Читать книгу: «Холод в Берлине»

Помимо проигранной битвы больше всего страданий приносит битва выигранная.

Герцог Веллингтон, после битвы при Ватерлоо, 1815 год

© В. Р. Сухляева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука ®

1

У витрины парикмахерской остановился пьяница, пальцем нарисовал что-то на грязном стекле и сразу юркнул в проулок.

Уже стемнело, в воздухе запахло дымом.

Я подошел, зажег спичку и оглядел кривые символы – явно некий адрес. Подумав, что Белфорд решил меня таким образом разыграть, я переписал послание в блокнот и вернулся к официанту, который забирал с блюдца оставленную мной оплату.

– Вы знаете, где это?

– Здесь, в Кройцберге¹, – кивнул он. – В конце улицы поверните направо, потом еще раз направо, затем идите прямо.

Через десять минут я нашел нужную улицу и, вглядываясь во мрак по сторонам, принялся за поиски дома. Вскоре отыскал и его. Почти как все здания в округе, небольшое двухэтажное строение из красного кирпича ухитрилось выстоять, упрямо сопротивляясь законам физики. Дыры от бомб на узком фасаде были закрыты картоном, нестругаными досками и листами жести. Пустые окна заклеили несколькими слоями плотной бумаги.

Я постучал в дверь, и она сама по себе открылась.

В коридоре на полу лежала навзничь нагая женщина. Коврик под ней смялся – вероятно, когда ее затаскивали в дом. С широко раскинутыми конечностями – словно рисовала ангела на воображаемом снегу – она походила на поломанную куклу.

Я подошел и опустился перед ней на колени, чтобы проверить пульс. Кожа под моими пальцами оказалась холодной. Тело женщины покрывали огромные синяки, раны и царапины. При тусклом свете горящей в жестяной банке свечи я заметил, что ноги у трупа темнее туловища, а ступни покрыты запекшейся кровью, белой краской и грязью.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнул я по-немецки, заглядывая на второй этаж.

В ответ – тишина.

Я поднялся по скрипучим ступеням и оказался в маленькой комнатке без дверей. За крошечным столиком с медными часами и масляной лампой сидела девочка, увлеченно рисуя на картонке. Помимо стола в помещении были только комод, большая кровать с горой одеял и пара полок на стенах.

– Привет! Я Джейкоб, – представился я.

Девочка спокойно повернулась и ответила:

– Я Лиза. Вы же меня не обидите?

– Нет, конечно. Ты тут одна?

– Да.

– А родители где?

– Мама еще не вернулась. Раньше у нее был велосипед, но недавно его забрали солдаты. Папа во Франции, на войне.

– Во Франции?

– Ага. На следующей неделе я выхожу замуж за мальчика по имени Карл. Хотите, его покажу?

Я мельком взглянул на детский рисунок, изображавший человечка с ворохом ярко-оранжевых штрихов вместо волос.

– Красивый. Ты знаешь тетю, которая лежит в коридоре внизу?

– Она спит.

– Верно, спит. Она живет здесь, в этом доме?

– Нет.

– Ты никогда ее раньше не видела?

– Нет. Где-то час назад я услышала шум внизу и спустилась. Тетя заснула на полу. Наверное, очень устала.

Я взглянул на наручные часы и уточнил:

– Она лежит там уже час?

– Да.

Я достал из кармана шоколадный батончик и положил на стол.

– Вот, держи. Послушай, мне нужно найти телефон.

Девочка схватила лакомство и внимательно оглядела.

– Можно съесть прямо сейчас?

– Конечно.

Она развернула обертку и тут же проглотила шоколадку. В Берлине я прожил уже три недели, но меня все еще поражало то, с каким лихорадочным остервенением побежденный народ, невзирая на возраст и социальный статус, поглощает все съестное, что оказывается в его распоряжении. На оперном концерте, который я посетил несколькими днями раньше, – сложно вообразить, как подобное мероприятие могло состояться в разрушенном городе, – в антрактах немцы перекусывали корками хлеба. До чего странное зрелище! Множество челюстей двигались одновременно, словно люди синхронно жевали резинку.

– Мне нужно, чтобы ты осталась здесь и ждала маму, – велел я девочке. – И сделаешь еще кое-что? Если она вернется раньше меня, попроси ничего не трогать внизу.

Лиза кивнула.

Собираясь на интервью, я захватил с собой фотоаппарат, с помощью которого теперь сделал несколько снимков тела. Вспышки пронзили тьму. Погибшая показалась мне еще моложе, чем при первом взгляде: она едва перешагнула порог совершеннолетия. Я заметил на правой щеке родимое пятно размером с монетку, почти неразличимое из-за синяков.

Снаружи шел дождь. Мокрый мощеный тротуар блестел и напоминал змеиную чешую. Дойдя до конца улицы, я огляделся и понял, что нет никакой надежды найти поблизости телефонную будку, а почтовые отделения давно закрылись. Я направился обратно и посмотрел на время: половина одиннадцатого, значит, начался комендантский час.

Миновав мост через реку, я прошел еще немного, и тут из темноты меня окликнул голос. Одновременно в лицо ударил луч света. Я не понимал русской речи того, кто держал фонарик, но догадался, что мне велят не двигаться. Щурясь от яркого света, я поднял руки над головой и замер. Меня окружили трое солдат с суровыми лицами и автоматами. От них воняло хозяйственным мылом и сигаретами. Вероятно, парни были примерно моего возраста, однако у них в глазах застыла мрачная тоска людей, которые в своей жизни повидали столько, что хватит на десятилетия вперед.

– Я американец. Журналист, – сообщил я, прикрывая глаза ладонью.

Парни тупо таращились на меня. Тогда я осторожно сунул руку в нагрудный карман и достал журналистское удостоверение.

– Пресса. Американец, – проговорил я медленно и четко, поднимая документ.

Один из солдат бросил на удостоверение равнодушный взгляд, что-то сказал двум другим, затем сорвал с моего плеча сумку и начал в ней рыться.

– Произошло убийство, – сказал я. – Я нашел тело в…

Солдат что-то мне рявкнул, после чего показал содержимое моей сумки товарищам.

– Осторожнее, там фотоаппарат. Sprichst du Deutsch?²

Он ткнул мне в живот стволом автомата и жестом велел следовать за ним.

– Куда вы меня ведете? – двинувшись вперед, спросил я и вновь не получил ответа.

Тяжелые сапоги солдат загрохотали по булыжнику – мы пересекали небольшую площадь, направляясь к военному грузовику. Парень с фонариком запрыгнул в кабину, а двое других велели мне забраться в кузов и сели по обе стороны от меня.

– Я не знал, что забрел в ваш сектор, – объяснил я, когда грузовик тронулся. – Мне нужен был телефон, чтобы позвонить в полицию. На другом берегу, в Кройцберге, убили девушку.

Прижав автоматы к груди, солдаты закурили, не обращая на меня никакого внимания. Один что-то проговорил, указав вдаль, другой на это лишь пожал плечами. При каждой затяжке тлеющие кончики сигарет на мгновение освещали небритые щеки солдат.

Минут десять спустя грузовик остановился перед шлагбаумом. Из белой будки вышел охранник и перекинулся с водителем парой фраз. Один из солдат вытолкал меня из кузова на землю; через мгновение рядом упала моя сумка, ее содержимое рассыпалось по дороге. Я начал собирать свои вещи, а грузовик устремился во тьму. Из-за шлагбаума вышли два охранника и повели меня в здание, расположенное в конце дорожки, по обе стороны которой стояли высохшие деревья – подпиленные стволы делали их похожими на гигантские огрызки карандашей. Наконец мы пришли в комнату с решеткой на единственном окне и одинокой лампочкой на потолке. На стене висел портрет Сталина, а в углу торчала чугунная раковина с потрескавшейся эмалью.

Бросив взгляд на переполненную пепельницу на столе, я сел на один из стульев, закурил и проверил свои вещи: ничего не пропало и не сломалось, даже фотоаппарат и вспышка были целы.

Я успел выкурить половину сигареты, когда дверь открылась и в комнату вошел невысокий худощавый офицер лет сорока с небольшим. У него был широкий лоб, выступающие скулы и бледная кожа. Не проронив ни слова, он сел за стол. За ним последовал солдат и встал по стойке смирно в углу, направив на меня автомат.

– Документы, – потребовал офицер по-немецки, не глядя на меня.

