© 2024 by Jessica Peterson

Cover art © Jenny Richardson

Фото автора Jessica Peterson credit Erin Bowman Photography

© Юркалова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Для тех из вас, чьи сердца подобны диким лошадям. Не позволяйте себя обуздать.

(Но если ковбой захочет связать вас и показать, кто тут главный… что ж…)

Пролог
Уайетт
Ковбои тоже плачут

Двенадцать лет назад

Те, кто вырос на ранчо, с детства знают, что жизнь – это азартная игра.

Ставить на то, когда наконец прольется дождь и встретятся ли на твоем пути гремучие змеи, – обычное дело. Каждый день ты полагаешься на удачу и надеешься, что на этот раз не ошибся с породой скота, не прогадал со временем и выбрал правильное пастбище. Всем сердцем веришь, что забота о земле и о животных, что живут на ней, и есть подлинные честь и доброта.

В глубине души ты понимаешь: все это – не более чем игра случая и небо может обрушиться на тебя в любой миг. И все же, когда беда заявляется на порог, ты оказываешься не готов встретиться с ней лицом к лицу.

– Этого не должно было случиться. – Тяжелая рука проповедника опускается мне на плечо. – Прими мои соболезнования, сын мой.

Оторвав глаза от своих ботинок, я сглатываю ком в горле и выдавливаю улыбку. Хоть мне и восемнадцать, но я до сих пор нуждаюсь в родителях. Я понятия не имею, как мы будем жить без них.

– Спасибо, преподобный Форд. Для нас ваши слова очень много значат.

Сколько сотен раз за эту неделю мы повторяли эту фразу, как попугаи, пока друзья и соседи приходили проведать нас на ранчо нашей семьи? Сколько еще сотен раз нам придется повторять ее завтра, в день похорон родителей?

Старший брат, Кэш, перехватывает мой взгляд. Сидя на покосившемся диване рядом с тремя младшими братьями, он выглядит таким же потерянным и опустошенным, как и я. В голове крутится одна-единственная мысль: вот сейчас мама прихватит какую-нибудь сладость, которую только что испекла, и заманит меня помогать на кухню, где из маленькой портативной колонки играет Шанайя Твейн… Но мамин голос больше никогда не раздастся в этом доме.

– Я уже не первый год твержу городскому совету, что необходимо улучшить освещение в центре города, – продолжает преподобный Форд. – Если вам, мальчики, что-то понадобится, дайте знать, хорошо?

– Да, сэр. Спасибо, что зашли.

– Это самое малое, что я могу сделать. – Он бросает взор на диван и качает головой, тяжело вздыхая. – Пятеро сирот. Боже мой…

– Мы справимся.

Когда преподобный Форд уже направляется к выходу, из кухни появляется тетя Лолли, мамина сестра, и сразу хмурится при виде меня.

– Уайетт, милый, тебе нужно поесть. Соседка принесла жареную курицу: выглядит очень аппетитно.

Мой желудок сжимается, а во рту появляется знакомый кислый привкус.

Пять дней назад мама и папа попали под колеса автомобиля. Они погибли на месте. Их сбил пожилой мужчина с просроченными правами, который к тому же забыл надеть очки, когда они переходили Мейн-стрит. В тот вечер родители, так редко выбиравшиеся куда-то вдвоем, в кои-то веки отправились на свидание, потому что к нам в гости приехала тетя Лолли из Калифорнии и предложила присмотреть за мной и моими братьями.

С тех пор как нам принесли эту страшную весть, сама мысль о еде тут же вызывает приступ тошноты. Но я изо всех сил держу на лице улыбку. Братья не сводят с меня глаз, и я отчетливо понимаю: стоит мне сломаться, и они тоже не выдержат.

Голова раскалывается от попыток усмирить одновременно гнев и агонию… Я стараюсь не обращать внимания на боль, но дышать почти невозможно из-за огромного кома, застрявшего в горле.

– Я в порядке. Спасибо, тетя Лолли.

– Милый, тебе нужны силы. Завтра нам предстоит долгий день.

– Она права, – добавляет Кэш. – Пожалуйста, Уайетт, поешь.

– Там осталось немного слоеного торта, который я испекла, – произносит Лолли.

Кэш кивает:

– И энчилада, которую принесла миссис Уоллес.

– Она очень вкусная, – замечает Дюк, и его голос срывается.

Нашим младшим братьям, близнецам Дюку и Райдеру, всего четырнадцать лет. Черт возьми, они слишком юны, чтобы лишиться родителей! Да мы все слишком молоды для такой потери…

Подступающие слезы жгут глаза и затуманивают зрение. Я моргаю, прогоняя их прочь.

– Это что, твой коварный план – сделать меня толще воскресной свиньи?

Райдер невольно усмехается. На мгновение тяжесть в груди чуть ослабевает, но тут же с новой силой давит на грудину, будто на меня опять свалилась тонна кирпичей.

– Пойду проверю, что там со скотом на переднем пастбище. Утром с оросительной системой были какие-то неполадки. – Я указываю большим пальцем через плечо. – Я на пару минут.

Лолли пристально смотрит на меня несколько долгих секунд.

– Далеко не уходи.

– Хорошо.

– И не влипни в неприятности! – кричит Кэш, пока я быстрым шагом направляюсь к двери.

– Обязательно влипну!

Теперь Райдер и Дюк оба смеются, и к ним присоединяется Сойер, который на два с половиной года младше меня. Вот и хорошо: после того ужаса, что обрушился на нас на этой неделе, они как никто заслуживают хоть крупицу радости.

Выйдя в теплый октябрьский вечер, я проверяю, закрылась ли за мной дверь, и тут же оседаю на корточки, жадно глотая ртом воздух, словно умирающий человек. По щекам катятся слезы.

В доме я буквально не могу дышать.

Всю неделю я медленно задыхался, вежливо приветствуя соседей, приносивших еду и соболезнования. Всю неделю пытался поднять настроение братьям – занимал их делами и старался рассмешить. Всю неделю притворялся, будто мама и папа никуда не ушли. Будто я не потерял наставника в лице отца – человека, обучившего меня всему, что мне сегодня известно!.. Будто папа просто уехал в город за кормом и вот-вот вернется. Будто мамино сердце не разорвалось в тот миг, когда ее сбила машина, летевшая со скоростью выше тридцати миль в час¹. Будто она просто ушла поливать сад, где в этом году выросли такие огромные тыквы…

Я запускаю руку за ворот рубашки и нащупываю тонкое золотое кольцо на цепочке. Это мамино обручальное кольцо: оно было в зип-пакете с ее вещами, который нам передали в больнице. Сам не знаю, почему я его забрал. Наверное, мне просто хотелось иметь при себе частичку ее, пусть и такую маленькую.

Кэш, самый умный из нас, без проблем поступил в колледж два года назад, когда окончил школу. А я? Я даже не подавал документы. Выпустился из школы в мае и с тех пор работаю ковбоем на ранчо «Риверс» с утра до вечера. Хотя, если честно, ковбоем я стал еще до того, как научился ходить. Ранчо принадлежит нашей семье больше ста лет, и я не представляю свою жизнь без него.

Но проблема в том, что я совершенно не понимаю, какое место мне здесь отведено. Кэш – прирожденный лидер, к тому же он получит образование, так что для меня всегда было очевидно: когда отец решит передать бразды правления, именно Кэш займет место управляющего и станет владельцем ранчо. Но что же тогда остается мне? Как я смогу вписать свое имя в наследие нашей семьи?

И что будет теперь, когда мамы и папы больше нет?

Я всегда восхищался умом и трудолюбием своих родителей – они стали для меня потрясающими наставниками. Всю жизнь они были моим ориентиром, и сейчас я так отчаянно скучаю по маме, что хочется орать во всю глотку!.. Все отмечали наше сходство – и во внешности, и в чертах характера. Мы оба были экстравертами, обожали вкусно поесть и зачитывались историями о Диком Западе. Однажды она принесла из библиотеки книгу Лоры Инглз-Уайлдер «Маленький домик в Больших Лесах»: я забрался к ней на колени, и мы вместе прочитали мою первую книгу с главами. У нас столько общего…

Было столько общего.

Рев двигателя заставляет меня вскинуть голову и выпустить кольцо. Окинув взглядом переднее пастбище, я замечаю пикап, который мчится по грунтовой дороге, соединяющей наш дом с двадцать первым шоссе, и поднимает за собой густое облако пыли.

Сердце пропускает удар, когда я узнаю бежевый «Форд F-150», и в моей голове проносится вихрь вопросов. Что здесь делает Джон Би, наш ветеринар, в такой час? Не припомню, чтобы стаду была нужна медицинская помощь. Неужели это экстренный случай? Он уже приходил выразить соболезнования на этой неделе… Может, решил нас проведать?

Я встаю и торопливо вытираю слезы рукавом рубашки. Как вдруг до меня доносится знакомая мелодия, играющая на полной громкости из кабины пикапа: стоит мне услышать вступительные ноты песни Yellow группы Coldplay – и сердце вновь сбивается с ритма.

Сам не замечаю, как сбегаю по ступенькам крыльца и оказываюсь на дорожке перед домом. Прикрываю лоб рукой, щурясь в лучах багряного заката, – и чуть не задыхаюсь, а сердце подскакивает к самому горлу.

Салли. Моя Салли!

Черт возьми – она все-таки приехала!

Пока пикап огибает поворот и направляется в мою сторону, пульс бешено стучит у меня в висках. О, это точно Салли… Лучшая подруга крепко держит руль обеими руками, а длинные темные волосы развеваются от ветра, падая ей на лицо.

Я улыбаюсь, чувствуя, будто грудь вот-вот разорвется от переполняющих меня эмоций. Никогда в жизни я не испытывал такой радости от встречи! Пикап тормозит прямо передо мной, и ноги обдает теплом от разогретого двигателя. Выключив музыку, Салли одаривает меня улыбкой, отчего на ее левой щеке возникает ямочка.

Я замираю, не в силах вымолвить ни слова. Она здесь. Когда она успела стать такой красивой?..

Салли и раньше была милой девушкой, но за время учебы в колледже она превратилась в настоящую красавицу с большими карими глазами и полными, мягкими на вид губами. Щеки розовеют румянцем, вероятно, от жары, а волосы стали длиннее с момента ее отъезда. Волнистые пряди обрамляют круглое лицо, создавая некое подобие ореола, и их каштановый водопад золотом отливает на солнце.

А может, я просто не осознавал, насколько Салли красива, пока она не уехала. Мы не виделись с середины августа, когда родители отвозили Салли в общежитие в Уэйко – тогда она только поступила на первый курс.

– Привет. – Она поднимает упаковку из шести бутылочек кока-колы. – Я привезла колу. У тебя есть Jack?

Та самая кола в стеклянных бутылках, как в старые добрые времена! А в красно-белом картонном держателе даже торчит открывалка… Еще в одиннадцать лет мы с Салли сошлись на том, что кола в стеклянных бутылках намного вкуснее, чем в пластиковой или алюминиевой таре.

Острая, почти обжигающая тяжесть вдруг сдавливает грудь и подступает к глазам. Я с трудом прочищаю горло и спрашиваю:

– Что ты здесь делаешь? Разве у тебя сейчас не должны быть экзамены?

Салли – умная девушка и получает полную стипендию в Бэйлорском университете, который считается одним из самых престижных в стране, но до него от Хартсвилла добираться не один час. Она мечтает стать ветеринаром, чтобы пойти по стопам отца, и для нее крайне важно получать хорошие оценки.

Салли позвонила мне сразу, едва узнав о моих родителях, и призналась, что по уши завязла в подготовке к грядущим промежуточным экзаменам. Было ясно, что вырваться на похороны у нее не получится.

Она наклоняет голову.

– Я здесь, чтобы напоить тебя. Очевидно же.

– Моим же алкоголем? – Теперь и я улыбаюсь, несмотря на давящий ком в горле.

Салли бросила все, чтобы приехать сюда. Она бросила все ради меня…

В ее глазах вспыхивает огонек, пока она внимательно изучает мое лицо.

– Я точно знаю, что у тебя где-то припрятана бутылка.

– Так и есть. – Я тянусь к дверной ручке и открываю дверь. – А твои экзамены? Только не говори, что ты ради меня…

– Перенесла их на следующую неделю из-за трагедии, случившейся в семье моего лучшего друга? Все верно.

Я залезаю в пикап и захлопываю пассажирскую дверь.

– Тебе необязательно было это делать.

– Неужели? – Она пожимает плечом и переводит рычаг коробки передач, заводя пикап. – Но я все равно это сделала, так что ты обязан сказать мне, где твой тайник!

– Там же, где и всегда. – Я указываю в сторону сеновала.

Мы молчим, пока пикап подпрыгивает на неровной дороге. Винтовка, спрятанная Джоном Би под передним сиденьем, стучит о мой ботинок. Я наклоняюсь и отодвигаю ее вглубь, чтобы не мешала.

И вдруг на минуту чувствую себя спокойно. Можно представить, словно за прошедший год ничего не изменилось: вечер пятницы, рядом Салли… Мы немного выпьем, послушаем музыку и перемоем косточки нашим школьным учителям. Все просто; жизнь течет довольно монотонно, но в целом складывается отлично.

Мне не удается отвести от нее взгляд. Я безумно скучал по этой девушке! И вот теперь – просто находиться рядом, даже не обмениваясь словами… Нам не требуется заполнять тишину, она не тяготит меня – напротив, дарит ощущение защищенности. Словно я наконец-то могу позволить себе расслабиться.

Наконец-то могу опустить оборону.

Салли подъезжает к задней стене сарая. Я выпрыгиваю из пикапа и достаю из-под сиденья старого отцовского трактора полупустую бутылку и пачку Marlboro.

У меня сжимается грудь. Еще на прошлых выходных, когда я прятал здесь свои запасы, он был жив. А теперь его нет… и я не представляю, как это осознать. Как это принять. Потому что упорно отказываюсь верить, что самый сильный, самый великий и самый способный человек из всех, кого я знаю, мог умереть в мгновение ока.

Я шмыгаю носом, даже не пытаясь стереть слезы, забираюсь обратно в пикап с сигаретами в кармане и бутылкой виски под мышкой и жду, пока Салли снова переключит передачу и тронется с места. Но вместо этого она поворачивается и сгребает меня в крепкие объятья, совсем не похожие на те вежливые, формальные прикосновения, которыми я обменивался с Лолли и преподобным Фордом на этой неделе.

В ее жарких объятиях я чувствую, как она утыкается лицом мне в плечо, а руки намертво обхватывают шею. Улавливаю аромат цветочного лосьона, которым Салли пользуется, сколько я себя помню.

Будь на ее месте кто-то другой – было бы жутко неловко. Но с Салли я наконец нахожу то, в чем отчаянно нуждался. Плотина рушится, и наружу вырывается всхлип, который я сдерживал… господи, целую вечность.

– Мне так жаль, Уайетт, – до меня доносится ее хриплый голос, приглушенный тканью моей рубашки. – Так жаль. Я не переставала думать о тебе и твоих братьях ни на минуту. Я люблю тебя, и мне так… Боже, мне так больно за вас всех! Я люблю тебя… Я люблю тебя… люблю тебя.

Всхлипы перетекают в неконтролируемые рыдания. Где-то внутри мне дико стыдно, что я так расклеиваюсь: слезы ручьем, нос забит из-за соплей. Однако Салли лишь крепче сжимает меня в объятьях. Мы плачем, прижавшись друг к другу на переднем сиденье пикапа ее отца, и я теряю ощущение времени.

За открытыми окнами щебечут птицы, ветерок колышет пожелтевшую листву на огромных старых дубах, растущих вдоль соседнего пастбища. Где-то вдалеке раздается протяжное мычание коровы, а в воздухе витает землистый запах сена.

Не понимаю, как мир может продолжать спокойно существовать, когда моя жизнь безвозвратно перевернулась с ног на голову. Папа ушел, мама ушла, и теперь я пытаюсь сообразить, а что мне, черт возьми, делать без них.

С трудом восстановив дыхание, я отстраняюсь и стираю слезы большим пальцем.

– Прости.

Салли тоже вытирает мокрые глаза.

– Прекращай извиняться. Со мной можешь плакать сколько угодно: я никуда не денусь, обещаю! Тем более что виски у тебя, а мне после этой бесконечной дороги точно не помешает выпить.

Я издаю короткий смешок.

– Эксплуатируешь лучшего друга? Какой позор.

– А я предупреждала, что колледж меня не изменит!

Я снова смеюсь, и сердце будто разбухает, заполняя всю грудь. Дома я неизменно поднимаю другим настроение: приятно хоть раз поменяться ролями.

Рядом с Салли на душе всегда становится легко. Не нужно играть, притворяться, натягивать на себя чужую маску. Я могу быть собой, могу выглядеть как попало, а она и бровью не поведет.

Кстати, о моем виде: из носа продолжают течь сопли, и я вытираю их рукавом, но это едва ли спасает ситуацию.

– Может, пойдем искупаемся? – неожиданно для самого себя предлагаю я. – Погода вроде отличная, да и мне надо смыть с себя все это безобразие.

– Да, верно. – Салли морщит нос. – Выглядишь не очень.

Я провожу рукой по волосам.

– Ну спасибо, утешила.

– Что? Я просто говорю как есть. Я бы с радостью пошла с тобой купаться, но у меня нет купальника.

Пожимаю плечами, стараясь не обращать внимания на жар, который разливается внутри при мысли о том, что я увижу Салли в лифчике и трусиках. Мне уже доводилось много раз видеть ее в бикини, а это практически то же самое, верно?

– Просто пойдем в нижнем белье. Обещаю, я не буду смотреть.

Ее взгляд на мгновение задерживается на моих губах, прежде чем она быстро отводит глаза.

– Ну и кто ведет себя неприлично?

– Пожалуйста! Ну же, Салли. У меня недавно погибли родители.

– Вот именно! – Она фыркает, одновременно переключая передачу. – Позорище.

По моему лицу непроизвольно расплывается улыбка, и я тянусь за кока-колой.

– Я позабочусь о наших напитках.

