Читать книгу: «Город-1787»

Пролог. 9 июля 2008

Город наш казался обычным только днём. Пятиэтажки с облупленной штукатуркой, ржавые качели, серые лавочки у подъездов, женщины с пакетами, старики на лавках, дети с мячом. Летом даже бетонная стена за последними домами выглядела не угрозой, а частью пейзажа. Она стояла там всегда: высокая, с колючей проволокой, прожекторами и вышками. За ней начинался лес. Ни трасс, ни деревень. Только лес и закрытый город.

Взрослые говорили, что так надо. Особый объект. Работа для страны. Под землёй — лаборатория. О ней не говорили вслух, но все знали: она есть. Кто-то шептал про лекарства будущего, кто-то — про оружие, кто-то — про вирусы. Дети повторяли чужие слова и смеялись, пока не замечали, как матери резко замолкают при слове «комплекс».

В тот день я гонял мяч во дворе. Мне было девять. Я забил гол между двумя кирпичами и поднял руки, будто вокруг ревел стадион.

— Артё-о-ом! Домой! Обедать пора!

Мама стояла у окна. Спорить было бесполезно.

— Последний удар! — крикнул я ребятам.

Я разбежался и попал точно в проём. Тогда я ещё не знал, что это был мой последний гол во дворе.

Дома пахло жареной картошкой и грибами. На кухне висел календарь: 9 июля 2008 года. Через неделю должен был быть мой день рождения.

— Мам, папа сегодня придёт?

— Не знаю, — ответила она. — У него испытания.

— Опять?

— Аркадий работает, Артём.

Она сказала спокойно, но пальцы у неё дрогнули. Тогда я не понял. Дети редко понимают, когда взрослые боятся.

Я почти доел картошку, когда завыла сирена. Не школьная. Не пожарная. Другая. Та, от которой в городе сразу закрывали окна.

— Внимание! Тревога! В лабораторном комплексе произошла утечка. Всем оставаться в домах. Закрыть окна и двери. Никому не открывать.

Мама побледнела. Захлопнула окно, провернула ручку, бросилась к двери и закрыла замок.

— Мам?

— В комнату.

— А папа?

— В комнату, Артём!

И тут в дверь ударили.

— Люда! Артём! Откройте! Быстро!

Я узнал голос. Дмитрий, сосед снизу, друг отца. Я сорвался с места раньше, чем мама успела остановить.

— Артём, стой!

Но я уже повернул замок. На пороге стоял Дмитрий. Лицо белое, губы синие, рубашка липла к груди от крови.

— Пустите... воды... пожалуйста...

Сейчас, спустя пятнадцать лет, я помню каждую секунду. Запах крови. Мамин вдох. Собственные руки на замке.

Я открыл дверь. Через час Дмитрий начал кашлять. Сначала тихо, потом так, словно из него выворачивали лёгкие. Мама пыталась дозвониться до отца, до скорой, до кого угодно. Телефон гудел в пустоту.

Я принёс Дмитрию стакан воды. Он взял его, и на ладонь ему хлынула кровь. Потом из горла вырвался звук, который не мог принадлежать человеку.

— В комнату! — мама толкнула меня в коридор. — Закройся! Шкафом дверь подопри! Не выходи, что бы ни случилось!

Сначала был грохот в гостиной. Потом крик мамы. Потом влажный, рвущийся звук, будто кто-то ломал мясо руками.

Когда всё стихло, я отодвинул шкаф. Мне казалось, что я должен помочь. Что если выйду сейчас, всё ещё можно исправить.

В гостиной не было мамы. Было то, что от неё осталось. За спиной задышали. Я обернулся и увидел Дмитрия, точнее то, что с ним стало... Чёрные мокрые зубы, кожа, свисающая с лица, глаза без человека внутри.

Потом был выстрел.

— Артём! Ко мне!

Миша, сосед-военный, влетел в квартиру, схватил меня и вытащил на лестницу. Меня посадили в автобус. Последнее, что я запомнил из города, — огонь над крышами и стена, которая закрывалась за нами.

В больнице в Москве Миша сказал, что мама погибла. Отец пропал. Лабораторию запечатали. Город закрыли навсегда.

— Он жив, — сказал я.

Миша не стал спорить.

— Может быть.

— Я найду его.

Пятнадцать лет я жил с этой фразой. Я стал спасателем МЧС, научился вытаскивать людей из огня, читать разрушенные здания, останавливать кровь. Но из той квартиры я так и не вышел.

Каждую ночь я снова открывал дверь.

Глава 1. Бар

— Эй. Тёма.

Голос Лёхи дошёл до меня не сразу. Сначала был другой звук: сирена. Та самая, из детства. Она выла где-то за стеной, за кухонным окном, в той квартире, где я до сих пор каждую ночь открывал дверь.

