Читать книгу: «Времена года»

ДОРОЖНЫЕ МАШИНЫ

Дорожные машины всегда чуточку неприличны, как разобранная кровать. Зачем так остервенело вгрызаться в асфальт? Откуда это упоение работой? Ведь бросили-то асфальт кое-как, не любовно и не бережно. Впрочем, какое дело машине до того, как и кто пахал до нее. Но тем не менее удалось подглядеть кусочек истины: переделывая что-то, люди проявляют гораздо больше энтузиазма, чем творя новое.

Огромное удовольствие доставляет счет. Особенно вычитание. Вычитать из дохода расход и видеть, что капелька еще остается. Остается на черный день, но лучше – для подрастающего поколения. Бывают переходящие капельки.

Ну что ж. О детях, так о детях. Им всегда завидуешь. Если кое-что уже понял. Как начал завидовать – значит, стал умным. Перестал – еще умнее.

Пошел дождь. Пойди и ляг на кровать. Сойди с ума от погоды. Ей все равно. Ты, конечно, не обижайся, но ей действительно все равно. Ей даже не может быть не все равно. Можешь ее пожалеть. И не сходить с ума.

Может, в этом и есть какой-то резон. Написал фразу, еще не зная, что последует далее. Но, впрочем, научись произносить ее так, как англичане и больше, наверное, американцы, произносят свое "well". Причем, ошибочно думать, что смысл предложения здесь в слове "резон". Отнюдь. Самое существенное в этой фразе – неясность слова "какой-нибудь". Народы, наверное, переворачиваются с бока на бок тогда, когда прерывают свой зевок, захлопывают пасть и вместо протяжного "какой-нибудь" получается рявканье – "какой?".

КАК ПРОХОДИТ ЖИЗНЬ

Жаркая ленинградская суббота. Июль. Душно.

Город еще не остановился после рабочей недели, но блеск в глазах другой – покупательский.

Иду по Невскому. Сдуваю, вытянув нижнюю губу, мокрые от пота волосы с глаз и смотрю на направленное движение людей и машин. Ток жизни. Поток информации. Потоп.

Дети ловят рыбок в Фонтанке. Город ловит детей. Рыбки умирают быстро в полиэтиленовых, стеклянно блестящих на солнце пакетах или на асфальте под колесами. А дети… Только пять процентов детей рождалось совершенно здоровыми в ту пору в Ленинграде – городе белых, как прах цивилизации, ночей.

Думаю о высоком. О жизни.

На углу Невского и Литейного в глаза красный свет. Стою. И тут же, рядом, но сзади, мягко притормозил серебристый, слишком вытянутый для отечественного микроавтобус. Обернулся и смотрю полминуты. Борта ровные, окна только в кабине. Из-за хрустально чистого лобового стекла виднеются физиономии двух сияющих не нашим сервисом парней. Что-то весело жуют и запивают это что-то кока-колой. Тот, у которого левая рука лежит на руле, в правой держит огромную двухлитровую бутыль. Из-за повернутых ветровых стекол дунуло музыкой. Пешеходы на Невском на мгновение превратились в участников клипа Майкла Джексона.

Зеленый. Пошли! Микроавтобус плавно тронулся и проплыл мимо. Happy end – прочитал я большие синие буквы по диагонали борта.

Трогаю за рукав прохожего и киваю головой вслед удаляющемуся серебристому чуду.

– А, это? – говорит прохожий, – новая похоронная служба. Совместное предприятие.

Отпускаю прохожего и иду дальше.

Думаю о серьезном. О смерти.

НИКУДА НЕ УЛЕТАЮ

А я никуда не улетаю. Иду медленно по Лиговке-Лиговке. Я – белый человек в черном от весны городе. Я – призрак. И я никуда не улетаю. Хотя… вот… красно-желто-синий человек (рубашка!) выскочил из дверей. А над створками надпись: касса аэрофлота. Заманчиво. Бог с тобой, ты – призрак. Ты призрак и, значит, бог без тебя. Хотя ты с богом. Но бог, оказалось, с теми, кто улетает. Не с тобой. Не со мной.

Разноцветный человек повернулся и рванулся обратно в двери. Я видел это боковым зрением. Я не остановился. Я просто иду медленно по Лиговке-Лиговке. И я никуда не улетаю.

