Читать книгу: «Дом, милый дом»

© Фоминых Д. В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Дом, милый дом

31 августа

Доктор Соколовская наказала мне каждый день писать дневник. Говорит, это поможет фиксировать факты и моменты жизни. Но предупреждает: чрезмерно увлекаться перепроверкой событий в своей памяти не стоит – того и гляди увеличится тревожность и возникнут сомнения в реальности. Ха-ха… Сомнения в реальности… Моя реальность такова, что сомневаться в ней – одно удовольствие. Вся моя жизнь последнее время – про то, насколько реальность не соответствует нашим о ней представлениям. Это же удивительно. Все не так, как кажется, все – сплошная матрица.

2 сентября

Решила написать психотерапевту, что не могу продолжать наши встречи. Нет денег. Деньги – это железобетонный аргумент. На самом деле деньги (в отличие от мозгов) у меня еще имеются, пусть их и осталось мало. Дело в другом: я знаю, она не одобрит того, что я собираюсь сделать, начнет меня отговаривать. Так и вижу ее, серьезную донельзя, в кресле напротив: «Вы застреваете в травматичном паттерне, Лиза! И вся терапия насмарку». Ну, не вся. Вот, например, дневник. Его я продолжу вести. В честь докторов Юнга и Фрейда. И доктора Соколовской. Да и просто – чтобы иногда проверять, до какой степени сошла с ума.

5 сентября

Как я и подозревала, с наступлением осени цены на съем резко упали. Мне достался отличный теплый дом с удобствами. Я сказала хозяйке, что буду платить понедельно. Неизвестно же, насколько я проникнусь деревенской жизнью. Пока мне нравится. В саду потихоньку догнивают августовские астры. Если выйти с дачи и пойти в сторону озера, то вскоре старая песчаная дорога пересечется с новой асфальтовой.

А оттуда уже рукой подать до элитного поселка «Озерный рай» с бдящим на воротах охранником Сережей. Его мы беспокоить не станем, все-таки Андрей не зря выбил нам самый престижный «двойной» участок с краю. По выступающим на полметра от берега корням можно обогнуть стену и пробраться на территорию. Жаль, сентябрьский дождь льет уже неделю – никаких тебе надежд на бабье лето, – корни стали склизкими, не хватало еще сверзиться в воду и потонуть от стыда на озерном мелководье… Я хватаюсь за ветви, иглы царапают руки, и, наконец благополучно перебравшись на ту сторону, выдыхаю.

Вот я и дома.

9 сентября

Следить за кем-то не так уж и сложно. В высоких стеклянных стенах дома отражается лес – при определенном освещении он становится зеркалом, умножает сосновые стволы и небо, растворяется в пространстве. Его нет – и меня будто нет. Но он есть – и я есть, просто скрючилась в глухих жасминовых зарослях. Сразу за кустами раньше торчало засохшее дерево. Оно загораживало вид на озеро, и я приказала садовнику его спилить. А вот пенек выкорчевать не успела. Теперь он служит мне идеальным опорным пунктом.

Видела бы меня сейчас моя психотерапевт: новые сапоги и рюкзак с термосом и бутербродами, непромокаемая куртка цвета хаки. Я окончательно мимикрирую под пейзаж. Ближе к вечеру свет перестает отражаться в прозрачных стенах – и дом выступает из небытия, будто проявляется в сумерках. Через прореху в ветвях становятся видны его внутренности – люстра яркого муранского стекла над простым, с виду деревенским, а на самом деле дизайнерским столом. Идеально чистая открытая кухня. Дважды в неделю сюда приходит для уборки женщина с тяжелым лицом. Очевидно, Полина (заставляю я себя артикулировать ненавистное имя, ее зовут Полина) не признает тряпок и пылесосов. И правильно делает. Слышится пиканье ворот. Это с другой стороны дома въезжает в гараж муж Полины. Сейчас она спустится встретить его… Еще пара минут – и вот они входят в столовую. Одной рукой он прижимает ее к себе, другой ставит на стол крафтовый пакет из ресторана (готовить Полина тоже не любит). Они смеются, вместе раскладывают еду по тарелкам, он достает бутылку вина, они садятся на барные стулья вокруг кухонного островка. Она кормит его какой-то экзотикой с палочек. Он целует ее, пригубив вина. На меня начинает капать. Жаль, что я не могу слышать, о чем они говорят, но их смех и расслабленные позы очень красноречивы.

Внезапно он встает и подходит к окну. Я сжимаюсь, смешиваюсь с тенью, забываю дышать. Что-то почувствовал? Да нет, просто не любит темноту за окном. Медленно, как театральный занавес, закрываются бежевые шторы. Я выдыхаю, смахиваю с ледяного носа дождевую каплю.

Спектакль окончен.

10 сентября

Конечно, я простыла. Там, рядом с домом, я забываю и о ледяных ногах, и о мокрых штанах. Но на следующее утро тело мстит мне – все болит, меня то и дело сотрясает озноб. Лечиться мне тут нечем – разве что горячим чаем с лимоном, в который я понемногу добавляю дешевый коньяк из ближайшего супермаркета. С коньяком болеть не так грустно, но то и дело, выныривая из ватной пустоты между сном и бодрствованием, я проверяю мое любимое приложение.

Котел включен: 06:43 pm, главная дверь открыта пользователем admin, порог влажности в ванной превышен. Вентиляция включена.

Для кого-то это просто набор технической информации. Но не для меня. Я шепчу: он сегодня вернулся рано. Видно, торопился к возлюбленной. Кто-то стоял под душем. Он принимает его по утрам. Значит, Полина. Выходит из ванной комнаты, завернувшись лишь в полотенце, темные влажные волосы рассыпаны по спине…

Я отбрасываю телефон. Дура! Тебе бы писать эротические романы. Впрочем, что я знаю об эротике? Полинин муж был моим первым и последним мужчиной.

11 сентября

Когда мне было двадцать, папа умер, в одночасье. Все говорили – какая легкая, быстрая смерть. Повезло! Ну, это как сказать. Прах пришлось забирать мне, мама после похорон впала в подобие кататонии и едва реагировала на внешний мир. Я взяла с собой крепкий полиэтиленовый пакет из супермаркета. И одногруппника Андрея. Он хотел позвать девушку в кино, но у девушки, ха-ха, были другие планы на вечер. Помню, как невыносимо долго мы сидели в ожидании урны в мрачном коридоре крематория. А на обратном пути маршрутки все не было, Андрей снимал с меня по очереди то один, то другой сапог, растирал оледеневшие ступни. И все равно мы вернулись домой замерзшие, как цуцики. Оставив пакет с прахом отца на полу в прихожей, он побежал набирать мне ванну, вымыл меня там, как ребенка. Я не сопротивлялась – на стыд уже не оставалось душевных сил. Когда я засыпала, подоткнул одеяло вокруг и признался в любви.