Я протянул удостоверение. Он внимательно его изучил, затем положил перед собой на стол.

– Выверните карманы. И сумку тоже.

– Это обязательно? Я американский журналист и…

– Сейчас же!

Поднявшись, я вытащил из карманов, а затем и из сумки все содержимое: бумажник, сигареты, зажигалку, спичечный коробок, немного мелочи, два блокнота на спирали, фотоаппарат, ручку, ключи от съемной квартиры, две шоколадки и десятицентовик, который носил с собой на удачу. Разложенные на столе убогой комнатушки, при тусклом свете, мои личные вещи казались чудом уцелевшими останками некоего затерянного мира.

– Больше ничего?

– Ничего.

– Садитесь. А вы хорошо говорите по-немецки.

– Вы тоже.

– Урожденный американец или иммигрант?

– Родился и вырос в США. Родители – немцы. И я изучал немецкий в университете. Именно поэтому меня сюда и направили.

– В каком городе проживаете?

– В Чикаго, штат Иллинойс. Я пишу для газеты «Трибьюн».

– Я знаю, в каком штате находится Чикаго, и слышал о вашей газете. В двадцатые годы учился в Гейдельберге³. С какой целью вас направили в Берлин?

– Чтобы взять интервью у военного.

– Немецкого?

– Нет. Американского. У майора Глена Белфорда.

– Тогда зачем послали журналиста со знанием немецкого?

– В этом не было особой необходимости. Просто начальство решило, что владеющему языком легче передвигаться по стране.

– Ваше удостоверение не позволяет нарушать комендантский час. Что вы делали в нашем секторе ночью, да еще с фотокамерой?

Последующие несколько минут я объяснял, как забрел в советскую часть города, разыскивая телефон, чтобы вызвать полицию ввиду вероятного убийства. Мужчина внимательно слушал, делая пометки на листе бумаги. Все это время солдат в углу целился в меня из автомата, бессловесный и недвижимый.

Когда я закончил рассказ, офицер улыбнулся и уточнил:

– Пьяница, говорите?

– Да, я счел его пьяным.

– И вы без раздумий отправились по указанному адресу. С чего бы?

– Я предположил, что майор Белфорд меня так разыгрывает.

– Зачем ему вас разыгрывать?

– Не знаю, но вот уже третий раз он назначает со мной встречу, а сам не приходит.

– Итак, вы отправились по указанному адресу и обнаружили труп. С чего вы взяли, что девушку убили?

– Ее сильно избили. Возможно, также изнасиловали.

– В том доме находились люди? Вы с ними говорили?

– Была только маленькая девочка, которая ждала маму. Ребенок сказал, что не знает погибшую.

– Потом вы зашли в наш сектор в поисках телефона?

– Верно. Почта уже была закрыта, и я не заметил, насколько далеко забрел.

– В городе не так уж много телефонов-автоматов.

– Я не знал, как еще поступить.

– Вы могли бы, например, пойти домой и лечь спать.

– Я счел своим долгом сообщить о трупе в полицию. К тому же я журналист.

– Там неподалеку гостиница. Наверняка внутри есть телефон.

– Я не знал. Не ориентируюсь в том районе.

– Очевидно.

Несколько мгновений мы молча взирали друг на друга. Казалось, офицер что-то напряженно обдумывает, барабаня пальцами по столу. На его губах по-прежнему играла улыбка, но весьма натянутая.

– Послушайте, – наконец заговорил он, – я готов закрыть глаза на произошедшее и отпустить вас, но при одном условии: мне нужно проверить достоверность вашей истории. Отведите меня по тому адресу. Хочу сам убедиться, что вы не солгали. Наверняка тело все еще там.

– Может, вам стоит позвонить в немецкую полицию?

– Давайте сперва сами наведаемся в тот дом. Если вы сказали правду, я позвоню этим нацистам.

– Дом находится в американском секторе.

Мужчина усмехнулся:

– Мы всегда готовы при необходимости протянуть союзникам руку помощи. Подождите здесь немного, нужно все организовать. Я заметил у вас фотоаппарат. Вы делали снимки на месте преступления?

– Что? Нет, не делал.

– Хорошо. Можете забрать личные вещи.

Офицер вызвал небольшой взвод, и весь он набился в два грузовика: четверо солдат в полном боевом снаряжении, двое военных полицейских, сонный военный врач, которого словно только что подняли с постели, и журналист в сером плаще, вооруженный немецким фотоаппаратом «Лейка» и вспышкой. Помимо офицера, который меня допрашивал, никто больше не говорил ни по-немецки, ни по-английски, и всю дорогу мужчины болтали между собой на русском, не обращая на меня внимания.

Мы пересекли Александерплац и вскоре оказались в американском секторе. Улицы пустовали, с востока дул холодный ветер, от реки поднимались клубы пара.

После того как мы подъехали к зданию и выгрузились, офицер постучал в дверь, которую почти сразу отворила длинноволосая миниатюрная брюнетка. При виде советской военной формы у нее задрожали губы. Офицер без разрешения вошел в дом. Я последовал за ним.

Труп девушки исчез.

– Где она? – спросил меня офицер.

– Была прямо здесь. – Я указал на пол.

Он повернулся к брюнетке:

– Этот мужчина утверждает, что около получаса назад нашел здесь тело девушки. Вам об этом что-нибудь известно?

Внезапно из глаз женщины хлынули слезы. Несколько мгновений она молча рыдала, не всхлипывая и не вытираясь. Офицер протянул ей носовой платок. Промокнув глаза и нос, женщина попыталась его вернуть.

– Оставьте себе. Как вас зовут?

– Мария Экхарт. Я не понимаю, о чем говорит этот мужчина. Я вернулась домой пятнадцать минут назад. Должно быть, произошла какая-то ошибка.

– Тело было прямо тут, – повторил я. – Тело девушки. С короткими светлыми волосами. Совершенно голой. Спросите свою дочь, она ее тоже видела.

В тот же миг из темноты появилась Лиза. Она сжала руку матери и спряталась у нее за спиной. Затем робко выглянула.

– Это тот дядя, который дал мне шоколадку, – пропищала она, указывая на меня пальцем. – Джейкоб.

– Дверь была открыта, фрау Экхарт, поэтому я взял на себя смелость войти. Меня зовут Джейкоб Хубер, я – американский журналист.

– Американец?

– Да.

– Я точно заперла дверь перед уходом, как делаю всегда.

– Ну, она была открыта. Возможно, ее взломали до моего появления.

– Если вы настаиваете…

Я улыбнулся Лизе, но та не ответила тем же.

– Ты помнишь тетю, которая спала здесь, в коридоре?

Лиза посмотрела на мать, затем прикусила верхнюю губу и покачала головой:

– Не помню.

– Но ведь ты мне говорила, что спустилась и увидела, как она тут спит. Совсем не помнишь?

Вдруг девочка резко развернулась и побежала вверх по лестнице.

– Что вы вообще забыли в моем доме? – требовательно спросила Экхарт.

– Долгая история. Я ничего не трогал, а лишь переговорил с Лизой минуту-две.

– Итак, фрау Экхарт, вы вернулись домой пятнадцать минут назад, – вмешался офицер.

– Может, двадцать, не знаю.

– И не заметили ничего подозрительного?

– Не заметила.

– Вы говорите правду? Если нет, то вас ждут неприятности.

– Конечно я говорю правду! Представить не могу, что этот мужчина делал в моем доме, но я определенно не видела никаких трупов, когда вернулась. Лиза рассказала мне, что к ней поднялся какой-то дядя и дал шоколадку. Я решила, что она все выдумала, пока не увидела обертку.

– Шоколадку? Какой категории у вас продовольственная карточка?

Она помешкала и в конце концов нехотя ответила:

– Пятой.

– Почему так?

– Потому что мой муж служил в СС. Я вдова.

– В войсках или в отрядах «Мертвая голова»?⁴

– В войсках. Был танкистом.

– Звание?

– Оберштурмфюрер.

– Где он служил? На Восточном фронте?

– Нет, на Западном. Во Франции и Бельгии.

– Вы хоть представляете, что подобные ему творили в моей стране?

Женщина промолчала. Офицер отвернулся от нее и заговорил с полицейскими.

Я вышел на улицу и закурил сигарету, прикрывая ее от моросящего дождя ладонью. В дверях соседних домов стояли люди, в основном женщины, опасливо поглядывая на два грузовика, припаркованные у здания. Один из солдат что-то крикнул зевакам, и те мгновенно попрятались. Парень отпустил шутку, рассмешившую его товарищей.