В КРЕПОСТИ

С толпой праздных туристов по деревянному мосту прохожу в Петропавловскую крепость. Я не турист. Я местный. Мною движет не праздность и не любопытство. Стремление к первоосновам своего поселения – не от хорошей, не от сладкой жизни.

Прохожу в ворота в стене под пережившим все исторические катаклизмы и победившим Тление и Время, Время и Тление двуглавым хищником. Переживающим и побеждающим. Инстинктивно бросаю настороженный взгляд наверх, непроизвольно воспринимая изваяние как настоящую живую птицу.

Впереди, в конце темного тоннеля – яркое солнце, милые люди, схема крепости.

Трудно назвать милым человека, останавливающегося в тоннеле и протягивающего руку к ничем не приметной стене.

Я думаю, что человек, делающий шаг вперед, но попадающий все дальше в прошлое, будет жить после смерти.

ПЛЮС И МИНУС, АПРЕЛЬСКИЕ СТАНСЫ

– Что вы слушаете?

– Европу плюс.

– А ведь действительно плюс семнадцать. Чертовски жарко для апреля. Но какие счастливые люди! Особенно эти семнадцатилетние возле метро, где играет оркестр.

– Там так много мини. Мини-мальные преграды к общению. Мини-мум смысла в словах. Мини-юбочки над коленками.

– Макси-мальные чувства. Макси-мальные возможности…

– А что вы делаете на этой набережной?

– Да я бывал здесь с любимой девушкой. Тянет, понимаете ли.

– Да, понимаю. Преступников, говорят, тоже тянет на место преступления.

Убийственно жаркое воскресенье. Первое такое жаркое после зимы.

О ХОЛОСТЯКАХ

Холостяки – самые больше мечтатели на Земле. Правда, на их мечтах, как и на мебели, лежит пыль. Но это не просто пыль. Это – признак совершенства. Признак выдержанности. Признак высоких вкусовых качеств, как сказали бы мы о вине. Поэтому любовь холостяков нежна. Холостяки любят очень нежно.

Они бывают старые и молодые. У старых чувства подернулись ряской, и кое-где пробивается тина скептицизма. С нежностью, как и с водой, происходят неприятные вещи, если она не течет.

Молодым же до воды далеко. Они иногда поглядывают на склонное к помрачению небо, откуда падают редкие крупные капли. Но эти капли падают, исчезая бесследно, в горячий песок под ногами, в исключительно немногих случаях проскальзывая перед этим по лицу. И только на губах остается соленый и горький привкус.

Возраст здесь не причем.

ГРОЗА

Парень в красном свитере присел на корточки перед городом. Город теплый, а парень мерз – октябрь как-никак. Протянул руки, распростер их над городом. Замерцали перстни на невидимых пальцах. Люди подняли головы, и я тоже. Выдохнули: "Закат-то какой! Быть грозе".

"Быть грозе… Быть грозе… Быть грозе…" – понеслись по асфальту желтые листья. Как котята, слепые котята тыкались в столбики ограждений, в ноги идущих вдоль них.

"Быть грозе", – лениво, толчками, как пульс, как мелеющая речка жерновами, ворочали языком улицы. Город постепенно остывал, а парень согревался. Тем более – бессонница. Он услышал что-то за спиной, обернулся. Шумел прибой, звал. Парень встал и пошел, утягивая за собой тучи.

Фонари вспыхнули и залили пространство жидким светом. Пространство стало видимым. Это ночь родила его.

Проспекты залихорадило, на мгновенье людей стало больше. Они двигались и быстро исчезали. Вот и последние нашли друг друга и ушли попарно.

Грозы так и не было.

ОБ ИСКУССТВЕ КАК О ЖЕНЩИНЕ

Искусство не выносит, когда мы касаемся его своими временными руками, разламываем, будто яблоко, и плюемся косточками. Оно не выносит нас, потому что оно – Вечно. Единственно, что дозволяется людям – творить его. А потом созерцать. В этом оно похоже на женщину, и вот вам разница между женщиной и проституткой.

Вряд ли можно творить бесконечно.

Что же касается штампа в искусстве и, в частности, в литературе, то у него есть некоторое обыденное, но действительное содержание, некоторое свойство соотношения с жизнью и остальным искусством, которое способно показаться изюминкой для эстета. Штамп может восприниматься как вовремя сказанная грубость, возвращающая читателя на грешную Землю, что иногда бывает полезно.