12 сентября

Что-то мне совсем нехорошо. Бьюсь в кашле, как эпилептик. Но сил вставать и снова греть чайник нет. Просто долью себе в чашку коньяка. Так вот. Первые годы брака муж был для меня «опекающей родительской фигурой». Жаль, что тогда рядом со мной не оказалось доктора Соколовской, чтобы объяснить: взрослый мужчина не может испытывать к взрослой женщине безусловной любви. На это способны лишь родители – к детям. Да и то не все.

Так каковы же были условия? – спрашиваю я себя. И сама же отвечаю. Все просто: раньше он был молод и беден, заперт в своем техническом вузе, как в монастыре. Я казалась ему красавицей, хотя бы за отсутствием выбора. А потом он вышел в большой мир с настоящими красавицами и сам стал богачом – а значит, с доступом к намного более привлекательному, чем стареющая жена, ресурсу.

Я, кряхтя, тянусь за отброшенным телефоном, чтобы поставить заряжаться. И не выдерживаю – вновь вхожу в приложение.

Свет в гостиной выключен: 23:11. Температура в спальне: 18.2°C – обогрев отключен.

Значит, он все еще спит в холоде, как я приучила. «Тебе тоже придется привыкать, дорогая Поля, – шепчу я. – А если замерзнешь – прижмись к нему покрепче».

18 сентября

Сегодня я решила съездить в город. Во-первых, проверить квартиру. Во-вторых, так получилось. Ладно, признаюсь. Я собиралась затовариться в ближайшем к поселку большом супермаркете, но уже на шоссе заметила голубую машинку-мини. Номер 777. Стильное авто для стильной девушки, не обремененной детьми. Дорогой подарок. Впрочем, он вообще у меня не жадный. Сейф в нашей городской квартире едва вмещает бархатные футляры. В основном антиквариат. Раньше Андрей развлекался европейскими аукционами, на которых обедневшая ноблесс¹ распродавала семейные реликвии. Браслеты, серьги, броши. Предпочитал стиль ар-деко – черная эмаль, россыпь бриллиантов, гравированные изумруды.

– Сейчас разве так умеют? – Он торжественно вручал мне очередной презент. Подруги – тогда у меня еще были подруги – завистливо цокали языком, передавали из рук в руки тяжелых пантер и жар-птиц. Сумасшедшая красота!

– Вот! – торжествующе восклицал он, когда браслет или брошь, сделав полный круг, оказывались вновь в его руках. – А Лизе не нравится!

Все поворачивали ко мне шокированные лица, и мне приходилось с извиняющейся улыбкой раз за разом пояснять, что мой стиль жизни совершенно не предполагает ношение пантер чаще одного раза в год. Что тяжелые серьги оттягивают уши и у меня начинает болеть голова. А броши носит Мадлен Олбрайт, а я – нет. Я люблю серебро, которое могу таскать каждый день, мыть в нем посуду и готовить еду, не переживая, если потеряю. Но стоило мне заикнуться об этом, как лицо у Андрея вытягивалось, а на лицах подружек читалось: неблагодарная ты тварь.

18 сентября, вечер

Все-таки однажды подруга меня защитила. Мы как раз съездили на Рождество на Мальдивы. Андрей демонстрировал гостям фото на телефоне – разноцветные рыбы в воде, огромные рыбы на гриле, йога на закате, личный бассейн при бунгало…

Не реагируя на охи и ахи, я молча собирала со стола грязную посуду. Я в тот год мечтала поехать к сыну в Англию. Андрей настоял на его обучении в закрытом частном пансионе: ребенку все самое лучшее. «Его ждут Кембридж и Оксфорд, черт возьми! Оторви уже парня от своей юбки, не будь эгоисткой, Лиза!» А я знала, что мой Колька чувствовал себя там очень одиноко, и мечтала просто обнять его. Просто прижать к себе и попытаться напитать своим теплом на ближайшие полгода. До летних каникул. Но нет. Мне достались дайвинг и волшебный загар. И алкоголь каждый вечер, чтобы смириться с разочарованием.

Андрей тогда заметил, смеясь: вот, полюбуйтесь, везу ее на Мальдивы, а она еще и недовольна! Нет, ну кому рассказать! Машка в этот момент повернулась к нему, отодвинув телефон с красивыми фото, – Машка, нищая некрасивая Машка, ушедшая преподавать после окончания вуза информатику в школу! – и спросила: «Так зачем ты повез ее на Мальдивы, если она хотела к Кольке?» За столом наступило молчание: то самое, неловкое. Андрей не проронил ни слова, а после ужина сказал, что зависть – плохое чувство. «Машке-то твоей ни Мальдивы, ни пансион для детей в Англии… да что там – дети как таковые при ее внешности не светят…» И с тех пор мы Машку в гости не приглашали. Дружба наша умерла.

И прошло еще десять лет, прежде чем сдох и мой брак.

19 сентября

Вчера, увлекшись воспоминаниями, я не успела рассказать про Полину. Я последовала за ней до центра города, а точнее – до турагентства «Посейдон». Полина не оставила свою работу, молодец. Тем более что именно там она и нашла свое счастье. А мой Андрей – всем довольную молодую жену. Но не суть важно. Минут через десять – я как раз размышляла, куда поехать: сразу домой или закупиться в супермаркет? – Поля вышла из офиса и прошлась до кафе в конце улицы. Делать мне было особенно нечего… Короче, какого черта я оправдываюсь в собственном дневнике? Просто, когда привыкаешь шпионить, уже не остановиться.

…Кафе показалось мне замызганным для такой шикарной барышни, как Поля. Полуподвальным. Это, собственно, и позволило мне разглядеть ее через окошко рядом с интересным молодым человеком. Они не целовались и не обнимались, ничего такого – просто разговаривали, перед ними лежали какие-то чертежи формата А3. Полина что-то говорила, а парень записывал за ней в телефон. Я подумала о деловой встрече, а он вдруг – раз! – и накрыл своей ладонью ее руку с новеньким обручальным кольцом. И я – идиотка! – вроде как постеснялась смотреть дальше, почти бегом села в машину и рванула с места. Почему, спрашивается, я вдруг так смутилась? Она же не стеснялась спать с моим мужем. И вот теперь мучаюсь: что это был за жест? Интимный? Успокаивающий? Дружеский? Может, Полина тайно влюблена? Может, она бросит моего мужа и найдет себе своего? А мой вернется ко мне, как не подошедшая вещица в интернет-магазин?

