то время как некоторые, кто останется безымянным, погибли, как девять кеглей в фургоне. В следующей игре мы разработали законы, допускающие спотыкание, выбегание, попадание ногой вперед и даже попадание в калитку. Но красные короли и королевы по-прежнему означали улов или то, что Ронни называл "скандалом на вашем лесном дворе". Так тянулся день, пока мне не пришлось починить камин и зажечь газ, а потом почему-то карты показались нам всего лишь картами, и мы отложили их на этот сезон.

Я забыл, почему Ронни вдруг захотелось взять его нож. Я скорее думаю, что он намеренно собирал свои вещи вокруг себя в философской подготовке к длительной кампании между простынями. Во всяком случае, ножа не нашли, зато на свет появилось нечто гораздо более интересное.

Я проводил обыск под руководством с кровати, но был вне поля зрения за ширмой, когда я пнул угол свободного ковра и обнаружил расшатанную доску. Здесь, подумал я, было тайное хранилище, где пропавшие вещи могли быть оставлены по ошибке; на полу были настоящие следы клинка. – Похоже, это подходящее место, – сказал я, но не уточнил, какое именно, и в следующее мгновение обнаружил не нож и не карандаш, а грязную фотографию прекрасной дамы без рамки.

Там она лежала под подвижным куском доски, который при движении производил некоторый шум. В ту же секунду Ронни вскочил с кровати, а я вскочил, чтобы догнать его.

– Кто тебе говорил туда смотреть? Отдай это мне сию же минуту! Нет—нет—пожалуйста, положи ее туда, где ты … где ты ее нашел!

Его мгновенная ярость уже вылилась в рыдания, но он стоял надо мной, пока я быстро делал то, что он просил, и убирал ковер; потом я снова подоткнул ему одеяло, но некоторое время кровать сотрясалась от его мучений. Я снова и снова говорил ему, как мне жаль, и, наверное, в конце концов, мой тон выдал меня.

– Так ты знаешь, кто это? – Спросил он, внезапно взглянув на меня сухими блестящими глазами.

– Я не мог не заметить сходства, – ответил я.

– Это моя мать,– сказал он без всякой надобности.

Его манеры были удивительно упрямы и непохожи на него.

– И ты держишь ее фотографию под полом?

– Да, такое здесь не часто увидишь? – Спросил он с не по годам развитой горечью.

Внизу ничего такого не было. Это я понял, взглянув на фотографию под полом; ни на одной из стен не было ничего подобного, ничего столь же прекрасного, ничего с тем диким, вызывающим выражением, которое я снова увидел в Ронни в эту минуту.

– Но почему под полом? – Настаивал я, хотя и смутно догадывался.

– Ты никому не скажешь, что видел ее там?

– Ни единой душе.

– Ты обещаешь?

– Торжественно.

– Ты не скажешь об этом ни слова, если я тебе кое-что расскажу?

– Ни одного слова.

– Ну … тогда … это потому, что я не хочу, чтобы папа это видел, я боюсь…

– … это огорчило бы его? – Предложил я в конце его оборванного предложения. И я затаил дыхание во внезапной надежде, что, возможно, я прав.

– Из страха, что он порвет ее! – Резко сказал мальчик. – Он уже делал это однажды, и это последняя фотография, что у меня осталась.

Я промолчал, и от Ронни больше не последовало никаких откровений. Столько всего я хотел знать и не мог спросить! Я мог только молчать и держать горячую руку Ронни, пока она не сжала мою во внезапном предупреждении, когда весь дом подпрыгнул под пружинистыми шагами на лестнице.

– Никому ни слова, понимаете, мистер Гиллон?

– Ни одной живой душе, Ронни!

Но это была тяжелая печать, которая легла на мои губы, тяжелая, как свинец, когда я обсуждал ребенка с Уво Делавойе, и так было почти каждую минуту, которую мы проводили вместе в последующие дни, потому что Ронни стало очень плохо.

Вначале это был настоящий озноб. Озноб превратился в грипп. Двойная пневмония была его последней, наиболее определенной стадией; местный врач не ошибся в этом, и Коплстоун тщетно обжаловал вердикт перед специалистами, приехавшими из Лондона со скоростью гинея за милю.

До сих пор это был достаточно легкий случай. Мальчик был силен и здоров и мог справиться с болезнью, как большинство взрослых мужчин. К тому же он был прекрасным маленьким пациентом, а Коплстоун – великолепным отцом пациента. Он не беспокоил докторов; он обращался с пожилой шотландской медсестрой как с королевой; он не всегда входил и выходил из комнаты больного днем и никогда не заходил туда ночью. Днем Делавойе брал его с собой на долгие прогулки, а по ночам я сидел с ним, пока он не начинал клевать носом.

В первый же вечер он сказал:

– Тебе нужно выпить виски, Гиллон.

А когда я сказал, что редко прикасаюсь к нему, – я знаю, что в этом доме вы не делаете этого, – возразил он, на мгновение, положив руку мне на плечо. – Но все в порядке, Гиллон! Вы много знаете о докторе Джонсоне?

– Почти ничего. Вы должны спросить Уво.

– Ну, я сам мало что знаю, но помню, что, когда бедный старик умирал, он отказался от лекарств, которые давали ему покой, потому что сказал, что решил "отдать свою душу Богу незамутненной". Я думаю об этом и считаю, что нет в этом смысла. Я лучше бы сделал то, чего не сделал доктор Джонсон, чем покинул бы моего мальчика….если бы Он призвал меня!

И он налил совсем чуть-чуть из ложного чувства гостеприимства, но больше не повторял, хотя ночь продолжалась. На следующий вечер я смог отказаться, не обидев его; после этого к графину так и не притрагивались. И все же раз или два я видел, как пробку вынимали в полнейшем отсутствии разума, а потом без колебаний и суеты ставили на место.

Самоконтроль? Я никогда не знал человека, у которого было бы его больше; это происходило каждый час, который мы проводили вместе, и вскоре это было необходимо почти каждую минуту. Однажды Делавойе ворвался в контору в городском костюме и с трагическим лицом.

– Им нужна вторая медсестра! Дело уже дошло до этого, – сказал он, – и я собираюсь заняться этим сейчас.

– Но разве это не работа врача? – спросил я, любя его внешность так же мало, как и его новости.

– Я ничего не могу поделать, Гилли! Я должен как-то протянуть руку помощи, иначе я сломаюсь. Мало что можно сделать, кроме того, что быть дневной сиделкой у бедного старого Коплстоуна, а сегодня днем он в кои-то веки заснул. Какой он замечательный парень, Гилли, и будет им всегда, если только мы сумеем вытащить парня и вытащить их обоих из этой передряги! Но ведь две жизни висят на одной ниточке, а мой проклятый старик изо всех сил старается ее перерезать! Вот увидишь, я его убью. Всеми правдами и неправдами я буду сопротивляться ему…

Но белые облака неслись за красными домами напротив, и Делавойе снова бросился к своему поезду, как отчаявшийся предводитель безнадежной надежды, оставив свои темные глаза гореть перед моими и его дикие слова звенеть в моих ушах.

Не говоря уже о том, что он никогда не был в здравом уме, он, казалось, потерял ту уравновешенную голову, на которую я научился полагаться в любой критической ситуации, но Коплстоун все еще сохранял свою, и я восхищался им все больше и больше. Он по-прежнему упражнялся, как мужчина, воздерживался от назойливой няньки или доктора, показывал невозмутимое лицо у постели больного, но все больше и больше избегал комнаты и вообще не заходил во время ужасных стадий бреда.

– Если бы я остался там надолго, – сказал он мне однажды, – я бы устроил сцену. Я ничего не могу с собой поделать. Есть много вещей, которые затуманивают твой разум, и я должен все время держать свой незамутненным.

Он держался почти безмятежно, и его безмятежность не была тем оцепенением отчаяния, которое иногда принимает тот же вид, ибо я не думаю, что был момент, когда Коплстоун впадал в отчаяние. У него было слишком крепкое сердце. В его поведении не было ничего принужденного или неестественного; чувства его не притуплялись ни на мгновение, но он ни на мгновение не давал им воли. Только наши трезвые бдения прорезали более глубокие линии, чем его излишества перед Рождеством, и с каждой ночью он становился на год старше.

Мы проводили их внизу, в его кабинете. Ни один из нас не был шахматистом, и я не разбирался в картах, но иногда мы играли в шашки или домино часами, как будто один из нас был самим Ронни. Мы часто говорили о нем, но никогда так, будто речь шла о его выздоровлении. Коплстоун заходил так далеко, что оплакивал вероятность полностью проигранного хоккейного семестра, и его взгляд крался к фотографии прошлогодней хоккейной команды в маленькой школе Ронни, на почетном месте на каминной полке, где действительно скрывался один из его самых героических трофеев.

Приспособленный и пропорциональный, как и полсотни других в Поместье, этот кабинет Коплстоуна – один из тех колдовских интерьеров Холма, которые время не может разобрать в моем сознании. Он был полон воспоминаний о блестящем детстве. Там были фотографии в рамках четырех кембриджских экипажей, двух Итонских восьмерок, Итонского общества с Коплстоуном впереди в белых брюках, "длинной низкой стены с деревьями за ней" и "старой серой часовни за деревьями". Кроме того, под веслами висело несколько разноцветных наград и было больше серебра в форме чашек, спасателей и гравированных сигаретных коробок, чем мог содержать в чистоте его скромный штат слуг. Над каминной полкой висели правила Итонского общества, под стеклом с трофеем из тросточек, украшенных светло-голубыми лентами.

– Боюсь, все это выглядит довольно откровенно, – извиняющимся тоном произнес Коплстоун. – Но я подумал, что это заинтересует Ронни и, возможно, заставит его отказаться от крикета. А теперь…

Он замолчал, и я надеялся, что он не будет продолжать, потому что именно в этот момент Ронни было хуже всего, и пришла вторая медсестра.

– А теперь, – сказал Коплстоун, – маленький грешник хочет засохнуть!

Я от природы не склонен к унынию, но в тот вечер я, со своей стороны, задавался вопросом, поедет ли Ронни вообще в Итон. Бредовая стадия всегда страшна для измученного невежды, наблюдающего за ней у кровати; еще хуже, если человек находится внизу, стараясь не слушать, но ничего не делая, и без спокойного голоса сиделки и опытных глаз, которые могли бы его успокоить. Так я провел ту ночь. Бред начался прошлой ночью и с тех пор не прекращался. Но Коплстоун не был напуган; он держался мужественно, как герой. Его мысли обо мне вызвали комок в горле. Так как я отказался оставить его, то должен был занять диван, а он прекрасно устроился бы в кресле. Он сделал это лучше, чем я мог себе представить. Он мирно уснул, а я сидел, наблюдая за его огромными длинными конечностями в приглушенном газовом свете, но всегда прислушиваясь.

У Ронни не было задатков прекрасного телосложения отца. Это была одна из тревожных особенностей дела. Он был хрупким, возбудимым, очень нервным, каким, как мне казалось, была до него его бедная мать. И он был трагически похож на ее скрытый портрет. Я видел его так часто, как только мне разрешалось взглянуть на Ронни. Что она сделала не так перед смертью? Это было, пожалуй, самое главное, что я хотел узнать о ней, но после моего обещания Ронни я чувствовал, что не в состоянии даже обсуждать бедняжку с Делавойе. Но она была в моих мыслях не так постоянно, как сам Ронни, и сегодня вечером, казалось, она была и в его мыслях.

– О мамочка! Мамочка, дорогая! Моя очень, очень маленькая мамочка!

Бог знает, что привело меня наверх, кроме ужасного очарования этих странствий, умственной необходимости либо слышать их, либо знать, что они прекратились. На лестнице я был так рад, что они прекратились. Это было в темной игровой комнате, теперь заполненной больничными приборами, чайниками, бутылочками и кислородными аппаратами; именно здесь я слышал радостный бред его любящего маленького сердца, здесь, на пороге между двумя его собственными комнатами, я даже видел его, обхватившего тонкими руками шею молодой медсестры, которая взяла на себя ночное дежурство.

Она услышала меня. Она подошла к двери и застыла на фоне веселого света камина во внутренней комнате. Его сияние только согрело одну сторону ее белой шапочки и простого одеяния, затем скользнуло по высокому белому лбу и заставило слезу блеснуть под ним.

– Он думает, что я его мать, – прошептала она, – и я позволяю ему!

Я вышел на лестничную площадку, взял себя в руки и, не разбудив Коплстоуна, прокрался в кабинет.

Утром я без всяких угрызений совести дремал за прилавком, потому что бдение было для меня совершенно бессонным, когда стеклянная дверь открылась, как удар грома, и вошел Делавойе, потирая руки.

– Сегодня утром доктор ухмыляется во все лицо! – воскликнул он. – Поверь мне, в нашей молодой собаке еще много жизни.

– Какая у него температура?"

– До сорока с небольшим. Во всяком случае, они покончили с этим адским бредом.

– Когда бред прекратился?

– Где-то ночью. Сегодня утром он не несет никакой чепухи.

– Но после полуночи он просто бредил. Я сам подошел и услышал его.

Уво расплылся в ликующей улыбке.

– Ах! – Гилли, – сказал он, – но теперь у нас в доме появился ангел. Ты почти слышишь, как бьются ее крылья!

– Это твой собственный бред, Уво?

– Нет, но первоначально это было сказано об ангеле смерти, Гилли, и я имею в виду совершенно противоположный тип ангела.

– Молодая медсестра?

– Вот именно. Она просто бесценна. Но я знал, что так и будет.

– Значит, ты что-то о ней знал?

– Достаточно, чтобы привести ее вчера вечером и прогнать доктора! Но теперь он весь для нее.

Я тоже это знал, ибо, хотя слеза нигде не бывает более неуместной, чем на щеке опытной кормилицы, ни в одной из них нет такого желанного свидетельства человеческого интереса и привязанности. И еще был нежный такт притворства, которому она поддалась перед моими глазами, даже как воспоминание, оно почти наполнило их заново. И все же я не мог говорить об этом Коплстоуну, а Делавойе не хотел, чтобы меня заставили выдать то, что я обещал Ронни держать при себе.

Мы все звали ее сестрой Агнес, но я, например, почти не видел ее больше, если не считать ежедневного дежурства в серой униформе и развевающейся вуали. Дело в том, что улучшение состояния Ронни было столь заметным и столь продолжительным, что и его отец, и я смогли снова лечь в постель. У самого мальчика были прекрасные ночи, и он сказал, что с нетерпением ждет их; с другой стороны, для последнего признака приближающегося выздоровления он стал немного трудным днем. В общем, я не удивился, узнав, что две медсестры не понадобятся после второй недели, но мне было грустно слышать, что уезжает сестра Агнес, и я подумал, что Уво Делавойе будет еще печальнее.

Между ними что-то было. Я был в этом уверен. То, что он поспешил за ней в город, абсурдные основания, на которых он якобы оправдывал эту официозную процедуру, а затем его искренний энтузиазм на следующий день, когда его протеже продемонстрировал ее достоинства, – все это само по себе было подозрительным обстоятельством. Но сами по себе, в такое время, они легко могли бы ускользнуть от внимания. Это было более чем подозрительное обстоятельство, которое привело весь поезд домой ко мне.

Однажды в полдень, когда мне было нечего делать, я прогуливался и вдруг увидел, что сестра Агнес идет передо мной. Ее тонкая вуаль развевалась вокруг нее, когда она быстро шла, но я шел еще быстрее; в любом случае я должен был догнать ее, и это был шанс услышать больше хороших новостей о Ронни, потому что мы никогда не видели ее ночью, кроме как в отблесках огня через дверь комнаты больного. Уво, очевидно, и этого было мало; вскоре я заметил, что он идет впереди, и когда сестра Агнес догнала его, вместо того чтобы я догнал ее, он едва потрудился приподнять шляпу. Но они шли вместе, а я ждал в воротах, прежде чем повернуть назад.

Так вот оно что! Я радовался за Уво, старался радоваться вообще. Во всяком случае, он выбрал замечательную сиделку, но, право же, я так мало видел девочку … если это было подходящее для нее слово. При явном отсутствии других возражений я был готов к явному недовольству по поводу возраста.

Однако она собиралась. Это было что-то, и Уво, похоже, не особенно переживал по этому поводу. Но когда пришло время, он сам вызвал для нее кэб; он не вошел, но я видел его в окно, когда снова сидел с Коплстоуном за шашками, потому что был субботний день, и Ронни чувствовал себя не совсем хорошо.

– Это, должно быть, для сестры Агнес, – невинно сказал я. – Жаль, что она так скоро уедет.

– Но она еще не уезжает! – Воскликнул Коплстоун, опрокидывая доску. – Она уезжает сегодня вечером, мне сказала другая медсестра. Конечно, я должен увидеть ее до того, как она уедет!

– Мне кажется, это ее кэб, – сказал я, не желая выдавать Делавойе, но гораздо сильнее чувствуя, что сестра Агнес спасла Ронни жизнь.

– Я не слышал звонка, – сказал Коплстоун.

– И все же я думаю, что это сестра Агнес на лестнице.