А вообще, оправдывать можно все. И вот вам общее в литературном штампе и проститутке.

ЗАБОР КАК ЯВЛЕНИЕ НРАВСТВЕННОЕ

В свое время думали, долго думали о Времени Машин. Дошли до того, что придумали Машину Времени. Теперь думаем о Времени Машин Времени. А дальше?

А вы когда-нибудь думали о заборах? Один хозяин поставил великолепный – из плотно пригнанных длинных (или высоких?) досок забор и был доволен. А вот мой приятель Аристократ тоже любил заборы. Точнее – живые изгороди. Попробуй, доберись до лужайки с яблонями и гамаком сквозь двухметровые заросли малины, роз и крыжовника! Приятель говорил, что изгородь должна быть естественной. Она даже может вызывать восхищение. Как улыбка. Вы не умеете отгораживаться улыбкой. Обольстительной? Или как?

А вы не думали, что в то время, когда некоторые думали о Времени Машин и даже до того, кое-кто улыбался так же, как мадмуазель N за сегодняшним вечерним чаем?

Возьмите плакат с Бельмондо, мадмуазель! Вам не хочется плакать?

ПРОДОЛЖЕНИЕ ХОЛОСТЯКОВ

То обстоятельство, что женщины все нет и нет, приводит холостяка к необходимости найти женщину в себе. Готовить себе пищу, покупать кефир. Желание и мечта заботиться о слабом и защищать его тоже не пропадет. Есть отличное средство для тренировки мужественности – фантазия. Холостяк постигает женщину излишне глубоко.

Как известно, два ростка из одного семечка растут хилыми и умирают незаметно. Поэтому и гадать нечего. Если вы видите настоящего холостяка (а я только о них, настоящих, и говорю) – то это наверняка жалкий человек.

НЕВА

Нева еще не замерзла. Как все глубокое, она кажется черной, хотя каждая по отдельности капля ее прозрачна. Конечно, если не считать некоторых мелочей, которые человечество выбрасывает за борт. Все погубят мелочи. Мы задыхаемся в мелочах. Это уже не мелочи.

В непостоянном зеркале Невы отражается все, что можешь увидеть. Или хочешь. Все, что происходит на берегах. И даже достаточно далеко, так все одинаково.

Турист-иностранец – нажива. Турист-иностранец – спаситель. Всего четыре иностранных слова:

Friend!

Present?

Racket

Russian

превращают Неву в поистине большую дорогу.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Платят за бред. Находятся совсем голодные – сходят с ума. Некоторые не только сходят, но и идут. И находят, что за то, что в конце – опять не платят.

Как скучно! Как далеко ехать!

Некто был до крайней степени влюблен в женщину. Он так смотрел на нее, что в конце-концов стал замечать ее в любом зеркале. И он целовал эти зеркала. Интересно, был ли он похож на нее?

А другому стало скучно с девушкой. И он вошел в витрину магазина и стал манекеном. И стоит. Только пальто на нем меняют.

Наверное, девушка ни при чем? Ему было просто скучно?

Да, а сейчас мода на высокие стоячие воротники. Закрывают пол-лица.

Бред. Пойдем, закажем шашлык по-карски.

_______________

Жизнь полна глупостей. Ничего удивительного, если их совершает кто-то из ваших знакомых.

ДЕТИ

Снова иду по городу. Совсем хорошо дышать весной, когда уже сухо.

Прохожу парком. Ах, дети! Дети! Сколько же вас тут, ярких, свежих? Толкаетесь в колени, как грибы. Или как гномики. Ну-ка, бегите все за мячиком-глобусом. Играйте, смейтесь.

Удивительное дело – через полсотни лет кто-то из них (может быть) будет удерживать на пальчике всю крутящуюся Землю. А другие будут тянуть руки: "Дай! Дай!"

Кто-то просить не будет, а догадается ударить ногой в спину. Или по почкам. Страшное дело.

Через пять лет кто-то из них будет стоять у карты и мучительно искать какую-то Африку (противная учительница спросила). А может, ее уже и не будет тогда – Африки?

Такое вот дело.

ЛАМПА

– Мне не нужна лампа. У меня есть бумага.

– Чистая, что ли?

– Чистая.