Когда я вернулся, Экхарт спросила меня, понизив голос:

– Если вы американец, то зачем привели сюда их?

– Я пересек границу между секторами, пытаясь найти телефон, чтобы позвонить в полицию, и меня задержали. Послушайте, в коридоре было тело девушки. Ее избили и, вероятно, задушили. Я…

– Эй, вы! Американец!

Я повернулся на голос, и меня на мгновение ослепила вспышка фотоаппарата в руках русского журналиста.

– Какого черта?! – возмутился я, однако мужчина лишь ухмыльнулся и вышел на улицу.

Я последовал за ним.

Моросящий дождик уже превратился в ливень, и солдаты облачились в длинные плащи пшеничного цвета. Теперь мужчины расслабились, их автоматы висели на плечах, вместо того чтобы угрожающе целиться в людей.

– Зачем вы велели меня сфотографировать? – требовательно спросил я у офицера.

Он сделал вид, что не услышал вопроса, и заявил:

– Вы мне солгали.

Его голос звучал менее дружелюбно, чем прежде.

– Я не лгал.

– Здесь нет никакого трупа, а ребенок не подтвердил ваш рассказ.

– Девочка напугана. Но все равно завтра я заявлю о случившемся в полицию.

– Почему?

– Потому что я доверяю своим глазам. Здесь была убитая девушка.

– Ах, точно: некий пьянчуга написал пальцем адрес на окне. Ну да. А теперь почему бы вам не рассказать, что в действительности вы делали в нашем секторе?

– Искал телефон.

– Как я уже заметил, неподалеку расположен отель «Меркурий». Несомненно, там на стойке регистрации есть телефон.

– Я не знал об отеле.

– Возможно, та девушка просто спала. А потом проснулась и ушла.

– Исключено. Она была мертва.

Офицер курил причудливую на вид сигарету, у которой картонный фильтр почти в два раза превышал длину куцей трубочки табака.

– Интересный вы человек, – сказал он, бросая окурок на тротуар. – У меня есть предчувствие, что совсем скоро мы увидимся вновь. Если вам понадобится помощь, какая бы то ни было, смело обращайтесь ко мне. Я – майор Бойко Тищенко. Запомните. Мое имя открывает множество дверей в этом городе. Доброй ночи.

Военные забрались обратно в свои грузовики и уехали. Я выкурил вторую сигарету, обдумывая события вечера. Вернувшись в дом, наткнулся на сердитый взгляд.

– Так зачем вы привели сюда русских? – накинулась на меня фрау Экхарт. – Это американский сектор!

– Простите. Они захотели увидеть тело.

– Не было никакого тела!

– Кто-то его убрал до вашего возвращения. Лиза тоже видела. Спросите ее вновь.

– Вы слышали ее ответ. Она не умеет врать.

– Девочка, верно, напугана. Спросите завтра, и она скажет вам правду.

Я предложил женщине сигарету, и Экхарт чуть остыла.

– Давайте выйдем из дома. Дочка, наверное, уже заснула.

Теперь, когда исчезли солдаты, грузовики и любопытные соседи, улица выглядела пугающе покинутой.

– Что за продовольственные карточки, о которых вы говорили? – поинтересовался я.

– Есть пять категорий. По пятой положена лишь тысяча калорий в день на человека. Никаких яиц, мяса, масла и сахара. Такие карточки называются «голодными».

– Вам определили худшую категорию, потому что ваш муж служил в СС?

– Да. Вы здесь давно?

– Около трех недель.

– В прошлом году, сразу после войны, нам велели заполнить анкету с более чем сотней вопросов.

– Вы были нацисткой?

– Что? Я состояла в партии, если вам это интересно. Работала в юридической конторе. Все состояли в партии. В то время это было само собой разумеющимся.

– Само собой разумеющимся? Партию возглавлял Адольф Гитлер, фрау Экхарт. Вас это не беспокоило?

Она не ответила. Светло-зеленые глаза казались почти прозрачными.

– Как вы теперь выживаете?

Экхарт пожала плечами:

– Если вам нечего обменять на черном рынке или если вы не работаете на них, то приходится голодать. Мне повезло отыскать жилье, где не нужно платить за аренду.

– Как так вышло?

– Хозяйка, фрау Леманн, переехала в Магдебург. Мы жили в округе Целендорф, а в марте всех без предупреждения выставили вон. Вдова военного и ее пятилетняя дочь оказались на улице. Как вы думаете, это справедливо?

– Не знаю.

– Не знаете?

– У вас есть родители, родственники?

– Родители погибли год назад, когда в дом попала бомба. У меня есть сестра в Вюртемберге, во французской зоне, но ее семья едва сводит концы с концами. Даже не знаю, как мы переживем эту зиму без угля.

Порывшись в сумке, я протянул ей запасную пачку сигарет. Фрау уставилась на мой подарок.

– За что?

– Просто так. Пожалуйста, возьмите.

Она наконец приняла пачку и положила ее в карман.

– Доброй ночи, фрау Экхарт. И простите за беспокойство.

– Доброй ночи.

Я успел сделать всего пару шагов, когда она меня окликнула, заставив повернуться.

– Да?

– Вы назвались журналистом. Вам известно, сколько некогда составлял размер штрафа за изнасилование немки?

– Штрафа? В каком смысле?

– Да, изнасилование каралось лишь штрафом, если только не было отягчающих обстоятельств.

– Я не знал.

– Штрафом в шестьдесят восемь долларов. Месячная зарплата джи-ай⁵, как мне сказали. Спокойной ночи. И благодарю за сигареты.

2

Ранним утром меня разбудил громкий стук в дверь. Я выбрался из постели, накинул поверх пижамы пальто и взялся за ручку – она казалась липкой и холодной, как и все, к чему я прикасался в этом городе.

Вошел капитан Боб Гарднер и положил на столик в кухоньке объемистый бумажный пакет. Капитан со школьной скамьи приятельствовал с моим редактором в Чикаго, который попросил помочь мне с журналистским удостоверением и ввести в курс дел.

– Доброе утро, – поздоровался я, взглянув на часы: они показывали без двадцати девять.

– Вообще-то, не такое уж и доброе, – буркнул Гарднер, выуживая из пакета газету. – Прочтите-ка, а я сварганю завтрак. – Он постучал пальцем по одной из заметок. – Кстати, в следующий раз не забудьте улыбнуться в камеру.

Пока мой гость возился на кухне, я открыл окно и, присев на край кровати, прочитал статью из «Немецкой народной газеты», которая издавалась в советском секторе и служила официальным рупором поддерживаемой СССР Социалистической единой партии Германии.

– Насколько все плохо? – поинтересовался я, закуривая предпоследнюю сигарету в пачке.

– Довольно плохо, – ответил Гарднер, разливая в кружки кофе из термоса. – А теперь давайте перекусим.

Я выпил кофе и докурил сигарету, после чего мы молча жевали под аккомпанемент скрежета баков, которые мусорщики тащили по улице.

В материале сообщалось, что накануне вечером была изнасилована и убита неизвестная девушка, скорее всего немка. Предположительно, преступление совершил американский патруль. Далее называли мое имя и заявляли, будто, случайно наткнувшись на тело, я обратился за помощью к советским солдатам, якобы из опасения, что американские власти постараются скрыть убийство, как поступали в других схожих случаях. К сожалению, доблестные советские блюстители закона прибыли на место преступления слишком поздно и злоумышленники успели спрятать труп.

Гарднер оглядел мое пристанище неодобрительным взглядом. Смуглый, с глубоко посаженными темными глазами и зачесанными назад черными волосами он больше походил на военного из голливудских фильмов, чем из настоящей жизни.

– Все никак в толк не возьму, почему вы решили поселиться в этой дыре, – проговорил он. – Можно подумать, скрестили мышеловку с обувной коробкой, и теперь вы живете в жутком плоде их противоестественного союза.

– Когда я выбирал жилье, то собирался остаться всего на несколько дней. Я и не догадывался, что Белфорд решит поиграть со мной в кошки-мышки и мне придется гоняться за ним по всему городу.

– Будь я знаком с этим типом, сказал бы ему пару ласковых. – Гарднер зевнул. – Не поведаете о произошедшем вчера? Поверить не могу, что вы стали гвоздем программы в пропагандистском тексте из коммунистической газетенки. Мало того, что вас угораздило найти труп, так в довершение всего вы еще и связались с русскими, которые, на ваш взгляд, заслуживают больше доверия в расследовании этого дела, чем мы.