Салли врубает музыку на полную громкость, и мы вдвоем, не попадая ни в одну ноту, орем слова песни Coldplay, пока едем через ранчо. Она паркуется на нашем обычном месте – на утесе с видом на реку – и глушит двигатель. Я протягиваю Салли бутылку колы, вдыхая полной грудью чистый, прохладный запах речной воды. По дороге я отпил пару глотков из бутылки, освобождая место для виски, но стараясь не переборщить с алкоголем, потому что Салли хоть и любит расслабиться, но терпеть не может ощущения потери контроля.

Я мысленно отмечаю: нужно написать Сойеру, а если он не ответит – Кэшу. Один из них подбросит нас домой, чтобы нам не пришлось садиться за руль пьяными.

Салли делает глоток напитка и с глубоким удовлетворенным вздохом откидывается на сиденье.

– Я так скучала по этому.

За лобовым стеклом открывается поистине завораживающий вид, особенно в это время суток. Река Колорадо извивается среди холмов, словно густая сине-зеленая лента, неторопливо несущая свои воды и отражающая последние лучи солнца. Небо пылает розовыми и оранжевыми тонами, однако у самого горизонта прослеживается кайма фиолетового цвета. А прямо над нашими головами едва заметно проступают очертания туманного полумесяца.

– Без тебя здесь все стало каким-то другим. – Jack Daniel’s постепенно проникает в кровь, и, возможно, из-за этого я вдруг ощущаю пульсацию в губах.

Салли приподнимает бедра и одергивает крошечные джинсовые шорты. Взгляд задерживается на ее обнаженных бедрах. Ее молочно-белая кожа резко контрастирует с моей – мама любила шутить, что ее сыновья родились сразу загорелыми. Этим мы обязаны годам, проведенным на открытом воздухе под палящим солнцем Южного Техаса.

Салли же, напротив, большую часть детства провела в четырех стенах и упорно училась, чтобы воплотить в жизнь свои амбициозные планы.

И это еще одна, пятимиллионная по счету, причина, почему мне не следует так откровенно ее разглядывать. Моя жизнь навсегда связана с Хартсвиллом, а ее ждет огромный шикарный город, открывающий двери в престижное будущее.

Более того, Салли – моя лучшая подруга с того самого дня, когда она, не раздумывая, врезала кулаком в лицо Биллу Хэнверу, который дразнил меня во втором классе. Я, конечно, не такой умник, как она, но даже мне ясно: наша дружба – это нечто особенное. И как настоящий друг я ни за что не встану у Салли на пути и не помешаю гнаться за мечтами.

Сейчас она нужна мне как никогда прежде. Но именно поэтому я ни в коем случае не должен все запороть из-за того, что испытываю к ней такие чувства.

Меня так и подмывает поскорее допить этот Jack Daniel’s с колой, броситься в воду и притянуть ее к себе. Ощутить, как ее ноги обвивают мою талию…

Стоп.

Я быстро хватаю пачку Marlboro и спрашиваю:

– Как дела в университете?

– Отлично, как и всегда. По крайней мере, с учебой… И преподаватели мне очень нравятся.

– Но?

– Но иногда я сильно скучаю по дому.

– Это понятно. Здесь твои корни. – Я кладу сигарету в рот и достаю из кармана зажигалку.

Она хмурит брови.

– С каких это пор ты куришь?

– С тех пор как все крутые парни начали это делать.

– Отвратительно.

Мой большой палец замирает на колесике зажигалки. Так и не чиркнув по нему, я встречаюсь с ней взглядом.

– Тебя это правда беспокоит?

– Да, меня очень беспокоит, что ты все больше убиваешь себя с каждой сигаретой!

От ее слов у меня в груди что-то сжимается. Салли не все равно… Теперь, когда родителей нет, она, вероятно, единственный человек в целом мире, кому я действительно небезразличен.

Я вынимаю сигарету изо рта и убираю ее обратно в пачку слегка дрожащей рукой. Что за черт? Внезапно меня охватывает острая потребность оказаться на открытом пространстве, почувствовать свежий воздух… Я допиваю остатки напитка, ставлю пустой стакан в подстаканник и тянусь к ручке двери.

– Я иду купаться.

Салли не сводит с меня глаз, пока я выпрыгиваю из пикапа и хватаюсь за ворот рубашки. Затем она высовывает голову из окна:

– Ты же не собираешься, эм, догола раздеваться, да?

– Не-а. – Я стягиваю рубашку и ухмыляюсь. – Ну, почти.

Ее взор скользит по моему обнаженному торсу, прежде чем вернуться к моему лицу. Она смотрит чуть дольше, чем следовало бы. Я тоже не отвожу от нее взгляда – секунду, другую – и вдруг чувствую, будто кожа стала мне на два размера меньше.

Даже на расстоянии в пару футов я ощущаю, как между нами пробегает жар.

Но наверняка это лишь игра моего воображения. Салли не испытывает ко мне подобных чувств: она слишком умна, слишком амбициозна. Парни из маленького городка ее не привлекают. Это все горе и алкоголь – из-за них мое сознание помутилось, а мысли поплыли.

Наконец ее глаза останавливаются на золотой цепочке. Она хмурится:

– Это же…

– Да, мамино кольцо. – Я поднимаю руку и просовываю мизинец в золотое колечко. Оно такое маленькое, что не проходит и через первый сустав. – Мне нравилось… Мне было нужно… Я хотел, чтобы она была рядом. Звучит странно…

– Вовсе не странно. Это очень мило. – Салли с трудом сглатывает.

Я знал, что она так и скажет. Она понимает меня так, как никто другой.

Пока я направляюсь к веревочным качелям, свисающим с дерева на вершине утеса, и на ходу сбрасываю обувь вместе с джинсами, оставаясь в одних боксерах, меня не покидает ощущение неловкости. Я хватаюсь за веревку, отступаю на шаг и с разбега прыгаю с края утеса.

Сердце бешено колотится в груди, пока я лечу над рекой. Едва появляется это знакомое чувство, словно желудок проваливается куда-то вниз, я тут же начинаю хохотать как сумасшедший и вопить во весь голос и слышу, что Салли тоже заливается смехом. А потом отпускаю веревку и плюхаюсь в реку.

Вода обрушивается холодным, бодрящим потоком, и я быстро оживаю. Раскидываю руки и ноги, просто наслаждаясь самим существованием. Неподвижно лежу в позе морской звезды несколько мгновений, а затем позволяю себе погрузиться на дно, при этом тонкая цепочка на шее касается моих губ.

Здесь, внизу, есть только я и биение сердца. Никакого опустошающего оцепенения. Никакой боли. Никаких мыслей, кроме одной: как же хорошо.

Когда легкие начинают гореть, я резко отталкиваюсь и выныриваю на поверхность, откидывая мокрые волосы с глаз. Солнце уже скрылось за горизонтом, но в голубоватой дымке вечера все еще мерцает мягкий, приглушенный свет.

Озираюсь в поисках Салли на утесе, но ее нигде не видно.

– Ты идешь? – кричу я. – Вода отличная.

– Закрой глаза, – раздается ее крик в ответ.

Замечаю, что веревка туго натянута в сторону берега. Должно быть, она ухватилась за нее и теперь ждет своей очереди прыгнуть.

Она тоже разделась? Или поступила разумно – она ведь всегда поступает разумно – и не стала снимать одежду?..

– Закрыл, – вру я.

– Правда?

– Нет.

– Уайетт.

– Ладно, ладно. – Я крепко зажмуриваюсь. – Закрыл.

На миг воцаряется тишина. Затем до меня доносится звонкий, радостный вопль – звук, от которого что-то ёкает прямо в сердце. И я ничего не могу с собой поделать: я открываю глаза и вижу, как Салли летит с утеса, а ее губы растянулись в широкой улыбке.

И тут внутри все обрывается: на ней всего лишь трусики и бюстгальтер. Но хотя бы белые и выглядят вполне невинно.

…Вот только затем она чуть поворачивается, и я отчетливо вижу изгиб ее ягодицы.

Стринги! Я едва не прикусываю себе язык. На Салли, черт меня побери, стринги! И пусть они белые, но по краям отделаны кружевом, как и ее бюстгальтер.

Внезапно я чувствую пульсацию в члене. Боже правый, у меня встает на Салли?

Это немыслимо, мой член не должен вставать на Салли! Что за фигня творится со мной сегодня? Почему я вообще ничего не контролирую: ни тело, ни чувства, ни мысли? Зря я это затеял…

Наши взгляды встречаются буквально за секунды до того, как она врезается в воду.

«А может, это было мое лучшее решение за все время…» – проносится в голове.

– Уайетт, ты лжец! – кричит она, но вопль обрывается, когда она уходит под воду.

Мой пульс отбивает неровный ритм, пока я жду, когда она выплывет на поверхность. Я все жду… и жду…

Меня накрывает волна паники. Загребая ногами, я разворачиваюсь в воде, лихорадочно выискивая лучшую подругу.

– Салли? Это не смешно! Салли! Где…? Ой!

Чьи-то руки сильно толкают меня в живот, заставляя скользнуть по водной глади, а потом в паре футов от меня над водой показывается Салли, точнее только ее голова. Ее карие глаза полыхают огнем.

– За что? – выдыхаю я.

– Ведешь себя как идиот! – Она брызгает в меня водой. – А как же обещание не подглядывать?

Я брызгаю в ответ.

– Я… просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке!

– Заткнись.

– Сама заткнись. – Я снова брызгаю в нее водой.

Она качает головой, а ее тело плавно изгибается в такт движениям рук в воде.

– Почему ты такой?

– Потому.

Салли усмехается.

– Потому что скучаешь по мне?

Гораздо сильнее, чем ты подозреваешь.

– Иногда.

– Всего лишь иногда?

– А ты скучаешь по мне? – я смутно осознаю, что разговор постепенно перетекает во флирт. Это сбивает с толку. И будоражит… И все равно сбивает с толку.

Неужели мы с Салли всегда флиртовали, а я этого не замечал? Или все-таки между нами что-то изменилось?

– Иногда, – отвечает она, и ее губы чуть подрагивают в улыбке.

Меня охватывает внезапное острое желание поцеловать ее.

Я даже не успеваю это обдумать, не успеваю сам нырнуть под воду, только бы не натворить каких-нибудь глупостей, – как Салли опережает меня. Она буквально топит меня: кладет руки на плечи и с силой толкает вниз. Пока я сопротивляюсь, она выныривает из воды, хохоча во весь голос, и кажется, будто этот смех щекочет мне ребра, отдаваясь в груди.

А когда я оставляю борьбу, то последнее, что я вижу, перед тем как погрузиться под воду, – очертания ее сосков сквозь бюстгальтер.

О боже.

До меня доносится ее заливистый смех, и вопреки страху – а вдруг я и правда внезапно начал влюбляться в свою лучшую подругу? – меня захлестывает ослепительно теплая волна. Я задерживаю дыхание, чтобы не наглотаться воды, и вдруг внутри будто вспыхивает настоящее солнце.

Именно так ощущается каждое прикосновение Салли. Каждый совместный смех. Каждая капля ее любви.

Без раздумий я обхватываю ее за талию и увлекаю за собой под воду – ее тело на ощупь оказывается таким крепким и одновременно мягким. Черт возьми, оно невероятно мягкое…

Я все жду, что Салли вот-вот оттолкнет меня и заставит расцепить руки… но она этого не делает.

Вместо этого она сама кладет ладони мне на талию, так что ее мизинцы оказываются опасно низко. По телу прокатывается волна жара, но мы застываем, не решаясь сделать следующий шаг. Обнимаем друг друга под водой одну секунду, другую, пока я работаю ногами, чтобы нас не утянуло слишком глубоко.

Эта тишина успокаивает, в отличие от раздирающего меня желания.

В сознании упорно крутится одна и та же мысль: между нами все изменилось. Только что произошел какой-то переломный момент.

А в тот самый миг, когда легкие уже готовы разорваться от нехватки кислорода, Салли мягко подталкивает меня к поверхности. Я мог бы вынырнуть сам, но принимаю помощь, крепко держа ее за талию, чтобы и она поднялась вместе со мной.

Мы оба тяжело дышим, когда оказываемся на воздухе. Свет играет на ресницах Салли, очерчивая изгиб ее полных губ, и мое сердце пропускает удар. Она поразительно красива.

– Я правда скучаю по тебе! – выпаливаю я. – Каждую чертову секунду, Салли. Боюсь, что ты обо мне забудешь. Не пойми меня неправильно, я рад, что ты воплощаешь свою мечту. Но… жизнь вдруг так резко изменилась, понимаешь? Родители погибли. А прямо сейчас, рядом с тобой, мне впервые кажется, что я все-таки смогу выжить.

Она быстро моргает, в глазах блестят слезы. Руки скользят вверх по моему торсу и обхватывают за шею. Мы работаем ногами, то и дело задевая друг друга под водой, пока она заключает меня в объятья.

Мозг переклинивает от ощущения ее груди, прижатой к моей.

А когда я чувствую, как ее теплые слезы стекают по моему плечу, мое сердце замирает.

– Ты не умрешь, – хрипло произносит она. – Я этого не допущу. И я тоже по тебе скучаю, Уайетт. Иногда… Боже, в университете так одиноко, и я ловлю себя на мысли, что до того сильно хочу вернуться на ранчо, к тебе, что не могу уснуть.

Сердце чуть не выскакивает из груди при мысли, что Салли тосковала по мне не меньше, чем я по ней! Где-то глубоко внутри я боялся, что она вычеркнет меня из памяти, влюбится в какого-нибудь мерзкого типа из братства и не вернется на ранчо.

– Сэл, если хочешь успешно сдавать экзамены, тебе надо высыпаться, – говорю я и сам замечаю, как изменился мой голос. Стал более глубоким. Грубым.

Салли отстраняется, прикусив нижнюю губу, и внимательно вглядывается в мое лицо.

– У меня все в порядке с учебой. Именно поэтому преподаватели разрешили мне перенести экзамены.

– Тебе необязательно было приезжать.

– Ты действительно думаешь, что я позволю тебе пройти через это в одиночку?

От ее слов у меня возникает чувство, будто все внутри тает. Я крепче сжимаю ее в объятиях, едва сдерживая порыв коснуться губами шеи.

– Ты прямо как солнце. Звучит банально, но это правда. Мне становится намного лучше, когда ты рядом.

Она шумно сглатывает.

– Я буду твоим солнцем в любое время, Уайетт.

Мне следует закончить разговор. Поблагодарить свою подругу за доброту, одеться и отвезти ее домой целой и невредимой. Вода меня отрезвила, и теперь я могу сесть за руль.

Но когда я пытаюсь разорвать объятья, руки не слушаются. Когда пытаюсь сказать ей, что нам пора ехать, слова отказываются слетать с моих губ. Все мое существо яростно сопротивляется мысли отпустить эту девушку. Каждая клетка тела вопит мне удержать ее здесь, сделать ее своей!

И в этот миг я отчетливо осознаю: я влюблен в нее. А может, это горе говорит за меня… Или, возможно, виной всему ощущение ее тела, прижатого к моему.

Но в глубине души я понимаю: за какой-то час, а может, и меньше, я влюбился в свою лучшую подругу. Или, вероятно, эти чувства дремали во мне все это время, а сейчас пробудились с небывалой силой.

Но именно потому, что я ее люблю, мне придется отпустить Салли.

Поэтому я не приникаю к ней поцелуем. Не перекидываю через плечо, не выношу из воды и не укладываю на заднее сиденье пикапа. Не открываю ей своих чувств. Не делаю ничего из этого.

Вместо этого я натягиваю на лицо улыбку и заставляю себя оторвать руки от ее талии.

– Пойдем, Солнышко, – выдавливаю я. – Уже темнеет. Пора отвезти тебя домой.

1
Салли
Король сердец

Наши дни – ноябрь

Окидывая взглядом ковбоя по ту сторону бара, я думаю только об одном: черт, как же мне этого не хватало.

Крепкие, загорелые, покрытые татуировками предплечья с рельефными мускулами и выступающими венами – есть. Шляпа Stetson и поношенные джинсы Wrangler, дополненные белой футболкой, обтягивающей широкую грудь и подчеркивающей огромные бицепсы, – есть. Щетина и неприлично обаятельная ухмылка – есть.

Сердце пропускает удар, когда он отрывается от болтовни с роскошной блондинкой и нацеливает свою ухмылку на меня. Этот ковбой – абсолютная противоположность тем серьезным, самоуверенным до мозга костей парням, с которыми я провела годы в колледже и ветеринарном университете. И поэтому я здесь.

Вероятно, именно в этом кроется причина моего самого длинного сексуального застоя в жизни: до этого лета я не тусовалась ни с одним ковбоем.

Ковбои, среди которых прошло мое детство, щедры и честны до невозможности. Они не юлят и не играют в игры, никогда не заставляют тебя сомневаться в себе или чувствовать, будто ты требуешь слишком многого или недостаточно для них хороша, недостаточно крута. За годы учебы я пожила в самых разных местах и сделала один главный вывод: мужчина с такими качествами – большая редкость в современном мире.

Ковбой, сидящий напротив, поднимает два пальца – его версия приветственного жеста.

– Эй, Солнышко.

Я выдавливаю улыбку, чувствуя, как пылает лицо.

– Привет, Уайетт.

После стольких лет я должна была уже привыкнуть к невероятно привлекательной внешности своего лучшего друга, притом что большую часть последнего десятилетия мне пришлось провести вдали от родного Хартсвилла. Мы с ним дружим уже – господи! – более двадцати лет! Уайетт Риверс мог бы стать для меня кем-то вроде брата.

Вот только неистовая влюбленность, вспыхнувшая еще в подростковом возрасте, не позволяет мне воспринимать Уайетта как брата.

А девушка рядом с ним, словно сошедшая с обложки модного журнала и ловящая каждое его слово, – наглядное доказательство того, почему я не решилась признаться в своих чувствах. Уайетт явно не в моей лиге. В школе он всегда был звездой: капитаном бейсбольной и футбольной команд, а я – зубрилой с брекетами, игравшей на скрипке и проводившей свободное время за помощью отцу-ветеринару, который объезжал ранчо по всему округу.

Уайетт по натуре – вольная птица. Или плейбой – зависит от того, кого спросить.

Не будь он моим лучшим другом, он стал бы идеальным вариантом для мимолетной любовной интрижки. У меня сейчас совершенно нет времени для серьезных отношений: на прошлой неделе я получила предложение о работе мечты в Итаке, в штате Нью-Йорк, а значит, мое пребывание в Хартсвилле подходит к концу. Но пока я здесь, хотелось бы ненадолго вырваться из собственных мыслей и сбросить с кем-нибудь груз напряжения, который накопился за последнее время из-за… да практически из-за всего.