– Глупый. Лампу если не жечь, то керосин пить можно. Понял?

– Кто ж керосин пьет? Тогда уж лучше дышать.

– Да? У нас пьют.

– У вас, это у кого?

– У графоманов.

– А. А мы поэты. У нас своя кухня.

– Так купишь лампу?

– Нет, не куплю. Да и «башек» нет.

– Что, не печатают?

– Не печатают.

– Не хотят?

– Не верят.

– А нас не отличают.

– От кого?

– От вас. Помни, Митя. Лампа не только светит. На лампу летят. И печатают.

ВЕЧЕР

Дым вырывался из труб, расставленных то тут, то там, падал на город и стремительно растекался по улочкам. Ударял в окна. Воробей, прижатый его лохмотьями к стеклу, пищал и слабо трепыхался. Но вот его воробьиная грудка треснула и душа освободилась от всего, в том числе и от власти смога.

– Грустно, – сказала она.

– Да, – согласился он, – грустно. Давай посмеемся.

На стекле от воробья осталось перышко. Оно висело, иногда дрожало и за десять лет свалялось и стало совсем серым.

Окна здесь не мыли.

– Что-то ты какой-то веселый, – сказала она.

– Я не веселый, – уточнил он, – я веселящийся. Знаешь, как бывают женщины молодые, а бывают молодящиеся. Вот так вот.

Мимо окна сверху вниз пролетела книжка.

– Во, – сказала она, – Битов полетел.

– Да, полетел, – подтвердил он. – Хороший писатель Битов.

– Читал?

– Нет.

– А говоришь.

– Проперций тоже хороший, а его вообще единицы читают.

Было тринадцать с половиной минут восьмого.

– Смотри, – сказала она, – на карнизе воробышек лежит.

– Сдует.

Его действительно сдуло. Но в то далекое время на него уже никто не смотрел.

РИСУНКИ ДЕТЕЙ

Акварельные опыты детей тем и вызывают восхищение, что они – плоды труда еще нетвердых ручонок непосредственных и потому честных маленьких человечков. Ребенок не стремится нарисовать лучше, чем он умеет. Пока это так, пока он не стремится кому-то особенно понравиться и для этого посадить где-нибудь специально большую жирную кляксу, он ребенок. И мы находим некоторую ценность в его картинках. Мы сами раздуваем эту ценность, ведь речь идет о ребенке. Но если он уже понял, что хотят толпящиеся вокруг него большие дяди и тети? Прощай, маленький человечек! Прощай, искренняя слабость нетвердых ручонок! Прощай, искусство! Никто никогда не посмеет сказать, что мир становится лучше из-за больших жирных клякс или из-за больших дяденек и тетенек, которым они нравятся.

ОПЫТ

Условия эксперимента: Космос. Земля уменьшена до размеров, ну, например, дачного домика. По ней быстро перемещаются обыкновенные кошка и мышь.

Вопрос: кто за кем бежит?

Ученик: возможны по крайней мере два варианта ответа, каждый из которых будет верным в силу закона об относительности движения.

Учитель: нет, верный ответ только один. Кошка бежит за мышью, так как мышь, даже если будет бежать быстрее, никогда не догонит кошку.

СВОБОДА

Новые слова возникают, а мы узнаем их только тогда, когда знание их уже не в силах ничего изменить.

Мы (кто-то из нас) боремся за свободу – свою ли, чужую.

Могилы, полные отданных за нее жизней, глазам, находящимся на уровне кромки окопа, напоминают зеркальное отражение не самых высоких, но все-таки гор.

А многим не нужна свобода. Многим нужен гипнотизер, могущественный и решительный, который подчинит их мозг и тело и, может быть, излечит недуг и продлит чуть-чуть их жизнь.

Нет, могилы – это не отражение, а тени гор в подземном мире. Солнце садится, и тени становятся длиннее. А в полдень их почти не видно.

ПЛОДЫ ЭВОЛЮЦИИ

Достаточно быть змеей в террариуме, чтобы написать трактат о четырех стеклянных стенах.

Но надо стать птицей, чтобы написать о крышке.

АБЗАЦ (19.08.91)

Решение о начале абзаца принимается трудно. Особенно, если сочиняешь жизнь. Помогают небеса.