– Я нашел труп, тут они не солгали, чего не скажешь об остальном.

– Ладно, выкладывайте.

Я сообщил, как наткнулся на мертвую девушку, как забрел в советский сектор, как меня задержал патруль и как наконец под дулом автомата я привел русских на место преступления в Кройцберг, где обнаружил, что за время моего отсутствия труп успел пропасть. Услышав фамилию офицера, Гарднер меня прервал:

– Вы сказали Тищенко? Бойко Тищенко?

– Все верно. Он настаивал, чтобы я его запомнил.

– Он работает на Котикова и Тюльпанова. Первый – начальник Советского информационного бюро, а второй – его правая рука. Вы угодили прямо в яму со змеями.

Я закурил последнюю сигарету и скомкал пустую пачку.

– Тюльпанов умен и очень образован, – продолжал Гарднер. – В прошлом году ему поручили возродить местную культурную жизнь, чтобы сложилось впечатление, будто советские солдаты способны на нечто более духовное, чем грабежи и изнасилования. Под его руководством возобновились концерты труппы Государственной оперы и других театров, Тюльпанов организовал гастроли Большого в Берлине. Также основал Дом культуры, который, несмотря на название, не что иное, как логово русских шпионов и их немецких информаторов.

– Все это не имеет ко мне никакого отношения, – заметил я. – Я здесь только ради интервью с Белфордом, помните?

– Ну, вы теперь в самой гуще событий, хотите того или нет. Убийство уже пытаются повесить на нас, хотя никто даже не знает наверняка, было ли убийство, а значит, поползут всевозможные слухи.

– Убийство было. Я знаю наверняка. Когда я ушел из дома, убийца вернулся и спрятал труп.

– Не важно. Русские сейчас на нас зуб точат.

– Почему?

– Потому что они проиграли выборы в Берлине и теперь ищут козла отпущения.

– Понятно. Кстати, мне нужно купить сигарет. Не окажете услугу?

– В пакете есть две пачки «Лаки страйк». А еще кофе, шоколад, сыр, мыло и бритвы.

– Спасибо.

– На здоровье. Наши хотели посадить вас на ближайший поезд до Гамбурга, а затем – на пароход домой. И ваше немецкое происхождение делу не помогает, если вы понимаете, о чем я. Но я их убедил, что такими действиями мы только добавим масла в огонь, создавая впечатление, будто заметаем следы.

– Мне все равно, чего они хотят. Я иду в полицию.

– Зачем?

– Затем, что убили человека. В нашем секторе, между прочим.

– Не стоит спешить. Советы повязали начальника берлинской полиции, Маркграфа, так крепко, что он даже бровью пошевелить не может.

– Как?

Гарднер допил кофе и поставил кружку на стол.

– Учитывая обстоятельства, в этой стране у всех есть темное прошлое, и будущее каждого зависит от того, кто судьи и закроют ли они глаза на те или иные прегрешения. Сразу после взятия Берлина Советы целых три месяца заправляли городом в одиночку. К тому времени как сюда добрались мы, они уже поставили своих марионеток почти на все ключевые посты. Возьмем, к примеру, Маркграфа: прежде он не имел никакого отношения к полиции, был пехотинцем, на Восточном фронте его ранили и взяли в плен. За два года лагеря для военнопленных он стал коммунистом. Полиция пляшет под дудку Советов, а слова «изнасилование и убийство немки в американском секторе» – это музыка для их ушей.

– Я попытаюсь найти честного полицейского, готового провести беспристрастное расследование.

– С таким же успехом можете искать девственницу в борделе. Ладно, допустим, вы найдете святого. А на следующий день русские переведут его на другое дело, арестуют или отправят в один из своих лагерей.

– Да бросьте!

– Послушайте! Легавые находятся в весьма щекотливом положении. Перед войной нацисты объединили все правоохранительные органы в одну организацию. То есть крипо⁶ работало рука об руку с гестапо и СД, разведывательным подразделением СС. Недалеко от Рейхстага стоит здание из красного кирпича под названием Роте Бург: там заседало полицейское руководство. Мы до сих пор не знаем точно, кто кем был и что делал во время войны, и не узнаем никогда, потому что архивы уничтожены. Но что мы знаем точно, так это что нацисты регулярно использовали полицию для грязной работы и она подчинялась им беспрекословно.

– Ладно, тогда я обращусь к нашей военной полиции. Поскольку преступление произошло в американском секторе, она обязана заинтересоваться.

– И что именно вы там сообщите? Вы не можете провести опознание: трупа-то нет.

– Труп был, но его спрятали.

– Вам просто-напросто не поверят.

– К счастью, вчера вечером у меня был с собой фотоаппарат, и я сделал пару снимков. – Я указал на свою сумку. – Пленка здесь.

– Прошу прощения?

– Вы не ослышались. Мне только нужно найти место, где ее проявить.

– Надеюсь, вы не заикнулись о ней перед русскими?

– Если бы они знали о пленке, то кричали бы об этом во всех своих газетах, вам так не кажется?

Гарднер поднялся, а я убрал сигареты и провизию из пакета в шкаф. Передвигаясь в крошечном помещении, мы почти задевали друг друга.

– Теперь поедем в Дом Америки, – заявил капитан. – С вами кое-кто хочет познакомиться.

– Кто?

– Некто очень важный. Одевайтесь, я подожду в коридоре.

Гарднер вышел, оставив дверь приоткрытой. Захлопнув окно, я почистил зубы, побрился, переоделся и положил в наплечную сумку шоколадные батончики и несколько пачек сигарет – единственную твердую валюту в Берлине. Когда я переступил порог квартиры, ждавшие в коридоре двое мужчин в форме вежливо попросили у меня ключи.

– Не беспокойтесь. Я просто хочу удостовериться, что вам не установили жучки, пока вы находились у русских, – объяснил Гарднер.

– Зачем им меня прослушивать?

– Зачем кошки ловят мышей? Такая у них работа. Мы также сменим замок. Позже я выдам вам новые ключи.

– Не знаю, можно ли сменить замок. Надо сперва попросить разрешения у хозяина.

– Вы один из нас, а нам можно все. Мы выиграли войну, помните?

Дом Америки, который мне уже доводилось посещать, располагался в Шёнеберге, в самом сердце нашего сектора. Округ внешне не пострадал во время войны, отчего возникал почти сюрреалистический контраст с остальной частью города. Когда союзники делили послевоенный Берлин, русские взяли себе все промышленные зоны (и незамедлительно демонтировали и целиком перевезли к себе в СССР заводы и фабрики), а также спальные районы рабочего класса, которые сочли плодородной почвой для коммунистической пропаганды. Мы же предпочли комфорт и безопасность западных районов, преимущественно заселенных средним классом.

– Мне сегодня приснился чудной сон, – начал Гарднер, когда мы двинулись в путь. – Я был дома в Чикаго, ужинал с женой и нашими дочурками, тут позвонила Дейзи Коулман, подруга Синди, и попросила о помощи: кто-то пытался проникнуть к ней в дом. Я запрыгнул в машину и помчался прямо к ней. Район оказался незнакомым и выглядел убого, хотя в реальной жизни Дейзи живет в Эванстоне. Внезапно я заметил, что у меня заканчивается бензин, и заехал на заправку. Когда наконец добрался до дома Дейзи, входная дверь оказалась распахнута настежь и я столкнулся лицом к лицу с самим собой.

– В каком смысле?

– Я увидел себя лежащим в луже крови на крыльце. Впрочем, мой двойник выглядел счастливым и даже выдавил улыбку. Я спросил его, что, черт возьми, произошло и кто в него стрелял? Все также улыбаясь, он велел мне не волноваться: все не так плохо, как выглядит. Тут из дома вышла Дейзи с кофе и печеньем, мы сели на ступеньки и начали болтать о каком-то парне по имени Кевин, который только что выиграл главный приз в лотерее. Когда мы допили кофе, она вернулась в дом, и я спросил своего двойника, как ему помочь. Он ответил, что у него все отлично, а потом прямо у меня на глазах испустил дух. При одном воспоминании об этом по коже бегут мурашки. Я лежал там: глаза закрыты, лицо залито кровью. То есть лежал мой двойник, а я на него смотрел. Как считаете, сны что-нибудь значат?