Мой опыт в этой сфере в лучшем случае можно назвать посредственным.

В двадцать один год я лишилась девственности с парнем, с которым встречалась на тот момент, и секс оказался, мягко говоря, скучным. Я испытала оргазм, только когда сама позаботилась о себе. А потом он обвинил меня, сказав, что был бы «более вовлечен», если бы я действовала смелее и сбросила пару килограммов.

Следующий парень настаивал, чтобы я всегда делала ему минет, но сам никогда не отвечал взаимностью. «Мне это не нравится» – вот и все, что он сказал в свое оправдание. И эти простые слова заставили меня почувствовать себя самым отвратительным и непривлекательным человеком на свете. Неужели мое тело настолько отталкивает?

А последний мой парень, с которым я встречалась во время ординатуры, около года назад, – он, похоже, вообще не испытывал интереса к сексу со мной. Когда мы занимались им, все происходило быстро и по делу. Я пыталась привнести в наши отношения больше разнообразия: вела себя раскованно, игриво, продлевала прелюдию, но он постоянно твердил, что «слишком устал» из-за изматывающего графика нашей программы. А ведь я тоже проходила ту же программу и тоже уставала, но никогда не чувствовала себя слишком уставшей для секса! В результате его равнодушие вынудило меня усомниться в собственной привлекательности.

Годы сплошных разочарований привели к тому, что в обществе мужчин я неизменно испытываю тревогу и невыносимую неуверенность в себе. Кажется, что я беспрерывно должна следить за каждым словом, за каждым выбранным нарядом, за тем, сколько и что ем. Если бы я могла стать чуть менее такой и чуть более вот такой, возможно, тогда наконец случилось бы то самое чудо.

Но чуда не произошло, и теперь моя уверенность держится на волоске. Дошло до того, что я настолько стесняюсь бывать в компании парней, что из-за собственных мыслей лишаю себя шанса хорошо провести время. Трачу столько сил, пытаясь соответствовать некоему идеалу, что едва могу заговорить с мужчинами, не говоря уже о том, чтобы проявить инициативу. Я не получаю удовольствия от секса, потому что в голове крутится лишь одна мысль: а нравится ли ему? В итоге я просто сдалась и перестала строить отношения.

Прошел почти целый год с тех пор, как я в последний раз была с представителем противоположного пола, и я уже на взводе. Вибратор, конечно, выручает, но он никогда не заменит тех ощущений. Я всерьез опасаюсь, что разучилась целоваться… И отчетливо понимаю, что разучилась с кем-либо заигрывать. А главное – я разучилась испытывать наслаждение.

Я натягиваю улыбку, когда Таллула – владелица и барменша «Гремучника» – подает мне острую маргариту со льдом в бокале, край которого украшен тонким слоем приправы тахини.

– Откуда ты узнала, что я хотела?..

– Тахини? – Таллула бросает взгляд через плечо на Уайетта. – Наш донжуан заказал его для тебя.

Закатив глаза, я сдерживаю улыбку.

– Ну конечно, это его рук дело. Вот моя карта, можешь оставить счет открытым…

– Он и об этом позаботился. – Она отмахивается от протянутой карточки. – Да ладно, Салли! Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как ты вернулась, так что пора бы понять: пока ты здесь, этот мужчина не позволит тебе ни за что заплатить.

Именно поэтому я часто задаюсь вопросом: а не слишком ли высоки мои требования к мужчинам? Неужели Уайетт с его сильными предплечьями, шляпами Stetson и щедростью испортил мне вкус к остальным?

Последние три года я жила в Нью-Йорке, где проходила ординатуру по хирургии крупных животных в университете Итаки. До этого училась в ветеринарном университете в Чикаго, а еще раньше получила степень бакалавра в Уэйко. В тех местах парни угощали меня напитками, но всегда с негласным расчетом: предполагалось, что мы займемся сексом или я хотя бы сделаю им минет. А вот о моем оргазме они задумывались в последнюю очередь, если вообще задумывались.

Ковбои – особая порода людей. И эта мысль не дает мне покоя: что же все-таки ждет меня, когда я в конце декабря вернусь в Нью-Йорк? В мае я окончила ординатуру в Ветеринарной больнице при университете в Итаке и сразу подала заявку на должность хирурга, о которой мечтала всю жизнь. Мы с папой часто представляли, как было бы здорово работать в университете, где можно сочетать практику с преподаванием, а может, даже заниматься исследованиями, которые приведут к прорывам в моей области. А пока я вернулась в Хартсвилл без заветного предложения о работе, чтобы решить, какие шаги предпринять дальше.

Я безумно скучала по Техасу все эти годы и не имела ничего против своего возвращения домой, даже несмотря на то, что пришлось бы жить с родителями. Я люблю свой родной город, и мне нравится здесь работать ветеринаром вместе с папой.

Но на этой неделе мне позвонил мой научный руководитель и предложил должность в университете Итаки, и я сразу же согласилась, хотя от этого разговора у меня скрутило живот. Отличная зарплата, престижная должность, которая позволит мне войти в ряды лучших хирургов страны, специализирующихся на лечении лошадей! Одна только гарантия занятости оправдывает выбор, не говоря уже о реальном вкладе, который я смогу там внести: от проведения операций, спасающих жизни, до обучения будущих коллег тому, как оказывать первоклассную ветеринарную помощь. Папа упоминал, что всегда желал стать таким новаторским хирургом, но его оценки оказались недостаточно хороши, поэтому мечта так и не осуществилась, о чем он до сих пор сожалеет.

Я приступаю к работе первого января. А это значит, что у меня в запасе остается не так уж много вечеров «только для женщин» в «Гремучнике». И совсем немного дней, чтобы насладиться общением с ковбоями, а потом вернуться в университет удовлетворенной и спокойной, готовой воплощать свои мечты в жизнь.

Иными словами, получив предложение о работе, я всерьез взялась за поиски ни к чему не обязывающей интрижки с ковбоями. Из-за сплошных разочарований моя тревожность взлетела до небес, но, думаю, как только выдохнется мое увлечение симпатичными парнями в джинсах, я буду готова вернуться в Нью-Йорк и наконец-то смогу с энтузиазмом предвкушать новую главу своей жизни.

Любовь – это определенно то, что я ищу в долгосрочной перспективе. В своих грезах о будущем мне всегда представляется рядом тот партнер, который разделит со мной как счастливые, так и трудные моменты. Кто-то, с кем можно создать семью и прожить всю жизнь бок о бок до глубокой старости.

Но пока мне просто необходимо выпустить пар.

– Спасибо за напиток! – кричу я Уайетту, бросая на него многозначительный взгляд.

Он лишь пожимает плечами, по-прежнему ухмыляясь.

– Сегодня же ваш вечер. За тебя, Салли.

«Гремучник» – буквально единственный бар в Хартсвилле, поскольку другого в городе просто нет, поэтому нет ничего удивительного в том, что во вторник уже к половине шестого здесь собралась огромная толпа. Помещение с липким полом и обшитыми вагонкой стенами и потолком гудит от разговоров, а из динамиков гремит кантри-музыка. Я понимаю, что предвзята, но все-таки атмосфера здесь неповторимая, какой мне еще не доводилось ощущать в других местах. В воздухе витает особая энергия, острое чувство предвкушения, которое словно обещает, что тебя ждет по-настоящему замечательный вечер.

Сколько себя помню, по вторникам в «Гремучнике» всегда проводился вечер «только для женщин», и владелица Таллула по такому случаю наливает текилу со скидкой в пятьдесят процентов.

Мне не всегда удается сюда выбраться. Наши дни начинаются ни свет ни заря: папа заваривает кофе уже в четыре утра, а вскоре после завтрака мы обычно выходим из дома и отправляемся с первым из множества намеченных у него визитов.

К пяти вечера, когда пора ужинать, я валюсь с ног от усталости. Но сегодня либидо победило. Нельзя же всю жизнь проводить только за работой и сном, отказывая себе в удовольствии провести время с ковбоем! И то, что я в последнее время довольно часто встречаю Уайетта – который работает ковбоем на ранчо «Лаки Ривер», где отец заботится о стаде и лошадях, – довело мое сексуальное напряжение до нового уровня.

Потягивая «Маргариту», я наблюдаю, как Уайетт заставляет рассмеяться симпатичную блондинку, одновременно угощая напитком другую девушку – на этот раз рыжеволосую. А вскоре, с бутылкой Shiner Bock в руке и с улыбкой на губах, он встречает и третью девушку, подошедшую к нему. Очевидно, они знакомы. Уайетт произносит какую-то фразу, отчего она хихикает, а затем заключает ее в крепкие и недвусмысленные объятья. Она поднимается на цыпочки, всем телом прижимаясь к нему.

Справедливости ради, он высокий парень – шесть футов два дюйма², – с длинными ногами и такой широкой грудью, что она могла бы вызвать слезы восхищения у любого голливудского кастинг-директора. При моем росте пять футов три дюйма³ мне, по сути, приходится подпрыгивать, чтобы обнять Уайетта.

Женщина задерживает его в объятиях чуть дольше положенного, прежде чем отступить; ее ладонь остается лежать на его груди, в то время как его рука продолжает обнимать ее за талию. Он что-то произносит, и она заливается смехом, а две другие девушки терпеливо ждут, пока он снова обратит на них внимание у барной стойки.

Честно говоря, Уайетт серьезно заблуждается насчет своей «солнечной метафоры». Это он – настоящее солнце. Мы всего лишь движемся по своим орбитам вокруг него, ожидая своей очереди погреться в лучах его тепла и внимания.

Я с изумлением наблюдаю, как он без труда вовлекает третью девушку в разговор с первыми двумя. Теперь Уайетт рассказывает какую-то историю, и все девушки хихикают. Блондинка игриво хлопает его по плечу, а он в ответ кокетливо толкает ее локтем.

Этот мужчина – мастер своего дела.

Он умеет веселить, не опускаясь до пошлых шуточек. Настойчив, но не навязчив. Чувствуется какая-то непринужденность в том, как Уайетт очаровывает этих девушек, и непоколебимая уверенность в каждом его движении – и это выглядит смертельно притягательно.

Без сомнения, этой ночью Уайетт не останется один. Подавляя острый укол ревности при мысли о том, что он может увезти домой любую из присутствующих здесь женщин, я усилием воли заставляю себя отвернуться.

К моему облегчению, именно в этот момент в «Гремучник» заходит моя подруга Молли, которая по стечению обстоятельств также является работодателем моих родителей, поскольку владеет ранчо «Лаки Ривер». За ней следует Кэш – ее жених и старший брат Уайетта.

Молли, как и всегда, одета с иголочки: короткая юбка и ковбойские сапоги металлически-фиолетового оттенка. А Кэш, как и всегда, обнимает ее за плечи, напоминая всем гостям бара, кому именно принадлежит эта женщина.

С улыбкой я машу друзьям. Сейчас, глядя на их приторно-сладкую любовь, невозможно поверить, что всего несколько месяцев назад они терпеть не могли друг друга. Поразительно, как быстро все может измениться.

– Мне жаль, что он здесь, – Молли одаривает Кэша улыбкой. – Я понимаю, что мы договаривались провести этот вечер по-другому, но…

– Но кто-то ведь должен позаботиться о том, чтобы вас никто не донимал, – голос Кэша звучит хрипловато, но взгляд, устремленный на Молли, полон тепла.

Сегодня днем, решив, что у меня найдется второе дыхание и я все-таки попробую заглянуть в бар, я попросила Молли помочь мне. Она уже подцепила симпатичного ковбоя, так что, думаю, мне есть чему у нее поучиться. Мы с ней сблизились с тех пор, как я вернулась домой. К тому же она всегда готова хорошо провести время.

– Кэш, я уверена, что Салли именно за этим и пришла сюда, – Молли наклоняет голову. – Чтобы ее донимали симпатичные парни.

– Тогда я прослежу, чтобы это были подходящие парни. – Кэш бросает взгляд через бар на Уайетта и качает головой. – Мой брат уж точно к их числу не принадлежит. С кем это он там разговаривает?

Молли прищуривается.

– Не знаю. Видимо, его сегодняшние фаворитки.

– Скорее фаворитки на час, – бормочет Кэш.

Я выдавливаю улыбку, глядя на старшего из братьев Риверс.

– Пожалуйста, скажи, что у тебя есть друзья, которых ты могла бы мне представить.

Отойдя от Кэша, Молли берет меня под руку и оглядывает толпу.

– Сегодня здесь есть несколько симпатичных парней.

– Эй, – вмешивается Кэш.

Молли лишь отмахивается от него.

– Ой, да ладно, мы оба знаем, что ты самый симпатичный. И самый ворчливый, но это к делу не относится.

Она недалека от истины. Мне нравится Кэш, но он действительно часто ворчит.

Впрочем, с тех пор как они с Молли стали парой, Кэш стал почти приятным в общении, ну, насколько это вообще возможно для Кэша.

Видите? Вот он – результат потрясающего секса! И возможно, любви тоже, но не стоит ставить телегу впереди лошади.

Мне нужен реальный, а не выдуманный секс, как бы грубо это ни звучало. Пора воспользоваться тем, что я нахожусь в такой близости от множества потрясающих парней с огромными руками и еще более огромными… сердцами. Время моего пребывания в Техасе не бесконечно, а значит, пора брать быка за рога.

Моих ног сзади касается поток прохладного воздуха. Я оборачиваюсь и вижу, как в бар уверенным шагом заходит широкоплечий мужчина в ковбойской шляпе и полосатой рубашке на пуговицах.

Сердце невольно замирает. Это Бек Уоллес, тренер лошадей, который работает на своем семейном ранчо примерно в двадцати милях отсюда. Он невероятно красив. Пусть мужчина и уступает в росте парням из семьи Риверс, но его загорелая кожа, атлетичное телосложение и шляпа Stetson создают неотразимое впечатление. Густые темные волосы и небрежно подстриженная борода с усами лишь подчеркивают его обаяние.

Когда он одаривает меня улыбкой, я чувствую, будто под кожей вспыхивают искры.

И одновременно замечаю, что уже погружаюсь в водоворот мыслей. Стоит ли изображать из себя недотрогу или лучше смело подойти и начать разговор? Привлечет ли его девушка, излучающая уверенность? Или ему по душе та, за кем придется поохотиться?

Эти вопросы, вкупе с неудержимым желанием произвести безупречное впечатление, наполняют сердце тревогой. Мы еще не обменялись и парой слов, а я уже его боюсь. Уже чувствую себя… побежденной и отчасти опустошенной.

Молли притягивает меня ближе:

– Просите, и дано вам будет!⁴ Пойдем, давай поздороваемся.

Не успеваю я и слова вставить, как она уже увлекает меня к Беку.

Хоть мы с ним росли в одних кругах, но, поскольку ранчо его семьи находится в другом городе, мы не ходили в одну школу. Наше официальное знакомство состоялось лишь около месяца назад, когда Бек доставлял лошадь на ранчо «Лаки Ривер», купленную Кэшем. В тот же миг я немного прониклась к нему симпатией.

Бек – обаятельный парень. К тому же настоящий профи в своем деле. Осмотрев лошадь, я убедилась, что Бек и его семья занимаются разведением одних из самых лучших лошадей породы квотерхорс по эту сторону Скалистых гор.

Нет причин волноваться перед встречей с ним. Впрочем, я нервничаю в компании любых парней. Кроме Уайетта, разумеется, – но он не в счет. Думаю, я глубоко усвоила одну мысль: поскольку Уайетт намного привлекательнее и круче меня, у меня нет ни единого шанса привлечь его внимание. А значит, я могу вести себя непринужденно рядом с ним. В его присутствии я не испытываю ни намека на внутреннюю скованность. И не анализирую каждое свое действие, как сейчас.

Немаловажно и то, что мы с Уайеттом выросли вместе. Между нами установилась особая душевная близость, чувство товарищества, и я надеюсь, что оно останется с нами навсегда.

Мне удается изобразить улыбку, когда Бек протягивает руку, очевидно, приглашая меня в объятия.

– Привет, милая! Как у тебя дела?

Миллион мыслей проносится в моей голове, пока я утопаю в его зеленых глазах. Что именно произошло между Уайеттом и той блондинкой? Прижаться ли к груди Бека? А вдруг у меня слишком большие сиськи? Но, кажется, ему по душе мои формы. А какому парню не нравится такой размер? Однако я не желаю подать ему ложный сигнал. Хотя, постойте, на самом-то деле я как раз хочу подать ему этот сигнал! Разве не за этим я сюда пришла? Я не могу вечно оставаться «хорошей девочкой», ведь хороших девочек не укладывают в постель после первой встречи. Но если я не буду играть роль хорошей девочки, захочет ли он увидеть меня снова?

Молли выжидающе смотрит на меня.

– Привет. – Кожа на затылке покалывает от нахлынувшего жара, пока я изо всех сил стараюсь скопировать плавные, непринужденные и кокетливые объятия той блондинки. Сделав шаг вперед, приподнимаюсь на цыпочки, и Бек моментально отшатывается.

– Ой.

Опускаю глаза и с ужасом осознаю, что наступила ему на ноги. Причем на обе сразу.

Черт возьми – великолепное начало.

Мое лицо пылает, когда я отпрыгиваю в сторону.

– О боже, мне так жаль…

– Да не переживай. Если ботинки после «Гремучника» не поцарапаны, получается, ты здесь не повеселился как следует.

– Аминь, – подхватывает Молли и бросает на меня многозначительный взгляд. – Надеюсь, это значит, что мы увидим тебя на танцполе, Бек? Сегодня Салли взяла перерыв от роли главной звезды. – Она кивает в сторону пустой сцены на другом конце бара.

Моя мама – барабанщица в «Фриски Виски», местной группе, которая играет здесь каждый вечер по пятницам. Когда я приезжаю в город, то частенько помогаю им в качестве бэк-вокалистки и скрипачки.

– Едва ли я звезда, – отвечаю я.

– Я видел тебя на сцене и знаю, как ты отдаешься делу. Ты великолепна. – Бек по-прежнему улыбается мне – хороший знак. – У меня нет ни малейших музыкальных способностей, поэтому я восхищаюсь теми, кто умеет петь или виртуозно играть на инструменте.