Я слышал только один скрип, но только один, и медсестра стояла на цыпочках за дверью, когда Коплстоун открыл ее. Она выглядела такой испуганной, словно была воровкой.

– Что вы имеете в виду, сестра, пытаясь ускользнуть от меня? – Сказал он своим сердечным голосом. – Знаете, мне все говорят, что вы спасли жизнь моему малышу, а я вас почти не видел. Вы всегда укладывали его спать к тому времени, как я заканчивал ужинать, а утром я так задерживался, что мы не виделись. Вы должны уделить мне минутку, знаете ли!

Но сестра Агнес только стояла, что-то бормоча и улыбаясь, в полутемном холле.

– Я … я не должна опоздать на поезд, – только и услышал я.

И тут я понял, что даже я слышал ее голос всего один раз, и теперь он звучал совсем не так, как раньше. Он не должен был так звучать, вот почему я понял это в мгновение ока. И в этой вспышке я увидел, что сестра Агнес все эти дни и ночи держалась от нас подальше, не подпуская нас к себе с помощью дюжины негласных правил, которые в то время казались единственно правильными и профессиональными.

Но более яростный свет ударил Коплстоуна, словно плеть по глазам. И он отшатнулся, как ужаленный и ослепленный, пока сестра Агнес не попыталась проскочить мимо двери. Затем его длинная рука метнулась вперед, и я вздрогнул, когда он втащил ее за собой.

– Ты! – Выдохнул он, и его челюсть дернулась, как будто он был нокаутирован на ринге.

– Да, – холодно сказала она, глядя на него сквозь вуаль, – и они совершенно правы – я спасла для вас вашего мальчика. Вы не возражаете, если я уйду?

Я протиснулся мимо них и бросился к Делавойе, ожидавшему меня с кэбом.

– Кто она? Кто, черт возьми, эта твоя медсестра? – Воскликнул я, не сдерживаясь.

Он отвел меня подальше от извозчика.

– Коплстоун заметил ее?

– Сразу … Но кто она?

– Его жена.

– Я думал, она умерла?

– Нет, он развелся с ней три года назад.

– Кто тебе сказал?

– Ронни.

– И ты никогда не говорил мне!

– Я обещал ему, что никому не скажу.

Маленький негодяй! Он связал нас обоих, но между мной и Делавойе была характерная разница, как и между теми чувствами, которые мы вызывали в этом доблестном маленьком сердце. В то время как я удивлялся его тайне, Ронни доверился Уво по собственной воле и согласию.

– И это он умолял меня привести ее, Гилли, когда ему было совсем плохо! Он сказал, что это его единственная надежда, что она сможет вытащить его, что он знает, что она сможет! Так что я нашел ее, и она смогла. На самом деле она не была медсестрой, но она была его матерью, она была его Ангелом Жизни.

– Будет ли она прощена? – Спросил я, когда мы косо посмотрели на окна кабинета, которые давали нам только колеблющееся отражение кустов и труб напротив.

– Простит ли она? – Сардонически отозвался Уво. – Тому, кто не прав, всегда труднее, и всегда есть, что сказать в свою защиту!

– А она знает, что ее мужа тоже нужно спасать?

–Тише! – сказал Делавойе. Дверь открылась. Коплстоун вышел на крыльцо и стал шарить по карманам.

Я затаил дыхание, и единственным существом, которое сейчас имело значение на всей этой дороге с унылыми красными домами и во всем зимнем мире за ее пределами, был огромный потрясенный парень, спускавшийся по тропинке.

– Можешь отдать это извозчику, – сказал он, наполняя мою ладонь рассыпчатым серебром. – Просто скажи ему, что теперь он нам не нужен!

Глава VI

Под рукой

Должно быть, на втором году моей скромной службы страх перед кражей со взломом овладел Ведьминым холмом. Это был, несомненно, ноябрь, месяц грабителей, и туманы подтвердили его худшие традиции. В ту ночь, когда уличные фонари вспыхивали в последний момент, как пушечная вспышка сквозь собственный дым, в дом на Уитчинг-Хилл-роуд вошли с научной точки зрения, и серебро абстрагировалось в стиле, достойном драгоценных камней. В этом случае воры скрылись со своей скромной добычей. Это выглядело так, словно они специально выбрали самого уродливого клиента в Поместье. Их выбор пал на полковника Артура Чеффинса, который не только держал огнестрельное оружие, но и умел им пользоваться, и рассказывал о себе так, что было просто чудом, как негодяи спаслись.

Первое, что я услышал об этом деле, был град гравия в мое окно глубокой ночью. Затем сквозь туман донесся голос Уво Делавойе, прежде чем я успел сообразить, что делаю у открытого окна. Полковник Чеффинс жил в доме напротив дома Делавойе, где он недавно основал небольшое заведение для стрельбы, и, когда Уво мчался по дороге на выручку, при первых же звуках выстрелов он, бедняга, сам попал под огонь в тумане. Как я понял, добрый полковник был в восторге от этого, хотя никакого вреда не было причинено, и это был всего лишь один из учеников, который дал волю своему волнению. Но не соблаговолю ли я пойти и осмотреть повреждения прямо там? Если так, то они будут рады меня видеть, а пока что виски есть для всех желающих.

Я тотчас же выскочил в халате и тапочках, увидел, что Уво дрожит в своем халате, и поспешил к месту происшествия. Пришлось долго искать в тумане, пока освещенный зал не вспыхнул перед нами, как темный фонарь на расстоянии вытянутой руки. В классной комнате в задней части дома, вокруг газового камина, который горел во всех наших домах, учитель и ученики все еще рассказывали свою историю по очереди и беспорядочным хором. Их аудитория оказалась меньше, чем я ожидал. Небольшая кучка неспортивных жильцов, казалось, была более склонна жаловаться на беспорядки, чем пускаться в погоню, но в тумане и темноте это было безнадежно, и вскоре мы с Уво остались единственными незваными гостями. Мы остались по особому приглашению, потому что я подружился с полковником за оклейку и покраску его дома, а Уво только что показал себя настоящим другом.

– Эту битву очень легко восстановить, – сказал стрелок у подножия лестницы. – Я был там, на лестничной площадке, когда впервые выстрелил в негодяев. Вы найдете пулю в нижней части входной двери. Один из них выстрелил в ответ, и вот дыра в окне. Я искал его в воротах, но начинаю надеяться, что завтра утром мы найдем вместо него каплю-другую их крови.

Полковник Чеффинс был маленьким лысым человечком с усами, как у зубной щетки, и блестящими глазами, в которых плясало искреннее восхищение всем этим приключением. Он во всем походил на старого солдата, даже в егерском комбинезоне, и я отдавал ему огромное предпочтение перед двумя его молодыми компаньонами, но схоластические связи формируются не путем подбора и выбора исходного материала. Однако мы с Делавойе так же свободно, как и они, пользовались бутылкой виски вместо приличной одежды, и тот, кто чуть не совершил непредумышленное убийство, имел некоторое оправдание в своей депрессии и угрызениях совести.

– Если бы я застрелил вас, – сказал он Уво, – то вышиб бы себе мозги. Я не шучу. Я не стал бы стрелять в человека даже за двадцать тысяч фунтов!

И он с содроганием опустился в кресло, ближайшее к пылающим кускам белого асбеста, облизываемым тонким синим пламенем.

– Господи, благослови мою душу, я больше не хочу! – Воскликнул стрелок от всего сердца. – Я нарочно целился низко, чтобы не ранить их выше плеча; моя пуля в двери, в то время как их пуля просвистела мимо моей головы, пролетая через окно наверху. Это самая отчаянная банда головорезов, уверяю вас.

– Конечно, есть что сказать в пользу револьвера, – заметил Уво, разглядывая оружие, лежавшее теперь на чугунном камине.

– Вы хотите сказать, что у вас его нет? – воскликнул полковник Чеффинс.

– Да. Я бы не стал держать его даже в Египте. Я ненавижу этих тварей, – сказал Уво Делавойе.

– Но почему?

– О, я не знаю. В них есть что-то сверхъестественное. Они так уютно лежат у тебя в кармане, и тебе даже не нужно их вынимать, чтобы отправить себя в Царствие Небесное!

– Ну что вы, мистер Делавойе?

– Никогда не знаешь наверняка. Ты можешь сойти с ума от этой мерзости.

– Да благословит Господь мою душу! – Вскричал полковник, вскинув брови. – Ты можешь сойти с ума во время бритья и порезаться слишком глубоко, если уж на то пошло!

– Или когда ждешь поезда, или когда смотришь в окно! – Вставил я, чтобы рассмешить Уво из той болезненной жилки, которую я понимал в нем, но другие могли легко неправильно меня истолковать. Я видел, как два юных ученика обменялись взглядами, пока я говорил.

– Нет, – ответил он, смеясь в свою очередь, к моему облегчению, – ни один из этих способов не дался бы так легко, и все они причиняли бы еще большую боль. Однако, чтобы быть вполне серьезным, я должен признать, что сейчас не время и не место для этих маленьких предубеждений против единственного лекарства от нынешней эпидемии. И все же я бы предпочел довериться одному из моих суданских орудий, с которым, если бы вы попытались, не случилось бы несчастного случая.

Его собственные комнаты были свободно увешаны смертоносными трофеями, добытыми в глухих кварталах Нила, но я все больше и больше чувствовал, что Уво Делавойе намеренно искажает себя перед этими тремя незнакомцами, и лучшее, на что я мог надеяться – это на то, что некоторая доля сардонической веселости заставит их предположить, что это все его фантазии.

– Ну что ж, – сказал полковник, – если таковы ваши взгляды, я только надеюсь, что у вас в доме не так уж много "ценных вещей".

– Напротив, полковник, все, что у нас там есть, на несколько размеров великовато для своего места, и наш сундук просто не поместился бы в хранилище местного банка. Как вы думаете, где мы его держим?

– Понятия не имею.

– В ванной! – Воскликнул Уво Делавойе со взрывом смеха, который был освежающим завершением некоторых из его самых капризных припадков. Но нужно было знать его, чтобы оценить его тонкие оттенки, особенно чтобы отделить запутанные нити мрачного веселья и веселой серьезности, и я боялся, что галантный маленький ветеран начинает считать его безобидным сумасшедшим. Покачав лысой головой, он прокомментировал это заявление так, что сам Делавойе неожиданно развеселился. И в целом я был благодарен, когда возвращение слуги с нервным констеблем, выхваченным из тумана удачным падением, дало нам повод на ощупь перебраться через дорогу.

– Что заставило тебя говорить всю эту чушь о револьверах? – Проворчал я, когда мы вошли в его ворота.

– Это была не чушь. Я взвешивал каждое слово.

– Тем более тебе должно быть стыдно, если ты это сделал, но ты прекрасно знаешь, что это не так.

– Мой дорогой Гилли, я ни за что на свете не стал бы жить с этим мерзким маленьким оружием. Я … я не мог, Гилли … недолго!

Он крепко держал меня за руку.

– Я пойду с тобой, – сказал я. – Ты не годишься для одиночества.

– О да, это так! – Рассмеялся он. – У меня еще нет ни одной такой штуки и никогда не будет. Я бы предпочел, чтобы воры вломились и украли каждую унцию серебра в этом месте.

Итак, мы расстались на то, что осталось от ночи, вместо того чтобы превратить ее в день, как мы часто делали с меньшим оправданием; и на этот раз мои силы сна покинули меня. Но не попытка ограбления или какая-нибудь из ее сенсационных особенностей не давали мне уснуть, а прискорбный разговор Уво Делавойе об огнестрельном оружии, который уже не действовал на другие умы, а открывал его собственный. Я часто слышал, как он потакал своим болезненным фантазиям, но никогда так беспричинно и при посторонних. Мне он мог и хотел сказать все, что угодно, но в последнее время он был менее свободен со мной, и я больше беспокоился о нем. Он уже больше полутора лет пролежал на полке. В этом была вся его беда. Дело было не в том, что он когда-либо серьезно болел, а в том, что он всегда был достаточно здоров, чтобы беспокоиться, потому что он не становился лучше для работы. Его мозг работал как двигатель, и бесполезный износ начал сказываться на всей машине. Конечно, он писал немного бессистемно, но я никогда не думал, что его сердце было в его пере, и его привередливый вкус был скорее сдерживающим фактором, чем подстегивающим. И все же он сетовал на хлеб безделья, говорил, что человек должен быть здоров или мертв, и что его матери и сестре будет лучше без него. Эти дамы опять были не дома, и от этого не легче было отделить подобные высказывания от нездорового ужаса перед заряженными револьверами.

Так что вы можете представить себе, что я почувствовал на следующий же вечер, который я настоял провести в доме № 7, когда неприятный разговор возобновился и разгорелся до негодования. Дневной свет и меньше количество тумана не смогли обнаружить никаких следов воров, и стало очевидно, что моральная победа полковника (он потерял несколько ложек) также была, к сожалению, бескровной. Я больше не видел его в течение дня напрасного волнения, но ночью его карточку принесли в комнату Уво, и старик последовал за ней, как новая булавка.

В те дни я не слишком хорошо одевался, и оба мы, молодые люди, были более или менее такими же, как и весь день, но вид щеголеватого полковника в хорошо сшитом смокинге, с блестящей, как его почтенная седина, рубашкой на которой красовались пара крупных жемчужин, вполне мог заставить нас покраснеть. Под мышкой у него была большая коробка из-под сигар, которую он с придворным блеском подарил Делавойе.

– Вы бросились к нам на помощь прошлой ночью, мистер Делавойе, и мы чуть не застрелили вас за ваши старания! – Сказал полковник. – Прошу вас, примите сувенир, который, надеюсь, в ваших руках и при подобных обстоятельствах вряд ли кончится таким дымом.

Уво поднял крышку, и газовый фонарь вспыхнул на покрытых металлом частях шестизарядного револьвера с шестидюймовым стволом. Это было одно из тех смертоносных орудий, которые мы видели на каминной полке полковника ночью.

– Я не могу принять его от вас, – сказал Делавойе, отпрянув от пистолета. – Я действительно очень благодарен вам, полковник Чеффинс, но я ничем не заслужил такого прекрасного подарка.

– Позволю себе не согласиться, – сказал полковник, – и мне будет очень больно, если вы откажетесь. Никогда не знаешь, когда настанет твой черед; после вашего рассказа об этом сундуке я не буду спокойно лежать в постели, пока не почувствую, что вы должным образом подготовлены к худшему.

– Но моя бедная матушка скорее лишится всех солонок, полковник Чеффинс, чем позволит застрелить человека у себя на лестнице.

– Мне и в голову не придет застрелить его, – ответил полковник. – Я бы даже не зашел так далеко, как зашел вчера вечером, если бы мог. Но с этим сверкающим бочонком в руке, мистер Делавойе, я думаю, вам будет легче поддерживать беседу с каким-нибудь назойливым посетителем.

– Он заряжен? – Спросил я, когда Уво осторожно вынул оружие из коробки.

– В данный момент нет, и боюсь, что эти несколько патронов – все, что у меня есть. У меня самого их хватает только на крайний случай. Между прочим, мне нет нужды предупреждать вас, чтобы вы не упражнялись в стрельбе из пистолета в этих маленьких садиках. С револьвером такого калибра это было бы крайне небезопасно. Господи помилуй, ведь вы можете свалить какого-нибудь несчастного в соседнем приходе!

Я был полностью согласен, но Делавойе не участвовал в разговоре. Он играл с подношением полковника, как ребенок играет с огнем, с тем же напряженным лицом и назойливой неприспособленностью. К счастью, он не был заряжен. Я видел, как он поморщился, когда молоток неожиданно щелкнул; затем он продолжал щелкать им, как будто это ощущение завораживало ухо или палец; и как раз в тот момент, когда я обнаружил, что нахожусь в нетерпеливом ожидании, Уво закончил игру с безрассудным блеском в запавших глазах.

– Я пропащий человек, Гилли! – Сказал он, мрачно подмигнув мне. – Я боялся, что так и будет, если однажды почувствую его в своей лапе. Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, полковник Чеффинс, и вы должны простить меня, если я, кажется, заигрался с вашим подарком. Но дело в том, что я всегда был довольно осторожен с этими красивыми вещами, и я должен поблагодарить вас за возможность преодолеть эту слабость.

Его тон был достаточно искренним. Как и серьезное лицо, обращенное к полковнику Чеффинсу. Но сама его серьезность разозлила и встревожила меня, и я был полон решимости изложить свое решение более определенно.

– Значит, пистолет твой, Уво? – Спросил я с самой неискренней ухмылкой, на какую только был способен.

– Пока смерть не разлучит нас! – Ответил он. И его смех потряс каждую клеточку моего тела.