Мне так стыдно за свои нелепые мечты, что я открываю бутылку красного и наливаю его в дорогущий тонкостенный бокал – у нас таких ровно шесть. Очевидно, инвестируя в винную тару, мой муж посчитал, что истинных афисионадо у нас дома больше шести не соберется. Я пью один бокал, потом второй, третий. Приканчиваю бутылку. Мне становится почти хорошо. Падаю на диван в гостиной и не выдерживаю: вновь заглядываю в приложение.

Режим «Ужин вдвоем» включен.

Этот режим, как и все в моем доме, я придумала сама. Приглушенный интимный свет, негромкая джазовая музычка из моего плейлиста, повышенная температура на кухне… Им хорошо. Они живут в созданной мной атмосфере комфорта и счастья, даже не задумываясь об этом. И, пьяно икнув, я мстительно отключаю режим.

20 сентября

Уфф… Еле-еле, держась за стеночки, добрела до кухни. Едва слышным шепотом заказала себе доставку и приняла «Алказельцер». Плохо, что мой стареющий организм уже с трудом воспринимает алкоголь. Хорошо, рядом нет Андрея, чтобы указать мне, что нельзя так издеваться над собой: чай, не девочка. Могу только представить, как тяжело ему было, бедняжке, ежедневно сравнивать меня с юной любовницей. Впрочем, если начать вспоминать, то все наше семейное житье можно описать синусоидой от «сними мини, а то на тебя все пялятся», до «зачем ты покупаешь короткое, ты уже не в том возрасте».

Выходит, возраст мой всегда был не тот – сначала как у объекта флирта, потом – как у объекта жалости. Иногда, когда я я особенно скучаю по своей прошлой жизни, я залезаю в историю фотографий на телефоне – самым давним снимкам уже лет пятнадцать – и с удивлением обнаруживаю вполне симпатичную женщину. Она, может быть, и не похожа на модель – после двух беременностей-то! – но вполне могла бы носить открытые платья.

А еще я вспоминаю, как каждый раз содрогалась в ответ на его добродушное подтрунивание, все эти сюсюкающие прозвища: «ты ж моя сладкая булочка», «пышечка моя». Почему я сразу не сказала, как их ненавижу? Потому что меня бы опять попросили не «нагнетать» и не делать из мухи слона. А если бы я настояла, что для меня это именно «слон», кому бы от этого было хорошо? Мне первой и стало бы плохо. Ведь не в пышечке же дело, право слово. А в чем-то другом, что я сейчас только нащупываю. Во мне растет злость, я залпом допиваю воду с «Алказельцером» и не выдерживаю: снова захожу в приложение.

Стираю свой любимый плейлист, который продолжает играть для них каждый вечер. Но и на этом не успокаиваюсь: меняю мой сценарий «Спокойной ночи». Обычно он активируется в 23:15: свет приглушен, отопление понижено, сигнализация активна. Давай-ка теперь так: пусть свет зажжется ровно в полночь, да поярче. И телевизор – сейчас он работает на минимуме звука: режим «Фон», а мы добавим громкости. Я тыкаю в +, добравшись до отметки 25.

Послушайте последние новости, ребята. Будет что обсудить в постели. Не только же трахаться, правда?

21 сентября

Подскочила в кровати – еще и семи не было. Не сразу вспомнила, в чем дело, а когда вспомнила, расстроилась. На сердце тяжело – чувствую себя виноватой. Как всегда. И жду, и боюсь телефонного звонка. Но больше боюсь. Чтобы обмануть нервяк, пошла убирать следы позавчерашней пьянки и вчерашнего похмелья. Мыть вручную дорогущие тонкостенные бокалы – такие не влезают в посудомойку, но Андрея это, естественно, не волновало. Выбрасывать картонные коробки от роллов, вытирать стол. Раз уж начала, помыла и пол на кухне, пропылесосила обе комнаты. Ненавижу этот модный дизайн в нашей питерской квартире – освобожденный от штукатурки кирпич выкрашен темной, почти черной краской. Вопрос: что было в голове у дизайнера, который сделал такой проект в городе, где триста дней в году идет дождь? Рядом с неровной матовой поверхностью кирпича – модные стальные панели. На них постоянно остаются отпечатки пальцев. Вот и теперь я на всякий случай их протираю, хотя еще ни разу не включила плиту и не готовила себе даже яичницу. Кстати, восемь лет назад наша квартира появилась в журнале «Дизайн и архитектура». Андрей купил аж двадцать экземпляров – раздавать партнерам и приятелям.

Тяжесть на сердце не проходит, мешает дышать. Я беспомощно оглядываюсь по сторонам: что еще можно исправить? Будто он, как обычно, вернется сюда вечером и надо быть начеку.

К примеру: шторы в нашей спальне на южной стороне – он не разрешал раздвигать их летом, в комнате становилось слишком душно. Но моим гибискусам и цитрусовым на подоконнике нужен свет. Поэтому, пока Андрея не было, я потихоньку открывала занавески, а параллельно, чтобы обмануть жару, включала кондей.

А еще моя покойная кошка обожала плескаться в умывальнике. В присутствии Андрея ей это было строжайше запрещено. «Нечего, – орал он, – устраивать потоп вокруг раковины и на полу!» Но мы с Симой хитрили – она резвилась ближе к обеду, мне не сложно было за ней подтереть. А перед мужниным приходом еще раз пройтись по квартире, чтобы точно быть уверенной: кухня в порядке, мои сладости спрятаны (Андрей уже давно был на ПП и мог запросто выкинуть найденные конфеты или пирожные в мусорное ведро), шторы плотно задернуты, пол в ванной идеально чист и сух. Сима невинно вылизывает себя в углу. Я ей заговорщицки улыбалась: тайная жизнь домашних животных, где мы с кошкой находимся примерно на одном уровне. Невидимы.

Я быстро прохожу мимо зеркала, успев отметить гнездо у себя на голове и замызганный халат – да и какая разница? Ведь, судя по отсутствию звонка от бывшего мужа, я даже сейчас – несмотря на партизанскую войну через приложение – остаюсь невидимкой.

– Черт бы тебя побрал! – говорю я вслух. – Его уже тут нет. А ты – есть, и еще отражаешься в зеркалах, пусть даже и не в лучшем виде!

Я распахиваю в квартире все шторы, хмурюсь на черную стену: завтра же схожу за краской и перекрашу ее в кремовый. Наливаю себе в огромную чашку чай и иду с ней на диван в гостиную, кладу тарелку с пирожными себе на грудь. Передо мной ноутбук с новым сериалом: центральный персонаж – неброская девушка из норвежской глубинки – расследует череду загадочных убийств. Но на середине второй серии тревога становится невыносимой. Мне необходима новая доза – прости меня, доктор Соколовская! Я держу телефон на отлете и краем глаза отслеживаю изменения в доме. Температура в комнатах, статус дверей и окон. Странно – свет в ванной включен, хотя Полине давно пора бы укатить трудиться в «Посейдон». Я отодвигаю ноут, уже не делая вид, что содержание телефона интересует меня меньше норвежских приключений.