Чистое целый день небо потемнело, нахмурилось грозными тучами. К вечеру пошел частый дождь. Из-под него в открытое окно влетают мухи и комары. Мухи и комары. Не бабочки.

Из магнитофона постукивает, забираясь в пальцы и пытаясь проникнуть в святая святых – мозг – шут Его Величества Упадка бубенчик Rock.

Под дождем проснулся громкоговоритель. И вдруг:

"Чрезвычайное положение".

Сзади, прямо в затылок, тикает, как дышит, тикает все громче будильник.

У вас есть флаг, обагренный кровью?

У меня есть маска. Серая картонная маска с веревочками. Глаза закрыты. Уголки губ опущены. Нос острый. Это мое лицо… с некоторых пор.

Повесьте флаг над входом. Так будет лучше.

Нет, я повешу свою маску на створку окна. Вы слышите, как они скрипят, раскачиваемые мокрым ветром? Вы видите трагическую серую маску высоко над мостовой, расцветающей венчиками брызг.

ХРАМ

Лес просыпался раньше меня. Сначала, едва выгнав из себя остатки прохладного рассвета, он начинал как-то особенно шуметь кронами. Затем подавали разные голоса птицы и какой-нибудь лесной дух непременно позвякивал подвешенным на колышек возле кострища котелком.

Солнце показывалось из-за сосен. Поднималось выше и в его лучах пушистые верхушки моих соседей закипали и начинали дымиться немного приторным изжелта-зеленоватым дымом. Я выходил к солнцу.

Одно простое желание – хочу, чтобы она одевалась соблазнительно и была красивой для меня. Отражается в чужих, загорающихся откровенным желанием глазах, и пусть эти чужие глаза оборачиваются ко мне с завистью. Я отвечаю за свои желания.

Эта мысль о ней преследовала и не покидала меня в течение целого дня, пока я тесал бревно, вырубал в торцах "хвосты", тащил его на горку и водружал на место.

За целый день я успевал расправиться с одним бревном. Ведь надо было еще три раза разжечь огонь и съесть что-нибудь из круглых металлических банок, хранившихся в заброшенном в реку мешке.

Ночью, когда по брезенту палатки постукивал дождь, эта мысль о ней легким ветерком проникала сквозь марлевое окошко и превращалась в почти осязаемые Образы.

– Поцелуй меня, – просил Образ, и я, лежа в темноте с открытыми глазами, чмокал теплый воздух и тут же, устыдившись, переворачивался на бок.

Утром я принимался за новое бревно. Сдираемая кора шуршала так, как те деньги, которые я заплатил за бревна.

Мы познакомились совершенно случайно – столкнулись на улице. Она шла – летела – высокая, как баскетболистка. Пальцы тонкой ладони, которыми она поправляла черные свои волосы, складывались в мелькающую у виска птицу.

В правой руке плавно покачивался черный кожаный портфель типа "кейс". При столкновении он раскрылся и под ноги чуть не вылетели белоснежные по первому внезапному впечатлению листы документов с шокирующими астрономическими цифрами.

Я увидел алую шелковую обивку внутри него.

Это была оригинальная встреча, и я сразу понял, что надо не просто извиниться.

– Вы всегда так решительно настроены, что рискуете пустить по ветру все тайны фирмы…

– Помогите его закрыть, – ответила она тогда, и я не закончил фразы.

– Что ты сейчас делаешь? – сладко спрашивал Образ, и я снова открывал глаза.

– Строю Храм.

Наши отношения были ненормальными. Черный портфель типа "кейс" был серьезным противником. По крайней мере, я так считал.

Обычно она оставляла его в прихожей, как собаку. А дома носила такую же черную футболку с переливающейся разноцветной надписью "CHANEL". Дорогая модная футболка была ей как очень короткое платье.

– Ты ушел и ничего не сказал, – шептал в темноте образ, и я отвечал, беззвучно шевеля губами.

– Я ничего не сказал, потому что не знаю, сумею ли я построить задуманное.

– Ты слишком многое думаешь, – Образ льнул ко мне. – Все просто, просто…

Утро начиналось с заточки топора, и я достиг в этом немалой сноровки. На пригорке уже возвышался приличный сруб.

На несколько дней я съездил в город. После этого появилась другая постоянная мысль – как бы поехать туда снова.

По ночам, как обычно, в палатку постукивал дождь, но появилась привычка спать.

