Цитаты из книги «Мы», страница 4
Любое правительство, независимо от его политической окраски, не может не понимать, что инновации в науке и технологиях ведут к богатству и процветанию. Да, не все исследования находят немедленное коммерческое применение, а их движение не всегда «поступательное», но кто знает, куда может привести мыслительный процесс? Ведь многие открытия поначалу встречали достаточно скептический прием, и вообще, все, что может пополнить копилку человеческих знаний, несомненно, является крайне ценным. И даже более чем ценным: жизненно важным. Хотя, если судить по нашему финансированию, все было с точностью до наоборот. Постепенно мы стали замечать, что с трудом наскребаем по сусекам деньги на минимальные зарплаты для наших лаборантов-исследователей. Выходит, будущее нации не за инновациями и развитием, а за международными финансами и телемагазинами, за индустрией развлечений и кофейнями. Британия окажется впереди планеты всей в деле взбивания молочной пенки и создания костюмированных мелодрам.
Отец казался именно таким, каким, по моим понятиям, должны быть настоящие папы: профессиональным, компетентным и уверенным в себе, несколько отстраненным, но серьезно относящимся к своему долгу материально обеспечивать семью. У всех пап имелись любимые кресла, в которых они сидели, точно капитаны космического корабля, отдавая приказы, принимая чашечки чая, покрикивая на всех и при этом не терпя возражений. Папы контролировали телевизор, телефон и пожарную сигнализацию, они определяли время приема пищи, отхода ко сну, а также отпуска... Мы с отцом за всю жизнь ни разу не поговорили, что называется, по душам, и, положа руку на сердце, мне не очень-то и хотелось. Он научил меня пользоваться логарифмической линейкой и менять велосипедную камеру, но ждать от него отцовских объятий было столь же нелепо, как рассчитывать на то, что он вдруг начнет отбивать чечетку.
Какой-то остряк-самоучка однажды заметил, что супружеские пары заводят детей исключительно для того, чтобы было о чем поговорить.
Я знаком с теорией альтернативных реальностей, просто не привык жить в той, которая мне больше всего нравится.
Ей нравилось оставлять грязную посуду «отмокать» — чистый самообман, который я терпеть не мог.
Теперь мы ложились спать и просыпались вместе, стояли у раковины и чистили зубы, приобретая совместные привычки и причуды, начав процесс, когда все новое и волнующее становится знакомым, затертым и любимым.
- Куда же он всё время исчезает?
- Может быть, у него здесь друзья.
- Какие ещё друзья? Нет у него друзей во Франции.
- Друзья сейчас совсем другие, не то что в наше время.
- Как это?
- Ну, например, он выходит в Интернет и пишет: "Привет, я в Париже", и кто-то ему отвечает: "Я тоже в Париже!", а кто-то ещё добавляет: "У меня друг живёт в Париже, вам нужно познакомиться". Что он и делает.
- Звучит ужасно.
- Знаю.
Привет, парни, зовите меня Тони! - говорит Амстердам своим детям и наливает каждому по кружке пива.
То же самое относилось и к театру, который всегда казался мне похоронной формой телевидения; сами подумайте, разве после древних греков кто-нибудь уходил из театра, говоря: "Жаль, что так рано закончилось!" Видимо, я ходил не на те спектакли.
Вот почему, - подумал я, - у нас есть зоны комфорта, потому что в них комфортабельно. А что, собственно говоря, мы получаем, покидая их?