Я сглатываю, «спасибо» уже готово сорваться с языка, но внезапно тахини застревает в горле. Дыхание перехватывает, глаза тут же наполняются слезами, и я поспешно делаю очередной глоток текилы, изо всех сил стараясь сдержать кашель.

Тщетно. Из груди вырывается громкий кашель, вынуждая даже Уайетта оторваться от своего трио – или, наверное, их уже можно назвать квартетом, если считать его самого. Он хмурит брови и беззвучно спрашивает: «Ты в порядке?»

Я поднимаю большой палец вверх.

– Все хорошо. Просто не в то горло попало.

– С тобой точно все нормально? – Брови Бека сходятся на переносице. – Я принесу воды, если нужно.

Я качаю головой.

– Вода – это последнее, что мне сейчас нужно.

– Уверена?

– Да. – Я допиваю остатки «Маргариты», размышляя, а в какой момент общение с мужчинами из веселья превратилось в нечто совершенно противоположное. – Я совсем расклеилась, так что мне требуется что-то покрепче. Ну чтобы…

– Немного расслабиться? – Молли бросает на меня взгляд, и застывшее в нем сочувствие вызывает у меня желание провалиться сквозь землю.

– Да, именно это я и имела в виду. День выдался долгим. То есть у всех нас бывают такие дни, разве нет? Здесь дни всегда долго тянутся. И они бывают изматывающими. Не то чтобы я против чего-то долгого и изматывающего. Я просто… ой. О боже, это… прозвучало совсем не так, как я думала. Я всего лишь хотела сказать, что иногда какие-то вещи мне нравятся именно потому, что они долгие и изматывающие…

– Давай-ка лучше возьмем тебе еще «Маргариты». – Молли увлекает меня в сторону бара и, обернувшись, улыбается Беку. – Мы сейчас вернемся.

2
Уайетт
Убийца ковбоев

По левую руку от меня сидят две девушки, по правую – еще одна. На них приятно смотреть, а болтать – одно удовольствие, однако мое внимание приковано лишь к той, что находится по другую сторону барной стойки. И выглядит она так, будто ее сейчас стошнит.

Бар «Гремучник» выстроен в форме подковы, и мое привычное место у задней стены предоставляет мне отличный обзор противоположной стороны барной стойки. Именно там находится Салли: она поддерживает голову рукой и часто моргает, в то время как ее щеки пылают ярким румянцем.

Желудок скручивается в узел. Проклятье, она расстроена? Почему? Что там произошло с Беком Уоллесом?

Я заметил, как Молли утащила Салли в сторону. Или, может, мне просто хочется верить, что Салли именно утащили. Бек, конечно, хороший парень, но это вовсе не значит, что он достоин моей лучшей подруги.

– Уайетт, – обращается ко мне Брианна, сидящая справа, – ты уже нашел себе пару на потлак⁵?

Я потягиваю пиво, не сводя взора с Салли. Девушка что-то говорит Молли, которая держит руку у нее на плече. Салли поднимает глаза, и я выдыхаю с облегчением, не увидев слез. Хотя выглядит подруга все равно неважно. Я понимаю, что она не обрадуется моему вмешательству – еще утром в сообщениях она дала понять, что желает провести вечер с Молли, – но, черт возьми, меня так и подмывает сорваться с места, подойти и разобраться, что там у них стряслось.

– Нет, пока нет. А вы, леди?

Ежегодно горожане Хартсвилла собираются, чтобы устроить благотворительный ужин. Надевают лучшие наряды, приносят приготовленные блюда и участвуют в тихом аукционе, делая ставки на различные лоты, пожертвованные жителями города, чтобы собрать деньги для нашего местного приюта для животных.

Губы Кейтлин слегка подрагивают в улыбке.

– Тоже нет.

– Я чертовски одинока, – подает голос Леннон, рыжеволосая девушка, работающая в аптеке по соседству. – И с удовольствием пошла бы на благотворительный ужин, но меня никто не приглашает. Не хочешь это исправить, Уай?

Я никогда не ходил на этот благотворительный ужин в основном потому, что он немного чопорный на мой вкус. Но Леннон мне нравится: она веселая, хотя сейчас страдает от безответной любви к наезднику на быках, проезжавшему через наш город несколько месяцев назад. Говоря иначе, она идеальная кандидатка – не ищет серьезных отношений, но всегда готова повеселиться.

Однако вечер Салли, без сомнения, складывается неудачно, и все мои мысли заняты только ей. Да, возможно, она разозлится из-за моего вмешательства, но мне плевать, потому что оставаться в неведении уже невыносимо.

Мой взгляд падает на татуировку с изображением восхода солнца, украшающую мое левое предплечье. Салли как-то мимоходом заметила ее, но она даже не подозревает, что это тату посвящено ей. То же касается и второго – на моей ноге, которое куда красноречивее говорит о моей одержимости лучшей подругой.

– Прошу прощения, леди. – Я кладу руку на бок Кейтлин в тот же миг, когда она касается моего живота. – Я сейчас вернусь.

– Обещаешь? – с лукавой улыбкой спрашивает Леннон.

Я ухмыляюсь в ответ.

– Обещаю. И вы тут без меня не разговаривайте с незнакомцами, понятно?

– Даже не рискну, – отвечает Брианна.

Мне требуется минута, чтобы пробраться сквозь толпу. «Женский вечер» в самом разгаре, и «Гремучник» забит до отказа. Ничего удивительного. Соотношение мужчин и женщин в Хартсвилле примерно десять к одному – таковы результаты моего сугубо (не)научного исследования нашего городка, где доминируют ранчо и мужчины. Так что можно смело ставить на кон последний цент: сегодня вечером здесь все без исключения ковбои, работники ранчо и кузнецы пришли с одной целью – подцепить кого-нибудь.

Я не склонен кого-либо осуждать. Но, признаться, никогда прежде не испытывал столь острой потребности в мимолетной интрижке, как сейчас. Девушка, в которую я влюблен уже двенадцать лет, та, прикосновение которой мне не суждено ощутить, вернулась в родной город еще в конце августа. И ее постоянное присутствие пробуждает во мне такую душевную боль, какой я не чувствовал уже очень давно.

За последние десять лет Салли неоднократно возвращалась в Хартсвилл. Она приезжала на осенние и весенние каникулы или на неделю-другую между стажировками летом. Однако сейчас – впервые с того момента, как нам исполнилось восемнадцать, – она осталась в городе надолго.

И вполне возможно, это происходит в последний раз. С тех пор как она получила работу своей мечты, Джон Би без конца рассуждает о том, какой след она оставит в практике ветеринарной хирургии. Полагаю, это означает, что у нее едва ли найдется время, чтобы навещать нас, простых смертных. При одной мысли о том, что Салли может не появляться здесь годами… Да, меня охватывает эгоистичное желание наконец сделать ее своей.

Но это неправильно и, черт возьми, несправедливо. Салли и я никогда не были предназначены друг другу. Я – простой парень, который любит свою семью и родной город. Риверсы глубоко пустили корни в Хартсвилле: более века назад мой прапрадед купил землю, на которой потом появилось наше ранчо, и с того времени она неизменно остается в собственности семьи. Мои родители невероятно гордились нашим наследием и были твердо намерены передать его мне и моим братьям.

Я не желаю покидать эти места, а даже если бы захотел, то сомневаюсь, что сумел бы это сделать. Я буду скучать по своим братьям – хотя большую часть времени они те еще занозы в заднице. К тому же уехать из Хартсвилла означало бы оставить позади воспоминания о родителях: они словно продолжают жить в людях и уголках этого города, которые когда-то любили, и никакое богатство мира не сможет этого заменить.

После их смерти ранчо нашей семьи пришло в упадок. Мы с братьями просто не могли позволить себе его содержать, поэтому в итоге стали работать на ранчо «Лаки»: это давало нам возможность зарабатывать средства и сохранять нашу собственность. Сердце разрывалось при виде того, как наша земля приходит в запустение, и мы мечтали однажды вернуть ее к жизни.

Теперь мы с братьями наконец можем воплотить давние мечты в реальность. Когда Молли и Кэш уладили свои разногласия и влюбились друг в друга, они решили объединить соседнее владение ее семьи, ранчо «Лаки», с нашими родовыми землями, ранчо «Риверс», образовав новое ранчо под названием «Лаки Ривер». В девяностые годы отец Молли, Гарретт, обнаружил на их землях нефтяное месторождение и быстро разбогател, благодаря чему сегодня Молли с Кэшем могут провести срочные ремонтные работы на участке «Риверс».

Нет нужды говорить, что я родился в Хартсвилле и здесь же умру. И все же в глубине души я задаюсь вопросом: как бы я поступил, если бы Салли попросила меня переехать с ней в Нью-Йорк? Пусть вероятность этого ничтожно мала, но подобные мысли время от времени посещают меня.

Я часто сожалею, что тогда у реки, двенадцать лет назад, не осмелился поцеловать свою лучшую подругу. Возможно, она ответила бы взаимностью. Возможно, мы нашли бы способ быть вместе и, возможно, были бы вместе до сих пор. Были бы женаты. Жили бы в нашем доме, построенном на моей родовой земле, с нашими детьми и собаками. Но для осуществления этой мечты мне пришлось бы преодолеть страх впускать людей в свою жизнь, открыть сердце другому человеку, пусть даже лучшему другу.

А боль утраты любимого человека поистине невыносима. После смерти родителей я долго не мог прийти в себя, меня поглотила глубокая депрессия, длившаяся годами. И я вновь ощутил вкус этой тьмы после смерти Гарретта в начале этого года.

Кажется, единственное средство исцеления – это время. Но потерять Салли? Нет, не уверен, что смог бы это пережить.

Вдобавок провести жизнь на ранчо – это моя мечта, а Салли вовсе не стремится осесть на одном месте, и уж точно не в Хартсвилле. Она слишком умна и талантлива, чтобы вести спокойную жизнь в маленьком городке. Она заслуживает покорить весь мир. К тому же она занимается по-настоящему важным делом – буквально спасает жизни. И у меня нет права претендовать на ее сердце.

И тем не менее именно это я и вижу в каждой своей фантазии, в каждом сновидении – то, как я овладеваю ей, словно пещерный человек, одержимый похотливым демоном. Да я за всю свою жизнь, вероятно, столько не работал правой рукой, сколько за последние месяцы, с тех пор как вернулась Салли.

Но, оказавшись рядом с ней, я все же умудряюсь сохранять внешнее спокойствие. Десять с лишним лет тренировок в искусстве скрывать свои истинные чувства принесли свои плоды.

Я скрещиваю руки и прислоняюсь бедром к барной стойке.

– Кто он и где мне его найти?

– Не смешно, – отвечает она, хотя ее полные губы изгибаются в полуулыбке.

– Обещаю, я его только немного поколочу.

– Я сама тебя немного поколочу, если не вернешься к тому, чем ты там занимался. – Она кивает в сторону трех девушек, разглядывающих нас.

Пульс учащается. Салли наблюдала за мной? Неужели в ее голосе проскользнула нотка ревности?

Нет, это же бред: Салли для меня практически член семьи! Ее родители, Пэтси и Джон Би Пауэлл, взяли меня под свое крыло после смерти мамы с папой, как и Гарретт Лак, который был для нас с братьями кем-то вроде отца.

Держу пари, Салли тоже считает меня членом семьи, а потому никогда не станет ревновать меня из-за разговоров с другими девушками. Она не испытывает ко мне того же, что чувствую я. Все, точка. Тема закрыта.

Это даже к лучшему.

Так и должно быть.

Вот только сама мысль о том, что Салли воспринимает меня как брата, скручивает желудок в узел, будто я где-то ошибся. Но почему?.. Ведь это должно означать, что я все сделал правильно.

«Ох, Солнышко, я бы дарил тебе ту любовь, которой ты достойна. Каждый миг…»

Отбросив эту мысль, я переминаюсь с ноги на ногу.

– Я никуда не уйду, пока ты не скажешь, что случилось.

– Я просто идиотка. – Она надавливает большими пальцами на глазницы. – Вряд ли ты сможешь это исправить.

Я легонько тыкаю ее в бок.

– Ты не смогла бы стать идиоткой, даже если бы постаралась.

– В том-то и дело. Я постаралась не быть ею – и с треском провалилась. – Она делает глубокий вдох и выпрямляется. – У тебя это так легко получается…

– Это потому что я по натуре легкий человек. – Мои губы дергаются в улыбке.

Салли закатывает глаза.

– Ты понимаешь, о чем я. Стоит тебе захотеть, и ты без труда добиваешься внимания любой женщины.

– И от какого мужчины ты хочешь внимания?

– Не знаю, – фыркает Салли. – От какого угодно. Я все обдумала и пришла к выводу, что мне необходимо… – она наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, – сбросить немного напряжения, пока я в городе.

Я не свожу с нее взгляда.

– Это значит то, о чем я думаю?

– Хватит так на меня смотреть! У меня тоже есть потребности.

– Ты вправе получить все, что пожелаешь. Но, если мне не изменяет память, ты всегда предпочитала долгосрочные отношения. Серьезные партнеры и прочее в таком духе.

Мне никогда прежде не доводилось видеть, чтобы Салли приходила в «Гремучник» в поисках мимолетного знакомства. Конечно, за последние двенадцать лет она нечасто бывала в этом захудалом баре, но все равно такое поведение для нее нехарактерно.

– Раньше я была за долгосрочные отношения, и в глобальном смысле я по-прежнему придерживаюсь этой позиции. Но учитывая, что я скоро уеду из Хартсвилла, сейчас начинать что-то серьезное не имеет смысла. Поэтому просто немного развлекусь без лишних обязательств, пока я здесь.

Ее невысказанные слова ощущаются как удар под дых: «Мне не нужно серьезных отношений, потому что я уезжаю навсегда». Салли уедет жить в какой-нибудь милый студенческий городок, где влюбится в какого-нибудь заносчивого янки и больше никогда не вернется.

Я провожу рукой по щетине, взвешивая варианты. Поджать хвост и бежать без оглядки? Мне невыносимо даже заговаривать с Салли о том, с кем она хотела бы переспать.

Но какая-то больная, злая часть моей души жаждет узнать, кого… чего… она желает. Какая-то злая частица меня мечтает стать тем, кто даст ей это. Да и кто, как не местный сердцеед, лучше всего поможет «сбросить немного напряжения»?

Я не горжусь этим титулом. Да, я развлекаюсь, и немало. Но в какой-то момент я начал чувствовать себя посмешищем. Мне, черт возьми, уже тридцать лет – и, если уж говорить начистоту, мне немного… одиноко с тех пор, как я переехал в собственный дом на ранчо «Лаки Ривер».

Молли и Кэш, объединив усилия, подарили мне викторианский фермерский дом 1920-х годов, построенный прапрадедом Молли. Хоть он и простой, но очень красивый – во многом благодаря кропотливой реставрации и неустанной работе со стороны Гарретта, предпочитавшего этот дом огромному, но бездушному Новому дому, который он возвел в качестве подарка для жены Обри. Некоторое время этот шеститысячный квадратный исполин служил их главной резиденцией, где супруги планировали создать семейное гнездо. Но вскоре после переезда их брак распался, и Обри, забрав с собой Молли, уехала в Даллас. Гарретт же вернулся в фермерский дом и провел в нем остаток своих дней. Теперь Новый дом превратился в своего рода место сбора для работников ранчо, и Пэтси готовит там три раза в день на просторной кухне.

В глубине души я мечтаю остепениться, найти спутницу жизни. Наблюдая за тем, как Кэш и Молли обрели друг друга, я лишь острее ощущаю потребность найти своего человека.

Никогда прежде я не видел брата настолько счастливым – и никогда прежде зависть не терзала меня так сильно. Я стараюсь держать эмоции в узде, ведь чувство зависти к счастью родного брата пробуждает во мне стыд. Кэш прошел через множество тяжелых испытаний, и он как никто заслуживает быть счастливым.

Зависть мне несвойственна, и все же сейчас я завидую брату. А еще тому незнакомцу, которого Салли решит привести домой этим вечером… и любым другим вечером тоже.

Я рассеянно кручу кольцо мамы на цепочке, висящей у меня на шее.

– Получается, ты хочешь закрутить с кем-то из этих аполлонов? – Я киваю в сторону одного из работников ранчо, который уже настолько пьян, что притворяется, будто ловит женщину на невидимую удочку.

Салли снова фыркает.

– Ты это серьезно? Не тебе меня судить!

– Не спорю, я далеко не святой. – Я поднимаю руки вверх. – Я просто забочусь о тебе. Не хочу, чтобы ты обожглась.

– Я взрослая девочка. И Бек Уоллес меня не обидит.

Сердце болезненно сжимается. Значит, она выбрала Бека… Почему именно он?

Я разворачиваюсь и прислоняюсь левым бедром к стойке, выдавливая ухмылку.

– Он недостаточно умен, чтобы запасть тебе в душу.

Салли переводит взор на другой конец бара и глубоко вздыхает. Проследив за ее взглядом, я вижу Брианну, Леннон и Кейтлин, которые пристально наблюдают за нами.

– Видишь? Ты привлекаешь внимание, даже когда болтаешь с другой девушкой.

– Ну да, так это и работает.

– Как «так»?

– Тебе нужно усвоить правила игры: ревность – мощный афродизиак.

Салли обращает на меня свои большие карие глаза, в которых вспыхивает забавная искорка, подсвечивая золотистые вкрапления в радужке.

– Правда? – Ее нарочито равнодушный тон пропитан осуждением и чем-то еще. Чем-то, что подозрительно напоминает… любопытство?

– Эй, не я устанавливаю правила! Я просто им следую.

Она усмехается.

– «Можешь ненавидеть игру, но игроки ни при чем» – это так на тебя похоже.

– Да ладно, Солнышко. – Я так истосковался по тому, как эта девушка заставляет меня улыбаться, несмотря на раздирающие меня чувства. – Ты не способна меня возненавидеть.

– Так покажи мне, Уай.

Сердце снова болезненно сжимается.

– Что именно показать?

– Как играть. Я уже сто лет по-настоящему не развлекалась.

Меня бросает в жар, и пот выступает на затылке и под воротником. Господь всемогущий… Эта девушка вообще не осознает, о чем просит. Не понимает, что сама эта просьба заставляет меня представлять множество вещей, никак не связанных с игрой. И в большинстве из них мы оба обнажены, а моя голова находится у нее между ног.