Я никогда не знал, насколько серьезно к нему относиться; это было худшее из его неуловимого юмора, или, может быть, это было из-за моего собственного недостатка в любом таком качестве. Признаюсь, мне нравится, когда человек смеется над своими шутками и делает вид, что он говорит то, что думает. Уво Делавойе делал то или другое, или ни то, ни другое по своему капризу, и я иногда думал, что он специально для моего замешательства культивирует в себе хитрость. Таким образом, в данном случае он был вполне способен принять тревожную позу, чтобы заплатить мне за любое чрезмерное беспокойство, которое я мог бы выдать от его имени; поэтому я, в свою очередь, должен был восхищаться револьвером и даже приветствовать его как своевременное приобретение. Но либо Уво не обманулся, либо я был прав насчет его болезненного отношения к оружию. Казалось, он не в силах был положить его. Иногда он делал это с видимой решимостью, только чтобы снова поднять его и сидеть, крутя пустые камеры круг за кругом, пока они не начинали тикать, как спидометр на катящемся велосипеде. Один раз он сунул туда один из патронов. Полковник посмотрел на меня, и я уселся на стол рядом с Уво. Но хуже всего было то, как дрожала его рука, когда он быстро вытащил патрон.

Мы не произнесли ни слова, но Уво продолжал болтать с бойкой живостью и смехом, который действовал мне на нервы. Его новая собственность была единственной темой. Он не мог оставить эту тему, как и саму вещь. Это был револьвер, весь револьвер, и только револьвер для Уво Делавойе в ту ночь. Он был по-детски одержим его неприятными возможностями, но относился к ним с мрачным легкомыслием, не лишенным остроумия. Его кровожадная болтовня переросла в причудливую и ужасную речь с цитатами, которые прилипли, как бурсы. Не раз я поглядывал на полковника Чеффинса, ожидая от него неодобрения, которое было бы весомее, чем от меня; но вскоре после его приезда принесли графин и сифон, и он только потягивал виски с таким веселым видом, что я подумал, кто из нас сходит с ума.

– Поговорим о шиле или опасных бритвах! – Воскликнул Уво, опустошая свой стакан. – Я не смог бы проделать этот трюк с холодным оружием, даже если бы попытался, но с револьвером достаточно нажать на курок, и он сделает все остальное. Тогда интересно, доживешь ли ты до того, чтобы услышать грохот? Это Гилли тот случай, когда “на лбу большая синяя отметина, а затылок снесен”.

– Это был не револьвер, – сказал я, потому что он научил меня поклоняться своему современному богу письма.

Делавойе заглянул в свой экземпляр в бумажной обложке.

– Совершенно верно, Гилли, – сказал он. – Но какова цена этого самого предмета? Пока эти незаряженные ружья лежат рядом с кроватью, они по очевидной случайности могут снести голову только счастливому владельцу. Это больше похоже на большую синюю метку, а? А мой одаренный автор-мальчик, который умеет обращаться с этими малышами лучше, чем кто-либо другой в классе, он не только использует их для морального убеждения, но и заставляет вас чувствовать запах крови и слышать гром!

Полковнику Чеффинсу, казалось, наконец, надоело; он поднялся, чтобы уйти, довольно небрежно рассмеявшись, и я вскочил, чтобы проводить его, сославшись на то, что мне нужно что-то сказать о его поврежденной двери и окне.

– Ради Бога, сэр, заберите у него револьвер! – Прошептал я внизу. – Он сам не свой. Он уже больше года сам не свой. Заберите его обратно, пока ему не стало хуже и …

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал полковник, – но не думаю, что все так плохо, как вы думаете. Я посмотрю, что можно сделать. Я мог бы сказать, что сломал другой, но я не должен говорить этого слишком рано, иначе он учует подвох. Я должен оставить его на вас, мистер Гиллон, но я искренне верю, что это все разговоры.

Я тоже поверил, когда щеголеватый маленький полковник весело улыбнулся под лампой в прихожей, я захлопнул за ним дверь и побежал в комнату Уво, перепрыгивая через две ступеньки. Но на пороге я на мгновение отшатнулся, как будто этот проклятый револьвер прикрывал меня; он сидел за столом спиной к комнате, большой палец на спусковом крючке и дуло в правом ухе.

Я подкрался к нему и ударил вверх таким ударом, что оружие вылетело из его рук. Оно не выстрелило; револьвер оказался у меня в кармане прежде, чем он успел повернуться ко мне с испуганным ругательством.

– Что вы затеяли, мой добрый друг? – воскликнул он.

– А ты что?

И мои зубы стучали от этого вопроса.

– А ты как думаешь? Ты же не подумал, что я пошел и зарядил его, не так ли? Я просто прикидывал, если хочешь знать, будет ли человек пользоваться указательным или большим пальцем. Я уже определился с большим пальцем.

– Уво, – сказал я, наливая больше виски, чем намеревался, – это больше, чем я могу вынести даже от тебя, старина! Ты все твердишь и твердишь об этом дьявольском револьвере, пока я больше никогда в жизни не захочу его видеть. Если бы ты собирался вышибить себе мозги этой ночью, ты не мог бы сказать больше, чем сделал. Какой смысл или причина есть в таких безумных разговорах?

– Я не говорил, что это поэзия или логика, – ответил он, набивая трубку. – Но это чертовски увлекательная идея.

– Идея бессмысленного самоубийства? Ты называешь это очаровательным?

– Не как конец. Это довольно плохой конец. Я думал о средствах: холодный спусковой крючок на твоем пальце, холодное дуло в ухе, один страшный удар, а затем Великое Что Дальше!

– Самое большое, что ждет тебя дальше, – сказал я, когда его глаза заплясали, – это Кейн-Хилл или Колни-Хэтч, если ты не будешь осторожен.

– Я предпочитаю деревенский морг, если ты не возражаешь, Гилли.

– И то и другое было бы так хорошо для твоей матери и сестры!

– А я ведь и так им помогаю, не так ли? Подумай о хлебе, который я получаю, и обо всех долларах, которые я беру себе!

– Это было бы не только самоубийство, но и убийство, – продолжал я. – Это прикончит одну из них, если не обоих.

Он курил молча, с глупой пьяной улыбкой, хотя был трезв, как стекло. От этого стало еще хуже. И хуже всего было, когда улыбка исчезла с лица, чтобы собраться в глазах, в жидком взгляде непостижимого цинизма, нового для меня в Уво Делавойе, и все же таинственно знакомого и отталкивающего.

– Да, это, конечно, недостаток, Гиллон, но я не знаю, имеют ли они право быть чем-то большим. Мы не просим, чтобы нас поместили в этот мир; конечно, мы можем убрать себя, если это нас позабавит.

– Если это нас позабавит!

– Но в этом-то все и дело! – Воскликнул он, пыхтя и по-прежнему сверкая глазами. – Сколько людей покончило с собой без всякой видимой для других причины, и их память оскорблена обычным идиотским приговором? Они не более временно безумны, чем я. Это их любопытство берет верх. Они хотят быть в лучшем виде, со всем своим умом, как ты или я, возможно, хотели бы пойти ко двору. Если бы они могли взять обратный билет, они бы это сделали; на самом деле они хотят уехать навсегда не больше, чем я. Они делают то, что на самом деле не хотят делать, но не могут не делать, как половина из нас, половина нашего поколения.

– Они слабые дураки, – буркнул я. – Это дети-разрушители, которые никогда не вырастут, и о них нужно заботиться, пока они не вырастут.

Он улыбнулся сквозь дым со зловещим спокойствием.

– Но все мы дети, мой дорогой Гилли, и, судя по всему, большинство из нас дураки. Что же касается разрушительной способности, то она – часть человеческой природы и три части современной политики, но у наших политиков нет детского оправдания, что они хотят знать, как устроены вещи, что я вижу на задворках половины мозгов, которые взрываются по очевидной случайности.

– Спокойной ночи, Уво, – сказал я, просто схватив его за руку. – Я знаю, что ты просто меня разыгрываешь, но для одной ночи я уже достаточно наслушался.

– Еще один оскорбительный вердикт! – Он рассмеялся. – Ну что ж, пока, если ты действительно так думаешь, но не мог бы ты отдать мне моего Уэбли и Скотта, прежде чем уйдешь?

– Твое что?

– Мой подарок от той стороны. Это одна из лучших моделей Уэбли и Скотта. У меня был такой же, только меньшего размера, когда я был в Египте.

Я подумал, что он забыл об оружии или, скорее, не знал, что я подобрал его, но ожидал найти в углу, где он упал, когда я выбил его из его руки. Моя собственная рука сомкнулась на револьвере в боковом кармане, когда я повернулся лицом к Уво Делавойе, который каким-то образом проскользнул между мной и дверью.

– Значит, это не первый твой револьвер? – Я медлил.

– Нет, там без этого никак.

– Но ты не подумал, что стоит привезти его домой?

Я пытался припомнить его самые первые замечания о револьверах после вчерашнего ограбления. И Делавойе прочитал эту попытку с поразительной проницательностью и помог мне с импульсивной откровенностью.

– Ты совершенно прав! Я действительно говорил, что ненавижу эту мерзость, но это была слабость, которую я всегда хотел преодолеть, и теперь я ее преодолел. Ты не против отдать мне мой "Уэбли"?

– А что ты сделал с другим, Уво?

– Бросил его в Нил, раз уж ты такой зверски любопытный. Но в то время я был полон лихорадки и разбит горем из-за того, что сломался. Теперь все совсем по-другому.

– Так ли это?

– Конечно, это так. Я не собираюсь делать ничего плохого. Я всего лишь дразню тебя. Не будь глупым ослом, Гиллон!

Он протянул руку. Лицо его потемнело, но глаза горели.

– Мне очень жаль, Уво…

– Я заставлю тебя пожалеть еще больше! – Прошипел он.

– Ничего не могу поделать. Ты не мог доверять себе в своей лихорадке. Ты сам виноват, что я не могу доверять тебе сейчас.

Он уставился на меня, как тигр в клетке, и теперь я узнал дикий лукавый взгляд его глаз. Так выглядел портрет Неллера в Хэмптон-Корте, но времени на раздумья не было, тигр в нем скрежетал зубами от полного бессилия.

– О, очень хорошо! Ты не выберешься отсюда с моей собственностью, если я могу помешать! Я знаю, что не могу сравниться с тобой в грубой силе, но только посмей тронуть меня хоть пальцем!

У него чуть ли не пена шла изо рта, и беда была в том, что я прекрасно понимал его неистовство. Я не потерпел бы своего поведения ни от одного человека, и все же я не мог вести себя иначе, даже если бы попытался, потому что его безумная ярость была одним целым с его бредовыми речами. Я следил за ним, как за диким зверем, и видел, как он бродит вокруг оружия на стене. Он придвинулся к нему поближе; его рука была поднята, чтобы сорвать его, его изможденное лицо распухло и исказилось от страсти. Никто из нас не произнес ни слова; мы уже миновали сцену, но в камине с тихим укоризненным ревом горел газовый огонь. И вдруг я увидел, как Уво повернул голову, словно его чуткое ухо уловило какой-то другой звук, его поднятая рука легла на ручку двери, и когда он тихо отворил ее, другая рука была поднята в знак молчания, и на одну великолепную секунду я увидел лицо, уже не одержимое дьяволом, но сияющее самой острой радостью.

Потом я оказался у его локтя, и наши уши склонились к открытой двери. На лестничной площадке, как и в холле внизу, горел газ; все казалось нормальным во всех смыслах. Я был вынужден вздохнуть, прежде чем еще один звук донесся откуда-то, кроме той шумной печки в комнате позади нас. И потом, это была скорее вибрация пола за занавесками полуподвала, чем настоящий звук. Но этого было достаточно; мы вернулись в комнату Уво.

– Они пришли, – просто прошептал он. – Они в ванной, немедленно!

– Я слышал.

– Мы пойдем за ними!

– Конечно.

Он потянулся к тому самому оружию, которое минуту назад предназначал для моего черепа. Это была огромная дубина, утыканная гвоздями с медными наконечниками, а также самый смертоносный боевой топор, так что один и тот же предмет мог свалить одного врага и рассечь другого. Я взял ее у Уво, и его пляшущие глаза благодарили меня, когда он заряжал револьвер, который я дал ему взамен.

На лестничную площадку вели три ступеньки, но Уво слишком часто засиживался по ночам, чтобы не узнать ту, которая скрипела. Мы бесшумно добрались до старой бордовой занавески, за ней справа была комната горничной, а прямо перед ней – дверь в ванную, из-под которой пробивался слабый свет. Но свет погас прежде, чем мы добрались до нее, а потом дверь не открылась, и вместе с этим внутри послышался приглушенный гул голосов и топот ног. Это было похоже на первый выстрел из засады, но это была наша засада, и голос Уво прозвучал торжествующе.

– Долой дверь, прикончим дьяволов!

И они кричали так, как будто мы могли что-то сделать, прежде чем засов или петли поддадутся. Когда мы навалились всем своим весом, то услышали, как они высунулись из окна, и кто-то резко прошептал: "По одному, по одному!" И тут мой спутник необъяснимым образом ослабил свои усилия, но я налетел на замочную скважину ногой и всей своей тяжестью; грохот перешел в визг расколотого дерева, и я вошел бы в нее головой вперед, если бы человек с другой стороны не остановил поток рваных деревянных деталей. И все же я опустился на четвереньки и только с трудом поднялся на ноги, как его фигура смутно показалась в открытом окне. Делавойе выстрелил над моей головой в тот же миг, его револьвер "хлюпнул" прежде чем я успел рубануть боевым топором по веревочной лестнице, последний из воров был цел и невредим на твердой земле.

– Не делай этого! – Воскликнул Делавойе. – Это наш единственный шанс схватить их.

И он выскочил из окна и спустился по веревочной лестнице, пока негодяи были еще во дворе. Но они не стали ждать, чтобы наказать его за безрассудство; калитка в сад за домом захлопнулась прежде, чем он достиг земли, и едва он успел ее открыть, как последняя связка веревок скользнула сквозь мои руки.

– За ними! – Проворчал он, бросаясь в погоню за темными фигурами на мокрой траве. Его револьвер снова взвизгнул на бегу. Они не остановились, чтобы ответить на его огонь, но по ту сторону земляничной грядки, в конце сада, высокий расколотый забор загрохотал под тяжестью летящей шайки, и с другой стороны послышался треск падающего хвороста, когда я поравнялся с Делавойе под нависшими ветвями конских каштанов.

– Идешь за ними? – Я задыхался, готовый последовать за ним.

– Боюсь, теперь это бесполезно, – ответил он, вглядываясь в темноту. – Один из них бросил башмак или что-то в этом роде. Я наступил на него минуту назад. – Он наклонился и пошарил в навозе на земляничной грядке. – Это башмак, Гилли, клянусь всем, что есть на свете!

– Ты не хочешь еще немного последовать за ними? – Предложил я. – Парню с одним ботинком не уйти далеко?

– Нет, Гилли, – сказал Делавойе, бросая погоню так же быстро, как и начал, но с такой же решимостью. – Я думаю, самое время посмотреть, что они взяли и что оставили.

Их веревочная лестница все еще раскачивалась из окна ванной, и это снова послужило нам на славу, так как Уво был без своего ключа. Он вскарабкался первым, и окно вспыхнуло в квадрате газового света прежде, чем я добрался до подоконника. Сцена внутри была весьма поучительной. Фамильный сундук был обтянут железными лентами, как чемодан лямками, и замок на каждой ленте не поддавался изобретательности воров, поэтому они проделали в крышке аккуратное отверстие и извлекли содержимое по частям. Вещи не были разбросаны по всей комнате, а были аккуратно разложены на туалетном столике, а также в тазу и ванне. По-видимому, когда мы прервали нашу беседу, уже была достигнута стадия отбора, и первое, что меня поразило, было количество прекрасной старинной посуды и серебра, канделябров, урн, и того подобного; но Делавойе был уже по правую подмышку в сундуке, и мои замечания оставили его мрачным.

– У них шкатулка с драгоценностями моей матери! – У нее есть одна или две вещи, которые стоят всех этих вещей вместе взятых, но мы еще увидим их, если я не ошибаюсь. Пойдем в мою комнату. Ах! Я забыл лестницу юного честолюбца, спасибо, Гилли. Надеюсь, ты видишь, как крепко он зацепился за дерево с этой стороны? Это был только их запасной выход, мы, вероятно, обнаружим, что они прошли у окна кладовки. А теперь выпьем в моей комнате и немного поработаем над "Счастливой туфелькой" Шерлока Холмса!

Жаль, что я не могу описать перемену, происшедшую с Уво Делавойе, когда он снова сидел за письменным столом, и его оживленное лицо освещала настольная газовая лампа с вонючей резиновой трубкой. Теперь слово "Жаждущий" не подходило для него, и не только газ освещал его. В лучшем случае, несмотря на всю свою бескровную бронзу и преждевременные морщины, лицо Уво было само по себе лампой, которая только мерцала, чтобы гореть ярче или светить ровнее. И теперь он был в лучшем виде в том самом кресле и позе, в которой я видел его в худшем не так много минут назад. Неужели это тот самый парень, который так трепетно играл со смертоносным оружием и еще более смертоносной идеей? Может быть, Уво Делавойе намеренно развратил свой разум мыслью о собственной крови, пока, по крайней мере, на мой взгляд, он не выглядел способным пролить ее по болезненному побуждению дегенеративного импульса? Я наблюдал, как он внимательно изучает предмет в своих руках, посмеиваясь и злорадствуя над трофеем, который я, например, воспринял бы гораздо серьезнее; и я не мог поверить, что это он, тот которого я поймал с револьвером, заряженным или разряженным, ввинченным в его ухо.