Так-так, что тут у нас?.. Входная дверь была открыта дважды. Первый раз утром – явно чтобы выпустить Андрея. А вот второй – уже около одиннадцати дня. При этом свет не выключен, дверь гаража не активирована. Значит, это не новая хозяйка ушла из дома. Это к ней пришли гости. Время, прямо скажем, для визита необычное. Я чертыхнулась – как жаль, что я в Питере, а не в своей засаде на пенечке! Как жаль, что в доме нет камер – хотя, может, и слава богу, что их нет. Страшно подумать, сколько часов я провела бы перед мучительным для меня «кино». И тут вспомнила – бинго! В нашем коттеджном поселке на входе таки имеются камеры: как раз над головой равнодушного Сереги-охранника! Любой, кто хочет заявиться в «Озерный рай», проезжает мимо. Где-то тут была вкладка «въезд-шлагбаум»…

Утром визитеров мало, и я сразу вижу его – серый «БМВ». Вряд ли на такой тачке прибыл почтальон или обслуживающий персонал. Однако лобовое стекло отсвечивает и человека за рулем не видно. Я чертыхаюсь, смотрю время: гость в доме уже часа два, того и гляди его пригласят на обед… Мне тоже пора подкрепиться чем-то, кроме пирожных. Пока я кипячу воду, жду, когда всплывут пельмени, и ставлю себе на грудь очередную тарелку с недиетической жратвой, в приложении наконец снова появляется строчка – входная дверь открыта. Я замираю, ожидая снимка с камеры… и разочарованно выдыхаю: да, абрис головы явно мужской, вполне схож с тем типом из кафе, но деталей лица не разглядеть. Зато…

Зато, увеличив изображение машины, мне удается различить автомобильный номер. А 128 ВС 78. Нынче узнать личность владельца уже не так просто, как раньше. Но я узнаю. Обещаю тебе, дружок.

23 сентября

Опять наклюкалась. Забыла тут написать: мой муж – широкая натура – оставил мне вместе с квартирой вместительный винный шкаф на пятьдесят бутылок. Каждый раз, когда я приезжаю в город, шкаф становится чуть более просторным. Конечно, можно было бы заменить алкоголь на антидепрессанты – привет вам, доктор Соколовская, где-то у меня даже валяется ваш рецепт. Но я настолько перестала доверять себе, что просто побоюсь заглушать боль таблетками. В конце концов, мы русские люди. Так пусть сознание мне туманит не химия, а добрый старый алкоголь.

– Но как было не выпить? – спрашиваю я собственную отекшую, зареванную харю в зеркале.

Я уверена – он приезжал к ней. Тот тип, из кафе. Оставался пару часов. Достаточно, чтобы насладиться друг другом. А может, и недостаточно. Что я в этом понимаю? Почему-то осознание, что моему прекрасному, умному, щедрому мужу изменяет его свежая во всех смыслах супруга, вместо ожидаемого злорадства ввело меня в еще в большую тоску. И вот пожалуйста: еще полбутылки коллекционного бургундского – и мне уже кажется блестящей идеей вставить в плейлист режима «Ужин» песню «Неверная». Интересно, как у Полины с языками? Хотя она же новое поколение, они все умеют по-англицки. Чего я ждала? Что неожиданно заоравшая из динамиков в гостиной Рианна пробудит в ней совесть? И она признается Андрею, что любит другого? А он уж, в свою очередь, наберет меня и скажет: я ошибся, прости? А я скажу: ерунда, с кем не бывает, милый? Возвращайся-ка обратно к своей верной пышечке?

…А он и правда позвонил. И на мое дрожащее «Алло» начал орать: «Ты совсем больная?! (дальше непечатно) Не смей лезть в нашу жизнь!» А на мои попытки, заикаясь, объяснить, что я видела его Полину с любовником – тишина, еще страшнее ора. И потом, устало: «Господи, ты и правда рехнулась! Это электрик! Поля почувствовала изменение в температуре – вызвала ее подправить». Он бросил трубку. Я сидела, все еще прижимая обжигающе горячий телефон к уху. В голове гудело от его ора и от унижения, горло предательски сжалось, и вот пожалуйста – я снова реву белугой.

Пьяная, жирная, страшная, старая. Но я и сама это давно знаю.

26 сентября

В первый год после универа, когда мой муж еще обожал меня и ухаживал за мной, беременной, как за царицей Савской, мы сочинили его бизнес. Идея пришла мне в голову во время нашего свадебного путешествия «галопом по Европам». Там в то время только появились солнечные батареи. Стало ясно, что за ними большое будущее. Помню, как, едва замечая обязательные музеи и архитектуру, мы каждый день обсуждали наши опции, прикидывали возможности. Ночами я просыпалась, расталкивала Андрея рядом: мне приходили все новые мысли, я боялась забыть их к утру. Мы спорили, ругались, но это было совсем не обидно – напротив, мы становились командой. Это я придумала название «Солнечный ветер». Придумала взять под производство в аренду цеха химкобината в Сибири. Пилотные серии были выполнены именно там. С ними мы зашли в Азию. Да. С маленькой Катькой я еще могла на равных следить за обвалом цен на поликремний в 2009 году, вместе думать над реструктуризацией… Но скоро родился Коля, и он стал приоритетом.

Поначалу муж еще спрашивал моего мнения, но сыночек каждую ночь с диким ревом выблевывал на меня содержимое своих рожков с молоком, я по часу укачивала его, а после ползала по полу и убиралась. Господи, какая, к лешему, фабрика модулей, какая диверсификация логистики? Через год, когда Кольке был наконец поставлен правильный диагноз – целиакия, – Андрей уже полностью взял дело в свои руки, все меньше делился со мной новостями.

Однажды в компании друзей он похвастался, что идея бизнеса пришла ему в голову в аэропорту Гамбурга…

– Не тебе, а мне, – поправила я его уже в супружеской постели перед сном.

– Какая разница? – спросил он, засыпая.

И правда, какая? Мы ведь семья. Мне бы гордиться мужем. Ведь брак – командный спорт, где у каждого, так сказать, есть свой фронт работ. Я же сама не захотела брать няню детям. И если поначалу меня еще терзали сомнения в правильности выбора, то постепенно Андрей меня от них избавил. Он превозносил меня как идеальную мать. Хвастался моими кулинарными талантами, моим умением так составить расписание на день, чтобы дети всегда были вкусно накормлены, чисто одеты, развезены по кружкам, а уроки сделаны.

