Читать книгу: «Псковские хроники»

Глава 1. Необычные всадники

Филофей стоял в сыром притворе собора, прижавшись лбом к нетесаному, пахнущему мокрой гнилью бревну, и тщетно пытался запустить молитву. Губы послушно, извечным привычным намолом выплёвывали пятидесятый псалом: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…», но буквы канона казались сухой, мёртвой известью. Они не сопрягались с сознанием. Внутри черепа стоял низкий, едва различимый зуд, от которого коренные зубы исходили тупой болью. Этот металлический писк преследовал чернеца со вчерашнего полудня — с тех пор, как воздух над монастырскими колодцами вдруг свернулся и пахнул сухим грозовым озоном.

Монастырь сидел в таких глухих псковских дебрях, куда обычное человеческое мясо пробивалось неделями. Дорога сюда шла обрывками, петляла по гатям, тонула в болотной жиже и заваливалась буреломом. От Пскова добрый конь шёл полдня, сбивая копыта о гранитные валуны. Всадник привозил на кафтане фунт болотной грязи и дохлую гнусь.

Но эти двое вошли во двор так, словно их переставили по воздуху.

Они сидели в сёдлах ровно, без человеческой усталости в поясницах. На наглухо застёгнутых тяжёлых порфировых кафтанах, подбитых соболем и расшитых бледным византийским золотом, не было ни одного свежего потека жижи. Кони — приземистые, тяжёлые кобылы неизвестной здешним конюхам породы — не хрипели, их бока не ходили ходуном от мыла. На их крупах лежал лишь тонкий, идеально ровный налёт серой пыли, больше похожий на мраморную крошку из каменоломен, чем на псковскую грязь.

Он — высокий, со сожжённой солнцем кожей цвета старой бронзы и карими, абсолютно неподвижными глазами, зрачки которых были расширены, затопив роговицу фосфорной чернотой. Его чёрные, жёсткие волосы лежали правильными, сухими кольцами, будто их выбили резцом по камню.

Она сидела на кобыле боком. Её холщовый ворот был расстёгнут, обнажая безупречно белую, восковую шею, покрытую мелкими коростами от северной сырости. Её широко открытые голубые бельма смотрели перед собой, не мигая — она забывала закрывать веки, и на ветру её глаза казались сухими льдинами. От её плаща на пять шагов несло ледяным могильным подвалом.

Братии по уставу не полагалось пялиться на приезжих. Монахи должны были ползать по двору, вкопав взгляд в гнилую солому. Но привычный порядок трещал по швам. Все до единого — кто с пустым ведром, кто с охапкой сырых дров — крутились у коновязи. Чернецы стреляли глазами, чувствуя, как от пары веет пугающим, нечеловеческим напряжением. Пахло гарью далёких пожаров, которых эта земля никогда не знала.

Они приехали вдвоём. Без челяди, без вьючных мулов, без охраны. Пройти псковские засеки с таким кричащим золотом на портупеях и не напороться на ломы разбойников — это было невозможно. Разбойничьи ватаги не прощали таких изъянов. Но странники прошли сквозь дебри, даже не вынув мечей. Лес просто расступался перед ними.

Старец вышел на крыльцо кельи лично. Он никогда не снисходил до княжеских бирючей, но сейчас двигался торопливо, судорожно переставляя высохшие ноги. Его левое лёгкое сипело. Старик ждал их — он замер на ступенях ещё до того, как копыта чужаков ударили в ворота.

Черноволосый вельможа не слез с коня. Он лишь слегка, механическим движением, наклонил голову.

Эти двое ломали его привычную картину мира. Филофей, выученный до пострига на сухой, жёсткой латыни римского синтаксиса и древних греческих чертежах фортификаций, чувствовал, как внутри его лобной кости просыпается старый, въевшийся страх. Мёртвый блеск глаз этой бледной девки пугал сильнее разбойничьих топоров. За этим молчанием скрывалось нечто чуждое, древнее, что приползло в эти леса, чтобы забрать его собственную жизнь.

Глава 2. У двух колодцев

Филофей стоял у поленницы, вкопав взгляд в гнилую солому. Долетавшие от крыльца обрывки фраз были сухими, как щебень: черноволосый вельможа не просил благословения, его челюсть двигалась с монотонным, безжалостным ритмом латинских указов.

— Се приидохом, отче, якоже речено бысть, — клёкот гостя пробивал сырость двора, выстраивая воздух в жёсткие линии. — Время близ есть, и знамения на земли пождают.

Старец на крыльце не шелохнулся. Его левое лёгкое сипело, выдавая свистящий, прерывистый хрип:

— Вниди в келию мою, сыне. Не пред очима братии беседу сию творити подобает.

Чернец сильнее сжал топорище. Это был не язык монастырских грамот. Так скрежетали тяжёлые, мёртвые свитки, которые древние мудрецы запечатали под оловом иерусалимских икон.

Когда тяжёлая дверь кельи захлопнулась, отрезав Старца и вельможу от мира, пепельная Дева осталась на дворе. Она не озиралась с любопытством. Её широко открытые синие очи медленно обводили бревенчатые стены, конюшни и настилы, будто проверяя на прочность каждый шов и бревно. На восковых губах застыла маска вежливости — пустая, безжизненная улыбка мертвеца, оставленного в покое.

Филофей вздрогнул, когда она двинулась прямо к нему. Её ступни в лёгких поршнях не переносили вес — она ступала по грязи, не оставляя глубоких следов, словно плотность её мяса была снижена, а само тело ничего не весило. Она встала вплотную. Из её рта, опоздав на долю секунды за звуком, вывалился местный, псковский говор, но синтаксис был слишком чистым, гладким, как у заученного наизусть чужого письма:

— Слыхала я, монах, буде у вас тутотка колодезь дивный. С живой да мёртвой водой. Ну-ка, проводи меня к нему. Нам чудо высматривать надо.

Её голос пахнул могильным подвалом. Филофей, выученный на жёстком латинском слоге, с трудом протолкнул воздух через сжавшееся горло:

— Есть, боярыня. Есть колодезь… Вода здешняя, со дна бьёт. Всякую немощь прочь гонит, коли с молитвой. Пойдём.