Именно в тишине, вызванной двумя расходящимися мыслями, мы оба сразу заметили длинную, но приглушенную тень на двери внизу.

– Эй, копы! – негромко крикнул Уво. – Я думал, ты втащил за нами веревочную лестницу.

– Я так и сделал, но откуда ты знаешь, что это коп?

– А кто еще это может быть в такое время? Оставайся на месте, Гилли. Я спущусь и посмотрю.

И через мгновение из зала донеслась новая мелодия, – да это же полковник Чеффинс!.... Как это мило с вашей стороны, полковник!… Да, поднимайтесь, и я вам все расскажу.

Наверху ответы полковника сначала были неразборчивы, но на лестнице он объяснил, что проснулся около часа назад с убеждением, что напали еще на один дом, что он был не в силах заснуть, но, в конце концов, поднялся и, увидев свет, все еще горевший через дорогу, осмелился подойти и спросить, все ли у нас в порядке. И с этими словами в комнату вошел егерский пиджак и домашние тапочки, в которых стоял полковник, совсем не похожий на щеголеватое создание, которое я видел до полуночи, и, если уж на то пошло, это был всего лишь потрепанный и жалкий экземпляр того человека, которым мы оба восхищались прошлой ночью.

– Это же Ведьмин холм! – Воскликнул Уво, впуская его. – Вам снилось то, что произошло на самом деле, в то самое время, когда это происходило на самом деле. И все же наш друг Гиллон не видит, что все это место от края до края заколдовано привидениями!

– Я не уверен, что мне следует заходить так далеко, – сказал полковник, опускаясь в кресло, пока Делавойе смешивал ему крепкий напиток в своем старом стакане. – На самом деле, теперь, когда вы пришли к такому выводу, я вовсе не уверен, что это был сон. Я сплю с открытым окном в передней части дома, и мне показалось, что я слышал какие-то выстрелы.

– Раз так, – засмеялся Уво, – то вы должно быть чутко спите, если вас разбудили. Не скажете ли вы мне, полковник, где вы хранили патроны, которые вы так любезно дали мне?

– В ящике моего умывальника. Надеюсь, с ними ничего не случилось?

– Они не стреляют. Вот и все.

– Господи помилуй! – Воскликнул полковник Чеффинс, ставя стакан.

– С капсюлями все в порядке, но, боюсь, вы не смогли уберечь порох от сырости, полковник. Я полагаю, что вы вываливали содержимое этого ящика в пылу омовения. Дьявол, я опробовал все три!

– Но какой адский позор! – Воскликнул полковник, поднимаясь на ноги. – Да ведь эти проклятые штуки должны были бы взорваться, если бы вы даже подняли их со дна моря! Я оповещу производителей на следующей неделе, правда или нет, вы увидите, если я этого не сделаю! Но это не утешит ни вас, ни меня, мистер Делавойе, и я не могу достаточно извиниться. Я только надеюсь, что негодяи были здесь не более успешны, чем в моем доме?

– Боюсь, они ушли не совсем пустыми.

– Да благословит Господь мою душу! Эти производители патронов должны возместить вам убытки. Но, может быть, они оставили какие-то следы? Отпечаток ноги или пальца.

– Боюсь, они не оставили здесь ни того, ни другого.

– Но вы этого не знаете, мистер Делавойе, вы не можете знать этого до утра. Мороз уйдет вместе с туманом, вы должны помнить, а земля мягкая, как масло. В какую сторону бежали негодяи?

– Через сад и через стену через заднюю калитку.

– Значит, на этот раз они, должно быть, оставили свою визитную карточку! – Сказал полковник Чеффинс, помолодев в своем возбуждении на десять лет, и став еще бодрее, чем мы нашли его прошлой ночью. Он не скрывал своего желания немедленно провести расследование в саду. Но Уво уговорил его подождать, пока мы выпьем, и мы усадили его, дрожащего от возбуждения, за стол.

– Видите ли, – сказал Уво, наклоняясь вперед в кресле и открывая ящик в подставке между ними, – один из них оставил что-то наподобие карточки, и вот это.

И там, в открытом ящике, лежал брошенный башмак, перед нашими с полковником глазами, когда я заглядывал ему через плечо.

– Да это же ботинок! – Воскликнул он.

– Вот именно.

– Я бы сказал, сделан очень хорошим мастером. Все единым куском, без единого шва, я имею в виду.

– Понимаю. Я этого не заметил, но у меня нет вашего острого глаза, полковник. Вы действительно должны пойти с нами в сад.

– Я буду в восторге, и мы могли бы взять это с собой, чтобы разобраться в любых следах.

– Совершенно верно, но сначала я хотел бы, чтобы вы сделали одну вещь, – почтительно сказал Уво, и я еще больше склонился над блестящей головой полковника.

– В чем дело, мистер Делавойе?

– Просто примерьте стеклянную туфельку, так сказать, полковник Чеффинс, потому что она так удивительно похожа на ту, что была на вас, когда вы были здесь раньше!

Наступила короткая пауза, во время которой я совершенно ясно увидел себя в голове полковника. Затем, крякнув и пожав плечами, он протянул левую руку за ботинком, но правая скользнула под куртку егеря, и в ту же секунду мои руки обхватили его. Я нащупал и схватил его револьвер, как только он это сделал, и держал ствол подальше от наших тел, пока он опустошал все шесть камер через одежду на пол.

Затем мы связали нашего славного парня его собственной веревочной лестницей, перезарядили оба револьвера, обнаруженные при нем с неизрасходованными патронами, и приготовились устроить торжественный прием его штабу и "ученикам". Но эти молодые джентльмены не ошиблись в истолковании канонады. И это было за несколько дней до того, как последний из их банды был схвачен.

Их всех вместе судили на декабрьских заседаниях Центрального уголовного суда, когда их изощренные методы вызывали всеобщее восхищение. Умелое подражание главарю шайки, типичному армейскому тренеру, и адекватное поведение его сообщников, учеников и слуг, – вот черты, привлекавшие общественное сознание. Взятие дома в Малкастер-парке в качестве базы для операций по всему многообещающему району было мерой, несколько омраченной блестящим слепым представлением его как места первых ограблений. Однако все считали, что, подарив жертве револьвер и подправленные патроны, мастер-вор зашел слишком далеко и уже за одно это заслужил образцовый приговор, который выслушал, как офицер и джентльмен, каким никогда не был. Итак, великий актер живет той ролью, которую он играет.

Свидетели обязаны выслушивать эти народные процессы с известной долей утешения, и поэтому я толкнул Уво Делавойе локтем, когда увидел последний солдатский наклон этой лысой дурной головы, прежде чем она исчезла из мира, в который еще не вернулась.

– Ну, во всяком случае, – прошептал я, – на этот раз ты не можешь претендовать на влияние Ведьминого холма.

– Хотел бы я этого не делать, – ответил он еще тише.

– Но ты только что слышал, что наш фальшивый полковник всю жизнь был настоящим преступником.

– Я не думал о нем, – сказал Уво Делавойе. – Я думал о еще худшем персонаже, который действительно сделал то, что я так чувствовал в ту ночь, прежде чем мы услышали их в ванной. Ни слова, Гилли! Я знаю, что ты простил меня. Но мне очень жаль этих нищих, потому что они пришли ко мне, как цветы в мае.

И когда его лицо потемнело от стыда, невидимого весь день на этой печальной скамье подсудимых, я испытал некоторое утешение, почувствовав, что он никогда не был менее похож на свое униженное изображение в Хэмптон-Корте.

Глава VII

Закрытая комната

Не было большой случайностью, что в тот вечер мы говорили об Эдгаре Неттлтоне. Уво Делавойе был полон им в тот момент, и я думал об этом человеке по другим причинам. Кроме того, мне нужно было кое о чем поговорить с Уво, так как он лежал с ангиной, подхваченной от идеальной санитарии в рекламируемом поместье Vogue, и едва мог открыть рот. И, возможно, мне нужно было поговорить с кем-нибудь о неприятном долге, нависшем надо мной в связи с этим парнем Неттлтоном, который снял свой дом примерно в то же время, что и полковник Чеффинс со своей бандой, подружился с Делавойе из-за этого дела и сам был почти таким же нежелательным жильцом с моей точки зрения.

– Я знаю, что он твой друг, и я пришел не для того, чтобы проклинать его в лицо, – говорил я. – Но если бы ты только сказал Неттлтону, когда увидишь его снова, что на этот раз мы совершенно серьезны, ты мог бы оказать услугу и ему и нам. Вчера я отправил ему последнее требование; если он не заплатит в течение недели, мне приказано выселить его без дальнейшего уведомления. Мушкетт в ярости из-за всего этого. Он обвиняет меня в том, что я когда-либо имел дело с таким парнем. Но если человек работает в государственной школе, и в такой школе, то это звучит достаточно респектабельно для Ведьминого холма, не так ли? Кто бы мог подумать, что его уволили? Учителей государственных школ не часто увольняют.

– Мне кажется, сначала они должны сделать что-то очень отчаянное, – прошептал Уво с блеском в запавших глазах. Он не отрицал этого факта. Я почувствовал себя ободренным, чтобы изложить свою обиду на Эдгара Неттлтона.

– Кроме того, у меня была рекомендация его банкира. Все было в порядке, но у нас были проблемы с получением самой первой арендной платы, еще больше проблем со второй, и на этот раз будет дьявольская ссора. Я бы не удивился, если бы у Неттлтона была купчая на каждую вещь. Я знаю, что он должен всем торговцам. Может быть, он очень умный парень и все такое, но я не могу не сказать, что он кажется мне немного неправильным, Уво.

Конечно, я не собирался говорить так много. Но основная тяжесть неприятностей легла на мои плечи, и этот парень подружился с моим другом, которого не стоил. Уво, к тому же, по-прежнему был для меня терпеливым, заинтересованным слушателем, лежа, как ясноглазое бревно, на своей койке наверху дома № 7. В общем, не в моей человеческой натуре было упускать такую возможность показать ему своего нового друга в его истинном обличье.

– Он умен, – прошептал Уво, словно это было связующим звеном между ними. – Он знает кое-что обо всем, и он замечательный плотник и механик. Ты, должно быть, действительно видел ловушку для взломщиков, которую он состряпал после того, как испугался. Если еще один Чеффинс нанесет ему визит, он будет мстить.

– Их было бы шестеро, – сказал я решительно. – Поставь Неттлтона ловить Чеффинса, как ты говоришь, Уво!

Но он только улыбнулся, как будто не колеблясь сказал это в шутку. – Конечно, ты просто шутишь, Гилли, но я вполне мог бы понять, если бы это было не так. В старине Неттлтоне нет порока, не говоря уже о преступлении, но есть какая-то легкомысленная безответственность, которая, может быть, и погубит его, прежде чем он это поймет. Он, кажется, никогда не знает, что делает, и я уверен, что он никогда не беспокоится о том, что он когда-то сделал. Если бы он это сделал, то уехал бы подальше от места своего падения или снял бы комнаты в городе, а не в доме красного слона, который ему явно не по карману. Как арендатор, я вполне согласен, что он безнадежен.

– Если бы только он не пришел сюда! – Проворчал я. – Что, черт возьми, могло привести его в Ведьмин холм?

Глаза Уво плясали в свете настольной газовой лампы с вонючей трубкой, подсоединенной к кронштейну в спальне.

– Конечно, – прошептал он, – ты ни на секунду не признаешь, что это может быть зов земли и всего, что в ней есть, Гилли?

– Нет, не признаю, вот что я тебе скажу, – воскликнул я, когда меня впервые осенило, – человек, которого ты описываешь, не тот человек, которому можно доверять все эти твои болезненные суеверия! Я знаю, что он в курсе, потому что ты сказал мне, и я знаю, как сильно ты хочешь найти кого-то, кто бы поддержал тебя. Но тем хуже для вас обоих, если он такой, как ты говоришь. К тому же праздный человек и, по-видимому, один на всем белом свете! Я тебе не завидую, если Неттлтон и в самом деле попал под влияние твоего землевладельца, и играет ему на руку!

– Мой дорогой Гилли, это большая уступка, – удивленно прошептал Уво, приподнявшись на локте.

– Я не об этом, – твердо сказал я. – Я имею в виду только влияние твоего собственного представления о твоем старике и его силах. Я не верю в него и в них так же сильно, как и раньше, но я не верю в твою неспособность заставить их существовать в каком-то более слабом уме, чем твой. А там, где они зацепятся, помни, твои дикие идеи всегда могут взять верх. Не каждый может думать так, как ты, Уво, и вести себя так, как ты!

– Я с тобой нисколько не согласен, Гилли. Я никогда не верю тем болтливым болванам, которые приписывают свои преступления дурному примеру какого-нибудь криминального героя журналов или сцены. Поклонение злодеям не доводит тебя до такого состояния, если только ты не являешься сам немного злодеем в первую очередь.

– Но предположим, что это так? – Возразил я, почти не понимая, к чему клоню. – Предположим, у тебя так же мало угрызений совести, принципов, мук и страхов, называй как хочешь, как и у этого Неттлтона. Предположим, ты полон огня, но также безответственен и смешлив, как ты сам говоришь. Ну, тогда, говорю я, это ответственность двоих – накачивать свои теории в такой чувствительный двигатель, как все это!

Уво тихонько хлопнул в ладоши, когда раздался стук в дверь. – Что ж, Гилли, должен признать, он человек практичный, так что оставим это. Входите! В чем дело, Джейн?

– Служанка мистера Неттлтона, сэр, хочет видеть мистера Гиллона, – сказала горничная.

Я начал с объяснения, почему это едва ли относится к категории совпадений на Ведьмином холме. Но в то время это было довольно странно, и Уво Делавойе выглядел так, словно его злой предок материализовался в ногах кровати.

– Хорошо, Джейн, мистер Гиллон сейчас спустится.

Это был первый раз, когда его голос поднялся больше чем до шепота, и он дрожал. Служанка, казалось, уловила отголосок тревоги, уже сообщенной ей самой, и слабо прозвучавшей в ее собственном объявлении.

– Сара, кажется, очень хочет вас видеть, сэр, – отважилась она повернуться ко мне и в некотором смущении удалилась.

Я поднялся, чтобы последовать за ней. Сара была почти такой же выдающейся личностью, как и ее хозяин, и мне, например, она нравилась больше. Она была простой, верной, бездарной старой девой, которая однажды сказала мне, что знала мистера Неттлтона, мужчину и мальчика, большую часть его жизни, но не выдала ни одной страницы его прошлого. Она приехала с ним на Уитчинг-Хилл-роуд в качестве главного повара. Существовала целая череда вспомогательных слуг, которые ни в коем случае не пересиживали свой месяц. Последний из них поспешно удалился, угрожая скандалом на глазах у соседей, дело замяли, и даже я знал, что Сара теперь практически одна, и пришла ко мне по поводу уборщицы. Я подумал, что должен немедленно увидеться с ней, но Уво задержал меня с почти жалостливым выражением лица.

– Подожди минутку! Конечно, это, вероятно, совсем ничего, но ты подал мне идею, которая, конечно, никогда не приходила мне в голову раньше. Я не скажу, что ты внушил мне страх Божий, Гилли, но ты заставил меня испугаться старого Неттлтона! Он еще тот фрукт, я должен это признать. Если бы он сделал что-то, что привело к этому … и все такое.... Я больше никогда не открою рта.

– О, благослови тебя господь, это всего лишь очередные неприятности слуг, – успокоил я его. – Я не удивлюсь, если старая Сара считает его тем, что она едва может вынести. Говорят, он напал на последнюю девушку, и она едва успела забраться в кэб!

Уво откинул голову на подушку.

– Это было не нападение, Гилли. Я знаю, что с ней случилось. Но я должен знать, что случилось со старой Сарой или с самим Неттлтоном. Ты обещаешь вернуться и рассказать мне?

– Конечно.

– Тогда ступай, мой дорогой друг, а я буду молиться за твою душу, пока ты не вернешься. Возможно, тебе придется пойти вместе с ней, если он сделал что-то очень безумное. Возьми мой ключ и скажи внизу, чтобы дверь не запирали.

Сара ждала меня на коврике у входной двери, но отказалась что-либо сообщить до того, как мы покинем дом. Она действительно была тем, кого сама назвала бы пожилой компанией, хотя вряд ли даже Сара сочла бы этот эпитет подходящим для ее лет. Она, конечно, носила довольно щегольскую шляпку во время своих прогулок за границей. У нее был яркий плюмаж, который яростно кивал ее смешной старой головой и просто танцевал с таинственностью, когда она указывала на полную невозможность говорить в пределах досягаемости других ушей.

– Очень сожалею, что беспокою вас, сэр, очень, – сказала старая леди, труся рядом со мной по Малкастер-парку. – Но я никогда раньше не знала, что такое случится, и мне это не нравится, сэр, совсем не нравится, точно.

– Но что случилось, Сара?