– А что, брат, это тоже – стратегическое планирование! – поднимал он с улыбкой палец за званым ужином (по центру стола горделиво высился мой гусь с яблоками).

– Не зря получала красный диплом, – сыронизировала я.

– Прошу тебя, – сказал он позже, я как раз смывала косметику с глаз после ухода гостей. – Не делай так больше. Это выглядит смешно.

Я не сразу поняла, о чем он?

И Андрей пояснил:

– Не стоит похваляться твоим красным дипломом перед серьезными людьми. Все ведь понимают, как ты его получила.

– И как же? – Я еще была молода, еще хорохорилась.

Он ласково улыбнулся, чмокнул меня в затылок.

– Как все девушки в технических вузах. За красивые глаза.

Я помню, как застыла с размазанной вокруг моих красивых глаз тушью.

– Раньше ты говорил, что я умнее тебя.

Он усмехнулся:

– Я же любил тебя, дурочка! Ты что, не понимала, что твои завышенные оценки – это фикция? Все об этом знали.

Все, значит, знали. Все понимали. Любил – в прошедшем времени. Дурочка. Целый букет. Я не спала ночь, пытаясь переварить в голове новую информацию. И решила: дурочка – ласкательное; любил – не говорит о том, что уже не любит; и с дипломом – да какая разница, если сейчас я и правда домохозяйка?

Разница была, – говорю себе я теперь. – Только ты отказывалась ее замечать. Тебе было тепло в своих иллюзиях, ты не хотела идти на конфликт. «Иллюзии являются реальностью – ведь мы за них расплачиваемся», – как писал мой любимый Станислав Ежи Лец. Вот ты и расплатилась. Та самая разница разверзлась перед тобой, как пропасть.

А ты ухнула вниз, как сраная Алиса в Стране чудес.

27 сентября

Я то и дело открываю бессмысленное теперь приложение. Что-то вроде заученного невроза – он удалил меня из системы, поменял пароль, а я продолжаю заходить, чтобы уткнуться носом в виртуально закрытую дверь. Как легко он убил последнюю связку между нами! Обесточил, окончательно отлучил от дома. Моего дома, черт возьми! Ненавижу!

Я швырнула стакан в уродливую черную стену. И сама испугалась вспышки своей пьяной ярости. Пошаркала, покачиваясь, на кухню, взяла совок с веником – собрать стекло. После пройдусь пылесосом и тряпкой. Да так и застыла перед помойным ведром. Уронила совок и отправилась в комнату детей. Здесь лежал мой древний, когда-то отданный дочери, ноутбук. Катя уже давно променяла его на стильный Мак, его и взяла с собой в Швейцарию. А мой старичок все еще тут. Я туплю в пыльный экран, ожидая, пока тот загрузится.

У Андрея, еще в институте, имелся один грех – стремительность, если не сказать поверхностность. С возрастом прибавился второй – высокомерие. Пьяно икнув, я набрала пароль: имя сына + его дата рождения. Папка с кодом оказалась там же, где и пять лет назад. home_control.py.

Терминал заполнился зелеными строками:

css

CopyEdit

Connecting to hub…

Token verified.

Devices online: 17

Сердце забилось чаще. Он сменил пароли, удалил меня из системы, но токен остался действительным – тот самый, что я когда-то сгенерировала через API и сохранила локально.

– Сам ты дурочка… – Я икнула, глядя на знакомый список устройств

Замок: входная дверь – locked, Датчик движения – активирован.

И снова – здравствуйте!

30 сентября

Я совершенно не хочу с ним разговаривать. И видеть его тоже не хочу. Возможно, это наконец произошло – выздоровление. Одна печаль – у меня появилась новая обсессия². Я хочу составить досье. Железобетонное, Карл! Каждый день я фиксирую происходящее в доме – любую мелочь. Я не хочу подставляться, выслеживая девочку Полину в кафе и на улицах города. Нет-нет! Я больше не больная на голову бывшая жена. Я просто цежу свое винцо и время от времени фотографирую экран: «электрик» приезжал еще несколько раз, когда ни домработницы, ни моего благоверного не было дома. Я отслеживаю все детали: вот спущены шторы в гостевой комнате – правильно, они все-таки стесняются совокупляться на том же белье в супружеской спальне. Повышенная влажность в ванной, как свидетельство душа пост-коитус. Я помечаю время.

И все-таки умудряюсь отыскать ФИО хозяина «БМВ» – Егоров Валерий, – и пробиваю его через поисковик. Шах и мат. Я молча сижу, уставившись на экран. Черт возьми, парень и правда оказывается электриком. Более того, трудится в аварийно-диспетчерской службе (АДС) Курортного района. При желании его легко вызвать по телефону, указанному на сайте Аварийки.ру.

Я опустошена и привычно вынимаю из винного шкафа еще одну бутылку. Ты действительно бредишь. Бред усугубляется винными парами. Вспомни, как поначалу ласково-обеспокоенно, а потом все более раздраженно смотрел на тебя твой муж.

«Лиза, ты на самом деле забыла, что мы с тобой собирались сегодня в кино?»

«Лиза, у нас гости через час, ты что, не помнишь?!»

«Лиза, да в конце концов, сосредоточься! Я сто раз говорил тебе про мою командировку в Поволжье».

Он оборачивался к детям и разводил руками: у нашей мамы, как всегда, ветер в голове! Но ничего! Сейчас мы быстро: посмотрим, что там дают сегодня в кинотеатре, поможем ей приготовить что-то на скорую руку, я сам соберу чемодан, спасибо.

И еще: я вечно что-то обещала, но не помнила об этом. Он вздыхал, цитировал французскую поговорку: «Обещания обязывают лишь тех, кому даются». Хуже всего, что дети тоже постепенно переняли эту его манеру общения с «нашей мамой» и привычно закатывали глаза: «Мам, ты же обещала отпустить меня к Даше с ночевкой…», «Мам, ты же обещала купить мне лего с Гарри Поттером…».

Я напоминала себе глохнущего человека, который по обрывкам услышанных фраз и по выражению лица собеседника пытается уразуметь суть беседы, но вечно попадает впросак. И постепенно перестала задавать вопросы. Просто лишний раз извинялась за очередную ошибку. Вот и тут – любовник оказался действительно электриком… Прости, Полина, что плохо о тебе думала. Прости, милый. Я вечно брежу. А ты, как всегда, прав.

5 октября

И все же не могу тут не вспомнить, как однажды я попала в точку. Замечу – любое взаимодействие с себе подобными подразумевает текст и подтекст, поверхностный уровень и поглубже. Случается, мы считываем лишь первый слой. Букет цветов, очередная тяжеловесная драгоценность ар-деко в подарок – все это может быть просто жестом любящего мужа (текст). А может – попыткой заткнуть свою совесть (подтекст). Существует также безрадостный контекст, включающий в себя долгий, еще со студенческих лет брак, и усталость от жены, превратившейся в отупевшую домашнюю клушу.