— Артём, блин, просыпайся.

Я вздрогнул так, что ударился коленом о ножку стола. Перед глазами ещё стояла гостиная: кровь на полу, мамина рука у ковра, Дмитрий в дверях с чужими зубами и чужим дыханием. Потом всё распалось.

Вместо сирены — хриплая музыка из старых колонок. Вместо крови — липкое кольцо пивной пены на столе. Вместо квартиры — придорожный бар где-то посреди области, последняя человеческая точка перед дорогой к Сошку.

Пахло табаком, дешёвым пивом, жареным мясом и мокрыми куртками. На стене висел телевизор без звука. В углу дальнобойщики спорили так устало, будто спорили уже не первый год и давно забыли, с чего начали. Официантка с красными глазами носила кружки, не глядя на лица.

Лёха сидел напротив. Сигарета дымилась у него между пальцами, но он почти не курил — только крутил её и стряхивал пепел строго в одно и то же место, будто даже барная пепельница должна была жить по уставу.

— Опять девятое июля? — спросил он.

Я провёл ладонью по лицу. Рубашка прилипла к спине. Руки дрожали.

— Не начинай.

— Я не начинаю, — сказал Лёха уже мягче. — Ты орал. Народ косится.

Я оглянулся. Один мужик у стойки действительно смотрел на нас. Увидел мой взгляд, отвернулся и сделал вид, что изучает меню.

— Что я говорил?

Лёха помолчал.

— Звал мать.

Это было хуже, чем если бы я матерился или кричал от страха. Я взял кружку, но пить не смог. Пиво успело нагреться и пахло железом.

— Иди умойся, — сказал Лёха.

— Сейчас.

— Не «сейчас». Сейчас.

Он не командовал. Просто знал, что если дать мне минуту, я останусь сидеть и смотреть в стол, пока кошмар не начнёт дышать рядом.

Туалет был в конце короткого коридора. Лампочка мигала. На двери кто-то выцарапал ножом: «Домой хочу». Под этим другой рукой добавили: «Все хотят».

Умывальник встретил запахом хлорки и сырости. Я включил воду. Холодная, почти ледяная. Плеснул в лицо раз. Потом второй. Кожа онемела, и это было хорошо: больнее, чем память, но честнее.

Я поднял голову. В зеркале стоял не только я.

За моим плечом, в глубине мутного стекла, темнела высокая фигура. Сгорбленная. Слишком длинные руки. Красные глаза под потолком. Рот, раскрытый так широко, будто в нём не было челюсти.

Я резко обернулся. Никого. Только облупившаяся плитка, швабра в углу и дохлая муха на подоконнике. Я снова посмотрел в зеркало. Там был я: тёмные круги под глазами, щетина, мокрые волосы, лицо человека, который слишком долго жил не настоящей жизнью, а ожиданием.

— Соберись, — сказал я отражению.

Отражение не поверило. Я закурил прямо у раковины. На стене висела табличка «Не курить». Я посмотрел на неё и усмехнулся. До Сошка оставалось несколько часов пути. Правила нормальных людей уже заканчивались.

Когда я вернулся, Лёха заказал ещё две кружки и тарелку пережаренных колбасок. Рядом лежала папка с документами, мой рюкзак и его автоматный ремень, который он всё время прятал под курткой, но никогда не выпускал из поля зрения.

— Ну? — спросил он.

— Всё нормально.

— Врёшь.

— Вру.

— Вот теперь похоже на человека.

Я сел. Пена медленно ползла по стеклу. Некоторое время мы просто молчали. Не то тяжёлое молчание, после которого обычно ругаются, а нормальное. В нём даже было что-то живое: звон кружек, чужой смех, запах еды, скрип двери, дождь по жестяному козырьку снаружи.

Именно это било сильнее всего. Мир продолжал жить. Люди ехали по своим делам, ели, врали, флиртовали, ругались из-за сдачи. Никто из них не знал про город 1787. Про стену. Про лабораторию. Про девятилетнего мальчика, который открыл дверь.

— Завидуешь? — спросил Лёха.

— Кому?

Он кивнул на дальнобойщиков.

— Им. Они утром проснутся, похмелятся и поедут дальше. Самая большая трагедия — штраф на трассе.

— Ты стал философом?

— Нет. Это пиво плохое.

Я впервые за вечер усмехнулся. Лёха взял колбаску, понюхал, скривился и всё равно съел. У него была дурацкая привычка: ругать любую еду, а потом доедать последним, чтобы «добро не пропадало». В общаге он мог три дня жить на гречке и кетчупе, но при этом покупал дорогие патроны для тира и говорил, что приоритеты у нормального человека должны быть правильные.

— Передумать ещё не поздно, — сказал он, вытирая пальцы салфеткой.