– Скоро ли ты закончишь Храм? – доносилось сквозь сон как яркий свет сквозь сомкнутые веки.

Милый Образ засыпал у меня на щеке. Как соломинка, застрявшая в недельной щетине.

– Поцелуй меня, – шептала она, но я только меньше места оставлял в кольце рук. Мы оба не раскрывали глаз.

Днем я ходил за яблоками и с хрустом ел их, сидя на очередном бревне.

А потом, повинуясь естественному ходу вещей, наступила настоящая осень.

Я вернулся в город, бросив на прощанье взгляд на пригорок, где сквозь сплошную стену дождя темнел мой незаконченный Храм, похожий на большой колодец, который кто-то взял и накрыл сверху простым шалашом.

ТЕАТР ТЕНЕЙ

Я видел человека, который прославился борьбой с собственной тенью. Раз от разу его победы становились блистательнее, а сама борьба изощреннее и искуснее. Розы ударялись о белое полотно экрана и рассыпались на лепестки, как петарды на искры. Зал аплодировал стоя, но, как сказал мне безучастный директор театра, от спектакля к спектаклю количество проданных билетов уменьшалось.

В конце сезона я снова увидел этого человека – жалкого, истощенного, постоянно задыхающегося и с изуродованным горлом. Когда он умер, гроб оказался непомерно великим для его высохшего тела. А когда этот лакированный пенальчик опускали в могилу, над черной крышкой с несколькими желтыми нарциссами на ней в какое-то мгновение – и навсегда сомкнулась похожая больше на мрак сырая тень.

ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ

Маленький человек на большой лошади почти невидим и почти бог для муравья.

СВИДЕТЕЛЬ

Пуля, пролетая мимо дерева, направляется в область горячей плоти. Она похожа на майского жука, только свистит.

Маленькое Время Человека напоминает постновогодний серпантин, курчавую кучу которого сметает в пропасть без дна Большое Время Вселенной.

А мы с тобой пока обрастаем ракушками. Они осыпаются в нас, как комья земли с краев пустой формы. Деталь вынута и уже давно вставлена в механизм и крутится. Или дрожит, как колокол в механизме общежития.

Жизнь становится судорогой, когда ее вталкивают в клетку смысла. Даже если там ее ждет очень приличное содержание. Так и музыка – вне сознания и может быть записана нотами, словами, событиями.

Итак, пуля пролетает мимо дерева, простирающего ветви во все стороны. Если мимо, значит свидетеля. А кто-то поднимает палец, мол, Око Всевышнего!

А это просто свидетель.

И Очень Маленькое Время Одного Человека сворачивается в спираль и падает, как белокурый локон, на блестящий пол салона, куда каждое утро маленькими шажками входит лысеющий мастер париков.

И рядом с летящим майским жуком вырастает труба оружейного завода. И музыка, если прислушаться, уже немножко не та.

ОБМЕН

На руках зеркало, как ребенок. Как маленькая лодка, полная воды. Это не рыбы оранжевые всплывают. Апельсины, как пузыри воздуха. Это судьба твоя тонет с чуть приоткрытыми скорбными губами. Тебе не скучно покачивать кусочек неба, гонять апельсинчики как шарики в головоломке? Тебе не скучно стоять и плакать смехом, и ресничка, которую чистым платочком выгоняют из твоего глаза – не она ли больше того, что есть ты сам? Ведь она уже была? Нет, ты смеешься злобой и в наполненной голубым лодочке отражается округлый подбородок лица, которое приближается к твоему. Ты злишься авансом и это так устраивает всех, что уже не понять, где ты, а где они.

ГОРОД

Город закрывает глаза. Снится ему прошедший день. Его душа – неоткрытый живущими внизу материк крыш. Золотое пятно весны в географии борьбы за выживание.

Внизу живут люди, собаки, ленивые коты и автомобили.

ЛАДОШКА

Розовый зайчик, шевелящий всеми пятью ушками. Атласное одеяльце, под которым сладко потягивается будущее. Детская ладошка, меж пальчиков которой, как воздух, протекает время.

Феерическая корона солнца при затмении – спелая вишенка на ней.

ОСЕНЬ И ВЕСНА

Пустые куколки бабочек – эти люди на Земле. Где-то летают души-однодневки.