В тот день он пригласил меня на ужин в дорогой ресторан. Еда была вкусной, музыка тихой. Это был идеальный момент, чтобы наконец поговорить по душам. Но Андрей так очевидно томился в паузах между подачей многочисленных блюд, что я была готова уйти до десерта. Однако боялась предложить – последнее время мы редко выходили куда бы то ни было вместе, и Андрей мог смертельно обидеться на мою неблагодарность. Ха, обидеться!

…Идеальная семья, крепкий брак. Как на самом деле пугающа наша готовность отказаться от реальности. Ради того, чтобы продолжать пребывать в иллюзиях, мы, истекая кровью, без устали боремся с правдой жизни. Но иногда борьба истощает тебя настолько, что проще принять наконец реальность. Ту самую правду.

– У тебя есть любовница? – спросила я, когда вышколенный гарсон выставил перед нами контрастный щербет из трав и белого трюфеля.

Андрей поднял бровь, и я уже приготовилась к очередной отповеди на тему моих болезненных фантазий… как он сказал:

– Да.

– Ты хочешь со мной развестись? – прошептала я, сама пораженная собственными инсайтами.

И он повторил:

– Да.

И добавил:

– Как можно скорее.

10 октября

Дорогой дневник! У меня – прогресс! После позора с электриком я уже пять дней как не заходила в домашнюю учетную запись. Из аддикций – только вино, пирожные и сериалы! Ну не молодец ли я? Однако сегодня случился срыв, и я на всякий случай зафиксирую его здесь, вдруг я опять в делирии?

Итак, в учетных записях Дома новость: в них появился еще один пользователь – root_ghost. Добавлен в систему позавчера около полудня. Кроме того: нагреватель Heater-Delta22 теперь работает только в ночные часы. Пока ничего не понимаю. Да и понимать особо не хочу. Забавно только показалось, что ghost – призрак. Как и я сама – призрак старой хозяйки дома.

Выходит, мы с неизвестным в некотором роде коллеги.

11 октября

Сегодня написала владелица дачи, спрашивает, не хочу ли я продлить аренду? Я не хочу. Пора съездить забрать вещи. Позвонить наконец детям. Я слишком редко нахожу в себе силы даже просто взять трубку, когда они звонят. Невыносимо слышать жалость в их голосе. Несчастная брошенная мама. Новостей у нее нет. И, похоже, уже не будет. Бедные мои зайки! Они ни в чем не виноваты. Им просто не повезло с родительницей. Родительнице и самой уже хочется убраться из этой жизни, но она пока не знает, как это сделать, чтобы никого не затруднить.

…Почему-то вспомнилось, как я упрашивала Андрея купить домик на море, где-нибудь в Черногории. Вместо этого он приобрел участок земли у озера. Получается, тогда я тоже была не права – дом стал моим счастьем. К этому моменту Андрей уже настолько отстранился от семьи, что дал мне карт-бланш на работу с архитектором и строителями. Благодаря дому я вспомнила, чему меня учили в институте. Вновь почувствовала себя живой, на что-то способной.

Пока меня не прикончили уже окончательно – в том дорогом ресторане.

12 октября

И все-таки творится что-то странное. Обогреватель в ванной комнате активируется каждую ночь. Датчики CO и температуры повышаются ночью до опасных уровней, но вентиляция почему-то не включается. Не похоже на сбой. Скорее, на чье-то сознательное вмешательство. Вряд ли это сделал Андрей – он даже не знает, как сбросить фильтр на датчике CO. Да и зачем бы ему это понадобилось? Я вообще не понимаю, кому это может понадобиться?

Или у меня опять паранойя и попытка технического анализа просто прикрывает желание быть нужной? Найти предлог, чтобы набрать номер телефона, который я помню наизусть…

Нет, только не это! На всякий случай все фиксирую.

13 октября

Я тут подумала – а что мне мешает, подъехав за вещами на дачу, заодно и глянуть, что все-таки происходит? Так сказать, «ее прощальный поклон»? Сказано – сделано. По пустой дороге я доехала до дачки, а оттуда уже пешком по знакомому маршруту – сосновый лесок, обход по корням стены вокруг поселка – до моего бывшего жилища.

Всю прошлую неделю дул сильный ветер – кусты совсем облетели. Стоит Полине выглянуть из окна – и она заметит меня, позорно скорчившуюся на пеньке. Я проверяю учетную запись: судя по ней, Поля и Андрей разъехались каждый в свой офис. И потихоньку выпрямляюсь – из австралопитека превращаюсь в Homo erectus, набираюсь смелости выйти на газон перед окнами.

Шаг, еще один. Дом гипнотизирует. Я всматриваюсь в него, а он – в меня. И наконец прислоняюсь лбом к ледяному стеклу. Поставив ладони с двух сторон лица, я вижу пространство внутри – брошенный на софе любимый шерстяной плед, одинокую чашку на островке барной стойки на кухне… Горло сжимается. Я хочу попасть внутрь. Хочу сложить плед, убрать чашку в посудомойку. Хочу свою жизнь обратно. Возможно, входная дверь еще настроена на автоматическое распознавание устройства моего мобильного и откроется сама, как при «домашнем возвращении»? Я обхожу дом, вынимаю телефон. Посмотрим, подумал ли об этой опции Андрей. Сим-сим, откройся. Щелчок. Конечно, не подумал.

И я вхожу. О, запах моего дома, отраженный от близкой воды рассеянный свет, блаженная тишина. Главное – не расплакаться и не позабыть, зачем я сюда пришла. Сначала – дело. А потом, обещаю я себе, ты пройдешь и попрощаешься с ним как положено. Теперь уж – навсегда. Я привычно снимаю обувь и иду на кухню, стараясь не отвлекаться на изменения в ней. Нет моих вышитых кухонных полотенец, зато появилась сверкающая хромом кофемашина. Наверное, Полина не представляет своего утра без чашечки крепкого эспрессо. Возможно, эта чашечка даже подается ей в постель…

Стоп. На голографическом пульте управления климатом среди нормальных показателей – температура 18,4°C, влажность 63 % – я нахожу ту самую странность:

обогреватель Delta22 – режим ожидания.

Я рассеянно скольжу пальцем по экрану. Хм. Открываю скрытую вкладку логов – «Показать служебные события».

root_ghost – Delta22: отключение защиты от перегрева – выполнено.

– 03:40

Смотри-ка, здесь вновь покопался тот самый призрак.