Тех самых ног, что сейчас весьма откровенно подчеркнуты обтягивающими джинсами. Вдобавок на ней пара ярко-красных сапог марки «Беллами Брукс», которые облегают икры, словно вторая кожа.

– Я не стану помогать тебе найти парня на ночь, Салли, – с трудом выдавливаю я, поднося к губам пиво.

– Я и не прошу, Уайетт. – На ее лице все та же лукавая улыбка.

Нет ничего на всем белом свете, чего бы я не дал этой девушке.

Да, пожалуй, меня греет мысль о том, чтобы пробудить ревность в Беке Уоллесе, – но не конечный результат, на который Салли рассчитывает. И все же это означает, что сегодня вечером она будет в моих объятиях, всего на один вечер – но ее взгляд будет прикован только ко мне. И этого должно хватить.

Должно хватить, потому что все это делается с одной целью – показать Салли правила игры, чтобы в итоге она оказалась в чужой постели.

Кто знает? Может, увидев ее с Беком, до меня наконец-то дойдет, что нам с ней не суждено быть вместе. Это, несомненно, причинит боль, но это будет похоже на то, как срывают пластырь. Раз и навсегда.

Я поставлю точку в самой мучительной безответной любви, родившейся на этом свете.

– Хочешь учиться у мастера, – я допиваю пиво и ставлю стакан на барную стойку, – тогда следуй моим указаниям.

– О-о, – Салли забавно поводит плечами, изображая дрожь. – Мне нравится твоя манера командовать, Уай.

Я киваю в сторону танцпола. Пусть сегодня и нет живой музыки, но плейлист из кантри-треков, которые пробуждают желание двигаться, подобран отлично. В нем смешаны новые исполнители и хиты девяностых – от Шабузи⁶ до старомодного Алана Джексона⁷. Пары устремляются на танцпол, а следом к ним присоединяются девушки, собравшиеся по двое или трое.

– Пойдем. – Я отталкиваюсь от барной стойки и жестом приглашаю ее идти впереди меня.

Салли закусывает нижнюю губу. Ее взгляд смягчается.

– Спасибо.

– Я делаю это не по доброй воле.

– О, еще как по доброй. И именно за это я так тебя люблю.

Мое сердце взмывает ввысь. «Я тоже тебя люблю, Сэл…»

И тут меня накрывает знакомое горькое разочарование. Я отчетливо осознаю, что ее слова значат не то, на что я так отчаянно надеюсь. Салли любит меня как друга. А я влюблен в нее. Это два чертовски разных чувства.

Я наблюдаю, как она разворачивается, и следую за ней на танцпол, где звучит песня Моргана Уоллена. Салли поднимает руку и покачивает бедрами в такт мелодии, а я с трудом подавляю желание положить ладонь на ее поясницу. Или на бедро.

Она выглядит великолепно. И двигается уверенно. От осознания, что рядом со мной Салли чувствует себя непринужденно и может позволить себе быть раскованной, я невольно расправляю плечи.

Но затем она оглядывается. Я прослеживаю за ее взглядом и вижу, что она смотрит на Бека. Парень наблюдает за нами – хороший знак. Однако Салли неожиданно замирает, а ее рука опускается вдоль тела – вот это уже плохой знак.

– Эй.

Ее глаза мгновенно встречаются с моими.

– Перестань оглядываться, проверяя, видит ли нас Бек. Смотри на меня. Только на меня. Поняла?

Салли поворачивается ко мне лицом, ее длинные темные ресницы чуть подрагивают. Даже в сапогах на высоком каблуке она такая миниатюрная, что мне приходится наклониться, чтобы установить зрительный контакт.

– Теперь понятно, как у тебя это получается.

Ее голос прозвучал чуть прерывисто? Или это игра моего воображения?

Я подхожу ближе и ухмыляюсь:

– В каком смысле?

– Ты… мастерски заставляешь любую девушку почувствовать себя так… будто она – единственный человек в помещении.

– Бери на заметку.

Она прижимает ладонь к моей груди и шутливо отталкивает:

– Эта самоуверенность тебе не идет.

– Очень даже идет. – Я хватаю ее за запястье и возвращаю руку на место. – Так гораздо лучше. Пусть он видит, как тебе нравится ко мне прикасаться.

На ее лице мелькает неуверенность. Взгляд снова скользит через мое плечо.

– Нет-нет. Смотри на меня, Солнышко. А вторую руку – мне на талию.

Салли мешкает, но подчиняется. Она снова напряжена – явно чувствует себя не в своей тарелке – и неуклюже кладет руку мне на бок, касаясь меня только кончиками пальцев.

«Ну уж нет. Эти школьные танцы никуда не годятся».

Поэтому я беру руку Салли в свою и перемещаю чуть ниже пояса, прижимая так, чтобы ее ладонь распрямилась. По телу пробегает дрожь, когда ее палец на долю секунды скользит под пояс моих штанов. Черт возьми, от этой девушки у меня буквально подкашиваются колени.

– Прости!

– Не извиняйся. – Я прочищаю горло. – Мне нравятся объятья и ласки.

Ее лицо озаряется улыбкой, вся скованность исчезает, а у меня что-то сжимается в груди.

– Ты и в этом виртуоз?

– Именно. И тебе повезло, потому что, без обид, но тебе определенно стоит поупражняться.

Салли прикусывает губу.

– Нежности – не мой конек.

– Точно, ты всего лишь спасаешь жизни животных и все в таком духе.

– Да, и все в таком духе.

Я слегка покачиваюсь в такт музыке – ровно настолько, чтобы она последовала моему примеру, сама того не осознавая.

Черт, как приятно чувствовать ее руки на себе. Мне безумно хочется обнять ее в ответ, но это уже будет слишком рискованно. Бек наверняка будет наблюдать за нами в любом случае, независимо от того, прикасаюсь ли я к Салли, ведь я намерен подарить ей по-настоящему чудесный вечер. А если красивая женщина хорошо проводит время в баре, ни один мужчина в здравом уме не сможет устоять.

Салли отлично удерживает зрительный контакт. Эта продолжительная игра в гляделки нервирует… и в то же время заводит. Словно я сам подбрасываю дров в огонь. Сколько еще я смогу выдержать, прежде чем потеряю контроль и кончу в штаны, как мальчишка?

Мы с Салли и раньше танцевали вместе, но такие моменты случаются нечасто. Обычно она либо работает, либо выступает на сцене со своей мамой.

На долю секунды я позволяю себе помечтать, будто все это по-настоящему. Будто Салли смотрит на меня с тем же желанием, что испытываю я; будто я в самом деле заставлю ее улыбаться, смеяться и потеть, раз за разом кружа на танцполе. А после отведу ее домой… уложу в постель… и дам ей то, чего не может дать Бек Уоллес.

– Ты не против, если я тебя раскручу в танце? – Очевидно, я настоящий мазохист.

Салли хмурит брови.

– Да, тебе не нужно спрашивать.

– Мужчина всегда должен спрашивать, можно ли ему к тебе прикоснуться.

– Конечно, папа.

Перехватив запястье ее руки, покоящейся у меня на груди, я внезапно понимаю, какая она хрупкая. Настолько миниатюрная, что мои пальцы легко смыкаются в кольцо вокруг ее запястья. Я чувствую, как под суставом большого пальца неровно бьется ее пульс.

– «Папочка» – сойдет, но не «папа».

Салли издает короткий смешок:

– Боюсь даже уточнять, серьезно ли ты это говоришь.

– Я предельно серьезен, когда прошу не называть меня «папой». Давай, Золушка, время танцевать на балу!

Отпустив запястье, я беру ее за руку. Наши пальцы переплетаются и ложатся на мою грудь. Ее ладонь такая теплая и удивительно мягкая, что заставляет сердце сжиматься.

Она на мгновение опускает взгляд на наши руки, а затем снова смотрит мне в глаза.

– Что?

– Твои мозоли. – Она проводит большим пальцем по верхней части моей ладони. – Они слишком…

– Слишком жесткие?

В ее карих глазах вспыхивают огоньки.

– Да. Но мне это даже нравится.

– Не вдавайся в подробности. – Я прикусываю щеку и поднимаю наши сплетенные руки над ее головой, образуя своеобразный мост. – Давай, Солнышко. Покажи, на что ты способна.

– Да, Папочка.

О боже.

– Что я тебе говорил насчет…

– Ты же сам сказал, что «Папочка» – сойдет. – В ее глазах пляшут озорные искорки.

Она дразнит меня – и мне это чертовски нравится! Когда же я перестану ощущать себя влюбленным дураком?

– Я передумал. Это определенно недопустимо. – Я мягко тяну ее за руку, подталкивая наконец покружиться в танце. – Боже упаси моим братьям услышать, что ты меня так называешь.

Салли разворачивается в танце, и ее лицо озаряется лучезарной улыбкой, пока девушка беззвучно подпевает кантри-песне Поста Малона, двигаясь в такт. Ее взгляд скользит по залу, на секунду замирает на ком-то и вновь обращается ко мне.

– Он смотрит, – говорит она, на этот раз явно запыхавшись. – Бек.

Внутренности скручиваются в узел. Подчиняясь первобытному инстинкту, я резко притягиваю Салли ближе, обхватывая ее за талию.

– Хорошо.

– Твои подруги тоже смотрят. Надеюсь, я не задеваю чьи-то чувства?

Я перевожу глаза вниз.

– Нет, и ноги ты пока мне тоже еще не отдавила.

– Самый умный, да? – говорит она с каменным лицом.

Подняв взгляд, я встречаю ее широкую улыбку.

– Разумеется.

– И самоуверенный.

– Зато работает, разве нет?

Она пожимает плечом.

– Да, в общем-то работает. – Ее глаза расширяются. – О… О, Уай, постой! Кажется, сработало даже слишком хорошо: он идет сюда.

Я оборачиваюсь так стремительно, что в шее раздается хруст. Бек движется в нашу сторону, а его прищуренные глаза буквально пожирают мою лучшую подругу с головы до ног с нескрываемым восхищением.

– Разве ты не хочешь, чтобы он подошел? – резко бросаю я.

– Хочу. Очень даже хочу. Просто… теперь я нервничаю.

Он заставляет ее нервничать? Да этот парень не достоин даже вылизывать ее сапоги.

Я не замечаю, что слишком сильно сжимаю руку Салли, пока она не вскрикивает.

– Прости, Сэл, я…

– Ты отлично выглядишь, Салли! – Бек переводит взор на меня. – Не возражаешь, если я ее приглашу?

Категорически возражаю. Настолько возражаю, что приходится сдерживать сильнейшее желание врезать ему по лицу.

Но мое поведение расстроит Салли и к тому же выдаст меня с головой. И да, пусть я был молод, когда умер отец, но его наставления врезались в мою память навсегда: «Риверсы никогда не начинают драк».

Зато мы всегда их заканчиваем. Поэтому я отпускаю руку Салли и отхожу в сторону.

– Танцуйте, ребята.

Она смотрит на меня, и между ее бровей залегает глубокая складка.

– С тобой точно все хорошо, Уай?

– Да, все прекрасно. А почему должно быть иначе? – Я хлопаю в ладоши. Господи, теперь я сам чувствую себя не в своей тарелке, и… мне пора сваливать отсюда. – Ты-то в порядке, Солнышко?

Она кивает, но движение получается каким-то неестественно быстрым.

Я встречаюсь с ней взглядом: «Не нервничай. У тебя все получится».

Ее губы изгибаются в улыбке:

– Да.

Бек берет Салли за руку, и теперь она одаривает его той же улыбкой. Острая боль пронзает сердце насквозь.

Наблюдать за ними просто невыносимо, поэтому я разворачиваюсь и решительно ухожу с танцпола. При этом краем глаза я замечаю, что мне машет Брианна… И хотя я не хочу показаться грубым, но оставаться здесь выше моих сил.

Мне требуется побыть наедине с собой.

Я уже в нескольких шагах от выхода, как вдруг чья-то рука сжимает мое предплечье. Обернувшись, я обнаруживаю Кэша, который сердито таращится на меня.

Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза в раздражении. Мне известно, почему он не желает, чтобы я переходил границы в отношениях с Салли. Пауэллы для Кэша почти семья, не говоря уже о том, что они играют ключевую роль в работе ранчо «Лаки Ривер».

– Что произошло между тобой и Салли на танцполе? – спрашивает Кэш.

Я пожимаю плечами, будто мы оба не понимаем, насколько сильно меня к ней влечет.

– Прежде чем ты начнешь кипятиться, знай: это она попросила меня потанцевать с ней.

Кэш наклоняет голову, его глаза впиваются в меня.

– Вы стояли слишком близко друг к другу.

– Мы друзья. Мы просто разговаривали – я имею право с ней общаться, Кэш.

– И твой взгляд был совсем не дружеским.

Не стану отрицать. Однако это вовсе не значит, что я должен вслух признаваться в своих чувствах к ней.

– Ты ведь понимаешь, что мы оба взрослые люди? То, что происходит между нами, – это только наше дело.

– А ты понимаешь, что я просто забочусь о тебе. – Его лицо смягчается. – Не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал.

Слишком поздно…

– Не переживай, она не испытывает ко мне тех же чувств. Видишь, она сейчас танцует с Беком: все под контролем. Все хорошо, правда.

Но я совершенно не в порядке, когда наконец выхожу в холодный ноябрьский вечер. И по-прежнему ощущаю себя паршиво, когда забираюсь в пикап и тут же бросаюсь к бардачку, отодвигая в сторону несколько пачек жвачки, чтобы найти то, что мне требуется.

Первая затяжка Marlboro вызывает головокружение. Курение – отвратительная привычка, и я всем сердцем ее ненавижу. По крайней мере, в обычные дни. Опустив окно, я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза.

Мне невыносима мысль, что Салли навсегда уедет из Хартсвилла. Но, черт возьми, она ни в коем случае не должна здесь оставаться. Если она останется – можно считать, я уже покойник. Ее присутствие и мое сильнейшее влечение окончательно доконают меня. Чистейшая пытка.

Самая мучительная и одновременно самая желанная из всех существующих в этом мире.

3
Салли
Кости

Жить с родителями в почтенном тридцатилетнем возрасте – пусть даже временно – далеко не рай.

Особенно когда твой отец – ветеринар, который остается на связи фактически двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году и стучится к тебе в дверь глубокой ночью.

– Сэл, милая, прости, что разбудил, но у нас чрезвычайная ситуация. Жеребенка лягнула собственная мама, и, похоже, у него сломана нога.

Его голос вырывает меня из восхитительно глубокого сна. Одно из многих преимуществ работы на ранчо: вечно спишь как убитая.

С трудом разлепив веки, я хватаю телефон с тумбочки. Неудивительно, что мне кажется, будто я спала всего десять минут: на часах полчетвертого утра. Я легла чуть позже одиннадцати, когда вернулась домой из «Гремучника». Для меня это жутко поздно. Я совершенно измотана. Но жеребенок со сломанной костью не может ждать.

– Я проснулась, пап. – Я тянусь, чтобы включить лампу.

Моргаю, и в поле зрения проступают очертания моей детской спальни. Родители сохранили ее как некий музейный экспонат – дань моей подростковой одержимости Питом из «Голодных игр» и фиолетово-голубому цвету.

Мило, что они здесь ничего не тронули. И немного странно, но, видимо, такова участь единственного ребенка в семье. Утешает мысль, что у меня всегда останется этот надежный тыл: место, куда можно вернуться, когда чувствуешь себя потерянной и одинокой. Мне действительно повезло.

Но очень-очень хочется спать.

И еще… неужели я правда вчера вечером просила Уайетта показать мне, как подцепить парня? Сердце пропускает несколько ударов при воспоминании о том, как его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, а взгляд был устремлен только на меня.

И что самое поразительное – это сработало! Мы с Беком станцевали не один, а целых два танца, прежде чем моя смелость окончательно покинула меня: я не выдержала и скрылась в женском туалете в компании Молли и ее подруги Уилер. Мне хотелось продолжить танцевать с ним, но мучительное чувство неловкости все испортило. Вот бы уметь вести себя чуть раскованнее, чуть расслабленнее. Возможно, тогда мы оба хорошо провели бы время.

– Я уже одет, – говорит папа. – Кофеварка включена. Возьмем кофе с собой, а по дороге я тебе все объясню.

Как бы сильно папа в последнее время ни наседал на меня – практически по любому поводу, – я невольно улыбаюсь, ощущая его заботу. Он желает мне добра и искренне любит меня.

Дрожа от холода, я натягиваю джинсы, футболку, толстовку и толстые носки. Понятия не имею, предстоит нам сегодня утром работать в конюшне или на улице, но годы ветеринарной практики в северной части штата Нью-Йорк приучили меня всегда натягивать кучу одежды и всегда готовиться к худшему. Здесь, в Южном Техасе, погода куда мягче, но, черт возьми, ноябрьская ночь совсем не располагает к комфортной работе.

Вынув капы, я чищу зубы и усилием воли отгоняю мысли об Уайетте. Вполне возможно, уже через полчаса мне предстоит проводить операцию, так что сейчас мне необходимо продумать стратегию, пробежать в уме список сведений, которые я почерпнула из пары статей, прочитанных на прошлой неделе: в них речь шла об усовершенствованной методике двойной пластины, которую я использую для лечения открытых переломов у лошадей.

Усыплять жеребенка этим утром – последнее, что мне хотелось бы делать. Да и в принципе никогда. А значит, я обязана вылечить его ногу.

Но усталость дает о себе знать, и сознание то и дело возвращается к тому ощущению теплых упругих мышц под пальцами, которые я нечаянно просунула в джинсы Уайетта. Его тело в безупречной форме – тут двух мнений быть не может.

Наверняка он носит плавки, поскольку я почувствовала их плотный шелковистый пояс. И как он обнял меня за талию… С какой уверенностью двигался, как плавно…

– Салли, милая, кофе готов! Нам лучше поторопиться!

Звук отцовского голоса, донесшийся снизу, заставляет меня вздрогнуть. Сполоснув зубную щетку, я собираю волосы в хвост и выключаю свет в ванной. Пора приниматься за работу.