Ветерок бросает шуршливые чехольчики друг на друга. Иногда переплетаются руки, тогда ломаются.

Смешно видеть, как сырым утром они прижимаются друг к другу спинами, запрокидывая головы на прозрачных шейках, не в силах оттолкнуться и расстаться.

Осень – лучшее время года. А весна – лучшее время жизни.

СПАСЕНИЕ

Единственный выход из того, что я называю днем отчаяния – закрыть глаза, продлевая как можно долее состояние самодостаточности, которое принято называть сном.

АЛАЯ РЕКА

Все может отразиться в алой реке. Люди, танки. Скелеты деревьев, отражаясь, кажутся трещинами в небе. Глаза людей, полыхающие, как окна дома, в котором пожар. В момент атаки и массового убийства можно подумать, что в доме в конце-концов обвалилась кровля.

В алой реке не отражаются только алые знамена. Их как бы и нет в толпе по обоим берегам.

ЛЕС ЗИМОЙ

Бесполезно заглядывать под белоснежные юбки елей. Там только шершавая шкура десятков лет.

Лучше смотреть на них с крыльца дома. Тепло за спиной позволит с чистым сердцем поучаствовать в ярмарке лесных невест.

Лес зимой похож на общую фотографию, на которой разные люди могут найти себя.

ПУСТЫНЯ

Практика жизни все чаще исключает слезы. Шипя по пустякам, мы теряем влагу и обычно встречаем друг друга пассивными, равнодушными, сухими взглядами.

Скоро начнется процесс гашения извести в наших костях. Мы будем обжигаться о воздух.

СОБАЧЬЯ ПОЛИТИКА

Собаки, воспитанные стариками, часто бывают интриганами в собачьей политике. И – как всякие знатоки в чужих костях и умельцы облизываться в тени суковатой палки – беспородны.

АСПИРИН

Через пять веков, когда мысль о свободе будет незнакома, чужда и ненавистна людям (а перед этим – ненавистна, чужда и незнакома) наши книги будут сжигать…

Как бы то ни было, но одеяло в мелкую дырочку все равно не заменит ночи с ее звездами. Ночь – молодой лоснящийся папуас с серьгой об одном ухе.

Среди массы способов продырявить твою дерюгу я вспомню один – забытый.

Шрапнель!

Ты протягиваешь мне таблетку аспирина. Она такая большая, что подаривший ее тебе врач смог вырезать на ней ветку жасмина – или сирени.

Я не успел заметить. Ты повернул ее барельефом к себе.

У тебя был талантливый врач.

И то правда: психоанализ способен вылечить иного поэта от поэзии.

Иной поэт и сам, как хобби, занимается медициной.

И лечит! Да-да. Лечит.

Но таблетка аспирина, увеличиваясь, катится к горизонту и скрывается за ним, как Солнце.

Постепенно проходят пять веков.

ХИЖИНА

Один раз в сутки и всего на десять минут падает косой луч на камень перед хижиной отшельника. Гранитный эллипсоид разваливается в пятно золотого света, в котором уже неразличима его первобытная поверхность в мелких щербинках, оставшихся от уколов времени. Так незащищенному взору не видна птица, летящая между ним и солнцем. Но взгляд, поднятый к вершинам елей, открывается для всякого наития и вопрос, кто принес сюда этот камень, чья форма свидетельствует о испытании океаном, становится источником для долгих размышлений.

– Зачем, ну зачем далась тебе эта хижина?

Я снова вошел в лес и не заметил, что легкая бабочка последнего вопроса замерла, сложив крылышки, на моем плече.

Треть века я носил имя, данное мне при рождении и только недавно узнал и понял, что по-настоящему меня зовут Монах. А перед этим недолго, совсем недолго меня называли Оушн.

– Отвлекись на пять минут!

Самая что ни на есть Эвридика иногда жалит. Она жалит воздух, но воздух – это единственное, на что смотрит океан.

Вы знаете, как это начинается. Это начинается с темного пятнышка у самого горизонта, в котором нетрудно угадать предвестника бури, и порхающая у виска птичка опускается на спинку твоего стула:

– Ты уже обещал мне место богини в Храме.

Тридцать три дерзких обмана составляют то воинство, которое приходит на помощь. Настает давно ожидаемый и прочувствованный момент суда и тридцать три присяжных последовательно встают:

– Свободен.