Температура корпуса: 109°C – тревога отменена вручную.

Что за ерунда?.. Я поднимаю глаза к потолку, и мне кажется, слышу еле уловимый треск – такой издает перегретый металл или проседающий от нагрева пластик. Ванная в нашей спальне – как раз над моей головой. Я опять брежу?

«Ваша мама совсем потеряла голову, дети».

Я взлетаю по лестнице вверх, прохожу мимо спальни, мельком отмечая пошлый черный сатин на когда-то застеленной белоснежным хлопком супружеской постели. Вот и ванная. Тут тоже перемены налицо: розовый халат на крючке двери; батарея люксовой косметики; дорогой фен – не иначе как крутить блондинистые кудри; аромат свежих цветочных духов – запах молодости.

И еще один, фоном. Я прикрываю глаза, чтобы мозг не взорвался от лезущих отовсюду свидетельств счастливой семейной жизни. За отсутствием визуальных раздражителей запах становится более явственным. Смешиваясь с Полиными духами, эта нота выделяется как грубый аккорд. Сладковатый, жженый. Еще чуть-чуть – и я пойму, что он значит.

Но в этот момент за моей спиной раздается:

– Какого черта ты тут делаешь?!

14 октября

Я сидела, скорчившись, на диване внизу, задыхаясь от слез и соплей, а мой бывший муж возвышался надо мной, как чертова гора. И смотрел на меня с таким отвращением и презрением, что слова застревали в горле – действительно, кто мне поверит? «Сумасшедшая истеричка, что тебе опять от нас надо? Что ты вынюхиваешь? Господи, – говорил он, – на кого ты стала похожа! Алкоголичка, плюс ко всему прочему. Уйди наконец, исчезни из нашей жизни! Доведешь меня – я тебя лишу всего через суд! Будешь жить под мостом, ничтожество!»

Он действительно вызвал охрану. Хорошо, не полицию. Серега пучил глаза и божился, что не видел, как я входила. Я умоляла мужа посмотреть учетную запись: там новый пользователь в системе, он отключает защитные программы в доме… Не реагируя на мольбы, Андрей пригрозил Сереже увольнением – если «эта женщина» еще раз окажется на территории «Озерного рая». На глазах немногих сидящих днем по домам соседей бывшую хозяйку дома под конвоем охраны вывели за ворота. У меня уже не осталось сил рыдать. Я еле-еле дотащилась до дачи.

Хорошо, что в октябре ранние сумерки. Не надо включать свет, можно просто достать чайную чашку, налить туда до краев коньяка из поселочного лабаза. Сделать первый глоток. Закашляться и сделать второй. Уже лучше. Ничего, говорила я себе, ничего. Что ничего? Ничего не будет больше, все кончено, все вновь разбито, я упала на дно, я лежу там и смотрю вверх – и там тоже только то самое ничего.

Оно кружится, кружится, как поток воды в стиральной машине, и вот я уже закрываю глаза и отключаюсь.

15 октября

Жжж… – это вибрирует мой телефон. Я открываю глаза и одновременно ойкаю от пронзительной боли в затылке. Я заснула в кресле, теперь все тело ломит, а в горле пересохло. Я со стоном поднимаюсь и иду умыться. Голова отвечает на каждое движение невыносимой резью. В холодильнике, слава богу, нашлась бутылка воды. Вид чашки с оставшимся на донце коньяком вызывает рвотный рефлекс. Надо раздеться и лечь, на этот раз по-настоящему, в постель. Проходя мимо кресла, я все-таки смотрю на экран телефона – пять пропущенных звонков с незнакомого номера. Я решаю, что не буду перезванивать, но рудимент родительского чувства говорит: возможно, что-то с детьми? И я сажусь обратно – осторожно, как хрустальную, располагаю голову на подголовнике и набираю номер, стараясь держать телефон подальше от уха.

– Да, – скрежещу я в трубку. – Вы мне звонили.

– Елизавета Сергеевна? – взрывается в голове незнакомый тенор. – Это вас беспокоят из «Росстраха». – Я морщусь – что за страх? И собеседник поясняет: – Российского страхования.

– Я не застрахована. – Я пытаюсь говорить как можно тише, в голове продолжает стрелять.

– Верно! – жизнерадостно подтверждает тенор. – Застрахован был ваш бывший муж. И дом.

– Бывший. – Я пытаюсь сглотнуть. Надо еще выпить воды. – Бывший дом.

– Да, – сразу соглашается тенор. – Вы, наверное, уже в курсе?

Я допиваю остатки воды, вытираю рот ладонью.

– В курсе чего? – Тенор молчит, и я вдруг пугаюсь. – Что случилось? – спрашиваю я громче, чем надо. Голова послушно откликается острой болью.

– Сегодня ночью в доме случился пожар, – кашлянув, начинает тенор. – Андрей Леонидович… скончался.

20 октября

Если я правильно поняла, охранник Серега таки сыграл свою роль, доложив страховщику (а точнее, страховому следователю), как накануне пожара меня позорно выперли из поселка. Он даже – вот удивительно! – прислушивался к моему скулежу по поводу сбоев в системе. Сумма, на которую, как выяснилось, были застрахованы мой муж и мой дом, показалась мне запредельной. Причем дом – именно от пожара, что, конечно, не могло не возбудить подозрений.

Страховку, оказывается, оформил сам Андрей. Я, как бывшая жена, могла бы стать подозреваемой, но не была заинтересована финансово, и потому страховщик – его звали Петром, попросил о встрече, скорее надеясь, что мое оскорбленное самолюбие сыграет ему на руку и я выдам какой-то кусочек информации.

Но он ошибся – я сидела перед ним в подобии анабиоза, то и дело прикладываясь к бутылке с минералкой. Двойная доза ибупрофена избавила меня от головной боли, но не добавила остроты ума.

Пожар занялся ночью, сообщил он мне. Источник возгорания оказался в хозяйской ванной комнате. Андрей умер во сне – от удушья. К счастью, его нынешней супруги в тот момент не было дома – она уехала к матери в Рязань.

Я молча уставилась на него. Что я могла сказать? Его нет. Не только в моей непутевой жизни, а вообще. Не осталось ни его ненависти, ни презрения. Ни холодных глаз, ни руки со свежим обручальным кольцом. Ничего из того, что было таким родным, а стало хуже чужого.

– Елизавета Сергеевна, – повторяет он явно уже не в первый раз, пытаясь привлечь мое внимание.

– Да? – Я выплываю из омута невеселых мыслей.

– Последний раз, когда вы были в доме, кхм, вы не заметили ничего… странного?

Я подняла на него глаза – он явно смутился: интересно, насколько Сережа живописал ему детали?

– Странного… – повторила я за ним.