В качестве свидетеля Сара не имела бы успеха. Она начала свой рассказ из очень далекого прошлого, прошлась по всем закоулкам и тупикам нематериальных фактов, сообщила о каждом клочке диалога, который смогла вспомнить или сымпровизировать, и отказалась от косвенной речи как от недостойной экономии времени и дыхания. Если ее перебивали, она неизменно отвечала на незаданный вопрос и, дойдя до какой-нибудь реальной темы, робела, как капризный старый скакун. Тогда было уже невозможно подстегнуть ее. Несколько раз нам приходилось возвращаться назад к теме. Но ближе к вершине Малкастер-парка я разобрал, что несколько бессмысленных речей, произнесенных мистером Неттлтоном за обедом, завершились объявлением о том, что он собирается сегодня вечером в театр.

– В театр! – Воскликнул я. – Я думал, он даже в город не ездил?

Я узнала об этом от Делавойе, и Сара подтвердила это с большим количеством доказательств. Мне также объяснили причины, по которым он принял такое неожиданное решение, и, как сказала Сара, они, конечно, не были убедительными.

– Значит, он сейчас в театре или должен быть? – Предположил я, потому что было уже начало десятого.

– Ах, вот то-то и оно, сэр! – Веско сказала Сара. – Так и должно быть, как вы говорите, сэр. Но он запер свою комнату, и под дверью горит свет, и я не могу получить ответа, хотя стучу, стучу, стучу, до изнеможения!

Теперь я узнал, что Саре тоже дали денег, чтобы она провела вечер в Приходском зале, где происходил один из церковных приемов. Сара упомянула о каждом пункте программы, насколько она его слышала. Но потом она, похоже, забеспокоилась о своем огне на кухне, который ей было приказано поддерживать по тщательно продуманным причинам, связанным с хозяйской ванной. Стоял конец февраля, но для этого времени года было исключительно тепло. Она знала, что ее хозяин иногда оставлял свою дверь запертой, после того, что случилось с последней горничной дома. Она не могла сказать, что он оставил ее запертой на этот раз; она знала только, что так было и сейчас, и свет под дверью горел, хотя он ушел средь бела дня.

Эта комната, в которой Неттлтон, несомненно, хранил свои книги, а также столярный верстак, пробирки и реторты, а также стеллаж с закупоренными бутылками, находилась в глубине сада. Она предназначалась для гостиной в этом особом типе дома, была немалых размеров, но отделялась от кухни только кирпичной стеной. Сара не могла сказать, что слышала какой-то звук в библиотеке, хотя она часто слышала хозяина, когда сидела там по вечерам, – с тех пор как он ушел без чая. Конечно, она заметила свет под дверью только после наступления темноты, по правде говоря, до тех пор, пока она не вернулась со своего развлечения. Нет, она и не думала заходить в комнату, чтобы задернуть шторы. Чем меньше она будет ходить туда без приказа, тем лучше, всегда думала Сара. И все же, когда она пробежала передо мной через кухню и судомойню и обогнула французские окна опечатанной комнаты, мы обнаружили, что они плотно закрыты ставнями, так как их, должно быть, оставили в начале дня, если только Неттлтон не вернулся из театра и не заперся там.

Слишком живо вспомнив, как я нашел Аберкромби Ройла в соответствующей комнате в Малкастер-парке, я отправился в свой кабинет за набором ключей.

– Теперь, Сара, вы стоите на страже у ворот, – сказал я, вернувшись. – Если мистер Неттлтон вернется, пока я буду занят, поддерживайте с ним беседу, пока я проскользну через вашу кухню. Я не очень люблю свою работу, Сара, но и не думаю, что в ней что-то не так.

И все же под дверью был действительно яркий луч света, в котором я теперь пробовал ключ за ключом, в то время как старое тело освободило меня от ее присутствия, чтобы довольно неохотно караулить дорогу.

Наконец ключ подошел, повернулся, и дверь была открыта, чтобы я мог войти, если бы осмелился; и я никогда не забуду той сцены, которая представилась мне, когда я это сделал.

В комнате никого не было. На этот раз меня не ждали ни быстрые, ни мертвые. Беглый взгляд обшарил каждый угол; скудная мебель напоминала столярную мастерскую и лабораторию в одном помещении; вся библиотека состояла из пары стоячих книжных шкафов, почти не заполненных. Но мои глаза в ужасе уставились в пол. Он тоже был голым, в том смысле, что здесь не было ковра, хотя один или два ковра были грубо сложены и свалены на столярной скамье. Вместо них, от плинтуса до плинтуса, пол был по щиколотку в стружках. И среди стружек, как множество маяков в желтом море, горели четыре или пять толстых церковных свечей. Они не были в подсвечниках; сначала я подумал, что они были вклеены просто в собственный жир. Но Неттлтон не рисковал представиться раньше времени. Их невинное маленькое пламя было в дюйме или около того от стружек, одно пламя было еще ближе, но прежде чем я смог проникнуть в простую тайну мерзкого устройства, у моего локтя раздался шорох, и там стояла Сара со своим кивающим плюмажем.

– Но я никогда этого не делала! – Воскликнула она возмущенным шепотом. – Пытался поджечь, тьфу!

Гротескная неадекватность этих комментариев, взятых в сочетании с ее сравнительным самообладанием, заставила меня на одно безумное мгновение заподозрить, что сама Сара была соучастницей ужасного замысла. Она поняла его с первого взгляда, гораздо быстрее, чем я, и это, казалось, шокировало ее гораздо меньше. Я схватил одну из свечей, они были прикреплены к полу черными туалетными булавками, и зажег ею газ, прежде чем пройти через стружки и осторожно потушить остальные по очереди.

Когда я погасил последнюю из них, я обернулся и увидел, что моя невинная старая подозреваемая хнычет на пороге и кивает своим веселым плюмажем еще более выразительно, чем когда-либо.

– О, ужас! – Воскликнула она приглушенным голосом. – Я называю это безумием. Поджигать такой славный дом! Но он уже давно стал странным. Я часто так говорила себе, знаете ли, сэр, но никому другому не сказала бы. Это бургульское дело было только началом.

– Ну, Сара, – сказал я, – он стал таким странным, что мы должны думать, что делать, и думать быстро, и делать это вдвойне быстро! Но я буду вам очень признателен, если вы будете придерживаться своего превосходного правила не разговаривать с посторонними. У нас и без того было достаточно сцен в Ведьмином холме.

– О! Я не скажу ни слова, сэр, – торжественно произнесла Сара. – Даже мистер Неттлтон никогда не узнает от меня, как я его раскусила!

Я с трудом верил своим ушам. – Боже мой, женщина! Вы думаете провести еще одну ночь под крышей этого маньяка?

– Ну конечно, сэр, – воскликнула старая Сара, взнуздывая лошадь. – А кто будет за ним присматривать, если я уеду и оставлю его, хотела бы я знать? Хорошая идея!

– Я прослежу, чтобы о нем позаботились, – мрачно сказал я и пошел запирать входную дверь на засов, чтобы он не вернулся раньше, чем я определюсь с тактикой.

За те несколько секунд, что я стоял к ней спиной, Сара, казалось, приобрела еще одну новую точку зрения. Я застал старую героиню почти злорадствующей над ужасной работой своего хозяина.

– Ну вот, я никогда не видела ничего более хитрого! Он в своем театре, чтобы прийти домой и посмотреть на огонь, а я на своем концерте, целая и невредимая, как в церкви! О, он бы позаботился об этом, сэр; он бы не сделал этого, если бы не устроил так, чтобы убрать меня с дороги. Этот мистер Неттлтон, просчитал каждый дюйм. Не то чтобы я говорила, что это правильно, сэр, даже когда дом и так пуст. Но чего можно ожидать, когда джентльмен выходит из ума? Не многие подумали бы о других! Но хитрость его: еще минута – и весь дом запылал бы, как костер! Ну, вот, вы слышали о таких вещах, и теперь мы знаем, как они делаются.

Под эту необыкновенную мелодию, со многими подобными вариациями, я тем временем решался. Первой необходимостью было по-настоящему уберечь бесстрашного старого дурака от беды, а второй, по возможности, спасти не только дом, но и во что бы то ни стало доброе имя поместья Ведьмин холм. У нас было одно самоубийство, и оно не было замято так успешно, как некоторые из нас льстили себе в то время; один случай грубой невоздержанности, самый скандальный, пока он продолжался, и одна банда грабителей действительно обосновалась в Поместье. Люди начали говорить о нас. Дело о попытке поджога, даже если окажется, что поджигатель – сумасшедший преступник, может стать концом для нас как процветающего концерна. Правда, у меня не было доли в Компании, чьим слугой я был, но нельзя следовать самому скучному занятию в течение трех лет, не проявляя определенного интереса другого рода. Во всяком случае, я хотел, чтобы тайна этой запертой комнаты оставалась такой же тайной, какой я мог ее сохранить, и это давало мне немедленное влияние на Сару. Если она не уберется до возвращения хозяина, я заверил ее, что отправлю его не в сумасшедший дом, а в камеру для преступников, которую я назвал подходящим для него местом. Я не был так уверен в том, что хочу, чтобы он попал в одну или в другую, но это была сделка, которую я предложил Саре.

Оказалось, что у нее есть друзья в лице трудящегося брата, его жены и семьи, которых я сильно подозревал в том, что они переселились нарочно, чтобы поддерживать связь с кухней Сары, не дальше деревни. Мне удалось отправить старуху в том направлении, после того как я заставил ее запереть дверь. Перед этим я снял следы сапога с потухших свечей и оставил запертую комнату запертой еще раз и в полной темноте. Мы с Сарой вышли из дома вместе еще до десяти.

– Я позабочусь, чтобы ваш хозяин не причинил себе сегодня никакого вреда, – были мои последние слова. – Он подумает, что свечи задуло сквозняком под дверью, а ведь на самом деле они не подожгут ничего, пока не догорят совсем, – и что вы спите в своей постели на верхнем этаже. Вы оставили все как есть, и одного этого, как вы сами заметили, достаточно, чтобы он не стал снова делать это сегодня вечером. Видите ли, пожар был рассчитан на то, чтобы вспыхнуть до того, как вы покинете свое развлечение, как это было бы, если бы вы просмотрели программу до конца. Скажите своим родственникам, что мистер Неттлтон уехал на ночь. А главное, не возвращайтесь, если не хотите выдать весь спектакль. Он сразу поймет, что вы все узнали, и даже ваша жизнь не будет в безопасности ни на минуту. Если вы не пообещаете, Сара, я сам его подожду – с полицейским!

Мои рассуждения были достаточно убедительны для этого простодушного ума; с другой стороны, слово такой явно верной души было лучше, чем клятвы большинства; и в целом я с немалым удовлетворением услышал, как старая Сара рысью удалилась в ночь, а затем и сам пробежал каждый ярд пути назад к дому Делавойе.

До этого момента, как я до сих пор думаю, я действовал лучше, чем многие на моем месте. Если бы не мое обещание Уво и тот факт, что он уже тогда лежал и ждал, когда я его просвещу, я бы не бросился к больному со своим рассказом. И все же я должен сказать, что был благодарен судьбе за то, что у меня не было другого выбора. И я даже признаюсь, что у меня не было никаких определенных планов, кроме того момента, когда Уво, выслушав все, должен был дать мне преимущество своего здравого суждения в любой определенной дилемме.

К моему огорчению, он воспринял все это совершенно иначе, чем я ожидал. Он принял это очень близко к сердцу. Я совершенно забыл суть нашего разговора перед тем, как расстаться с ним; он не думал ни о чем другом. То, чем я ожидал взволновать его до мозга костей, что в другое время не сделало бы ничего другого, просто терзало его после того, что, казалось, я сказал три четверти часа назад. Что бы я ни сказал, все, что я с тех пор видел и слышал, на мгновение коснулось моего разума. Но Уво Делавойе, возможно, размышлял над каждым слогом.

– Ты сказал, что не позавидуешь мне, – хрипло воскликнул он, – если бедняга Неттлтон, в свою очередь, поддастся этому влиянию. Ты говорил так, как будто это мое влияние; это не так, но, может быть, я своего рода посредник для его передачи! Единственный агент, а, Гилли? Боже мой, это ужасная мысль, но ты только что подал мне ее, и я не собираюсь торопиться с ней! Ничего из этого ужаса не происходило до того, как я пришел сюда, я, законный сын этой адской земли! Я громоотвод, я посредник в каждой сделке!

– Мой дорогой Уво, у нас нет на это времени, – сказал я. Он вскочил в постели, болезненно взволнованный и расстроенный, и я начал опасаться, что мне придется прервать разговор, чтобы удержать его там. – Мы давным-давно договорились разойтись во мнениях, – напомнил я ему.

– Это всего лишь другой способ выразить то, что ты только что сказал, – ответил он. – Ты сказал, что веришь в мою способность заражать других моими идеями; ты говорил о моей ответственности, если другой человек осуществит их на практике, а теперь он сделал эту отвратительную вещь, сделал это даже тогда, когда мы разговаривали!

– Он еще не сделал этого, и я хочу знать причину, если он когда-нибудь сделает это, – сказал я, возможно, с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле. Далее я изложил свои различные представления о профилактике. Уво не находил утешения ни в одном из них.

– После всего этого, Гилли, ты не можешь оставить его одного на ночь! Он справится, Сара или не Сара, если ты это не сделаешь. И если ты отправишь его в тюрьму или в психушку, но ты его не отправишь! В том-то и дело, Гилли. Я его отправлю!

Это был случай, когда дьявол цитировал Священное Писание, но я был вынужден сказать Уво, как будто сам это выяснил, что преступники и сумасшедшие преступники не созданы таким образом. Поклоняющиеся злодеям не заходят так далеко, если только в них уже не заложены семена безумия или преступления. Уво не мог отречься от своего собственного тезиса, но сказал, что если это так, то он поливал эти семена таким образом, что это сделало его еще хуже. С ним нельзя было спорить, нельзя было принимать его сторону против этой безжалостной самокритики. Он признался, что в Неттлтоне наконец-то нашел сочувствующего слушателя, что он вылил весь вирус своих идей в эти жаждущие слуха уши, и вот результат. Он пригрозил, что встанет, оденется и, шатаясь, войдет в пролом вместе со мной или вместо меня. Нет нужды пересказывать наш спор по этому поводу. Я уговорил его сделать все, что он пожелает, лишь бы он лежал там, где лежал, с этой ангиной.

– Тогда спаси его как-нибудь, Гилли, – крикнул он, – только не подходи сегодня к Неттлтону! Он, очевидно, опасен, рискни чем-нибудь другим. Раз уж старухи нет в доме, пусть поджигает, если хочет; это лучше, чем если бы он убил тебя на месте. Мы должны спокойно допросить его, не давая ему понять, что мы вообще что-то знаем, и если частный слушатель – это все, что ему нужно, клянусь, я его человек. Это самое меньшее, что я могу для него сделать, и это даст мне, наконец, работу в жизни!

Я не улыбнулся моему дорогому приятелю. Я дал ему заверение, которого требовало его великодушие, и намеревался исполнить его, подчиняясь своему собственному плану следить за домом Неттлтона всю ночь. Но все мои предложения постигла пресловутая участь в течение десяти минут, когда я уже собирался пройти мимо все еще темного дома и внезапно столкнулся с самим Неттлтоном, склонившимся над воротами, как будто он поджидал меня.

И тут я испытал почти извиняющееся чувство несоответствия личности Неттлтона той роли, которую он играл в тот вечер, ибо в нем не было ничего страшного, ничего зловещего или гротескного. Внешне мужчина был дряблым, беспокойным и неумелым, отличаясь от стада не более сильными чертами, чем козлиная бородка и светлые, быстрые, мгновенно реагирующие глаза сверхъестественно умного ребенка. И я боялся его не больше ребенка; как мужчина мужчине, я мог бы вывернуть ему руку из сустава или свалить его, как быка, одним ударом. Так я подумал про себя в тот самый момент, когда остановился, чтобы заговорить с ним, и, может быть, таким образом, распознал какое-то более тонкое качество и признался в тонком страхе.

– Я искал свою старую служанку, – сказал Неттлтон после вежливого приветствия. – Она еще не пришла.

– О! разве нет? – Ответил я, и звук собственного голоса понравился мне еще меньше, чем его.

– Во всяком случае, я не могу ее дозваться, а она, старая дурочка, заперла дверь, – сказал Неттлтон.

– Это плохо, – сказал я не для того, чтобы сделать глупость, а просто потому, что должен был сказать что-то убедительное. Это была ошибка. Неттлтон уставился на меня при свете ближайшего фонаря.

– Вы ее не видели? – Подозрительно спросил он.

– Да! – Ответил я, повинуясь той же необходимости темперамента.

– Ну? – Воскликнул он.

– Ну, она, кажется, нервничала из-за чего-то, и я думаю, что она ушла к своим на ночь.

Мы стояли, молча почти минуту. Из-за поворота асфальта послышались мягкие шаги, яркий луч перескакивал с темно-синей поверхности асфальта на суетливые фасады красных домов, как ребенок, играющий на солнце с зеркалом.

– Спокойной ночи, офицер, – сказал Неттлтон, когда ступеньки и свет загорелись. И я поймал себя на мысли, что асфальт на Уитчинг-Хилл-роуд стал лучше, и Малкастер-парк – уютнее.