Ах, Эвридика! Ошибка в том, чтобы идти вместе. Изумрудная капля, падающая с ветки, задетой волной, обратно в реку – счастье. А время до этого сверкнувшего падения, и после – истина.

Я хочу поймать большую рыбу, смотрю в реку и за облаками не вижу неба. Шарик воздуха вырвался из плотно сжатых тонких губ лягушки, притаившейся на дне, всплыл и расцвел на поверхности лопнувшим прозрачным куполом. Какой смысл задирать голову? Там те же облака и почти наверняка нет большой рыбы. Сомнение! Не оно ли свидетельствует о том, что развивающийся разум сделал очередной шаг?

Пестрая бабочка порхает над осокой у противоположного берега. Вот дьявольщина! Если уже на второй день мне понадобилось поймать большую рыбу и возникает желание добраться до противоположного берега, что будет дальше?

Знаешь, Храм, на который было потрачено столько усилий, казавшихся бесплодными, как-то возник во мне. Я сам тот холм, на который я же и взбирался каждый день по нескольку раз прошлым летом. Ты заглядывала мне в глаза и что там видела? Себя. Двоих себя! И ты еще напоминаешь мне о моих обещаниях.

Я вставал тебе навстречу, но синь, которую я видел за тобой и вокруг, никогда никуда не исчезала и не нуждалась в приветствии. Она наполняла даже твои глаза, сгустившись в них до черноты, и какое несчастье, что я не мог найти в них ничего, кроме звезд.

Погода меняется к худшему. Я только что вернулся с противоположного берега – и вовремя. Посыпались крупные холодные капли. Я поймал несколько в ладонь и попробовал на вкус. Чуть-чуть кисловаты.

Вообще дожди обычны в этой части материка. Они обкладывают лес фронтом в сотни километров. Города гаснут в них, как торты, на которые дуют и гасят свечи, и природа, как комната, убранная к празднику, погружается в романтический мрак. Вода пропитывает все и бьется обо все, о каждый листик, и из распахнутой, распахнутой навсегда двери хижины отшельника видно, как серебряной монетой, сначала тускло, потом ярче, начинает светиться и поблескивать гранитное яйцо перед ней.

К утру все закончилось золотистым горохом из облаков-мешочков. С хрустом полезли грибы – испуганные сыроежки и бойкие маслята-китайчата. Я лежу на спальнике и, откровенно говоря, скучаю.

Эвридика! Противоположный берег разочаровал меня своей сыростью и больными осинами. К тому же я догадался, что мои философствующие фантазии есть ни что иное, как звуки ионической флейты имени, которое я придумал тебе, льющиеся с холма, на котором заметно какое-то строение и как бы даже вьется дымок. А я все лето разжигал огонь у его подножия.

Да, мне скучно. Я вздыхаю. Закончилась пища для ума. И каков итог? Мир терзает. Это истина. Возможность уйти от него – бред. Даже языком, на котором я только мыслю в отсутствии собеседника, я обязан миру.

Я воображаю очень четко, как сцену из фильма, свое возвращение.

Всякие воспоминания под видом запаха деревьев и дыма от костра со мной. Ты подставляешь мне губки для поцелуя, и я замечаю сухую пеструю бабочку в твоих волосах.

– Ну и как ты отдохнул в своей хижине?

– 

Ну, дорогая, это отличное место. Мы можем устроить там пикник, и ты будешь в восторге. А вообще-то, милая, ты отлично выглядишь, но (далее про себя) ошибка в том, чтобы идти вместе.

НАПУТСТВИЕ ДЕТЯМ

Есть предел любопытству – не допрыгнуть до окна, которое называется небо.

ОДИНОЧЕСТВО

Одиночество похоже на снег. Неожиданный снег, на котором даже голубиные лапки, или следы от санок, холодны и беспредельны. На санках, скорее всего, сидел молчаливый карапуз и серьезно смотрел в стороны. Санки тащила мама – стройная дама в шуршащей искусственно фиолетовой куртке, сквозь которую не пробивалось тепло. Мало было даже тепла подмышек.

Самым теплым было лицо карапуза. Но и на нем спустившиеся снежинки таяли не сразу, а как бы подумав, сделав одолжение.

Таково одиночество и верно то, что многие внешние вешние факторы своими попытками нарушить его – его усугубляют.