Цитаты из книги «Гиперион», страница 11

Я долго боролся со своей верой, точнее, с её отсутствием, но сейчас, в этом ужасном уголке забытого Богом мира, когда тело моё терзает отвратительный паразит, ко мне странным образом вернулась вера – и вера столь сильная, какой я не знал с поры нашего с тобою детства. Только теперь я понял, как она необходима. Чистая, слепая вера, бросающая вызов здравому смыслу – как спасательный круг в яростном и беспредельном океане вселенной, где царят жестокие законы, абсолютно безразличные к судьбам крохотных разумных существ, обитающих в нём.

Я тоже не хочу умирать, но я приветствую боль и смерть как противоположность вечному прозябанию

«У большинства из нас, я надеюсь, есть ребенок, любимый человек или друг, подобные Беатриче, то есть человек, который просто в силу своего характера, врожденной доброты и ума заставляет нас испытывать неловкость в тех случаях, когда мы лжем или неискренни».

Если бы общество когда-нибудь пошло по пути, каким его видел Старший Брат из известной книжки Оруэлла, главным инструментом подавления свободы, несомненно, оказалась бы кредитная карточка. В безналичной экономике с рудиментарным бартерным черным рынком действия человека очень легко отследить, считывая информацию с его карточки. Но когда общественный режим сменяется тоталитарным пинком, законы имеют обыкновение забываться, а то и вовсе отправляются на свалку.

Сол влюбился в неё с первого взгляда. Он как завороженный смотрел на эту смеющуюся краснощёкую девушку, и его нисколько не смущали ни слишком дорогое платье, ни бьющий в глаза мандариновый маникюр; он видел лишь одно - яркую личность, которая светила как маяк одинокому старшекурснику. Сол не подозревал о своём одиночестве, пока не встретил Сару, но после первой же их встречи, когда он обменялся с ней рукопожатием и опрокинул ей на платье фруктовый салат, ему стало ясно: его жизнь пуста и навсегда останется пустой, если они не поженятся.

Позже, за неделю до смерти, в последнем послании к своей возлюбленной Ву записал: "Слова - это пули в патронташе истины, и других её не надо. А поэты - снайперы".

Дон Бальтазар полагал, что достопочтенный Дейтон - жулик, , что Салмаду Брюи и Роберту Фросту следовало бы повеситься на собственных кишках, что Вордсворт - просто идиот, а всё менее совершенное, чем сонеты Шекспира, является надругательством над языком.

Мои ранние стихи были отвратительны. Как и большинство плохих поэтов, я этого не сознавал, надменно полагая, что сам творческий акт заведомо наделяет определёнными достоинствами тех недостойных ублюдков, которых я тогда плодил.

С другой стороны, моё образование вряд ли можно было назвать фундаментальным. Дон Бальтазар мало интересовался (по его собственному выражению) "механической стороной нашего мира". Двадцати двух лет от роду я впервые осознал, что компьютеры, домашние роботы и система жизнеобеспечения на астероиде "Дяди Ковы" являются отнюдь не доброжелательными воплощениями какой-то духовной субстанции, а просто-напросто машинами. Я верил в фей, эльфов, нумерологию и астрологию. Я верил, что в ночь на Ивана Купала в глубине древних лесов Северо-Американского Заповедника совершаются всякие чудеса. Подобно Китсу и Лэму в студии Хейдона, мы с доном Бальтазаром не раз поднимали тост "за погибель математики" и скорбели о том, что сэр Исаак Ньютон разрушил поэзию радуги своей непотребной призмой. Воспитанное с детства недоверие ко всему отдающему уравнениями и лабораторией переросло со временем в настоящую ненависть и сослужило мне в дальнейшем хорошую службу. Я усвоил, что даже в нашем посттехнократическом мире не так уж трудно оставаться язычником, который понятия не имеет, что Земля вращается вокруг Солнца.

Один из лучших писателей двадцатого века, ныне совершенно забытый (подчёркиваю, лучший и забытый), однажды остроумно заметил: "Мне нравится быть писателем. Но чего я не выношу, так это писанины". Поняли? Итак, синьоры и синьорита, мне нравится быть поэтом. Но чего я, чёрт возьми, не выношу, так это слов.