– Мы не можем говорить здесь, и я хочу объясниться относительно арендной платы, – сказал Неттлтон. – Входите, или вы тоже нервничаете?

Я толкнул калитку, и ему пришлось идти впереди. Я не должен был так волноваться, увидев перед собой настоящего ребенка. Но Неттлтон повернулся ко мне спиной без малейшего колебания, что убедило меня в его собственных подозрениях, и действительно, ничего нельзя было прочесть по его бездумному выражению лица, когда он осветил свой холл, не дожидаясь, пока я закрою входную дверь. Я закрыл ее и принял его приглашение выкурить трубку в его берлоге.

Неттлтон, обнаружив, что свечи погасли, а служанки нет, догадавшись даже, что я что-то знаю и, может быть, подозреваю еще что-то, решит показать мне мою ошибку, отведя меня в ту самую комнату, где был зажжен огонь. Конечно, я не подам вида, и скоро уйду с миром от арендатора, худшим преступлением которого была его непунктуальность в отношении арендной платы. Ничто не подходило для меня лучше. Это покажет, что дом действительно безопасен на ночь, а также даст время для должного обдумывания и для любых переговоров с Уво Делавойе.

Так что я поздравил себя, когда последовал за Неттлтоном в комнату, которая была заперта. Конечно, теперь, когда он был дома, она была не заперта, но она все еще была в полной темноте, как я сам ее оставил. Стружки шуршали вокруг наших ног, но, без сомнения, он подумал бы, что в самих стружках нет ничего подозрительного. И все же была одна разница, заметная сразу и в темноте. Там был запах, который, как мне показалось, мог быть здесь раньше, но мы с Сарой не заметили его в нашем возбуждении. Однако это был сильный запах, напомнивший мне игрушечные пароходики и чай для пикника.

– Одну минуту, и я зажгу газ. Мы мешаем друг другу, – сказал Неттлтон. Я инстинктивно пошевелился, повинуясь легкому прикосновению к руке, и услышал, как он шарит в темноте позади меня. И тут я испустил вопль всей своей жизни. Я не стыжусь этого и по сей день. Я получил пожизненную дозу агонии и изумления.

Моя правая нога прошла сквозь пол, попала в пасть какого-то ужасного монстра, который прокусил ее до кости выше щиколотки!

– В чем дело? – Воскликнул Неттлтон, но не из той части комнаты, где я слышал, как он возился. Он еще не зажег огня.

– Ты знаешь, мерзавец! – Взревел я, произнеся несколько слов похуже. – Я тебя за это разберу на части, вот увидишь! Зажги свет и немедленно отпусти меня! Говорю тебе, он мне ногу оторвет!

– Боже, Боже! – Воскликнул он, тут же чиркнув спичкой. – Ну, похоже, вы попали в мою лучшую ловушку для взломщиков!

Он стоял, глядя на меня с безопасного расстояния, с лукавой бледной улыбкой, и высоко держал восковую свечу. Я опустил глаза на свою измученную ногу: пара досок на петлях открылась вниз, и я увидел ржавые зубы древнего капкана, воткнутые в мои брюки, и мои брюки уже потемнели, как от чернил, там, где проколотая ткань вдавливалась в дрожащую плоть и кости.

– То же самое случилось и с моей последней служанкой, – продолжал Неттлтон. – Не удивлюсь, если вы никогда раньше не видели такой ловушки. Их не так уж много, даже в музеях. Я подобрал ее на Уордор-стрит, но это была моя собственная идея, и я ушел и совсем забыл, что оставил ее готовой на ночь!

Это была самая очевидная ложь. Он как-то установил эту штуку, когда притворился, что собирается зажечь газ. Но я ему этого не сказал. Я не открывал рта. Я слушал его в немом ужасе, потому что он наклонился и зажигал свечи одну за другой.

Все они были там же, где и всегда, за исключением одной, которую я, должно быть, опрокинул при входе. Неттлтон задумчиво посмотрел на свечу, потом на меня, маниакально лукаво покачав головой, потому что она лежала в пределах моей досягаемости, но вне его; и она лежала в луже, под блестящими стружками, потому что вся комната плавала в этой вонючей дряни.

Зажигание свечей, как в моем мозгу, так и на полу, произвело один интересный эффект. Это остановило мою мучительную боль на несколько мгновений. Мы стояли и глядели друг на друга сквозь тусклые огоньки, как Гулливеры, возвышающиеся над лилипутскими фонарными столбами; то есть он стоял на расстоянии вытянутой руки, а я всем своим весом опирался на одно согнутое колено. Внезапно он сверкнул глазами и хлопнул себя по бедру.

– Вы, кажется, думали, что я собираюсь поджечь дом! – воскликнул он.

– Я так и знал.

– Нет … но теперь?

– Да … теперь … я вижу это по твоему проклятому лицу!

– В самом деле, мистер Гиллон! – Воскликнул Неттлтон, качая поехавшей головой. – Я как-то не подумал об этом. Но я в затруднении. Газ находится на вашей стороне комнаты, просто вне вашей досягаемости. Так же как и контроль над очень неприятным устройством, которое держит вас за пятку. О! Мне очень жаль, но оглядываться бесполезно. Я имел в виду только управление люком; сам люк должен быть вынут, прежде чем вы сможете установить его снова, и это работа требует соответствующего инструмента. После того, что произошло, и после того, как вы использовали язык, мистер Гиллон, боюсь, что я не доверяю вам в пределах досягаемости ваших очень сильных рук, чтобы зажечь газ или вмешаться в мое маленькое чудовище.

– Послушай, – сказал я сквозь зубы, которые я стиснул от боли. – Ты сумасшедший, как шляпник; это единственное оправдание для тебя.

– Спасибо! – Рявкнул он. – Тогда для меня не будет хуже, если я дам тебе попробовать ад перед смертью и … кремацией!

– Мне жаль тебя, – продолжал я, отчасти потому, что не знал, что безумный требует больше такта, чем здравомыслящий, а отчасти потому, что не был уверен, кто этот человек, но решил, во всяком случае, изо всех сил взывать к его личным интересам. – Мне жаль тех, кто теряет рассудок, но больше всего тех, кто снова обретает его и должен расплачиваться за то, что сделал, когда был не в себе. Вы совершаете убийство не в своем уме, но вы совершенно в своем уме, когда вас вешают! Мне кажется, что это самая большая проблема, какая только может быть у человека, но она очень похожа на твою собственную.

– Какую из этих четырех свечей вы хотите получить? – Спросил Неттлтон, глядя на них, а не на меня. – Я поставил свои деньги на ту, что ближе к вам, а эту я поставил на место.

– Могу тебе сказать, что обо всем этом знают два человека, – сказал я более убедительно. Неттлтон поднял глаза. – Уво Делавойе – один, а твоя старая Сара – второй.

– Черт бы его побрал! – Ответил он после необычайно долгого промежутка времени. – Ты пришел сюда, зная о ловушке!

– Это правда! – Воскликнул я, к своему ужасу чувствуя, что это было не так.

– Все в порядке! Тогда ты заслужил все, что получил за то, что пришел в чужой дом.

– За то, что твоя служанка пришла за мной, и мы узнали, что ты хочешь поджечь дом?

Сейчас я изо всех сил старался урезонить его, но он был моим хозяином, в здравом уме или без ума. Его ум был дьявольским.

– Да, за то, что ты ушел и стоял рядом, глядя, как я это делаю! – Воскликнул он. – Но ты не единственная ворона, которую я должен ощипать вместе с тобой, юноша. Должен ли я платить вашу грязную грабительскую ренту, а? Вы собираетесь завладеть человеком, не так ли? Очень хорошо—очень хорошо! Ты сам в моей власти, мой мальчик, и я желаю тебе радости от твоей работы!

Он направился к двери, прижимаясь к стене с излишней осторожностью, оставив книжный шкаф шататься в знак своего уважения. Но у двери к нему вернулось и мужество, и чувство юмора.

– Я всегда хотел оказать теплый прием, – воскликнул он, – и, клянусь Богом, вы его получите!

Он открыл дверь, сделал мне гротескный салют, и все, что я мог сделать – сохранить лицо, пока он не ушел. Я никогда не думал, что он настолько безумен, чтобы уйти от меня, прежде, чем это будет необходимо. Тем не менее, входная дверь, тихо закрылась. Теперь я был один в доме и мог бы хлопнуть в ладоши от радости. Вместо этого я сунул их в карманы, достал маленькую дробь из своих вещей и выстрелил в свечи, даже в часы. Но рука у меня дрожала. Я балансировал на одной ноге и страдал от боли в другой. Четыре огня горели не тускнея. Потом я разделся до пояса, сделал четыре связки из сюртука, жилета, рубашки и майки. Промахнуться с ними было невозможно. Когда я бросил четвертую связку, тьма спустилась, как поцелуй с небес, и громкий смех прорвался через дверь.

Неттлтон прокрался вдоль стены, зажег одну за другой свечи и сказал, что он в долгу передо мной за то, что я сделал именно то, что, по его мнению, должен был сделать, и отбросил мои последние попытки вмешаться в его приготовления!

Я сам сошел с ума. На какое-то время я превратился в самого безумного человека. Это не самое ужасное, что я помню. Но я прошел через эту стадию, слава Богу! Мне нравится думать, что всегда нужно, если есть время. В моем случае времени было достаточно. И эти четыре спокойные свечи ждали, когда я поведу себя как следует, они горели так, словно никогда и не гасли, одна теперь почти достигла стружки, все четыре были на последнем полудюйме, но без единого проблеска нерешительности или раскаяния, истинные церковные свечи до конца!

Я плевал в них, пока мой рот не превратился в пепельницу; но они горели, мертвые свечи для живых, которые были хуже, чем мертвые, насмехаясь надо мной своими четырьмя зачарованными огнями. Но насмешки теперь были для меня пустяком. Неттлтон убил нерв, который задевает насмешка. Когда я закричал, он разрешил мне продолжать до тех пор, пока я не почернею; никто не услышит меня через переднюю часть дома, и, возможно, я вспомнил тяжелые ставни, которые он сделал для французских окон во время страха перед грабителями? Он пошел посмотреть, слышит ли он меня сквозь них, и вернулся, потирая руки. Но теперь я больше не обращал внимания на его насмешки. На полу и на стружках, разбросанных далеко, как пена, была кровь от моих безумных попыток вырвать либо ногу из капкана, либо оторвать ее от себя.... А я только ругался на него в своей ужасной озабоченности.

– Нет, ты уйдешь туда! – ответил он. – И кстати, Гиллон, когда ты туда доберешься, я хотел бы, чтобы ты спросил о старике твоего друга Делавойе; скажите ему, что его мантия опустилась на хорошие плечи, хорошо? Скажи ему, что он не единственный камешек на берегах Стикса!

Это дало мне еще кое-что, о чем я мог подумать ближе к концу, но я уже не сомневался в закоренелом безумии этого человека. Его бледные глаза закатились и загорелись неровным огнем. Даже в его насмешках было что-то неуловимое. Последовательный только в том, чтобы не путаться у меня под ногами. Однажды он объяснил свою суть, когда я пытался представить себе, какой гнев обрушится на него на скамье подсудимых, в камере для осужденных, на виселице.

– Только дураки смотрят вперед или назад, – сказал Эдгар Неттлтон.

И я, который, подобно большинству простых смертных, сделал в своей жизни и то, и другое, оглядываясь назад, на тот час, который я имел все основания признать последним на земле, вспоминаю о полном спокойствии, которое, в конце концов, вытеснило мое недостойное отчаяние. Возможно, это был ответ на молитвы, которые я произнес в конце, вместо проклятий, это больше, чем человек может сказать. Знаю только, что в последний момент я был не просто спокоен, но и чрезвычайно заинтересован тем, что Неттлтон назвал бы выигрышной свечой. Она сгорела до последнего тонкого диска жира, сияя, как потертый флорин в джунглях стружек, которые, казалось, опирались на пламя и все же не загорались. Потом фитиль опрокинулся на последнюю четверть дюйма, и я подумал, что свеча сделала самое худшее. Голова и сердце чуть не лопнули от надежды. Нет, агония не должна была продолжаться до следующей свечи или до следующей, кроме первой. Самый конец первого фитиля сделал свое дело в падении. Я забыл о том сильном запахе и лужах, высыхающих на полу.

Все началось с тонкой голубой ложечки пламени, зачерпнувшей жирную бляшку, которая разрослась до размера блюдца фиолетового цвета с оранжевой каймой, и через десять-двадцать секунд все джунгли стружек были охвачены пламенем. Но это было фиолетовое пламя. Это был не обычный огонь. Это было больше похоже на тонкие голубые волны, которые омывали камни белого асбеста в каминах многих наших жильцов. И, как волна, огонь прошел по поверхности пола, не въевшись в дерево.

В комнате не было занавесок. Поджигатель полностью полагался на свою деревянную работу, и через минуту пол превратился в море фиолетового пламени с красными гребнями. Там был один остров. После того как Неттлтон оставил меня в последний раз, я нагнулся и смел стружки со всех сторон, собрав как можно больше в дыру в полу, где была установлена ловушка, и опустошил пол в пределах досягаемости, насколько мог голой рукой. Там был остров, размером, наверное, с коврик у камина, и я не могу сказать, что мне когда-либо было жарче, чем на таком ковре перед ревущим огнем.

Но этот огонь не ревел, хотя и вздымался над остальной частью пола своими голубыми волнами и раскаленными гребнями, струясь под скамьей плотника, как море течет под пирсом. И пол не горел; огонь был на полу; и он угасал! Он угасал у меня на глазах. Там, где фиолетовая волна отступала, она оставляла не больше следов, чем волны моря оставляют на песке. Это были только огненные гребни, которые задерживались, потрескивали и чернели, и мои чувства покинули меня прежде, чем я увидел первый ослепительный луч надежды!

Не Уво Делавойе и не Сара стояли надо мной, когда я очнулся от физической агонии, на которую разум в последнее время реагировал как на совершенное болеутоляющее. Это был доктор Делавойе. Уво послал за ним среди ночи, сказав своим бедным родственникам, что чувствует себя гораздо хуже. У него действительно поднялась температура, но на самом деле он просто невыносимо беспокоится о Неттлтоне и обо мне. Он хотел знать, что делает Неттлтон. Он хотел убедиться, что я в безопасности в своей постели. Если бы сестра не ухаживала за ним, он превратился бы в третьего сумасшедшего, выползая наружу, чтобы успокоить себя, а так он послал за доктором и тот все ему рассказал. А доктор не только приехал сам, но и захватил по дороге своего компаньона, так как оба они были арендаторами Поместья.

Несколько дней я ничего не знал, вот тут-то и появился Уво Делавойе, а с ним и новая кухарка его матери, Сара, в шляпке с кивающим плюмажем, точно такая же, как она была у своего старого хозяина.

– Это прекрасный безумный дом, – сказала Сара с влажным блеском в смешных старых глазах. – Я только надеюсь, что он не захочет его сжечь!

– Я только надеюсь, что вы оставите его усилия при себе, – сказал я. – Поместью это не принесет никакой пользы, если это выйдет наружу после всего, что здесь произошло.

– Доверься нам и врачам!– сказал Уво. – Мы все в одной лодке, Гилли, и твой старый Мушкетт – единственный, кто знает. Кстати, его взгляд стал глубже, и они, и Сара думают, что это должно было произойти уже давно.

– Я в этом совершенно уверена, – серьезно сказала Сара. – Я никогда не слушала того, что мистер Неттлтон говорил мне или самому себе, и, казалось, это не имело значения. Но, конечно, не мне было повторять его слова.

Я заметил, что губы Уво почему-то дрогнули, и сменил тему на чудесную сохранность дома на Уитчинг-Хилл-роуд. Врачи уверяли меня, что тот самый пол, на котором я собственными глазами видел море пылающего огня, едва ли обуглился. И Уво Делавойе подтвердил это заявление.

– Это было не такое глубокое море, как ты думал, Гилли. Шоу спасла пропитка, и именно там наш бедный друг промахнулся. Огонь, который сжигает сам себя, а не то, что вы ему даете. Это как бренди и рождественский пудинг. Эти стружки сами по себе были бы гораздо опаснее, но, пропитанные метилированным спиртом, они горели, как фитиль, который, конечно, почти не горит.

– Мой метилированный! – Вмешалась Сара. – Он, должно быть, нашел его, когда искал меня по всей кухне, а я была у брата! Я только что купила галлон в магазине Дрейтонов, потому что галлон стоит гораздо дешевле, мистер Уво. Надо не забыть сказать вашей маме.

Глава VIII

Храм Бахуса

Той весной я сделал то, что в те дни делали многие молодые люди. Я быстро бросил работу и уехал очень далеко от Ведьминого холма. Прошел долгий год, прежде чем я вернулся, невредимый, как моя кожа, но с ее содержимым, позорно обесценившимся и уменьшенным, во время визита в дом №7, Малкастер Парк.