Его сон воскресил в памяти образ моей маленькой сестренки: как она лежит на полу, будто сломанная кукла. Меня страшно замутило. Однако не возникло ни малейшего желания обсуждать это с Гарднером или с кем-либо другим.

– Не думаю, – ответил я. – Большинство снов не имеют никакого смысла.

– Чертовски на это надеюсь. Жуткий выдался кошмар, уж поверьте.

Дом Америки располагался в четырехэтажном исполинском здании из стекла, стоящем посреди широкого, обсаженного деревьями бульвара. Охранники подняли перед нами шлагбаум, и мы остановились у парадного входа. Водитель открыл для Гарднера дверь. День выдался еще холоднее, чем предыдущий, а небо затянули тучи. На противоположной стороне бульвара стоял старик и играл на скрипке, перед ним на тротуаре лежал открытый футляр с бархатной обивкой. Неподалеку женщина в платке и махровом халате медленно тащила за собой маленькую деревянную тележку, заваленную хламом.

Мы поднялись по ступенькам и вошли в здание.

Человек, пожелавший со мной встретиться, ждал нас на первом этаже за единственным занятым столиком в баре, предназначенном, согласно вывеске на двери, только для военнослужащих. Мужчина лет пятидесяти с небольшим был одет в элегантный темно-синий костюм, однако его выправка говорила о военных академиях, учебных частях и сражениях.

Официант принес нам кофе, пепельницы и вазочку с соленым арахисом. Синий костюм закурил сигару, молча меня изучая.

– Полковник Александр Смит, – наконец представился он, выпуская изо рта облако дыма.

– Джейкоб Хубер, «Чикаго трибьюн». Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр.

– Желаете чего-нибудь еще? Может, завтрак?

– Спасибо, я уже поел. Кофе с орешками вполне достаточно.

– Полковник Смит работает с генералом Донованом, – вставил Гарднер.

Я понятия не имел, кто такой Донован, однако он произнес фразу так, будто Смит напрямую связан с самим Господом Богом.

– Ясно.

– Слышал, у вас неприятности, – продолжал Смит. – Расскажите, как умудрились вляпаться в такую историю?

Я повторил то, что говорил Гарднеру, ощущая себя граммофоном, который крутит заезженную пластинку.

– Во-первых, – выслушав меня, начал Смит, – вам не следовало рассказывать русским об этом предполагаемом убийстве. Их не касается то, что происходит на нашей стороне поля. Во-вторых, похоже, нам даже точно неизвестно, было ли убийство совершено вообще.

Я покачал головой:

– Простите, сэр, но девушку жестоко избили, изнасиловали и лишили жизни. У меня в этом нет ни тени сомнения, пусть тело и пропало. Что касается моего разговора с русскими, то они меня допросили, когда поймали в своем секторе во время комендантского часа, и я всего-навсего сказал правду.

– Отчего вы так настаиваете на убийстве? – не унимался полковник. – Вы не инспектор и, уж конечно, не судмедэксперт. О чем вы пишете дома?

– В основном я беру интервью. Около года назад мне выпала возможность поужинать с актером Джоном Уэйном во время его визита в Чикаго. Интервью произвело фурор, и мой редактор решил, что я в этом особенно хорош. Газета отправила меня сюда со схожим заданием.

– Взять интервью у одного из наших? У кого же?

– У Белфорда, майора Глена Белфорда. Меня бы здесь давно уже не было, если бы посчастливилось с ним встретиться.

– Славно, славно. Однако это не меняет того, что вы далеко не специалист по убийствам. Насколько я понимаю, в своей газете вы никогда не вели криминальную хронику.

– Поверьте, не нужно быть матерым криминальным репортером, чтобы понять: тут явное убийство. Я там был и видел труп.

– Вы сидели в некоем заведении, прежде чем туда отправиться. Вы ничего не пили?

– Ничего крепче суррогатного кофе.

– Послушайте, я хотел с вами встретиться, чтобы прояснить: ваши друзья – мы, а не коммунисты.

– Я прекрасно понимаю. Капитан Гарднер немало мне помогает.

– Сколько вам лет, Хубер? Двадцать три? Двадцать четыре? – в голосе полковника появились стальные нотки, а взгляд стал суровее.

– Двадцать четыре, – уточнил я.

– Вы воевали?

– Нет, сэр, меня не призвали. Вероятно, потому, что я учился в колледже.

– Вы могли бы пойти добровольцем.

– Мог бы, сэр, но не пошел.

– Вы каким-то образом причастны к Американской коммунистической партии? Хоть что-то вас с ней связывает?

– Нет, ничего.

– Но вы симпатизируете ее членам?

– Если бы симпатизировал, не работал бы в «Трибьюн».

– Расскажите о своих родителях.

Мне стало не по себе.

– Простите, но какое отношение ко всему этому имеют мои родители? Моя мама – учитель географии в школе, а отец – настройщик фортепиано. Они живут в старом районе Чикаго. Я – единственный ребенок в семье.

– У вас остались родственники здесь, в Германии?

– Нет.

– Мне сказали, что ваши родители немцы.

– Они американцы, такие же, как вы, я и капитан Гарднер. Они получили гражданство еще до моего рождения и верны Соединенным Штатам, если вы намекаете на обратное.

– Эй, не нужно кипятиться, – вмешался Гарднер.

Смит несколько секунд изучал кончик своей сигары, словно полковника внезапно заворожила некая необычная химическая реакция, происходящая в раскаленном табаке.

– Хубер, вы должны понять: этот город находится под военным контролем, как и вся страна. Одним лишь телефонным звонком я могу сделать так, чтобы ваше удостоверение и визу аннулировали, а вас отправили домой так быстро, что вы и опомниться не успеете. Однако наш общий товарищ рассудил здраво, и мы согласились, что пока такой поступок будет выглядеть подозрительно. Все же я вас предупреждаю: не испытывайте мое терпение.

– Не имею ни малейшего желания его испытывать, сэр.

– Тогда давайте заключим сделку.

– Какого рода сделку?

– Патриотическую. – Полковник подался ко мне поверх столика, отчего я уловил запах его одеколона. – Послушайте, война окончена. Нацисты повержены, с японцами разделались, тем не менее отнюдь не все в этом мире – наши друзья. Мы должны оставаться начеку, ибо вскоре нам предстоит трудный выбор и нужно готовиться.

– Понимаю, сэр.

– Возможно, вы еще не осознали, но этот Богом покинутый город – настоящее осиное гнездо. Итак, вот мое предложение: сообщите нам, если коммунисты по какой-либо причине попытаются с вами связаться. Нам нужно знать, какую игру они затеяли, и знать незамедлительно.

Я кивнул, и он продолжил:

– Также вы забудете все о событиях прошлой ночи. Покинув это здание, вы пойдете по своим делам, как будто ничего не случилось. Я разыщу этого Белфорда и попрошу его встретиться с вами как можно скорее.

– Позвольте задать вопрос, сэр?

– Пожалуйста.

– Почему вы не хотите, чтобы я расследовал убийство той девушки?

Смит потер подбородок, его лицо покраснело.

– Мы потеряли в этой войне более четырехсот тысяч солдат. И я не позволю коммунякам втаптывать наше доброе имя в грязь из-за чего-то, что вам почудилось.

– Мне почудилось? Так вы все это воспринимаете?

– Хватит раскачивать лодку, только и всего! Я ясно выражаюсь?

– Да.

– Вот и славно. Свободны.

Мы с Гарднером ушли. Капитан выглядел расстроенным и не проронил ни слова, пока мы не оказались на улице.

– Вы с ума сошли?

– А что такое?

– Нельзя так разговаривать с полковником Смитом! Вы в самом деле хотите, чтобы он отправил вас домой с большим блестящим колокольчиком на шее?

– Почему? Я не сделал ничего дурного.

– Может, и не сделали, только мы сейчас находимся под сильным давлением. Несколько месяцев назад некий Миллер в чине полковника сцепился с генералом Клеем, главой американской военной администрации. Вернувшись в Вашингтон, он потребовал слушаний перед специальным комитетом сената и затем весьма нелестно охарактеризовал наших парней здесь, в Германии: мол, они хулиганы, развратники, а то и отъявленные насильники, спекулянты и все такое.

– Это правда? Его характеристика?