Мама уже направляется в Новый дом на ранчо «Лаки Ривер», где она работает поваром и кормит десятки сотрудников завтраком, обедом и ужином пять дней в неделю. Поэтому мы с папой отправляемся вдвоем в привычном пикапе F-150, на котором он ездит столько, сколько я себя помню. Прежде чем тронуться в путь, я проверяю, что все хирургические инструменты и портативный рентген лежат в багажнике.

А потом пью кофе, пока машина скользит сквозь темную ночь, а обогреватель работает на полную мощность.

– Куда едем?

– На ранчо Уоллесов.

Сердце обрывается, ведь это ранчо принадлежит Беку и его семье, где они ведут потрясающую программу по разведению лошадей и, по слухам, собираются начать тренировать участников скачек с бочками⁸. Дейл Уоллес, отец Бека, даже строит на их территории арену.

Поскольку это крупное хозяйство, то в их распоряжении имеется собственный штатный ветеринар. Вэнс немного моложе папы – ему под пятьдесят, он добрый человек и превосходный врач. Но если даже он не в силах решить проблему, значит, ситуация действительно серьезная.

– Сложный перелом? – Я делаю большой глоток кофе, хотя он обжигает язык.

– Да. Она специально попросила позвать тебя.

– Кто?

– Ава Бартлетт. Это новый тренер, она начала работать только на этой неделе. По-моему, какое-то время она сама участвовала в скачках с бочками… В общем, она была в панике, когда позвонила мне и сказала, что Вэнс зашел в тупик. Он и посоветовал обратиться к тебе.

От этих слов на душе становится теплее. В последнее время я чувствую себя как никогда растерянной относительно своего будущего и у меня просто не получается порадоваться недавнему предложению о новой работе. Но такие моменты – когда я вижу, что заслужила определенную репутацию и годы моего упорного труда получили признание, – они по-настоящему переполняют меня гордостью. Я искренне люблю свое дело.

А еще приятно осознавать, что ты нужна сообществу, в котором выросла и которое обожаешь всем сердцем.

– Теперь понимаешь? – спрашивает папа, бросая на меня взгляд. – Я бы многое отдал, чтобы стать тем самым человеком, к которому обращаются в подобных ситуациях. У тебя есть талант и ум, которых мне не дано. Я рад, что ты не собираешься растрачивать это впустую, оставаясь в Хартсвилле.

Сердце болезненно сжимается в груди. Я похлопываю папу по руке:

– Тут здорово жить, и ты сам это знаешь. К тому же ты незаменим в других не менее важных делах.

Он пожимает плечом.

– Наверное. Но мысль о том, что я мог бы достичь большего, реализовать себя… – Он вздыхает. – Иногда сложно не зацикливаться на этом.

На прошлой неделе, когда мой научный руководитель позвонил с предложением о работе, папа был преисполнен таким восторгом, что в его глазах буквально блестели слезы. Однако за его воодушевлением я также уловила изрядную долю сожаления. Когда-то он сам надеялся получить такой же звонок, который так и не прозвучал в его жизни. Я понимаю, почему он так трепетно относится к моей карьере – эта должность воплощает ту возможность, которой он когда-то лишился, но в то же время она накладывает на меня большую ответственность: я должна сполна воспользоваться открывшимся передо мной шансом.

В сознании невольно мелькает вопрос: а не испытывает ли папа легкой зависти? Конечно, он любит свою работу и ценит ту прекрасную жизнь, что они с мамой построили в нашем маленьком городке, однако он никогда не имел той поддержки – финансовой или иной, – которую он неустанно оказывал мне. Интересно, размышляет ли он о том, каких высот мог бы достичь в жизни, если бы его родители больше участвовали в его образовании? Они были владельцами ранчо и, по воспоминаниям папы, «не имели и двух пенни, чтобы потереть друг о друга». Дедушка так и не окончил среднюю школу, поэтому тот факт, что отец не просто поступил в колледж, а еще и получил ветеринарное образование, стал настоящим достижением в семье.

Я знаю, он гордится этой победой. Знаю, что папа – умный и амбициозный человек и его терзают сожаления о том, как сложилась его карьера, но он не желает, чтобы они преследовали и меня. Я должна помнить, что давление, которое он на меня оказывает, исходит из самых лучших побуждений.

Должна помнить, что едва выплесну из себя эту тягу к ковбоям, то почувствую невероятное облегчение при мысли о возвращении в Нью-Йорк.

Допив кофе, я беру папин телефон и перезваниваю Аве по громкой связи. Она вкратце объясняет мне, что произошло: жеребенка по кличке Пеппер случайно лягнула собственная мама. Затем она связывается с нами по фейс-тайм прямо из стойла, где находится жеребенок.

– Ох, бедный малыш, – говорю я. – Выглядит не очень.

– Вы сможете его вылечить? – спрашивает Ава. – Вэнс не особо надеется на успех.

Я подношу экран ближе и прищуриваюсь. Для окончательного диагноза потребуются рентген-снимки, но похоже, у Пеппер сломаны пястные кости. В сознании мгновенно выстраивается способ фиксации: две стальные пластины для надежной стабилизации костей вместе с несколькими винтами. К счастью, серкляжные тросы не потребуются.

– Не хочу давать каких-либо обещаний, но я уже продумываю план. Мы будем на месте через… – Я смотрю на папу.

– Двадцать минут.

– Хорошо, отлично. – В голосе Авы явно слышится облегчение. – Тогда до встречи.

Ранчо Уоллесов по уровню оснащения и красоте уступает лишь ранчо «Лаки Ривер», но его продуманная планировка и благоустроенность бросаются в глаза даже в кромешной темноте. Аккуратные заборы обрамляют асфальтированную подъездную дорогу, которая ведет к огромному и великолепному белому амбару.

– Господи. – Я наклоняю голову, чтобы рассмотреть амбар через лобовое стекло. – Мы только что въехали на съемочную площадку сериала «Йеллоустоун».

Папа усмехается, и на его лице появляются морщинки.

– Знаешь, а мне когда-то сказали, что я похож на Кевина Костнера.

– Ты красивее. – Я перегибаюсь через центральную консоль и целую его в колючую щеку. – Пойдем.

Войдя в амбар, я внутреннее ликую, потому что здесь присутствуют только Ава и Вэнс. Как бы мне ни хотелось после наших танцев пофлиртовать с Беком, но сейчас требуется сосредоточиться на работе. А обаятельный ковбой рядом усложнил бы мне эту задачу.

– Спасибо, что приехали в такую рань. – Брови Авы сходятся на переносице, а опущенные уголки губ выдают тревогу. – Она так громко выла, что разбудила остальных животных.

Меня не перестает удивлять, насколько Ава очаровательна, несмотря на огромный пуховик и пучок растрепанных светлых волос на макушке. Как и многие участницы скачек с бочками, она обладает яркой внешностью, достойной конкурса красоты: идеальная кожа, изящные брови и выразительные большие глаза, обрамленные длинными темными ресницами.

– Пеппер в надежных руках. – Папа кивает в мою сторону. – Я говорил вам, что Салли будет хирургом при университете в Итаке?

Я едва сдерживаю желание закатить глаза. Папа порой бывает чересчур навязчив в своем стремлении похвастаться моими достижениями. Вместо этого я обращаю взгляд к Вэнсу, на лице которого читается явное облегчение.

– Очень впечатляет. Мы рады, что ты приехала, Салли, – произносит он.

– Это правда. – Ава опускает скрещенные руки. – Я провожу вас.

Я стараюсь ступать как можно тише, пока мы подходим к стойлу. Пеппер забилась в дальний угол; по тому, как судорожно вздымаются и опадают ее бока, я мгновенно понимаю: животное испытывает сильнейшие муки. Жеребенок приподнимает одну ногу – очевидно, травмированную, – и, заглянув в стойло, я вижу, что открытого перелома нет. Ни капли крови, ни намека на торчащую кость под ее бело-серой в крапинку шерстью.

Ее огромные, влажные глаза, исполненные неприкрытой боли, встречаются с моими в тусклом свете и заставляют сердце сжаться в груди. Оглянувшись через плечо, я вижу, что папа уже стоит прямо за мной и молча протягивает мне налобный фонарь вместе со стетоскопом.

– Спасибо. – Я вставляю стетоскоп в уши и надеваю фонарь. Затем, включив свет, я направляюсь к Пеппер, а папа следует за мной.

Я провожу быстрый осмотр, внимательно прослушивая сердце и живот. Пеппер заметно нервничает, но, положив ладонь на ее бок, я шепчу:

– Хорошая девочка… вот так… Мы сделаем все, чтобы ты почувствовала себя лучше.

Она успокаивается настолько, что я могу приступить к осмотру передней ноги. Папа и Вэнс аккуратно удерживают жеребенка, пока я провожу необходимые манипуляции.

– Отека почти нет, это хороший знак, – говорю я. – Связки, насколько я могу судить, целы. И кровоснабжение не нарушено. Давайте сделаем рентген и будем действовать, исходя из результатов.

Процедура не отнимает много времени. Сделанные снимки лишь подтверждают мои предварительные выводы: у бедной малышки множественные переломы костей. Ей однозначно потребуется установка металлических пластин и винтов.

Мысленно я уже продумываю, как лучше стабилизировать сустав. Проводить операции у лошадей особенно сложно, ведь это рабочие животные. Конструкция должна позволять Пеппер выполнять свои привычные обязанности на ранчо, иначе лошадь будет бесполезна для Уоллесов.

Отсюда следует: я не имею права на ошибку.

Когда я озвучиваю диагноз, лицо Авы мрачнеет. Она с трудом сглатывает, в глазах блестят слезы.

– Все настолько плохо, да?

– Думаю, я смогу это исправить.

– Но ведь это крайне тяжелый перелом… – В воздухе повисают ее невысказанные слова: лошадей с таким переломом обычно усыпляют.

– Я не могу гарантировать полное выздоровление. – Я надеваю стетоскоп на шею. – Но мне уже десятки раз приходилось оперировать подобные переломы, и прогноз благоприятный. Если дадите разрешение, мы можем прооперировать ее прямо сейчас.

Глаза Вэнса расширяются.

– Но ветеринарная клиника открывается только…

– Мы прооперируем ее прямо здесь. – Я улыбаюсь Вэнсу. – Тебе когда-нибудь доводилось проводить операцию на стоячем животном?

Он качает головой, а я тем временем закатываю рукава.

– Мы введем Пеппер успокоительное, это поможет ей расслабиться и успокоиться, а затем воспользуемся регионарной анестезией и проведем операцию прямо в сарае. Все это время жеребенок будет стоять на ногах.

– А как будет проходить восстановление? – спрашивает Ава.

Отец кивает в сторону двери, молча сообщая, что отправляется за оборудованием. Я благодарно киваю в ответ и, как только он выходит, вновь обращаюсь к Аве:

– Потребуется наложить полноценную шину на всю конечность, и после операции Пеппер нужно будет некоторое время провести в деннике. Ничего слишком уж сложного.

Ава медленно качает головой.

– Поразительно. За все годы на конных соревнованиях я никогда не сталкивалась с подобным подходом.

– В университете Итаки обучают самым передовым методикам! – кричит откуда-то папа.

На этот раз я все-таки закатываю глаза.

– Прошу прощения за него. Он…

– Чертовски гордится тобой, Салли. – Вэнс улыбается мне. – И правильно делает. Не против, если я поассистирую? – Он кивает в сторону жеребенка.

– Буду очень рада. Пойдем мыть руки.

4
Салли
С пылу с жару

По коже струится пот. Ноги и спина ноют от долгого сидения на корточках, а глаза саднит. Завершив перевязку передней ноги Пеппер, я поднимаю голову и с удивлением замечаю, как через ближайшее окно пробивается тонкий желтый луч света.

Операция у Пеппер оказалась серьезным испытанием. Я размышляла, в каком именно месте лучше вставить винты, а подбор идеального угла для установки пластин заставлял меня ругаться как бывалый матрос. Ноги так болят от изнеможения, что кажется, я вот-вот упаду.

И в то же время сама процедура пролетела в мгновение ока. Тело устало, но в целом я чувствую… умиротворение. Гордость.

Но главное – Пеппер больше не смотрит на меня тем мучительным, затравленным взглядом. Она лениво моргает, все еще находясь под действием седативных препаратов, а потом тычется носом в сено у своих ног.

– Мне нравится твоя улыбка. – Глаза папы сияют, пока он упаковывает переносное рентгеновское оборудование. – Ты проделала потрясающую работу, Салли.

Вэнс лишь качает головой, не отрывая взора от Пеппер.

– Это было невероятно. Понимаю, что засыпал тебя вопросами, но мне бы хотелось обсудить все подробнее, если у тебя найдется время. Я бы очень хотел научиться этим методикам! Ты сегодня спасла жизнь, Салли.

У меня перехватывает дыхание.

– Без вашей с папой помощи у меня бы ничего не вышло. И я буду счастлива тебя обучить.

– А она ведь действительно талантлива? В преподавании? – Папа бросает на меня взгляд. – Вот почему ей место в университете, а не в каком-то сарае посреди глуши.

Радостное чувство в груди угасает. По правде говоря, мне нравится работать в сарае. И преподавать я тоже люблю. Но главное то, что я нахожусь в окружении маленькой импровизированной команды. Папа подавал мне инструменты еще до того, как я успевала что-либо попросить. Вэнс без устали болтал со мной, расспрашивая о моей ординатуре, о козьем сыре, который я начала делать с появлением коз на ранчо «Лаки Ривер», и о том, нравится ли мне играть в группе с мамой. Ава рассказала нам о родословной Пеппер и заставила всех рассмеяться, сообщив, что миссис Уоллес назвала жеребенка Пеппер, потому что раньше обожала читать пикантные книги. У меня появилась настоящая опора – люди, которые искренне заботятся как о лошади, так и обо мне. Я ощущаю, что меня по-настоящему ценят.

На душе становится тепло.

И вдруг я отчетливо понимаю, что в университете превращусь в еще один винтик от огромной машины. Там царит суперпрофессиональная атмосфера, но по сравнению с Хартсвиллом она кажется мне какой-то стерильной. Хотя, возможно, все дело в том, что я еще недостаточно долго там проработала. Моя ординатура длилась всего три года – капля в море в отличие от тех лет, что я провела в Хартсвилле. И в Нью-Йорке мне пока не удалось найти такой команды, как здесь, – людей, с которыми легко общаться и работать… Но это обязательно произойдет. Всему свое время.

И все же улыбка на моих губах остается натянутой.

– Спасибо, пап.

– Я, например, рада, что ты здесь. – Ава протягивает большой кувшин объемом в галлон. – Это сидр, который миссис Уоллес сделала из своего урожая. В этом году сад просто ломится от плодов.

Я невольно расплываюсь в улыбке, зажимая кувшин под мышкой. Можете говорить что угодно про маленькие городки, но за все десять с лишним лет учебы мне никто ни разу не делал подарка в благодарность за помощь – и уж точно никто не дарил ничего от души!

Именно поэтому я и люблю Хартсвилл… Именно поэтому мне невыносимо тяжело отсюда уезжать.

– Он всегда у нее получается потрясающим, – замечаю я. – Передай ей от меня спасибо! Обязательно приготовлю из него глинтвейн.

– Ты добавляешь в сидр виски?

– Разумеется, я всегда добавляю в сидр виски! Главное – не жалеть его.

Она ухмыляется.

– Ты мне нравишься.

– Здесь нужно как-то согреваться.

– На ранчо для этого полно способов. Особенно если рядом ковбои.

В ответ на это Вэнс усмехается, а папа краснеет. Мои щеки тоже заливаются румянцем, из груди вырывается смешок, а перед глазами вспыхивает образ Уайетта верхом на лошади: шляпа на голове, лассо в руке. Этот человек ездит быстрее и увереннее всех, с кем я знакома.

Готова поспорить на все свои сбережения, что он также хорош и в постели.

Я отправляю Аве и Вэнсу подробное письмо с планом послеоперационного ухода за Пеппер, а затем мы с папой садимся в пикап и едем домой, аккуратно пристроив галлон сидра за моим сиденьем.

По дороге папе звонит владелец соседнего ранчо, чья лошадь отказывается есть.

– Похоже на колики, – говорит папа, закончив разговор. – Я подвезу тебя до дома, а потом поеду к Джордану и осмотрю лошадь.

– Ты уверен?

– Тебе нужно выспаться. Ты отлично справилась, Салли! У тебя невероятный талант, дочка. Не могу дождаться, когда увижу, как ты добьешься успеха в Нью-Йорке.

Мое сердце наполняется теплом от его искренней похвалы. Я и сама собой горжусь, и мне приятно, что мои успехи радуют папу. Но в глубине души я начинаю задаваться вопросом: а совпадает ли мое представление об успехе с его?

Я опускаю солнцезащитный козырек, защищаясь от восходящего солнца. Теперь, когда свет перестает слепить глаза, передо мной открывается голубое небо, а в опущенное окно проникает свежий, чистый ветерок.

Сегодня в Южном Техасе нас ждет чудесный осенний день.

Но сколько еще у меня осталось в запасе таких дней? Через полтора месяца я должна приступить к работе в Итаке. После моего отъезда здесь по-прежнему будет прекрасно… а в Итаке меня ожидает лишь хмурая промерзшая тундра.

Когда я размышляю об этом, у меня щемит сердце, поэтому я стараюсь гнать эти мысли прочь. Лишь отец упорно напоминает мне о долге чтить свой талант, которым я одарена.

– Я знаю, что ты не планируешь переезжать в квартиру до праздников, – говорит он, имея в виду двухкомнатную квартиру, арендованную мной недалеко от кампуса в Итаке. – Но так как договор вступает в силу первого декабря, мы с мамой подумали, что мы втроем могли бы вылететь туда чуть раньше в качестве небольшого рождественского подарка для всей семьи! Мне бы хотелось снова побывать в Итаке, и мы могли бы начать перевозить твои вещи.

Я отворачиваюсь к окну. С этого отрезка шоссе открывается впечатляющий вид: бледная почва, зеленые кактусы, оранжевые и огненно-красные листья искривленных дубов, разбросанные по волнистому ландшафту.

Мой дом.

– Не нужно помогать мне с переездом, – отвечаю я сдержанно. – Я же уже не студентка.

– Мы хотим быть рядом с тобой, Салли. Это довольно важный этап в твоей жизни, и мы рады за тебя.