Уво Делавойе встретил меня на вокзале, и мы бежали под неторопливым потоком цилиндров и вечерних газет, а один из носильщиков следовал за мной с моими вещами. Не было никаких изменений, которые я мог бы увидеть, кроме как в себе, когда я увидел себя в окне моего старого офиса. Ползучие лианы прошлись по домам королевы Анны, кирпич и черепица, возможно, были менее красными, и больше арендаторов, казалось, выращивали лучшие розы в своих палисадниках. Но в конце мая здесь всегда было лучше всего: вот гигантский букет яблоневых цветов, а вот конский каштан, увешанный, как рождественская елка. Только в таких невзрачных вещах, как фургон Шулбреда, доставляющий продукты в дом, который Эдгар Неттлтон пытался сжечь вместе со мной, можно было почувствовать бег времени. И пустая коляска, стоявшая на дороге в Берилстоу, подтвердила это чувство, когда Делавойе сообщил мне, что маленький хозяин – удивительная смесь нашего старого друга Гая Берриджа и молодой мисс Хемминг.

Малкастер-парк двигался в ногу со временем. Наконец-то здесь появились асфальтовые дорожки. Кстати, я не увидел несколько фонарей, которые были приняты в качестве светильников арендатора в мой первый или второй год. Новые не были красными. Соседний дом внизу тоже перешел из рук в руки; очень эффектная женщина в садовой шляпке наполняла корзину розами от Уильяма Аллена Ричардсона, превратившего расписное крыльцо в беседку; и вместо того, чтобы ответить на простой вопрос, Уво остановился и позвал ее к воротам.

– Позволь представить тебе миссис Рикардо, Гилли, – сказал он, когда леди присоединилась к нам с улыбкой, заставившей меня задуматься. – Миссис Рикардо знает о тебе все и с нетерпением ждала возвращения героя-победителя домой.

Это была не самая счастливая речь Уво, но миссис Рикардо не испытывала смущения в том, что она говорила мне. Она мне сразу понравилась, во всяком случае, я должен был ею восхищаться. Она была высокой и красивой брюнеткой с густыми бровями и тем насыщенным темным цветом волос, который сам по себе напоминает шторм и сердитое небо. Но миссис Рикардо казалась самой добродушной из женщин, стремившейся сразу же не утомлять меня рассказами о моих переживаниях и в то же время дать нам обоим понять, что она вполне ценит их характер.

– Вы никогда не разочаруетесь, что поехали, мистер Гиллон, несмотря на брюшной тиф, – сказала миссис Рикардо. – Жалко было тех, кто не мог уехать, но особенно старых солдат, которые отдали бы все, чтобы отправиться в путь.

Я только что льстил себя надеждой, что она собирается подарить каждому из нас по розе. Она, конечно, выбрала очевидную бутоньерку и, казалось, искала ее в корзинке, как вдруг я увидел, что она смотрит мимо нас обоих на дорогу. В редеющем потоке возвращающихся граждан к нам ковылял мужчина средних лет. Он не походил ни на одного из них. На нем была легкая одежда и соломенная шляпа, которую он не снимал, обращаясь к моим спутникам, и мне показалось, что он выглядел одновременно разгоряченным и сердитым, когда тяжело опирался на подходящую палку.

– Сплетничают у ворот, как обычно! – Воскликнул он с какой-то хриплой насмешкой. – Даже мистер Делавойе не поблагодарит вас за то, что вы заставили его стоять на этом мерзком асфальте, пока он не утонет.

– В прежние времена, Гилли, это было бы как раз для тебя, – сказал Уво. – Капитан Рикардо, мистер Гиллон.

Капитан Рикардо, похоже, тоже слышал обо мне. Он внимательно посмотрел на меня своими капризными маленькими глазками, а затем сказал две или три самые горькие вещи о британских войсках, регулярных и нерегулярных, которые мне когда – либо приходилось слышать. Я не сделал попытки ответить на них. Его жена попыталась подарить ему розу, которая, как мне показалось, предназначалась кому-то из нас, и его быстрый отказ только укрепил меня в этом впечатлении. Тогда Уво спросил его, видел ли он хорошую игру в Овале, таким образом, язвительный поток был направлен в такие благоприятные русла, как упадок современного крикета и калибр других членов Суррейского клуба.

– Но разве вы не войдете? – Заключил капитан самым неприветливым тоном. – Я ненавижу эти разговоры у ворот, как стая слуг, но у моей жены, похоже, мания.

Справедливо будет сказать, что миссис Рикардо удалилась во время разоблачения игры, за которой ее муж проводил свои бесполезные дни, наблюдая, как сказал мне Уво, когда мы отклонили его негостеприимство и оказались вне пределов слышимости. Это было все, что он сказал о капитане Рикардо, а я вообще ничего не сказал. Эти люди, очевидно, были его друзьями; по крайней мере, жена, и именно она заставила меня задуматься своей первой улыбкой. Я все еще был занят вопросом, мог ли я видеть ее раньше.

– Вполне возможно, – сказал Уво, когда я задумался вслух. – Я бы не выдал ее, если бы это не было открытым секретом. Но Ведьмин холм не заходил к миссис Рикардо с тех пор, как выяснилось, что она когда-то была на сцене.

– Боже мой!

– Есть и другая причина, надо отдать должное соседям. Рикардо оскорбил большинство из них в лицо. До него дошли кое-какие слухи, и вместо того, чтобы не обращать на них внимания, он, прихрамывая, вышел на тропу войны, оскорбив одну половину Поместья и проклиная другую половину.

– Но каково было ее сценическое имя?

Делавойе мрачно усмехнулся, ведя меня в сад многих воспоминаний. – Ты этого не знаешь, Гилли. Видишь ли, ты никогда не был великим театралом, а миссис Рикардо была кем угодно, только не великой актрисой. Но она очень хороший человек, как ты сам убедишься, когда узнаешь ее получше.

Я вполне мог поверить в это даже тогда, но не был так уверен после дня или двух с Уво. Я обнаружил, что он ведет одинокую жизнь, а старая Сара Неттлтона присматривает за ним. Мисс Делавойе вышла замуж, пока я отсутствовал, а миссис Делавойе гостила у молодой пары. Уво, однако, казалось, больше наслаждался своим одиночеством, чем чем-либо другим. Его здоровье было лучше, он работал пером, все было занято всевозможными периодическими изданиями. И все же мне было не по себе. Среди многих мелких перемен, а в этом доме их было больше, чем в большинстве других, самая тонкая перемена произошла в самом Уво Делавойе.

Он не мог сделать для меня достаточно; от немногих уцелевших из лучших отцовских закромов до моего завтрака, поданного в постель его собственными руками, ничто не было достаточно хорошо для того обмана, который он заставлял меня чувствовать. И все же мы не поддерживали прежних отношений. Я мог бы обойтись меньшим количеством дел ненужной доброты и большим количеством слов неосторожной близости. Он не доверял мне, как раньше. У него было что-то или кто-то на уме, и я вскоре решил, что это миссис Рикардо, но не из-за того, что он мне сказал. Больше он никогда не упоминал ее имени. Он не сказал мне, что, Поместье только что приобрело свежий кусочек восхитительного леса за Малкастер-парком, что в его глубине были маленькие старые развалины, как раз ему по сердцу, и что эти развалины были также любимым пристанищем миссис Рикардо. Все эти открытия мне предстояло сделать самому в то утро, когда Уво Делавойе был занят за своим письменным столом.

Конечно, именно мой старый мистер Мушкетт рассказал мне о новой земле и пригласил исследовать ее в свое удовольствие. В теплое утро это казалось лучшим решением, чем идти одному по реке, как предлагал Уво. Поэтому я повернул назад вместе с мистером Мушкеттом, который продолжал говорить о развалинах и фактически проводил меня туда, пока я провожал его на станцию. Десять минут спустя, в зарослях кустарника и папоротника, я нашел их: древняя стена, покрытая пятнами заплесневелой штукатурки, и на одном конце Ионическая колонна, возвышающаяся над морем зелени, как маяк над утесами. Очевидно, как сказал мистер Мушкетт, обломки остались от одного из тех игрушечных храмов, которые были характерным признаком тщеславия старых георгианских земель. Но это было первое, что я увидел, и я с некоторым интересом принялся осматривать местность. И тут обнаружилась миссис Рикардо, сидевшая на одном из обрубков таких же столбов у дальней стены.

Миссис Рикардо, без шляпы, стояла в тени старой серой стены, но с блестящими волосами и ярким румянцем, отпечатавшимся на ней с большим эффектом: очаровательная картина в зеленой деревянной раме, особенно когда она смотрела на меня с лучезарной улыбкой. Но я был слишком ошеломлен, чтобы быть благодарным. И тогда я решил, что яркий румянец – это мысль слишком высокая, а внезапное смущение разочаровывает после ее превосходного самообладания в гораздо более тяжелых обстоятельствах нашей предыдущей встречи.

– Разве вы не бывали здесь раньше, мистер Гиллон? – Миссис Рикардо казалась удивленной, но вполне компетентной в роли гида. – Эта замшелая куча должна была быть крышей, а эти каменные пни – колоннами, которые ее поддерживали. Вот только эта стоит, как стояла. С того места, где я сижу, должна была открываться "лесная перспектива", но она, должно быть, исчезла с годами.

– Вы действительно много об этом знаете! – Воскликнул я, вновь восхищаясь хорошенькой женщиной, когда к ней вернулось самообладание. А потом она снова улыбнулась, но уже не так, как раньше.

– Чего не знают друзья мистера Делавойе о Ведьмином холме, того и знать не стоит, – сказала миссис Рикардо. – Я имею в виду то, что он действительно знает, а не то, что он выдумывает, мистер Гиллон. Я слышала, вы верите во все это не больше, чем я. Но он, кажется, прочел все, что когда-либо было написано об этом месте. Он говорит, что это, несомненно, был Храм Вакха в старые добрые времена.

– Я не совсем понимаю, при чем тут Бахус, – сказал я, думая, что Уво и миссис Рикардо, должно быть, действительно друзья.

– Он должен был быть на этой старой стене позади нас, на фреске или чем-то в этом роде, работы Вилликинса или кого-то еще. Вы можете видеть, где он был выдолблен, а вместе с ним и штукатурка.

Но я должен был сказать то, что было у меня на уме. – Уво Делавойе все еще твердит о своем дерзком дурном предке, миссис Рикардо? Неужели он все еще называет его своим земным стариком?

Она не думала, что он говорит об этом со всеми. Но я-то надеялся, что это глупость затухла, так как он еще не говорил мне об этом. Как будто миссис Рикардо заняла мое прежнее место. Неужели она отговаривала его, как я? Она сказала мне, что это была его последняя мечта – уложить призрака. А я дивился их близости и гадал, что скажет на это этот скупердяй муж!

И все же мне показалось вполне естественным, что мы заговорили об Уво Делавойе, когда я сел на одну из сломанных колонн и закурил сигарету по предложению миссис Рикардо. Уво был одним из тех людей, которые являются первыми узами между своими друзьями, плодотворным предметом, самым человеческим общим интересом. Поэтому я, в свою очередь, заговорил о нем со всей нежностью и в то же время с некоторой долей свободы с почти совершенно незнакомым человеком, который увлекал меня куда более сознательно, чем я думал.

– Вы были большими друзьями, мистер Гиллон, не так ли?

– Да, и я надеюсь, что так будет всегда.

– Должно быть, для вас это было все, иметь такого друга в таком месте!

– Так оно и было! Из-за него я все время оставался здесь. Он был для меня жизнью и душой Поместья.

У миссис Рикардо был такой вид, словно она могла вырвать эти слова у меня изо рта.

– Но какая испорченная жизнь и какая странная душа! – Сказала она вместо этого, и я увидел, что в миссис Рикардо все-таки что-то есть.

Она смотрела на меня и в то же время сквозь меня, когда мы сидели на обломках колонн. Она говорила мечтательным голосом, с удивительным смягчением своей смелой, яркой красоты, ибо я ни в коем случае не смотрел сквозь нее, а смотрел пристальнее, чем должен был, в новой попытке вспомнить, где мы встречались раньше. И на этот раз она говорила без определенной интонации, которую я едва замечал в ее речи.

– Конечно, я слышала обо всех необыкновенных приключениях, которые вы оба пережили здесь, – продолжал новый друг Уво, как бы подчеркивая условия, на которых они находились.

– Не все? – Предложил я. Было одно или два дела, которые мы с ним должны были держать при себе.

– А почему бы и нет? – Она подозрительно сверкнула глазами.

– О! Я не знаю.

– Какое из них такое секретное?

Теперь она улыбалась, но с явным усилием. К чему это давление на бессмысленную точку? И где я видел ее раньше?

– Ну, во-первых, это было наше первое приключение, – сказал я.

– Вы имеете в виду под землей?

– Да, отчасти.

Теперь я не мог не смотреть. Миссис Рикардо так необъяснимо покраснела.

– Нет никакой необходимости рассказывать мне другую часть! – Презрительно сказала она. – Я была там, как вы прекрасно знаете!

И тогда я понял. Это была та самая красавица, которая сгребла пятифунтовые банкноты и в возбуждении разбила бутылку шампанского на оргии в бильярдной сэра Кристофера Стейнсби.

– Теперь я знаю, – пробормотал я, – но даю вам слово…

– Уво! – Перебила она. – Вы все это время знали. Я видела это по вашему лицу. Он выдал меня вам, и я ему этого не прощу!

Я оказался вовлечен в жаркое изложение фактов. Я не мог узнать ее до этой самой минуты. Но я все гадал, где мы встречались раньше. И это было все, что она могла увидеть на моем лице. Что же касается Уво Делавойе, то, когда я заговорил с ним об этом, он только заверил меня, что я, должно быть, видел ее на сцене: до сих пор он ее не выдал. Миссис Рикардо потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться. Но правда была на моей стороне, и в своем окончательном умиротворении она, казалось, упустила из виду тот факт, что сама сделала то, в чем обвиняла Уво. Очевидно, утечка ее тайны имела для миссис Рикардо гораздо меньшее значение, чем ужасная мысль о том, что ее выдал мистер Делавойе.

Конечно, я говорил так, как будто это ни для кого не имело ни малейшего значения, и спрашивал о сэре Кристофере, как будто развлечение в его бильярдной было одним из самых обычных. Казалось, на старости лет он снова женился; он женился на одной из других дам с той самой пирушки.

– Именно поэтому я и решила сначала поселиться здесь, – объяснила миссис Рикардо со свойственной ей прямотой. – Но ведь бывали всякие неприятности.

Она знала о туннеле еще до того, как услышала о нем от Уво. Кто-то из живого семейства узнал о его существовании, и там не раз бывали люди. Но леди Стейнсби не была прежней с тех пор, как вышла замуж. Я понял, что она бросила подпольные оргии, но что капитан Рикардо внес свою лепту в последующие неприятности. Далее выяснилось, что окровавленное кружево и бриллиантовая пряжка тоже были обнаружены, и что старый сэр Кристофер вел себя точно так же, как и следовало бы, не сказав ни слова великим родственникам мистера Делавойе.

Я предположил, что права на добычу полезных ископаемых, возможно, ушли вместе с домом, но миссис Рикардо процитировала мнение Уво о том, что все еще беспокоило сэра Кристофера Стейнсби. Она ясно дала мне понять, что наш друг, во всяком случае, все еще страдает от своей прежней одержимости, и что она сама относится к этому более серьезно, чем раньше, когда одно доверие приводило к другому.

– Но не говори ему, что я тебе сказала! – добавила она, как будто мы были старыми друзьями. – Чем меньше ты будешь рассказывать мистеру Делавойе обо всем, о чем мы с тобой говорили, тем лучше для меня, мистер Гиллон. Это было так похоже на него – не выдавать давнюю историю даже тебе, и я не думаю, что ты расскажешь ему, как я сделала это сама!

Я мог бы пожелать, чтобы она приняла это как должное, но, по крайней мере, она слишком тонко чувствовала, чтобы заставить меня замолчать. В общем, я нашел ее прекрасным созданием, несомненно, лицом и фигурой, и почти наверняка сердцем, если догадаться о ее прошлом, а затем о ее жизни во враждебном пригороде с небрежным мужем-холопом.

Но восхищаться этой женщиной ради нее самой не значило одобрять ее по всем другим основаниям, и во время нашей дружеской и почти очаровательной беседы я испытал вполне определенный страх, который не был устранен тем, как она закончилась. Миссис Рикардо взглянула на часы, приколотые к красивой, но дерзкой блузке, и поспешно поднялась. Но она посмотрела на часы всего на минуту позже, чем следовало, когда мы завернули за угол развалин. Делавойе уже спешил к нам. При моем появлении он подошел ко мне и сказал, что наконец-то нашел меня, а я не мог не вспомнить, как он заперся на утро, посоветовав мне отправиться на реку.

Мне было неловко за них обоих, но никому нельзя было сказать ни слова. Он никогда не говорил о ней; это был еще один дурной знак для моего подозрительного ума. Именно от нее я черпал материал для подозрений или, вернее, для беспокойства. Я ни на минуту не допускал, что между ними существует что-то большее, чем, возможно, неблагоразумная дружба. Просто эти возможности будоражили мое вялое воображение, и я не стал бы думать об этом дважды, если бы Уво не проявил заметной сдержанности, говоря о другом человеке, с которым, как я теперь знал, он был чрезвычайно откровенен. Если бы я только узнал это от него, я бы не сожалел о той простой детали, что миссис Рикардо каким-то образом заняла мое прежнее место в его жизни.