– Миллер – герой войны и очень добропорядочный человек, но совершенно непрактичный. У нас на базе десять пачек сигарет стоят пятьдесят центов, а в Тиргартене или на Александерплац их можно в два счета продать за сто баксов. Покупают даже русские. За двадцать сигарет или за несколько шоколадных батончиков можно приобрести добротные часы или фотоаппарат. Фарфоровый сервиз стоит пять пачек. Пару недель назад мой водитель продал советскому офицеру свои часы с Микки-Маусом за триста долларов. Представляете? Четырехмесячная зарплата за безделушку, которая стоила ему два с половиной доллара. Ну да, наши парни пытаются подзаработать, как и все остальные. Что в этом такого, если никто не пострадал? А теперь лавку прикрыли, и народ разбушевался.

– Позвольте кое-что спросить: наши парни могут каким-то образом быть причастными к убийству?

– Да о каком, к черту, убийстве речь?!

– Об убийстве, которое произошло в Кройцберге, в нашем секторе.

– Что на вас нашло? Теперь вы подыгрываете русским?

– Я задал вам простой вопрос.

Гарднер вздохнул:

– Мне все равно, что вы видели или не видели прошлой ночью, понимаете? Если русские попытаются с вами связаться, дайте нам знать, только и всего. На вашем месте я бы держался от них как можно дальше. Вы, юнец из Чикаго, понятия не имеете, что здесь творится. Берите свое интервью, возвращайтесь домой и живите спокойно. Разве дома вас не ждет суженая?

– Не ждет.

– Очень жаль. Но наверняка вы ее отыщете.

– Кстати, мне нужен уголь.

– Уголь?

– Да.

– Не проблема, я пришлю вам пару мешков.

– Спасибо. Где мои ключи? – напомнил я.

– Извините, чуть не забыл.

Он достал из кармана ключи и протянул мне – только один комплект. О дубликатах я спрашивать не стал.

– Вас подвезти? – предложил Гарднер.

– Спасибо, я пройдусь.

– Осторожнее там.

Машина отъехала, и я взглянул на другую сторону дороги: скрипач стоял все там же, не обращая внимания на холод. Перейдя бульвар, я некоторое время слушал, как он играет; глаза мужчины были закрыты. В футляре лежала красная банкнота в десять рейхсмарок, равная примерно пяти центам. Руки музыканта выглядели старее, чем он сам: он словно был деревом, которое начало увядать от кончиков веток. Я положил в футляр пачку «Лаки страйк» и ушел.

3

В следующие пару дней ничего особенного не происходило. Никто не искал меня, и я не искал никого. В газетах больше не упоминали об убийстве, словно той единственной заметки не существовало, и я сам начал задумываться: было ли тело настоящим или лишь плодом моего воображения? Я решил обратиться в полицию, однако сперва требовалось проявить фотографии. Загвоздка заключалась в том, что я не хотел пользоваться фотолабораторией в клубе для прессы, где обо мне, несомненно, доложат военным властям, а как найти другую проявочную, понятия не имел.

В понедельник я отправился на почту – позвонить своему редактору Гарри Сильверстоуну, и сообщил ему, что Белфорд оказался весьма изворотливым типом, тем не менее дело на месте не стоит и скоро я его поймаю. Начальник наконец согласился перевести мне еще денег и уведомил, что крайний срок выполнения работы – через две недели, без продлений. Из-за ужасной связи мы едва слышали друг друга, и я прервал разговор. Крайний срок, мягко говоря, оставлял желать лучшего: видимо, даже авторитета всемогущего Смита не хватало, чтобы выловить Белфорда, раз уж от него до сих пор не было ни слуху ни духу.

Затем я связался с родителями, которые все больше беспокоились из-за моего затянувшегося пребывания в Германии. Они рассказали о кончине от пневмонии дяди Руди, младшего брата отца. Он считался белой вороной в семье, а когда мне было десять, переехал в Нью-Йорк и сошелся с бандитами, промышлявшими контрабандой алкоголя. В Чикаго он так и не вернулся, поэтому у меня сохранились весьма скудные воспоминания о нем. После переезда дяди его имя перестало мелькать в разговорах родителей. Однако взрослые, похоже, забывают о способности детей заполнять пробелы в знаниях с помощью воображения, так что постепенно дядя Руди стал для меня мифическим героем, который ведет опасную, но определенно интересную жизнь в далеком городе под названием Нью-Йорк.

Остальное время я провел в своей комнате, покуривая сигареты и читая. По ночам, когда я выключал свет, из своих таинственных щелей под половицами выползали большие черные тараканы и неустрашимо карабкались по стенам. Мой сосед снизу, почти прикованный к постели пожилой мужчина, который недавно потерял жену, рыдал всю ночь напролет, и даже до меня доносились его всхлипывания. Днем же донимал шум со стройки, расположенной дальше по улице.

Лежа в кровати, я вспомнил, как на девятый день рождения получил от дяди Руди двадцатидолларовую купюру. Отцу это не понравилось, и в конце концов он убедил меня вернуть столь щедрый подарок. Однако в тот же вечер, когда все ушли, я, отправляясь спать, обнаружил сокровище в заднем кармане джинсов. Затем спрятал его в книге, где оно хранилось около двух лет, пока однажды внезапно не исчезло: позже выяснилось, что мама отдала книгу на благотворительность вместе с кучей старых вещей, которые, как она решила, мне больше не нужны. В итоге родители победили, но какое-то время у нас с дядей Руди был общий секрет.

Во вторник, около полудня, прибыл уголь от Гарднера, и меня вновь затянуло в историю с убитой девушкой.

Сразу же взяв у соседа напрокат велосипед в обмен на шоколад, я перекинул мешки через перекладину и отвез их к дому в Кройцберге. В свете солнца улица больше не казалась заброшенной. Или, возможно, к тому времени я успел привыкнуть к виду развалин.

На удивление, Мария обрадовалась, увидев меня. Я снял мешки с велосипеда и помог дотащить их до кухни, минуя коридор, где в ту ночь лежал труп. Также отдал ей кофе, сахар, три пачки сигарет и пару шоколадок.

Хозяйка затопила плиту, взяла пепельницу, и мы сели на скамейку, чтобы выкурить по сигарете. Я не мог отвести глаз от коридора.

– Почему вы столько хлопочете ради меня, герр Хубер? – спросила Мария.

В ней было нечто почти аристократическое, даже при явной неухоженности: например, красивые руки с длинными тонкими пальцами и интеллигентные черты лица.

В отличие от большинства парней, знакомых мне с детства или по колледжу, я не пытался затащить в постель каждую женщину, которую встречал, – ни воспользовавшись ситуацией, ни по обоюдному согласию. Для моих друзей, казалось, интимная связь была единственным доступным мостиком между двумя отдельными мирами, считающими друг друга неизведанной территорией. Женитьба и рождение детей, покупка дома с белым деревянным забором и аккуратно подстриженным газоном, обязательная поездка на Ниагарский водопад, празднование Дня благодарения с родителями супруга и все прочее было для них не чем иным, как нейтральной зоной, простирающейся между двумя коварными врагами, вечно пытающимися установить хрупкое равновесие сил.

– Прошу, зовите меня Джейкоб, – попросил я. – Мне хочется вам помочь, только и всего. А где Лиза?

– Я как раз собиралась уходить, поэтому отвела ее к соседке. Той ночью я усвоила урок: больше не оставлять ее одну. Давайте выпьем кофе.

Мария взяла из шкафчика чайник, наполнила водой из бутылки и поставила на плиту.

– Очень любезно с вашей стороны. Я уж и не припомню, когда в последний раз пила настоящий кофе.

Сварив напиток, она разлила его по чашкам.

– У меня нет молока. С сахаром?

– Черный вполне подойдет.

– За прошедший год я научилась ценить каждую мелочь, которую раньше принимала как должное. Эти чашки и блюдца теперь мне дороже, чем фарфоровый сервиз, что был дома. Чашка кофе и сигаретка теперь приятнее обеда в «Нолле».

– «Нолле»?

– То был один из лучших ресторанов в Берлине. Вы даже представить не можете, как впечатлял этот город до войны. Опера, театры, кабаре, кино… Однако страшнее всего перемены в людях. Вы не поверите, на что они готовы ради куска хлеба.

– У нас жизнь тоже была не сахар, – заметил я. – Во время Великой депрессии и нам туго пришлось. Помню, родители пару лет не могли найти работу и мы едва сводили концы с концами. С тех пор я смотреть не могу на картошку, даже если голодный как собака. Когда мне было лет десять, один мужчина прямо перед нашим домом перерезал себе горло и умер на тротуаре. Повсюду промышляли барыги, обычным делом стали перестрелки средь бела дня, грабежи и так далее.