И только подливаете масла в огонь.

– Это очень мило с вашей стороны, спасибо. Дай мне подумать, хорошо?

Он бросает на меня недоуменный взгляд.

– Что-то ты не слишком воодушевлена.

– Прости. Я правда ценю ваше предложение! Спасибо… Просто я вымоталась, – лгу я и все равно зеваю.

Вздохнув, папа снова сосредотачивается на дороге.

Как только я окунусь в рабочий ритм, усталость накроет меня с головой. Придется выкладываться на полную катушку: двенадцатичасовые смены, масса сверхурочной работы, восьмидесятичасовая рабочая неделя. Огромный стресс. От одной мысли об этом у меня скручивает живот.

Излишне говорить, что свободного времени у меня почти не останется. Нужно развлекаться, пока есть возможность. Единственная сложность заключается в том, что я не умею хорошо развлекаться…

Однако знаю одного ковбоя, который, как он сам утверждает, в этом деле настоящий мастер.

При воспоминании о том горящем пламени в глазах Уайетта, что я видела прошлым вечером, у меня возникает ощущение, будто внутри все переворачивается. Тогда он назвал меня Золушкой и кружил по танцполу!.. Бек, очевидно, не смог оставаться в стороне, когда заметил, что Уайетт проявляет ко мне интерес. И я тоже не могла не обратить внимания на то, насколько мне комфортно в обществе Уайетта. Рядом с Беком я постоянно нервничала, обдумывая каждую мелочь. Но с моим лучшим другом я позволила себе расслабиться.

Я чувствовала себя беззаботной.

А что, если…

Хоть это звучит безумно, недопустимо и просто странно, но что, если я попрошу Уайетта провести мне еще один мастер-класс по флирту? Просто чтобы он научил меня расслабляться и получать удовольствие от общения с парнем? У фальшивого свидания есть и дополнительный плюс: оно заставит других парней ревновать.

Сердце замирает, когда я вспоминаю, что скоро состоится благотворительный ужин, на который гости принесут блюда собственного приготовления. Уайетт ни за что не появится на таком благопристойном мероприятии, зато там будут все остальные ковбои округа Харт.

…Держу пари, Уайетт потрясающе выглядит в костюме, но это к делу не относится. Да и есть ли у него вообще пиджак?

Я бросаю взгляд на кувшин с сидром за своим сиденьем, потом – на часы. Девять утра, но на скотоводческой ферме это практически полдень. Уайетт и другие ковбои уже давно на ногах.

Папа подвозит меня к нашему дому.

– Постарайся хоть немного отдохнуть, хорошо?

– Люблю тебя. – Я хватаю сидр, открываю дверь и выпрыгиваю из пикапа.

– Салли, – предостерегающе произносит он, явно настороженный моим внезапным приливом энергии.

Я поднимаю взгляд на папу и улыбаюсь. Теплое солнце согревает мою голову и плечи.

– У меня открылось второе дыхание!

– Отдохни, милая!

– Увидимся позже, пап. – Я закрываю дверь и торопливо вбегаю в дом, размышляя, не завалялась ли у родителей где-нибудь лишняя бутылка Jack Daniel’s.

Не знаю, хватит ли у меня смелости попросить Уайетта притвориться моим парнем на общем ужине. И уж точно не могу предсказать, станет ли мне легче от реализации этого дурацкого плана, или он только усугубит ситуацию. Единственное, в чем я уверена, – мне необходимо предпринять хоть какие-то действия.

И я точно знаю, что, если приглашу Уайетта пропустить со мной по стаканчику с утра, он не откажет. Этот парень никогда не отказывается от шанса хорошо провести время.

Если задуматься, он вообще никогда мне не отказывает.

5
Уайетт
Пьяный звонок

Я хватаю лассо и подгоняю своего коня Джокера, заставляя его перейти в полный галоп, когда до меня доносится крик Сойера:

– Ты еще не поймал его, Уайетт?

– О, я его поймаю.

Мы с Джокером устремляемся прямо к непослушному теленку, который, судя по всему, сегодня твердо решил довести меня до белого каления. Уже второй раз с рассвета он пытается удрать. Копыта Джокера громко стучат по плотно утрамбованной почве. Мое сердце бьется в такт его шагам. Прошлой ночью я почти не спал, но из-за прилива горячей, острой энергии, разливающейся по венам, этого не скажешь.

Сжимая бока Джокера ногами, я опускаю поводья и обеими руками подготавливаю лассо. Мышцы плеч и бицепсов напрягаются, когда я беру скрученную веревку в правую ладонь и начинаю вращать ее над головой по кругу. При каждом обороте отчетливо слышится характерное «вуп… вуп… вуп».

– Посмотрите на эту ухмылку! – восклицает Дюк, когда я стремительно проношусь мимо него. – Парень, она быстро испарится, когда ты промахнешься!

– Я не промахнусь.

Не стану утверждать, что я не склонен к хвастовству, это была бы наглая ложь. Я – лучший ковбой по эту сторону реки Колорадо. Ни один человек не превзойдет меня в верховой езде или в умении обращаться с лассо. Это касается даже старшего брата Кэша, который, можно сказать, родился в шляпе Stetson и с веревкой в руках. Жаль, Кэш меня сейчас не видит: сегодня утром они с Молли уехали в Даллас, чтобы заняться подготовкой к запуску ее следующей коллекции сапог.

Мое лицо расплывается в широкой улыбке: мы с Джокером наконец заняли нужную позицию возле теленка. Я запускаю лассо, сердце подскакивает к горлу – петля вот-вот обхватит шею животного… Отлично, прямо в яблочко! Теленок начинает метаться, туго натягивая веревку, но Джокер твердо стоит на месте. С радостным воплем я спрыгиваю с коня.

Теленок упорно сопротивляется. Он довольно сильный, но я сильнее. Райдер тоже спешивается с лошади, и вместе мы связываем ноги теленка с помощью так называемой свиной веревки⁹. Прежде чем отпустить животное, мы даем ему немного времени, чтобы оно успокоилось.

К тому моменту, как мы заканчиваем, я весь покрыт потом и еле дышу. Облако пыли, взметнувшееся вокруг, еще не осело и щиплет глаза. Зато теленок уже вернулся в стадо и беззаботно щиплет траву.

Я самодовольно улыбаюсь во весь рот.

– Получай, засранец, – бросаю я Дюку.

Тот лишь закатывает глаза, его губы дергаются в усмешке, и он неторопливо подъезжает ближе.

– Тебе просто повезло.

– На самом деле нет! – Сойер упирает руки в бока. – Уайетт вчера вечером вернулся домой один. Я видел это собственными глазами!

Райдер смотрит на меня в упор.

– Ты что, заболел?

– Заткнись. – Я сдергиваю шляпу и вытираю рукавом вспотевший лоб. – Я устал, вот и все. Неделя выдалась долгой.

– Сегодня среда. – Райдер удивленно моргает.

– И что с того?

– Это как-то связано с Салли? – спрашивает Дюк. – Я видел, как вы танцевали вчера вечером. Выглядело… мило.

Сойер прищуривает один глаз, защищаясь от солнца и пыли.

– Мне показалось, я слышал, как она назвала тебя «Папочкой».

Жар приливает к шее. Салли и правда назвала меня «Папочкой», и теперь этот момент не выходит из головы. От одного воспоминания об этом у меня возникает эрекция.

Усилием воли я подавляю дрожь. С тех пор как это случилось, я постоянно на грани возбуждения. Оно не давало мне уснуть, когда часы показывали далеко за полночь, а я все гадал: уехала ли Салли домой с Беком после моего ухода?

Все задавался вопросом, было ли искренним то, как страстно она прикасалась ко мне, тот жар в ее глазах, или же она просто притворялась, чтобы вызвать интерес у этого придурка.

Неудивительно, что по дороге домой я курил как паровоз. В груди до сих пор давит от всех выкуренных сигарет, окурки которых я выбрасывал через окно пикапа. Обычно я возвращаюсь к этой привычке, только когда нервы на взводе или за выпивкой, но я прекрасно понимаю, что даже эпизодическое курение наносит вред. Пора бросать. И сразу, без всяких там «постепенно».

Я уговариваю себя, что бросить будет легче, когда Салли уедет в Нью-Йорк. Тогда я стану меньше нервничать. И меньше страдать от влечения… И злиться на себя за малодушие – за то, что так и не решился рассказать ей о своих чувствах. Но признаться – это уже означает открыться, рискнуть всем, а я на такое не иду. Возможно, игнорирование своих чувств не лучший способ самозащиты, но он хотя бы уберегает меня от новых ран.

– Нам нужно работать. – Мой голос звучит непривычно хрипло, даже для меня самого. Я прочищаю горло. – Вы помните, что мама говорила о сплетнях?

– «Сплетни – это радио дьявола», – отвечает Сойер.

Дюк усмехается:

– «И природный телефон».

Сердце сжимается в груди. У мамы было поистине большое сердце: она постоянно напоминала нам о том, как важно быть отзывчивыми с людьми, но вместе с тем обладала удивительным, острым чувством юмора. Мне хочется верить, что я унаследовал и то и другое.

Господи, как же я по ней тоскую.

Вытащив из седельной сумки жвачку, я бросаю ее в рот и снова забираюсь в седло.

– Не вынуждайте меня прибегать к диктатуре. Ну-ка, принимайтесь за работу!

Гарретт Лаки назначил Кэша управляющим его ранчо «Лаки», еще когда брату едва исполнилось двадцать лет. Кэш был неопытен, как молодая травинка, впрочем, как и все мы, но Гарретт был к нам терпелив и обучил всему, что сам знал о ведении скотоводческого хозяйства.

Я по нему тоже скучаю. Смерть Гарретт от обширного инфаркта этой весной стала для нас всех настоящим потрясением: ему было всего пятьдесят шесть и он находился в отличной физической форме. Кэш переживал утрату тяжелее всех, однако каждый из нас, парней Риверс, глубоко ощутил потерю того, кто стал нам вторым отцом.

Иногда я задаюсь вопросом: а не лежит ли на нас какое-нибудь проклятие? Будто бы любой, кто занимает в нашей жизни место родителя, неизбежно должен нас покинуть. Будто каждый, кого мы искренне любим, в конечном счете непременно нас оставит.

Когда Кэш и Молли стали совладельцами недавно созданного ранчо «Лаки Ривер», они доверили мне должность управляющего. Старший брат – да благослови господь его черное сердце – задрал такую планку, которой непросто соответствовать. Он строг, но всегда справедлив и заставляет нас выкладываться на полную. И без труда внушает уважение.

Ну а я? Младшие братья не стали бы воспринимать меня всерьез, даже если бы я им за это платил… И это даже не фигура речи, потому что теперь, как их управляющий, я действительно им плачу.

Вот наглядный пример: Дюк только усмехается в ответ на мою угрозу. Райдер, забравшись обратно в седло, тут же достает из кармана телефон. Сойер уже давно сидит в своем телефоне, а его пальцы быстро порхают по экрану. Но ему простительно – дома его ждет трехлетняя дочка Элла.

Однако будь на моем месте Кэш и скажи он парням пошевеливаться, они бы тут же принялись за работу.

– Ребята.

Никто даже не удостаивает меня взглядом.

– Ребята!

Лишь Сойер реагирует на мой окрик и поднимает глаза.

– Извини, Уай, я просто уточнял кое-что у воспитательницы Эллы. Если все в порядке, то возвращаемся к амбару?

– Да. Сойер, мы с тобой отправимся на встречу с кузнецом. А вот эти клоуны, – я указываю на близнецов, – займутся уборкой в стойлах.

Райдер наконец-то отрывается от телефона.

– Да ладно…

– Надо было слушать. Я не стану повторять.

Отдавать распоряжения кажется чем-то непривычным. Я до сих пор не определился, нравится ли мне руководить. Не поймите неправильно: я благодарен за эту возможность – и за повышение зарплаты, – а дополнительная работа меня не страшит. Но кардинальные перемены обрушились стремительно и без предупреждения. В голове невольно всплывает вопрос: а обладаю ли я всеми необходимыми качествами, чтобы управлять ранчо «Лаки Ривер»? Я хороший ковбой, хороший брат и к тому же неплохой игрок в покер.

Но лидер? Управляющий? Сомневаюсь, что способен всерьез воспринимать себя в этой роли. И похоже, окружающие разделяют это мнение.

Мы уже загнали стадо, ведь близится зима, поэтому можно позволить себе верхом вернуться в конюшню: расстояние невелико. Да и я ничуть не возражаю. Мы преодолеваем оставшийся путь рысью, и я полной грудью вдыхаю прохладный воздух. Ветер дарит невероятное ощущение свежести, осушая пот на коже, а солнце приятно греет плечи, спину и бедра.

Окружающий нас пейзаж напоминает калейдоскоп красок. Меняющиеся оттенки листьев, безупречное бескрайнее небо, бледные очертания каньонов вдали – все это заставляет сердце биться чуточку быстрее.

Бросив взгляд на Сойера, я замечаю, как он щурит глаза и покусывает нижнюю губу. В мыслях он сейчас с Эллой. Брат чертовски устал, но никогда не пожалуется, потому что любит быть ее отцом.

Я смотрю на Дюка и Райдера, которые наконец-то вняли моим словам и следуют за нами к конюшне. Несмотря на прохладный воздух, их рубашки насквозь промокли от пота. Они любят спорить и отпускать колкости, но трудятся, не жалея сил.

Мы – отличная команда. И наверное, этого достаточно. Находиться в кругу людей, которые знают и любят меня; работать там, где всегда мечтал, да еще в таком потрясающем месте; продолжать дело моей семьи – этого должно быть достаточно.

И все же внутри продолжает жить эта боль, эта неутолимая жажда чего-то большего. Я понимаю: корень всего – моя трусость. Мне страшно открыть свою душу, позволить кому-либо увидеть меня настоящего. Образ Уайетта Риверса – это всего лишь искусно созданная мной маска. Душа компании, азартный игрок, остряк и ловелас – карикатура, служащая одной цели: держать людей на расстоянии.

Но на мои плечи возложено слишком много обязанностей, которые не позволяют мне рисковать. Если я дам волю темной стороне своей души, то подведу всю семью, когда им больше всего требуется моя помощь. Это недопустимо.

Вместе с братьями мы поднимаемся на вершину холма, откуда открываются взору конюшня и просторный загон в небольшой долине. Все, что относится к ранчо, принадлежащему семье Лак, отличается особой красотой, и эта конюшня не исключение: огромная, напоминающая круглое воронье гнездо постройка, усеянная окнами у центра покатой крыши, выкрашена в насыщенный шоколадно-коричневый цвет, а над массивными дверями главного входа по распоряжению Молли нанесен новый логотип ранчо «Лаки Ривер» – желтая подкова.

Однако не конюшня заставляет мое сердце биться чаще. Нет, причина этого волнения – знакомая фигура у загона, чьи каштановые волосы переливаются в лучах солнца.

Я убираю жвачку обратно в обертку, а в следующее мгновение, сам того не замечая, уже подгоняю Джокера перейти на галоп, и мы с громоподобным топотом несемся вниз по холму.

– Я все вижу, Папочка, – раздается сзади голос Райдера, пронизанный смехом. Я поднимаю руку и показываю ему средний палец в ответ.

Вероятно, мне стоит вести себя сдержаннее. По крайней мере, постараться сделать вид, что я не страдаю от безответной любви, или неутоленного желания, или всего, вместе взятого. Сейчас Салли, пожалуй, самый опасный для меня человек: если кто и способен разглядеть, что скрывается за моей маской, то это она. Однажды я уже позволил ей увидеть себя настоящего – того разбитого горем, опустошенного парня, только что потерявшего мать. Тогда мы купались в реке почти нагишом, и к чему это привело? Когда Салли уехала на следующий день после похорон, боль утраты оказалась настолько невыносимой, что я всерьез верил в близость и своей смерти.

И тут моя лучшая подруга, прикрыв лоб ладонью, одаривает меня улыбкой – ямочка на щеке проступает так отчетливо, что я замечаю ее даже на расстоянии…

К черту сдержанность.

От меня не ускользает, как ее взгляд окидывает мое тело, когда я останавливаю Джокера чуть в стороне от нее, чтобы поднятая нами пыль не попала на ее одежду.

– Мэм, – я прикасаюсь пальцами к краю шляпы. – Не ожидал встретить вас здесь сегодня.

Салли – нередкий гость на ранчо «Лаки Ривер», что и здорово, и в то же время ужасно. Ее зачастую можно встретить здесь, у конюшни, когда она заботится о наших животных, либо же на кухне Нового дома, где она помогает Пэтси с приготовлением еды. Но если бы кому-то из лошадей требовалась помощь, как управляющий я бы об этом знал.

Конечно, Салли частенько наведывается к нам и без предупреждения, однако на этот раз ее внезапное появление пробуждает у меня недоброе предчувствие.

Возможно, это просто результат вчерашних переживаний: все, что случилось между мной и Салли, ощущалось до того реальным, что я до сих пор страдаю от эмоционального похмелья.

Салли поднимает огромный термос:

– Я приготовила глинтвейн из сидра.

– Там ведь не только сидр?..

– Конечно. Я подумала, что вы захотите согреться после работы на холоде.

Эта девушка… С ее добротой, внимательностью, очаровательной улыбкой… И с виски, который она наверняка добавила в сидр. Скорее всего, Jack Daniel’s – мой любимый. Наш любимый.

«Ох, Солнышко, да как тут не влюбиться в тебя по уши?»

Я улыбаюсь, глядя на нее сверху вниз:

– Солнце взошло, так что уже не особо холодно.

– Хочешь сказать, что заставишь меня пить в одиночестве?

Мне нравится, как ее акцент заметно усиливается с каждым днем, проведенным дома.

– Меня ждет работа, ведь я теперь босс.

На ее щеке вновь появляется ямочка.

– Верно, ты босс.

– Братья отругают меня за то, что я отлыниваю от дел.

– Не сомневаюсь.

– Еще даже полдень не наступил.

– Ты ведь обожаешь влипать в скандалы.

Я наклоняю голову, и сердце сжимается при виде ее хорошего настроения.

– А у тебя сегодня на все готов ответ, да?

Неужели это означает, что она провела ночь не одна? Мне совершенно не нужно знать, делила ли Салли с кем-то постель…

Черт, но я до смерти хочу узнать. При мысли о том, что какой-то парень прикасается к ней, не уделяя ей должного внимания… кровь во мне закипает.

