Цитаты из книги «Пульс (сборник)», страница 11

Начало влюбленности — самый яркий из всех известных нам протуберанцев вкуса.

Пока я наблюдал за ее поисками, произошли две вещи: на меня нахлынуло чувство, которое можно было бы считать нежностью, не будь оно столь яростным, а кроме того, мой член резко увеличился в размерах.

Заметили — я тут употребил слово «соучастие»? Мне нравится это слово. Невысказанное понимание между двумя людьми, какое-то предчувствие, если угодно. Первый признак того, что вы, очевидно, друг другу подходите, но еще не приступили к нервозному и занудному выяснению «общих интересов», схожести метаболизма, сексуальной совместимости и желания иметь детей — и прочим способам нашей сознательной аргументации подсознательных решений. Позднее, оглядываясь назад, мы начинаем романтизировать и восхвалять первое свидание, первый поцелуй, первое совместное путешествие, но по большому счету гораздо важнее то, что предшествовало этим зримым событиям, — тот миг, когда возникает даже не мысль, а пульсация, которая твердит: «да, похоже, она» или «да, похоже, он».

Знаете такую игру: участники с закрытыми или завязанными глазами садятся в кружок и угадывают предметы на ощупь? Передаешь предмет соседу, и он тоже говорит свою отгадку. Или еще так можно: все держат свои догадки при себе, а потом по команде выкрикивают.

Бен рассказывает — однажды у них в компашке пустили по кругу сыр моцарелла, и три человека сказали, что это грудной имплантат. Студенты-медики, что с них взять; но когда у тебя завязаны глаза, появляется какая-то обнаженность, что ли, да и фантазия может разыграться, особенно если предмет мягкий и влажный. Мой личный опыт подсказывает, что самая прикольная обманка, на которую всегда кто-нибудь ведется, получается из очищенного плода личи.

Лет десять — пятнадцать назад смотрел я в театре «Короля Лира»; на сцене вместо декораций была только голая кирпичная стена, а действие изобиловало всякими зверствами. Ни режиссера, ни исполнителя заглавной роли уже не помню, но что врезалось в память — так это сцена ослепления Глостера. Обычно графа связывают и перебрасывают через кресло. Герцог Корнуэльский говорит слугам: «Держите кресло, молодцы!», а потом обращается к Глостеру: «Сейчас я растопчу твои глаза ногами!» Он вырывает у Глостера один глаз, и Регана ледяным тоном приказывает: «Рви и второй. Он первому укор». Вскоре гремит знаменитое «Вон, гадостная слизь! Наружу хлынь!», Глостера рывком поднимают, и по его лицу стекает бутафорская кровь.

В той постановке ослепление происходило за сценой. Помню, как дергались ноги Глостера, торчавшие из-за кирпичной кулисы; впрочем, это я мог впоследствии сам додумать. Но меня поразили его вопли, которые просто терзали душу оттого, что доносились из-за сцены: вероятно, незримое страшит сильнее того, что открыто взору. Когда Глостера ослепили на один глаз, глазное яблоко покатилось по сцене. Помню — и явственно вижу, — как он, поблескивая, скользит по наклонной плоскости. Опять вопли — и второй глаз швыряют на сцену из-за кулис.

Это были — вы, наверное, поняли — очищенные плоды личи. А потом произошло вот что: герцог Корнуэльский, тощий, как смерть, грохоча сапогами, вернулся на сцену, догнал глазные яблоки и растоптал их — уже окончательно.

— Позвольте мне резюмировать. Для тех, кто не понял. Высокое собрание постановило, что британцы слишком беззастенчиво используют слово на букву «п», что мужчины потому говорят о сексе, что неспособны говорить о любви, что женщины и лягушатники разбираются в любви лучше, чем мужи Англии, что любовь — это страдание и что если у мужчины было больше женщин, чем у меня, это пипец, ибо такой негодяй совершенно не способен понять женщину.

— Вероятно, секс постоянно был у него на уме.

— Не самое подходящее место для секса, сказал мудрец.

Брак — это демократия для двоих, но при разделении голосов она скатывается в диктатуру.

— По-моему, акционерное общество — применительно к нам вполне подходящий термин. Мы всегда были нацией лавочников. Тэтчер всего лишь вернула нас к истокам, напомнила, какой всегда была Англия: страна, которая поклоняется деньгам, преследует корыстные интересы, чурается иностранцев и не приветствует культуру. Так повелось испокон веков.— Я всегда считала, что писателю интереснее, когда все идет наперекосяк, а не по плану. Единственная профессия, где личный крах можно использовать к собственной выгоде.Она покачала головой, будто восприняла его предложение всерьез. Что поделаешь, английский юмор особой привычки требует.— Хорошая была женщина, — сказала управляющая. — Такая надежная.

— Как польская каменщица.

— Это возвышенно-философский вопрос?

— Скорее, низменно-практический. По большому счету. Как мы можем говорить о чем бы то ни было с полной уверенностью? Помню, однажды по радио какой-то знаток разглагольствовал о начале Второй мировой войны и пришел к выводу, что с уверенностью можно утверждать лишь одно: «Нечто имело место». — Но, Ларри, ты как раз подтвердил мои слова. Мы шутим, вместо того чтобы говорить серьезно, а разговоры о любви подменяем разговорами о сексе.

— По-моему, шутка — неплохая оболочка для серьезного разговора. Зачастую — самая лучшая.

— Только англичанин может так думать. Или говорить.

— Прикажешь мне извиниться за то, что я англичанин, или как?

Где-то я читал, что человек, у которого тяжело болен кто-то из близких, за стенами больницы начинает занимать себя кроссвордами и пазлами. Во-первых, на более серьезных вещах ему просто не сосредоточиться, но есть и другая причина. Сознательно или нет, человека тянет к такому занятию, в котором есть правила, законы, ответы и окончательное решение — в общем, какая-то регламентация. Разумеется, у болезни есть свои законы и правила, а порой и ответы, но у постели больного их не ощущаешь. Кроме того, надежда спасает от угрызений совести. Даже если надежда на исцеление потеряна, остается надежда на что-нибудь другое: либо конкретное, либо туманное. Надежда — это всегда неуверенность, она не уходит, даже когда нам говорят, что ответ есть только один, исход только один-единственный, неприемлемый.— В молодости я любила короткие повести, а теперь, когда времени остается все меньше, ловлю себя на том, что выбираю длинные романы. Кто-нибудь может это объяснить?

— Неосознанный самообман. Часть извилин притворяется, будто у тебя еще полно времени.

— В молодости, когда я начал слушать симфоническую музыку, мне нравились быстрые части, а медленные нагоняли тоску. Сидел и думал: принудиловка. Теперь все наоборот. Предпочитаю медленные.

— Возможно, это связано с замедлением кровообращения.

— А оно замедляется? Любопытно.

— Если это и неправда, то хорошо придумано.