Мой визит подошел к концу; в последний вечер я просто должен был обедать в городе с раненым другом с фронта. Было бы жестоко отказаться от этого, хотя Уво почти искушал меня своей настойчивостью, чтобы я пошел. Однако я предупредил его, что вернусь пораньше. И я оказался даже раньше, чем дал слово. А Уво не было дома.

– Он вышел со своей трубкой, – сказала Сара, явно обеспокоенная. – Я уверена, что не знаю, где вы его найдете, – но это прозвучало как запоздалая мысль, и было что-то уклончивое и в то же время тоскливое в манере старой женщины, что побудило меня немного поговорить с ней о хозяине.

– Вы же не думаете, что он просто ушел в лес, правда, Сара?

– Ну, он часто туда ходит, – сказала Сара. – Конечно, он не всегда ходит туда, но он ходит туда.

– Может быть, он зашел к капитану Рикардо, Сара?

– Может быть, – сказала Сара с более чем сомнительным акцентом.

– Теперь они его большие друзья, не так ли? – Рискнул я.

– Только не капитан Рикардо, сэр, – сказала Сара. – Я видела его в доме только один раз, и то когда мисс Хэми выходила замуж, но тогда было много разных. – А у Сары был такой вид, словно все дороги и изгороди прочесали в поисках гостей.

– Но вы часто видитесь с миссис Рикардо, Сара?

– Я не знаю, сэр, но мистер Уво знает, – сказала Сара, на этот раз, потеряв свою верную бдительность. – Он видит ее чаще, чем хотелось бы его матери.

– Ну же, ну же, Сара! Она очаровательная леди и настоящая красавица Поместья.

– Может быть, сэр, но Поместье уже не то, что прежде, – заявила Сара с многозначительным превосходством. – С тех пор как я работала у мистера Неттлтона, ко мне стали приходить странные люди. Мистер Неттлтон всегда был джентльменом, сэр, хотя и пытался поджечь дом с помощью моего метилированного спирта.

Я оставил старушку болтаться в дверях и пошел искать Уво в лесу. Клянусь, у меня и в мыслях не было шпионить за ним. За кем можно шпионить в половине десятого вечера, когда капитан Рикардо в безопасности и ворчит у своего камина? Я потратил свой последний вечер в клубе и в поезде и не хотел пропустить ни минуты общества Уво Делавойе.

Это была восхитительная ночь, год близился к зениту, а луна была только менее полной. Лес из красивой яркой картины превратился в красивую черную фотографию; ветки, листья и молчаливые птицы выделялись, как пылинки в лунном свете. Но там были прекрасные промежутки абсолютной темноты, широкие бассейны и высокие каскады смолы, и никогда ни один пузырь не мешал деталям. И была одна птица, которую можно было услышать, отдавая свою собственную славу славной ночи. Но я недолго был жив для небесной песни или для красоты залитого лунным светом леса.

Я вошел через участок соседей чуть выше, чем у Делавойе, у которых, в отличие от некоторых новых соседей, не было садовой калитки, ведущей в лес. Я углубился на несколько десятков ярдов в поле и серебро листвы деревьев и открытого пространства, когда я понял, что кто-то еще вошел еще выше, и что наши курсы сходятся. На мгновение мне показалось, что это Уво, но в этом невидимом приближении было что-то неуловимое, как в бегстве закованного в кандалы человека, и я понял, кто это, прежде чем сам подкрался и увернулся, чтобы увидеть его. Это был капитан Рикардо, неуклюже ползущий, часто останавливаясь, чтобы опереться на свою огромную палку. Сначала мне показалось, что у него две палки, но другая была не палка, а охотничий хлыст, потому что в одну из пауз я увидел, как хлыст стеганул по стволу дерева на высоте человеческого плеча, словно для тренировки.

Когда прихрамывающая, съежившаяся фигура снова двинулась в путь, большая палка была в левой руке, хлыст – в правой, и я был вторым, крадущимся за первым, в направлении Храма Вакха.

Я видел, как он остановился и прислушался, прежде чем услышал голоса. Я увидел высоко поднятый в лунном свете хлыст, словно в знак молчаливого обета, и безнаказанно сократил расстояние между нами, потому что он ни разу не оглянулся. И теперь я тоже слышал голоса; они были по другую сторону стены храма; и эта сторона была залита лунным светом, так что края осыпающейся штукатурки образовывали швы из смолы, и тень Рикардо скорчилась на стене на некоторое время, прежде чем его согнутая фигура показалась на ней.

Теперь он стоял у стены, оглядываясь и прислушиваясь, вместо того чтобы выйти. У меня кровь застыла в жилах от его жалкой тактики. Я видел, как люди прятались под шквальным огнем с меньшей осторожностью, чем этот негодяй, шпионя за своей виновной женой; и все же я подражал ему, даже когда гнался за ним по лесу. Теперь он втиснулся в густую тень между стеной и целой колонной под прямым углом к стене; теперь он не только слушал, но и смотрел. А я был на его старом месте, теперь я был у самого его локтя, подслушивая сам и охраняя другого подслушивающего.

Большая палка прислонилась к стене, как раз между нами, ближе к моей руке, чем к его. Сам человек тяжело прислонился к колонне, держа хлыст обеими руками за спиной, его плеть болталась, как хвост чудовищной крысы. Эти две сцепленные руки были единственной его частью в лунном свете, и я смотрел на них так, как смотрел бы в его глаза, если бы мы стояли лицом к лицу. Это были худые, искаженные, дергающиеся, зудящие руки. Плеть была обмотана вокруг одной из них.

Тем временем я тоже волей-неволей прислушивался к голосам по ту сторону стены. Мне показалось, что один из них шел с каменного пня, на котором недавно сидела миссис Рикардо. Другой голос доносился из разных мест. И для меня картина Уво Делавойе, расхаживающего взад и вперед в лунном свете, была так же ясна, как если бы между нами не было старой стены.

– Я знаю, что тебе это не по силам. Но и ему тоже!

Это было почти первое, что я услышал. Это сразу же изменило мое отношение к другому подслушивающему. Но я все равно смотрел на его руки.

– Сидеть в крикетном павильоне, – сказал другой голос, – целый день!

– Это выводит его из себя. Ты должна видеть, что он гложет свое сердце, когда эта война все еще продолжается, и такие люди, как Гиллон, приносят ее домой каждый день.

– Я ничего не вижу. Он не дает мне шанса. Если не крикет в "Овале", то бильярд здесь, в "Георге", ночь за ночью, пока мне все это до смерти не надоест.

– Ты уверена, что он сейчас там?

– О боже, да! Он не скрывал этого.

Мне показалось, что Уво остановился, чтобы задать вопрос. Я знал, что эти руки крепче сжали охотничий хлыст, услышав ответ. Костяшки пальцев побелели в лунном свете.

– Потому что мы немного рискуем, – продолжил Уво, закончив дальше, чем начал. О нет, это не так. Кроме того, какое это имеет значение? Мне просто нужно было поговорить с тобой, и ты знаешь, что произошло в то утро. Утро хуже всего для людей, которые видят тебя.

– О! какое мне дело до того, что они подумают? – Воскликнула жена человека, стоявшего рядом со мной. – Это уже далеко в прошлом. Это вы, мужчины, все думаете и думаете о том, что подумают другие!

– Иногда нам приходится думать за двоих, – сказал Уво, чуть менее уверенно, мне на ухо.

– Ты не видишь, что я в полном отчаянии, что я связалась с человеком, которому на меня наплевать!

– Я должен заставить его заботиться.

– Это показывает все, что тебя волнует! – Страстно возразила она.

И тут я почувствовал, что он стоит над ней: что-то было в изменившейся позе головы рядом с моей, что-то такое, что отвлекло мои глаза от освещенных луной рук и снова дало мне такую живую картину, как будто стена рухнула.

– Нет смысла возвращаться к этому, – сказал Уво, и теперь его было труднее расслышать. – Я не хочу говорить гадостей. Ты прекрасно знаешь, что я чувствую. Если бы я чувствовал немного меньше, все было бы по-другому. Просто потому, что мы были такими приятелями … моя дорогая… дорогая моя!.... мы не должны портить все сейчас.

Низкий голос дрожал, но теперь ее голос был еще ниже, и я, по крайней мере, потерял большую часть ее ответа … – если бы ты действительно заботился обо мне … забрать меня у человека, который никогда этого не делал! Вот что я услышал, и ответ: "Но ты не лучше! Ты не знаешь, что это такое заботиться!"

Это вызвало вспышку гнева, но не у человека рядом со мной. Он мог бы превратиться в часть Ионического столпа. Говорил Уво, а я был тем, кто слушал, не думая больше о позоре подслушивания. Я был здесь не для того, чтобы кого-то слушать, а для того, чтобы следить за Рикардо; мои дальнейшие действия зависели от него; но с самого начала его присутствие притупило мое собственное чувство нашего общего позора, и теперь это чувство просто умерло. Я был там из лучших побуждений. Я даже начал слушать из лучших побуждений, как бы наблюдая за несчастной парой. Но я забыл и о своем поведении, и о его оправдании, пока Уво Делавойе освобождал свою прекрасную душу; ибо она была прекрасна, с одним большим поворотом, который проявился даже сейчас, когда я меньше всего этого ожидал, и с последним мыслимым намерением. Это единственная часть всего, что он сказал, которую я не стыжусь подслушать.

– Давай поможем друг другу, ради Бога, не будем тянуть друг друга вниз! Это не совсем то, что я имею в виду. Я знаю, это звучит отвратительно. Интересно, осмелюсь ли я сказать тебе, что я имею в виду? Это не мы тащим, разве ты не видишь? Ты знаешь, кто это, кто тянет нас обоих, кто тот самый дьявол, каким он был при жизни!

Уво коротко рассмеялся, и теперь его тон был мне слишком хорошо знаком. – Ему еще никто не противостоял, – продолжал он, – пора бы уже кому-нибудь это сделать. Конечно, мы с тобой можем немного поссориться? Уж не такие ли мы, как старина Стейнсби, Аберкромби Ройл, Гай Берридж и все остальные?

В этой паузе я понял, что она смотрит на него, как часто делал я, когда вежливый ответ был невозможен. Но миссис Рикардо задала другой вопрос:

– Это и есть твое представление о том, как уложить призрака?

– Да, – сказал он серьезно. – Во всем, что произошло с тех пор, как я здесь, есть нечто необъяснимое. Честно говоря, я не всегда искренне верил во все свои объяснения. Я не уверен, что сам Гилли, этот неверующий пес, не приблизился к цели в ту ночь, когда его чуть не сожгли заживо. Но если это мой собственный призрак, то тем больше оснований для этого; а если нет, то другие бедняги были беспомощны в своем невежестве, но у меня нет их оправдания!

– Я верю каждому его слову, – всхлипнула бедняжка. – Когда мы приехали сюда, я думала, что мы должны быть … ну, по-своему счастливы. Но у нас не было ни одного счастливого дня. Ты, ты дал мне единственное счастье, которое я когда-либо имела здесь и сейчас....

– Нет, все было наоборот, – печально перебил Уво. – Но с этим все кончено. Я собираюсь убраться отсюда, и когда меня не станет, ты почувствуешь себя намного счастливее. Это я был проклятием для вас, для вас обоих, если не для всех остальных....

Голос его подвел, но в его решительности нельзя было ошибиться. Сама его нежность была для меня не более несомненна, чем твердость решения, которому я аплодировал всем сердцем и душой. И вдруг я льстил себе надеждой, что мужчина рядом со мной разделяет мою интуитивную уверенность и одобрение. Он больше не был каменным человеком, он снова ожил. Его руки не были яростно приморожены к хлысту, а мягко поворачивали его круг за кругом. Потом они остановились. Затем они двинулись вместе со всем телом мужчины. Он смотрел в другую сторону, почти в ту сторону, откуда мы с ним подошли к храму. И когда я тоже посмотрел, в траве послышались шаги, миссис Рикардо прошла мимо нас, опустив глаза, и вернулась обратно в лес, с Уво на расстоянии вытянутой руки.

И тут я понял, что ошибся в Рикардо. Он не сводил глаз с удаляющейся пары. Он пригнулся, чтобы последовать за ними, и только ждал, пока они отойдут на безопасное расстояние. Я тоже подождал, пока они не исчезли, потом тронул его за плечо.

Он вскочил, задыхаясь. Я поднес палец к губам.

– А теперь вы не можете им доверять? – Прошептал я.

– Шпионил! – Он зашипел, когда смог ответить.

– А как насчет вас, капитан Рикардо?

– Это была моя жена.

– Ну, это был мой друг, а вы его враг. И его враг был вооружен до зубов, – добавил я, протягивая ему большую палку, которую он оставил прислоненной к стене.

– Это было не для него. Это было, – пробормотал Рикардо, обматывая хлыст вокруг руки. – Я собирался выпороть его до смерти. И теперь, когда ты все об этом знаешь, у меня есть чертовски хороший план, чтобы завершить задуманное!

– Есть несколько причин, почему вы этого не сделаете, – заверил я его.

– Ты его охрана, да? – Прорычал он.

– Я тот, кем вы меня сделаете, капитан Рикардо. Вы уже оправдали меня за то, что я сделал то, о чем никогда в жизни не думал.

– Но, Боже милостивый! Я тоже не думал это услышать. Я был готов к совершенно другой сцене. А потом … Потом я подумал, что, может быть, мне все – таки лучше не делать этого! Я думал, что это только ухудшит ситуацию. Все могло быть еще хуже, разве ты не понимаешь?

– Вот именно. И все же я считаю, что вы вели себя великолепно.

– Но если ты слышал все это …

– Я ничего не мог с собой поделать. Я обнаружил, что следую за вами по чистой случайности. Потом я увидел, что у вас в руке.

Повинуясь общему инстинкту укрытия, мы перебрались на другую сторону стены. И ни один из нас не повысил голоса. Но Рикардо не сводил с меня глаз, пока мы разыгрывали нашу маленькую сцену среди разбитых колонн, где Уво и миссис Рикардо только что сыграли свою.

– Ну что, будешь держать язык за зубами? – Спросил он меня.

– Если вы будете держать свой, – ответил я.

– Я имею в виду даже между вами двумя!

– Именно это я и имею в виду, Рикардо. Если ни один из нас не знает, что произошло, ничего другого не должно произойти. Меньше говоришь – меньше знаешь.

– Вообще ничего не надо говорить. Я верю, что ты никогда не скажешь Делавойе, и если это сделает тебя счастливее, ты можешь быть уверен, что я никому ничего не скажу. Это мой единственный шанс, – хрипло сказал Рикардо. Я был не таким, каким мог бы быть. Теперь я это вижу. Но возможно … не так … слишком поздно....

И вдруг он с силой схватил меня за руку. Потом я очутился один в тени стены, на которой когда-то висела фреска Бахуса, и стоял, как человек, пробудившийся ото сна. В льстивом лунном свете фальшивым пережиткам прошлого века, возможно, было тысячи лет, их пригороды располагались в каком-нибудь лесистом уголке римской империи. Затем я снова услышал соловья, и он спел мне, возвращая в современные реалии. Интересно, пел ли он все это время? За тот час, что мы с Уво провели под этим самым лесом четыре лета тому назад, я слышал его не меньше!

Это было в первую ночь нашей жизни в Ведьмином холме, и эта ночь должна была стать нашей последней. Я прекрасно успокоил его, когда вошел в дом, и попытался объяснить, как совершенно потерял ориентацию в лесу. Я сказал Уво, и это было правдой, что я удивлен, почему он не поедет со мной на север на следующий день. И еще до полуночи он собрал вещи.

Потом мы в последний раз сидели вместе в его комнате на втором этаже и смотрели, как луна садится на верхушки деревьев, и серебряные листья мерцают, когда лес вздыхает во сне. Еще одна трубка, и черное небо стало серым. Еще несколько трубок, много разговоров о старых временах, и лес снова стал лесом. Его качающиеся гребни были увенчаны изумрудами в сверкающем солнце, и когда дерево за деревом разразились веселым шумом, мы заговорили о радостных вещах, и Уво прочел мне восемь строк, которые он где-то обнаружил, пока меня не было:

"Одни плачут по Ганнерсбери, другие по Сиону, а третьи говорят, что с Чизвик-Хаузен-виллой можно сравнить; Но спросите у кавалеров Мидлсекса, которые хорошо знают эту местность, не унесет ли Ведьмин холм, если Ведьмин холм – колокол.

– Надеюсь, ты согласен, Гиллон? – Сказал Уво с прежней своенравной улыбкой. Кстати, я не упоминал о нем с тех пор, как ты вернулся, но в последнее утро, как сегодня, ты, возможно, будешь рад услышать, что мой старый призрак земли наконец-то похоронен .... Остальное – молчание, если ты не возражаешь, старина.