Солнечный свет играет на ее ресницах:

– Так ты выпьешь со мной или нет?

– А нас пригласят? – Дюк останавливается возле меня.

Сойер приподнимает шляпу.

– Привет, Салли! Все в порядке?

Салли подходит ближе и проводит рукой по блестящей коричневой шее Джокера.

– Спроси лучше у своего брата: Уайетт собирается отказаться от моего сидра. И да, там виски, самый настоящий.

– Ты, видимо, заболел, – говорит мне Райдер.

Салли хмурит брови.

– Подожди, Уайетт, ты плохо себя чувствуешь?

– Нет. Да. То есть… черт, со мной все в порядке, – отвечаю я, хотя это наглая ложь. Мое внимание привлекает Джокер, который тычется носом в ладонь Салли. Господи, даже мой конь влюблен в эту девушку. Она неотразима. – Салли, разве я когда-нибудь тебе отказывал?

– Получается, мы все-таки приглашены? – спрашивает Дюк.

Я спешиваюсь с Джокера.

– Нет.

– Ну, дружище…

– Разве у тебя не найдется работы? Например, почистить стойла? – Я бросаю на брата многозначительный взгляд.

Его плечи опускаются.

– Ладно. Было приятно увидеться, Салли.

– У меня много, Уай. – Она делает паузу. – Ничего страшного, если они останутся.

Однако едва различимые нотки неуверенности в голосе Салли пробуждают во мне какое-то шестое чувство. Ей требуется поговорить со мной наедине? Что-то явно произошло. Черт, черт, черт. Она спала с Беком, да? И он ее обидел?

– Нет, вам действительно пора идти чистить стойла. И заодно расседлайте Джокера. А я загляну к кузнецу.

Сойер кивает в сторону моей лошади, а затем поворачивается к Салли:

– Что ж, приятного распития сидра! Кричите, если что-то понадобится.

– Отлично. Спасибо, Сойер.

Прежде чем взять поводья Джокера и передать их Райдеру, брат ненадолго задерживает на мне взгляд, после чего все трое исчезают в глубине конюшни.

Удивительно. Когда я был готов свернуть братьям шеи, они оказывают мне услугу и впервые правильно считывают обстановку!

Не представляю, о чем Салли желает поговорить со мной наедине. Но я выясню это прямо сейчас.

– Может, спустимся к реке? – спрашиваю я.

Она облизывает нижнюю губу и слегка прикусывает ее.

– Да, пошли.

6
Салли
Люби меня, как ковбой

Несмотря на прохладный ветерок, проникающий сквозь открытое лобовое стекло квадроцикла, я успеваю облиться потом за эту короткую поездку.

Мне не приходилось испытывать такого волнения, даже когда я сдавала сложнейшие сертификационные экзамены на ветеринара. Впрочем, тогда рядом со мной не сидел широкоплечий ковбой, мощные бедра которого напоминают стволы вековых деревьев, а поразительно голубые глаза словно излучают свет в полутени от крыши квадроцикла.

Там, у загона, все складывалось превосходно. Я была веселой, немного кокетливой и абсолютно уверенной в себе. Уайетт чертовски привлекательно выглядит в седле, и мне стоило немалых усилий, чтобы сохранять хладнокровие, но когда он ответил легким флиртом, колени предательски задрожали. Но я не сдалась и все-таки убедила его выпить со мной.

Однако теперь, когда мы остались наедине и пришло время озвучить просьбу – притвориться моим парнем на вечер, я чувствую, как сердце подступает к горлу. Провожу влажными ладонями по джинсам, тщетно пытаясь их высушить.

«Сколько глинтвейна с виски допустимо употребить до обеда? Интересуюсь для подруги».

– Все хорошо? – Уайетт мельком смотрит на меня, приподняв брови. – Ты кажешься немного… взвинченной. – Его слова звучат легко и спокойно, будто моя бестактная просьба не поставит под удар нашу многолетнюю дружбу и не выставит меня дурой.

Поведение Уайетта всегда излучает непринужденность и самоуверенность. Одну руку он небрежно положил на руль, его ноги широко расставлены, а колени почти касаются приборной панели – настолько он высокий и крупный. Уайетт снял шляпу – она лежит на сиденье между нами, – и теперь его длинные растрепанные волосы развеваются на ветру. В воздухе едва уловимо витает аромат винтергрина – видимо, Уайетт не расстается со жвачкой. Да я и не против, от него всегда исходит ощущение свежести и приятно пахнет, за исключением тех случаев, когда он курит.

– Я, ну… сегодня мне пришлось очень рано встать.

Уайетт меняет руки на руле: теперь ведет левой, а правой проводит по волосам, отчего бицепс напрягается и проступает под тканью джинсовой рубашки.

– Ты что, снова играла в доктора без меня, Солнышко?

Я невольно сжимаю бедра, но мне удается выдавить смешок.

– Нас вызвали в четвертом часу ночи. Кобыла случайно лягнула своего жеребенка и сломала бедному малышу ногу.

– О, слушай, это ужасно. – Уайетт бросает на меня взгляд. – Но ты ведь справилась, верно? Провела операцию на ноге?

– Да. После установки двух пластин и шести винтов она поправится.

– Для тебя это обычный рабочий день, – ухмыляется Уайетт и протягивает мне кулак для дружеского удара. – Спасать жизни, вкручивая винты.

Боже, как же я обожаю то, с какой легкостью этот парень заставляет меня улыбаться. Я с готовностью отвечаю на его жест.

– Просто выполняю свой долг.

– Неудивительно, что ты прихватила с собой сидр. – Он кивает на термос, зажатый у меня под мышкой. – Ты заслуживаешь чего-то покрепче. Да и я, признаться, не отказался бы. Все-таки я твой самый преданный фанат.

– Да, после утомительной работы жутко хочется выпить.

– Во мне много неутоленных желаний.

Я толкаю его в ребра локтем.

– Отвратительно.

– Я такой, каким меня сотворил Господь.

– Господь уж точно не благословит тот извилистый путь, что ведет жаждущих к твоим ловушкам.

– Каким еще ловушкам? Для этого нужно вести соцсети.

– Ну, отсутствие твоего профиля в социальной сети не делает тебя горячее, Уай.

«Вот только это неправда. Еще как делает. Однозначно».

Его лицо расплывается в улыбке.

– Тогда почему ты краснеешь, Сэл?

Я решаю проигнорировать этот вопрос.

– Я просто рассуждаю о том, с какой уверенностью ты заходишь в «Гремучник» – будто он принадлежит тебе. Или как ты разговариваешь с женщинами – ты словно ходячая ловушка для жаждущих.

– А знаешь, у тебя довольно очаровательный румянец на щеках.

– Это все из-за солнца. И потому что я встала в три часа ночи.

Неужели мы всегда заигрывали друг с другом? Раньше ведь просто дурачились, а сейчас…

Не знаю, но между нами определенно что-то изменилось. Возможно, это лишь плод моего воображения, порожденный крайним, почти невыносимым волнением. Однако я задаюсь вопросом: а не пробудила ли тогда на танцполе наша игра во флирт, который ощущался совсем как настоящий, эм, особую энергию между нами?

Впрочем, моя сексуальная засуха уже серьезно затянулась: возможно, я достигла той критической точки, когда потребность делает меня гиперчувствительной к любому мужчине, находящемуся рядом.

Уайетт снова переводит внимание на лобовое стекло.

– Ты сказала, что «вас» вызвали. Ты говорила о себе и своем отце, да? То есть вы были, ну, вдвоем, когда раздался звонок? В одном доме?

Я хмурю брови, а в животе все переворачивается.

Минуточку. Постойте. Неужели Уайетт считает, будто прошлой ночью я покинула «Гремучник» вместе с Беком? Какое Уайетту до этого дело? И почему у меня до сих пор все переворачивается внутри при мысли о том, что Уайетт, возможно, ревнует? Это ведь совершенно нелепо.

– Разумеется, мы были в одном доме. Спасибо за чудесное напоминание о том, что я живу с родителями и сплю в той же односпальной кровати, что и в три года.

– Не стоит благодарностей, – произносит Уайетт, и его лицо заметно смягчается.

Если бы я не знала его так хорошо, то подумала бы, что лучший друг испытал явное облегчение.

Запах вокруг меняется, и в нос ударяет чистый, землистый аромат. Мы преодолеваем последний холм, и глазам открывается вид на реку Колорадо: широкая извилистая лента сине-зеленой воды, прорезающая свой путь через засушливую местность. Яркое послеполуденное солнце играет бликами на водной глади, подернутой рябью, и сквозь гул двигателя квадроцикла до меня доносится едва уловимый булькающий шум воды.

Вдыхаю полной грудью знакомые запахи. На долю секунды усталость и нервозность отступают. Мне снова пятнадцать, и рядом мой лучший друг, Уайетт Риверс. Нет никакой странной энергии, никаких грядущих переездов за тысячи миль, никаких забот, кроме как продлить эти мгновения прохладного ноябрьского дня: вдыхать свежий воздух, проводить время с семьей, следовать привычным ритуалам – таким простым, но приносящим неимоверное удовлетворение.

И мне совершенно не хочется уезжать.

Рядом с Уайеттом всегда возникает чувство, будто я наконец вернулась домой.

К глазам подступают слезы, а грудь сдавило так, что тяжело дышать. Смотрю в открытое окно, пока Уайетт паркует квадроцикл на гребне хребта с видом на реку.

Он глушит двигатель, а потом, не говоря ни слова, тянется за термосом и отвинчивает синюю пластиковую крышку. Аромат корицы, смешанный с легким оттенком крепкого виски, наполняет мои легкие, когда он переворачивает крышку и наливает сидр.

А затем протягивает мне дымящийся напиток. Взгляд друга скользит по моему лицу, ухмылка исчезает, а между бровями залегает глубокая морщинка.

– О чем задумалась, Сэл?

Я ненавижу, как хорошо этот человек умеет читать чувства на моем лице. Прямо-таки видит меня насквозь… И одновременно люблю эту его способность, настолько сильно, что это причиняет почти физическую боль.

Когда я принимаю импровизированную чашку, его пальцы едва касаются моих, и от этого мимолетного, но почему-то невероятно возбуждающего прикосновения жар внизу живота вспыхивает с новой силой. Я усилием воли напоминаю себе, что Уайетт ведет себя так со всеми девушками без исключения. Но все же, вопреки всякой логике, во мне расцветает чувство, будто я особенная в его глазах. Избранная. Желанная.

Я осторожно сжимаю чашку в руках, тепло обжигает подушечки пальцев.

– Ни о чем особенном. Точнее, обо всем сразу.

– Тебе повезло, что у нас в запасе целый день. – Он опирается локтем на дверцу, ухватившись рукой за крышу квадроцикла. – Поговори со мной.

– У меня было удивительно хорошее утро. – Я дую на горячий сидр. – И именно поэтому мне не хочется возвращаться в Нью-Йорк.

Эти слова впервые слетают с моих губ. И признаться, произносить их… довольно приятно.

Уайетт делает глубокий вдох.

– Ага, сейчас тут просто рай. – Он жестом указывает на лобовое стекло. – Ни один здравомыслящий человек не захотел бы отсюда уезжать. Но ты бы так не говорила, если бы стоял самый разгар июля, жара под сто десять градусов, а тебе весь день необходимо проверять коров на беременность. Как бы ты ни любила засовывать руку коровам в задницу.

Я смеюсь, наверное, в миллионный раз за сегодня.

– В задницах коров я и правда хорошо разбираюсь.

– Ты эксперт. И как раз потому, что ты эксперт, тебе бы это быстро наскучило.

Я подношу сидр ко рту и пожимаю плечом.

– Может быть. А может, мне все равно это нравилось бы, несмотря на жару и на то, что при моем появлении люди без конца отпускают шутки про задницы, чтобы разрядить обстановку.

Запрокидываю крышку, и горячий сидр касается губ. Аромат стоит потрясающий. И вкус, насыщенный и сладкий, идеально сбалансирован.

– Вкусно? – Взгляд Уайетта на мгновение задерживается на моих губах, после чего друг снова смотрит мне в глаза.

Я причмокиваю.

– Божественно. Попробуй.

Он принимает у меня чашку и поворачивает ее в своей огромной, словно медвежья лапа, руке так, что его губы касаются того же места, где были мои. Уайетт наверняка сделал это ненарочно, однако по моей коже все равно прокатывается тихая, но острая волна электричества. Чего бы я только не отдала, лишь бы ощутить его губы на своих…

Меня неожиданно охватывает жгучее желание почувствовать его прикосновение. Вообще любое мужское прикосновение, если честно, но Уайетт, разумеется, стоит на вершине моего списка. Увы, этому не суждено случиться, так что я возьму то, что смогу получить.

Кто знает, когда мне выпадет еще шанс утолить эту жажду? Как только я вернусь в Итаку, то сразу с головой окунусь в работу. Не будет времени ни на встречи, ни на знакомства с новыми людьми. И я не стану рисковать карьерой ради интрижки с коллегой, потому что уже проходила через это и даже разжилась футболкой с надписью: «Он заставил меня почувствовать себя ничтожеством».

Либо я говорю все сейчас, либо замолчу навек.

Отпивая сидр, Уайетт издает невероятно сексуальный, полный глубокого удовлетворения звук.

– Черт, Солнышко, получилось восхитительно.

«Это ты восхитителен», – думаю я, наблюдая, как он делает очередной долгий глоток, прежде чем вернуть мне крышку.

Я опрокидываю ее и одним шумным глотком допиваю оставшееся. Сидр обжигает язык, а виски разжигает огонь в крови.

– У меня есть к тебе просьба. – Я тянусь за термосом и снова наполняю крышку, радуясь хоть какому-то предлогу, чтобы не встречаться взглядом с Уайеттом.

– Ответ – да.

– Дай мне сначала ее озвучить.

– Ответ все равно – да.

Черт возьми, только Уайетт способен заставить меня улыбнуться, хотя в груди все сжимается от волнения.

– Прошлым вечером твой маленький трюк сработал, когда ты притворился, что увлечен мной, чтобы привлечь внимание Бека.

– Ты ушла с ним домой?

Резкий тон Уайетта заставляет меня быстро обернуться в его сторону. Голубые глаза прищурены, губы сложились в тонкую линию.

– Нет. Но я… я думаю, что могла бы уйти с кем-то вроде него, если, ну знаешь… – Я сглатываю и отвожу взгляд, сосредотачиваясь на чашке дымящегося сидра в руках. – Если бы получилось хоть ненадолго отключиться от своих бесконечных размышлений и просто получить удовольствие от общения с ним. С любым парнем, если честно. Так же легко, как я могу веселиться с тобой.

Его выражение лица заметно смягчается.

– Ты хочешь сказать, что лишь со мной хорошо проводишь время?

Я улыбаюсь и слегка толкаю его локтем.

– Я хочу сказать, что с тобой чувствую себя естественно. Могу просто наслаждаться моментом, не анализируя каждый свой шаг, но именно это со мной происходит в компании других парней.

Он хмурится.

– А что конкретно ты анализируешь?

– Да все. – Я невесело усмехаюсь. – Когда флиртую, то сразу начинаю жутко стесняться. Будто сама себе ставлю препятствия. Беспокоюсь, что говорю слишком много или слишком мало. «Не веду ли себя чересчур настойчиво?» «Подходящее ли на мне платье?» «Те ли слова я подбираю?» Я так сосредотачиваюсь на том, какой, по моему мнению, должна быть в глазах парней, что совершенно теряю способность просто… быть собой.

– Может, ты просто общаешься не с теми парнями?

– Мне просто нужно взять с тебя пример и научиться хоть немного раскрепощаться. Если бы я могла чувствовать себя с другими парнями так же комфортно, как с тобой…

– Ясно. – Он натянуто улыбается. – Тогда ты могла бы и с ними хорошо проводить время.

Сердце болезненно сжимается от этой пустой улыбки, которая не отражается в его глазах. Нет, Уайетт не может ревновать: он воспринимает меня как сестру. Или, может, это не ревность, а раздражение? Что, в общем-то, объяснимо. С любым другим мужчиной я бы уже давно отступила и умчалась прочь, поджав хвост.

Однако сейчас я твердо намерена вернуть свою былую уверенность. Пора перестать зацикливаться на каждом шаге, иначе я никогда не научусь получать удовольствие от общения с противоположным полом. И, что уж скрывать, никогда не получу удовольствия от хорошего секса.

В глубине души я так и не могу проникнуться энтузиазмом по поводу переезда из Техаса в Нью-Йорк – а это, без сомнения, обернется серьезной проблемой.

Поэтому сейчас или никогда. К тому же Уайетт уже дал свое согласие, верно? Мне, по сути, нечего терять.

«Это самообман, и ты это прекрасно знаешь».

Усилием воли отогнав эту мысль, я делаю глубокий вдох.

– Держу пари, тебя уже раз пятнадцать просили прийти на тот благотворительный ужин, но ты, конечно, не пойдешь. Потому что ты – это ты, ну, сам понимаешь…

– Да, я не собирался туда идти.

Я поднимаю взгляд, и у меня буквально перехватывает дыхание: в голубых глазах Уайетта застыло странное, почти дикое выражение.

– Но если ты пригласишь меня в качестве своего парня, то ответ – да. Сколько раз мне еще это повторять?

Сердце трепещет, а в горле возникает щекочущее чувство.

– Только не надо менять свои планы из-за меня! У меня есть скрытый мотив… – О боже, лучше сразу раскрыть свои карты. – Если ты согласишься притвориться моим парнем, то, возможно, если я хорошо проведу время с тобой, это придаст мне уверенности, и потом я смогу так же легко общаться с другими мужчинами…

Его челюсть заметно дергается.

– Зачем ты это делаешь, Салли? Если тебе нужен Бек, просто попроси его. Он не откажется.

Мое лицо пылает от стыда.

– Я не могу. Стоит только подумать об этом, как я сразу начинаю волноваться из-за всего подряд. Наверное, мне нужен урок, как… расслабиться и получить удовольствие от свидания. И кто, если не ты, сможет меня этому научить? Ты всегда веселишься и, похоже, умеешь сделать так, чтобы девушка по-настоящему наслаждалась вечером. Они все от тебя без ума!