– Понимаю, но у нас дело не только в голоде, дефиците и лишениях. По большей части мы ко всему этому привыкли во время войны. А вот что произошло в прошлом году, после битвы… Эй, знаете? Давайте сменим тему. Расскажите о своих родителях. Они из Германии, верно? Откуда именно?

Мы говорили о моей семье, пока она курила одну сигарету за другой, словно не в силах преодолеть жгучую тягу к ним. В воздухе, подобно маленьким призракам, витали струйки табачного дыма и пара от кофе. Когда в комнате стало теплее, я снял пальто и повесил на спинку стула.

Мария перевернула свою чашку на блюдце.

– Мама умела предсказывать будущее по кофейной гуще. Еще ребенком научилась от горничной. Говорят, если посмотреть на дно чашки, то символы в нижней части поведают вам о прошлом, а в верхней – откроют будущее.

– Может, погадаете на своей чашке?

– Нужно подождать, когда гуща полностью осядет. Да, впрочем, не уверена, хочу ли знать, что ждет меня в будущем.

– Стало ли известно что-нибудь о трупе?

Мария с легким смущением покачала головой.

– Нет. На следующее утро я опять поговорила с дочкой, и она повторила, что ничего не видела.

– Зато видел я, Мария, поверьте мне. Тело было прямо там, в коридоре. С чего бы я стал такое выдумывать?

– Я задавалась тем же вопросом. Только мне по-прежнему непонятно, почему вы тем вечером пришли сюда.

Я рассказал о пьянице, который написал ее адрес на витрине парикмахерской. Она нахмурилась:

– То есть этот адрес?

– Именно.

– Как выглядел пьяница?

– Были сумерки. Вроде бы он старше меня, небольшого роста, волосы темные. Кого-то напоминает?

– Нет. И поэтому вы пришли сюда?

– Да. Я собирался встретиться кое с кем для интервью и подумал, что он так меня разыгрывает.

– Ладно, я вам верю. Что до девушки: может, она просто упала в обморок, а потом встала и ушла?

– Она была мертва. Я проверил пульс. И еще заметил кое-что странное: кожа у нее на ногах была немного темнее, чем на остальном теле.

– Вероятно, у бедняжки не оказалось чулок и она их нарисовала. Девушки так поступают, особенно когда идут на свидание.

Мария затушила сигарету в пепельнице и поднялась.

– Мне нужно в Тиргартен, чтобы обменять на еду сигареты, которые вы принесли. Вы когда-нибудь там бывали?

– Это что-то вроде черного рынка? Не бывал, но много о нем слышал.

– Хотите со мной? Можете оставить велосипед здесь и забрать его по возвращении. Мы поедем на трамвае. У меня есть билеты.

– Конечно, почему бы и нет?

– Спасибо. Извините, я отойду на минутку.

Когда Мария поднялась на второй этаж, я взял пальто со шляпой и вышел в коридор. Перед глазами вновь всплыла картина: мертвая девушка, почти подросток, обнаженная, неподвижно распростерта на полу, словно выброшенная вещь. Воспоминание стало еще ярче, будто все это время память проявляла пленку и распечатывала фотографию в лаборатории мозга.

Вскоре Мария спустилась, открыла пачку сигарет, вытащила пять штук, а остальные положила в карман к двум другим пачкам. Она успела причесаться и надеть зеленое шерстяное пальто с красным шарфом. Взяв пустой рюкзак, мы заперли дом и ушли.

Трамвай довез нас до Бранденбургских ворот, на которые отбрасывала длинную тень громада сгоревшего Рейхстага. Мы продолжили путешествие пешком. Мария рассказала, что до войны Тиргартен был самым большим парком в городе, название которого означает «зоосад»; ожесточенные бои превратили его в голую, выжженную пустошь на территории нынешнего британского сектора.

Статуи были разрушены, повреждены или украдены, уцелевшие после сражений деревья срубили на дрова, а ручьи и пруды превратились в зловонные лужи. Несколько участков земли горожане приспособили под картофельное поле, остальная территория представляла собой грязный пустырь. На восточной стороне голого пространства возвышался Мемориал павшим советским воинам – огромный монумент, спешно воздвигнутый празднующими победу русскими, западную границу охранял изуродованный силуэт Бранденбургских ворот⁷.

То тут, то там виднелись группки людей, в основном мужчин, которые просто стояли рядками или неспешно прогуливались в поисках потенциальных покупателей. Мария, казалось, прекрасно ориентировалась на месте и направилась прямиком к торговцам продуктами. Тем временем я прошелся вдоль одного из рядов, разглядывая выставленные на продажу вещи.

В большинстве своем пожилые продавцы, закутанные в несколько слоев старого тряпья, показывали свои товары молча и уткнувшись взглядом в землю. Один протягивал моток пряжи, второй – отвертку, третий – несколько пуговиц, четвертый – щербатое блюдце, пятый – единственное яблоко. Я испытал потрясение: в каком, должно быть, они отчаянии, раз готовы стоять часами на холоде в надежде продать этот хлам или обменять на нечто столь же никчемное.

Я остановился перед женщиной, которая протянула мне маленький штопор с ручкой из оленьего рога, и спросил цену.

Избегая моего взгляда, она ответила:

– Не знаю.

– Не знаете?

Она больше ничего не сказала, просто стояла, уставившись в грязь под ногами. Я дал ей банкноту в пятьдесят СВК-марок⁸, положил штопор в карман и отправился на поиски Марии.

Она обменивала семь своих сигарет на пачку муки и пакетик дрожжей, которые затем положила в рюкзак. Тем временем ко мне подошел мальчик, одетый в шорты, несмотря на холод, и протянул маленькую кожаную коробочку с Железным крестом⁹.

– Десять сигарет, – сказал он по-английски. – Серебро.

– Прости, но мне это неинтересно.

– Хорошее серебро. Для вас – девять сигарет.

Мы стояли лицом к лицу посреди небольшой толпы, достаточно близко, чтобы я отчетливо почувствовал его запах. Внезапно справа от мальчишки мелькнул кулак и угодил ему прямо в лицо. Тот, однако, и глазом не моргнул.

– Восемь сигарет, – сказал он, не отводя от меня пристального взгляда.

От второго удара он попятился на пару шагов. Нападавшим был мужчина лет тридцати пяти, невысокий, худощавый, с большим багровым шрамом на лице.

– Семь сигарет. Серебро, – не унимался ребенок.

Из его правой ноздри вытекла тонкая струйка крови.

– Говорил же тебе, это моя точка! – закричал мужчина со шрамом. – Проваливай!

– Шесть сигарет, – продолжал торговаться мальчик, не обращая на нападавшего внимания.

К нам подошла Мария.

– Оставь ребенка в покое, скотина! – отругала она мужчину со шрамом. – Как тебе не стыдно!

Я сунул мальчику в руку купюру, но орден не взял. Паренек юркнул в толпу, убегая от обидчика. Мария принялась торговаться с женщиной за три банки фасоли и маленький пакетик сахара. Когда она закончила, наполовину заполнив рюкзак, мы направились к трамвайной остановке. Никто из нас не проронил ни слова.

Уже в трамвае спустя пару минут поездки я заметил в окне навес уличного кафе, неожиданно симпатичного, и предложил Марии перекусить со мной за компанию.

– Я не позавтракал и теперь проголодался.

– Вы и так слишком добры ко мне.

– Прошу вас, мне надоело есть в одиночестве.

Мы вышли на следующей остановке и вернулись к кафе. Там половину столиков заняли солдаты, в основном британцы и русские, многих сопровождали девушки. Обстановка была спокойной, а меню на удивление богатым, словно дефицит продуктов существовал где-то далеко, в другом мире. Я вспомнил рынок всего в двух милях отсюда и лица торговцев с покупателями.

Когда мы сделали заказ, Мария сказала:

– Может, зря я вам это говорю, но я впервые в кафе после окончания войны. Посмотрите на этих дам, как они одеты! А я похожа на чучело. Прошу вас, спрячьте рюкзак под стол.

– Вы очень мило выглядите. Меня пару раз приглашали в клуб в Целендорфе, но там я чувствовал себя неуютно. Все говорили только о войне, и мне стало стыдно, что я не пошел служить.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему не пошли?

– Учился в колледже.

– Сколько вам лет?

– Двадцать четыре.