— Ты про себя?

— Про тебя, Тёма.

— Я пятнадцать лет шёл к этой стене.

— Именно. Иногда чем дольше идёшь, тем сложнее признать, что идёшь в задницу.

— Благодарю за поддержку.

— Всегда пожалуйста. Я дорогой, но бесполезный.

Я посмотрел на него внимательнее. Под шуткой он был бледнее обычного. Лёха боялся. Просто у него страх выходил не дрожью, а ехидством и лишней проверкой магазина.

— Ты можешь не ехать, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Не начинай.

— Это моя история, Лёха.

— Уже нет, — ответил он и постучал костяшкой по папке. — Ты слишком много лет втягивал меня в свои архивы, ночные поездки, форумы с психами и разговоры «а что, если отец жив». Поздно делать вид, что я случайный пассажир.

— Я не просил тебя лезть туда со мной.

— Просил. Просто не словами.

Я хотел возразить, но не нашёл чем. Мы познакомились в университете после моей службы в спасотряде. Я тогда уже работал в МЧС, учился урывками и ночами копал всё, что было связано с Сошком: старые карты, слухи, списки эвакуированных, обрывки военных закупок, фотографии стен с туристических форумов. Нормальные люди смотрели на это и отходили. Лёха сел рядом.

— Если ты так хочешь умереть, — сказал он тогда, — хотя бы возьми с собой человека, который умеет стрелять.

Я решил, что он шутит. Он не шутил. Потом он таскал меня в тир, учил сидеть спиной к стене, ругался, когда я забывал есть, и ставил на старом ноутбуке одну и ту же отвратительную песню, потому что, по его словам, «плохая музыка лучше хорошей истерики».

С тех пор он был рядом. На поисках. На пьянках. В молчании после кошмаров. В больнице, когда меня вытащили из очередного пожара с ожогами на руках. Он не говорил красивых слов. Просто приходил и садился рядом.

— Документы проверь, — сказал Лёха.

Я открыл папку. Разрешение на вход в санитарную зону, допуск категории Б-17, направление от исследовательской группы, справка о навыках аварийно-спасательных работ. Бумаги пахли свежей печатью и чужими решениями.

— Они настоящие? — спросил я.

Лёха усмехнулся.

— Настоящие документы — это те, которые пропускает охрана.

— Отлично. Юридически безупречно.

— Я старался.

— Как ты их достал?

Он сделал глоток и не сразу ответил.

— Через людей.

— Каких людей?

— Неприятных.

— Лёха.

Его лицо стало закрытым. Таким я видел его редко: когда в новостях показывали войну, когда по телевизору говорили про «служебную необходимость», когда он ночью выходил курить и возвращался с пустыми глазами.

— Есть структуры, которым интересно, что осталось в городе, — сказал он. — Им нужен был человек с личной мотивацией и доступом по крови. Им нужен был ты.

Я медленно поставил кружку.

— Что значит «по крови»?

— Твой отец руководил частью проекта. Старые системы могли быть завязаны на биометрию семьи. Я не знаю всех деталей.

— Почему ты говоришь это только сейчас?

Лёха посмотрел не на меня, а в окно, за которым дождь полосовал стоянку.

— Потому что раньше ты всё равно поехал бы. Только ещё и попытался бы ударить меня до дороги.

— Ты меня использовал?

Он не ушёл от ответа.

— Сначала — да.

В баре кто-то засмеялся. Смех прозвучал чужим, почти неприличным.

— А теперь? — спросил я.

— А теперь я сижу с тобой в этой дыре, пью отвратительное пиво, еду к месту, куда нормальные люди не ездят, и всё ещё надеюсь, что мы оба вернёмся. Делай выводы сам.

Я молчал.

— И да, — добавил Лёха тише. — Я боюсь.

Эта фраза была важнее любой клятвы. Лёха редко признавал страх. Обычно он переодевал его в шутку, приказ или мат.

Мы допили. Не быстро. Специально медленно. Будто можно было задержать ночь ещё на полкружки, на сигарету, на дурацкий спор о том, кто платит. Я заплатил. Лёха сказал, что это худшее финансовое решение после идеи ехать в Сошек.

Когда мы вышли, ночной воздух оказался холодным и мокрым. Бар за спиной гудел, как маленький живой организм. Снаружи пахло лесом, землёй и бензином.

УАЗ ждал у обочины. Старый, зелёный, с замазанными грязью номерами. На мокром капоте дрожали отражения барных окон.

Я оглянулся в последний раз. За стеклом кто-то поднимал кружку, кто-то смеялся, официантка ругалась с водителем из-за сдачи. Там оставалась обычная жизнь. Та самая, в которую я так и не научился верить.

— Поехали, — сказал Лёха.

Я кивнул и сел в машину.