– Вы правильно сделали, что не подались в армию. Слишком много молодых людей погибло ни за что. У вас есть братья или сестры?

– Была младшая сестра Анна. Она умерла в пять лет.

– Простите. Я не хотела…

– Ничего страшного. Много времени прошло.

Официант принес нам вино и закуски. Мария явно умирала с голоду, однако старалась есть неспешно. В этой обстановке она выглядела иначе: не такой злой, не такой испуганной, не такой печальной. Когда подали основное блюдо, моя спутница почти не притронулась к своему. Я спросил, нравится ли ей еда, но она уклонилась от ответа и пересказала рецепт того, что выбрал из меню я, – типичный образец прусской кухни, щедро сдобренный уксусом и сахаром. Подошел официант, чтобы узнать, всем ли мы довольны, и Мария попросила завернуть ей почти нетронутое блюдо с собой. Тогда я понял, что она приберегла его для Лизы.

Заморосил дождь, и прохожие пораскрывали зонтики. На террасе появилась пожилая цветочница и стала ходить от одного столика к другому. Голубоглазый советский офицер с юным лицом и увешанной медалями грудью выкупил все гвоздики, а затем раздал по одной каждой женщине в кафе, всякий раз отвешивая галантный поклон. Когда он подошел к нашему столику, Мария побледнела, однако приняла цветок и положила на скатерть.

Мы оба закурили.

– Позвольте поинтересоваться, как умер ваш муж? – спросил я.

– Его звали Рюдигер, – начала она. – Он погиб в Бельгии, при наступлении в Арденнах, в декабре сорок четвертого. Шесть месяцев спустя война закончилась. Мне не сказали, как все произошло, только что смерть была быстрой, хотя так всегда говорят ближайшим родственникам. Я пыталась разыскать его сослуживцев, но они либо погибли, либо находятся в плену в Германии или где-то еще. Мы прожили вместе всего десять месяцев, прежде чем его отправили на фронт, а после почти не виделись: только пять раз, и то всего на неделю или две. Ему было двадцать пять, когда мы поженились, и тридцать, когда он скончался. Иногда я задумываюсь, знала ли мужа вообще. Он прекрасно играл на скрипке.

– Как вы думаете, что будет дальше?

– В каком смысле?

– В смысле – с этой страной, с народом. Здесь так много злобы, так много мучений, столько людей потеряли близких и все имущество. Не представляю, как они смогут вернуться к нормальной жизни.

Мария пожала плечами:

– Пожалуй, вернуть все на круги своя невозможно, но в этом вся суть. Вы либо двигаетесь дальше и приспосабливаетесь, либо застреваете в прошлом и погибаете, как рыба, примерзшая ко льду. Я уже привыкла жить сегодняшним днем, и единственное, о чем думаю, – это как накормить Лизу завтра.

Я оплатил счет и, уходя, заметил, что Мария оставила на столе подаренную русским офицером гвоздику.

– Ваш цветок…

– Ничего.

Когда мы вернулись к ее дому, на крыльце сидела странная женщина средних лет. Голову с седыми сальными волосами покрывала своеобразная военная фуражка, а слишком большое шерстяное пальто, первоначальный цвет которого теперь не поддавался определению, было подпоясано веревкой.

Женщина оторопело взглянула на нас и воскликнула:

– Нам нужно обсудить Ингу! Она больна! Ты должна помочь!

– Мне сейчас некогда, Хельга, – отмахнулась Мария.

Женщина нахмурилась:

– Нам нужно поговорить, немедленно!

Мария пропустила ее слова мимо ушей, открыла дверь и жестом пригласила меня войти. В коридоре я спросил о незваной гостье.

– Она приехала этим летом, даже не знаю откуда, – объяснила Мария, унося рюкзак на кухню. – Называет себя Хельгой. Похоже, ее дочь Инга погибла во время бомбежки, и она сошла с ума. Сейчас живет где-то на этой улице.

– Послушайте, мне нужно проявить несколько фотографий. Вы не знаете, где найти фотолабораторию?

– Вообще-то, знаю. На Шарлоттенштрассе, прямо напротив парка, там есть аптека с проявочной.

– Понял, спасибо.

Я помог ей расставить продукты по полкам и вышел на улицу.

Женщина в фуражке исчезла. Когда я прощался, Мария спросила, увидимся ли мы вновь.

– Не знаю. Вероятно, я уеду примерно через две недели.

– Спасибо вам за все, Джейкоб.

– Берегите себя.

Вернув велосипед соседу, я поднялся к себе и обнаружил подсунутую под дверь записку: Белфорд приглашал меня в девять часов вечера на встречу в клубе под названием «Феминина» в округе Митте. Он располагался недалеко от границы русского и американского секторов. Сунув приглашение в карман, я выкурил сигарету и отправился на поиски Шарлоттенштрассе.

Найти аптеку оказалось делом немудреным, поскольку она находилась на первом этаже единственного уцелевшего здания на этой стороне улицы и имела большую витрину. Пожилой аптекарь в белом халате подтвердил, что может проявить мои фотографии.

Я отдал ему свой «Кодак» с пленкой внутри, и он взвесил его на ладони.

– Отличный аппарат, – оценил он и указал на заднюю часть магазина. – Могу продать вам еще лучше по весьма выгодной цене.

– Спасибо, но мой меня полностью устраивает, – ответил я. – Осторожнее с пленкой. Она важная.

– Разумеется. Вы ведь не из Берлина? У вас акцент.

– Я американец. Журналист.

В его поведении появилась едва заметная сдержанность.

– Никогда бы не догадался. Десяти сигарет будет достаточно. Мне приходится покупать растворы и бумагу на черном рынке.

Я отсчитал нужное количество сигарет, и он положил их в ящик стола, прежде чем удалиться в проявочную, чтобы достать пленку. На стенах висели афиши в рамках – похоже, к старым немецким фильмам, – а на полу возле стойки виднелось несколько выцветших пятен, словно от луж крови.

Минут десять спустя аптекарь вернулся в резиновых перчатках и сообщил, что фотографии будут готовы через два часа.

Я достал из сумки карту и разложил на прилавке.

– Не поможете мне найти адрес? Вот этот.

– Тут полицейский участок. – Он бросил на меня подозрительный взгляд.

– Верно.

Аптекарь взял карандаш и начертил самый удобный маршрут.

– Прямо отсюда. С другой стороны парка можете сесть на трамвай.

– Спасибо.

– Мне не нужны неприятности.

– Не волнуйтесь, вам ничто не угрожает.

Двухэтажное здание полицейского участка выглядело свежеотремонтированным, а в приемной пахло краской и лаком. Я попросил дежурного о встрече с кем-нибудь из отдела по расследованию убийств. Казалось, тот сильно встревожился при виде моего удостоверения представителя прессы и велел подождать на скамейке у входа.

Не успел я сесть, как со мной заговорила соседка, обеспокоенная женщина, чей четырнадцатилетний сын пропал два дня назад. Мальчик, потерявший на войне отца, осенью бросил школу и ввязался в торговлю на черном рынке из-за некоего смутьяна по имени Уолтер-как-то-там. Женщина уже совсем извелась и теперь была убеждена, что полиция ради нее и пальцем не пошевелит.

Наконец ко мне спустился мужчина на вид лет под сорок, но с абсолютно седыми короткими волосами. Он представился инспектором Рудольфом Бауэром и внимательно изучил мое журналистское удостоверение. Я сообщил, что хочу заявить об убийстве, свидетелем которого стал несколько дней назад.

– Убийство? Несколько дней назад? Где?

– В Кройцберге. Я обратился в нужный участок? За этот округ вы отвечаете?

– Все верно. Когда именно, герр Хубер?

– В пятницу вечером.

– Почему же вы не пришли к нам в пятницу вечером?

– Наша военная полиция велела мне не вмешиваться в расследование. Но позже я понял, что никакого расследования не проводится… Послушайте, мы можем поговорить где-нибудь в более укромном месте?

– Все кабинеты сейчас заняты. – Инспектор выглядел сконфуженным. – Видите ли, в здании ремонт. Но можно посидеть во дворе.

Выйдя, мы опустились на скамейку, я предложил Бауэру сигарету и подробно изложил события той ночи.

– Итак, – подытожил инспектор, – когда вы вернулись на место преступления с… с этими людьми, тела уже не было?

– Вероятно, его кто-то унес.

– Или, вопреки вашему впечатлению, девушка на самом деле была жива и ушла сама.