И вздрогнула. Петя впился в меня глазами. Я отвернулась к окну, выдержала паузу.

– Простите, Петр. Боюсь, я сейчас не способна к плодотворной беседе.

– Это я прошу прощения. – Он неловко поднялся. – Конечно, у вас шок.

У меня шок, это правда. Но не тот, о котором он подумал. Неужели я оказалась права в своих подозрениях?

21 октября

В три часа ночи – той ночи, когда загорелся дом, на мою учетную запись пришло уведомление: обогреватель Delta22 активирован вручную пользователем root_ghost. А затем сенсорная ошибка: температура потолка выше 110°C. На этом записи обрываются. Тот запах, говорю я себе. Тот тихий треск в ванной. Я закрываю ноут и нахожу чистый листок. Мне нужен список. Хоть какой-то порядок.

1. Страховка Андрея.

2. Электрик Полины.

3. Неизвестный пользователь, сделавший мой дом беззащитным. Убивший его. Ради – я рисую стрелку наверх – миллионов по страховке.

Дальше я открываю скобки в первом пункте: идея Поли и знак вопроса. И во втором – внезапно вспомнив про парочку в кафе и тот жест, как он накрыл ее руку своей – пишу: «рука». И еще – «БМВ». Все-таки дорогая машина. Почему же я раньше не позвонила по телефону, указанному на сайте Аварийка.ру?

А сегодня набрала его и попала на говорливую диспетчершу. Потребовав вызвать Егорова Валерия, я услышала вздох. Увы, Валерий у нас больше не работает. Чего-то подобного я почему-то ожидала и жалостливо заканючила: мне очень нужен именно Валерий. Возможно, вы знаете, куда он ушел работать? Из трубки донесся еще один глубокий вздох: Валера высокого полета птица, окончил Бауманку (ого, практически коллега!) и теперь трудится в том самом частном секторе, как такой звезде и положено. Я попрощалась. Судя по дорогой машине, аварийно-диспетчерская служба Курортного района явилась кратким эпизодом в Валериной трудовой биографии. Теперь я хотела узнать про парня все-все-все. Гугл и соцсети мне в помощь. Я провела за поисками часа два и – увы! – не нарыла ничего, кроме списка выпускников той же Бауманки, в котором он действительно фигурировал.

Валерий – явно не дурак, – подумала я, засыпая. И очень жаль, потому что моей задачи это не упрощает.

22 октября

Кажется, что-то поменялось в моем восприятии действительности. Как ни ужасно было все случившееся, оно подтверждало мои подозрения, мою логику, мой анализ. Впервые за многие годы я не чувствовала себя идиоткой. Кроме того, учитывая, что новая жена уже стала вдовой, я прекратила страдать по поводу своего развода. Андрея было жаль, но злость оказалась сильнее скорби. Мой бедный дом… Дом, который я не смогла защитить. Мое последнее детище, которое я не отбила при разводе. А приняла, как побитая собака – кость, нелюбимую квартиру в центре.

Тогда у меня не было сил бороться. Но теперь вот странность! – они появились. Тело Андрея обещали выдать через неделю: это сообщила мне дочка со слов Поли. Выходит, у меня есть неделя, чтобы чуть меньше напоминать алкоголичку. Теперь вместо вина я пью теплую воду с лимоном и часами хожу под дождем вдоль Невы, а еще у меня куплен абонемент в бассейн и курс массажа. Надо успеть сбросить если не килограммы, то хотя бы нездоровую отечность; нагулять пусть не свежий, но приемлемый цвет лица.

Меня ждет битва.

23 октября

Каждый день я перебираю сотни страниц. В отличие от многомудрого Валерия, Полина активно присутствует в ВК. Фотографии из Дворца бракосочетания на Фурштатской, снимки из свадебного путешествия – те же Мальдивы. Я ловлю себя на том, что мне все это абсолютно безразлично. Фото с последнего места работы – «Посейдон», и с предыдущего – «Нева-тревел». С подругами в ресторане, с каких-то семинаров по туризму – в группе товарищей. Я просматриваю страницы всех подруг, каждого из коллег, подписываюсь на сообщества, на которые подписаны они. Вязание, карты таро, украшения для вашего дома, супы и салаты – худей вместе с нами, наш Центральный район. Я активно включаюсь в идиотские дискуссии, от которых сводит скулы, лайкаю самые острые комменты. Я составляю таблицы, чтобы не потеряться в Полининой жизни. Институтские подруги, коллеги по работе, мужики, оставляющие ей на стене комплименты из разряда «Ты куколка!» (возможно, бывшие). И потихоньку забрасываю свои удочки.

В одном сообществе между делом рассказываю про переехавшую в Питер приятельницу: удачно вышла замуж, как сыр в масле катается. В другом: как карты предсказали смерть мужа в огне, и все так и произошло… В третьем – о фатуме как таковом. Бывает – муж погибает, а жена – вот она, судьбина! – случайно едет к матери в другой город и спасается от неминуемой гибели…

Мне осталось только сидеть и ждать клева.

24 октября

Клюнуло! Правда, совсем не там, где я расставила свои сети. Стыдно признаться, но больше всего времени я провожу теперь в сообществах, посвященных путешествиям. Кроме отелей с перелетом я плотоядно отсматриваю виллы на сдачу. Италия, Хорватия, Черногория. Домики моей мечты – с видом на морскую синь, с террасой под сенью средиземноморских пиний, с неумолчным треском цикад. Дом, который мог бы заменить тот, другой. Потеряв за пролистыванием картинок час-полтора, я заставляю себя вернуться к дискуссиям на тему туризма.

Именно там обнаружилась ветка, где профи и клиенты с пеной у рта обсуждают мошенников. Я поражаюсь людской фантазии. Вскользь упомянуты умники, зашибающие неслабую копейку, фальсифицируя страховые случаи. Теплее, еще теплее… Я почуяла след. В ветку подтянулись любители рассказать «истории из жизни». Отметилась и одна из бывших коллег нашей Поли. Надежда – что символично – рассказала о «своей знакомой», которая вела веселую жизнь, оформляя фиктивные страховки от «невыезда». Клиенты, естественно, были даже не в курсе, что девушка вписывала в страховки фамилии из базы фирмы, в которой работала, используя копии отказов в предоставлении виз из консульств (отказ в визе – страховой случай). Когда все вскрылось, сообщила Надежда, в турфирме решили не выносить сор из избы. Полиции не сдали, но долг на барышню повесили и с работы выгнали. Однако барышня была внешне весьма привлекательна, с хорошим – на бумаге – резюме. Быстро нашла новую вакансию в том же секторе.

– А что с долгом? – аккуратно спросила я.

– А она замуж вышла, – с готовностью откликнулась Надежда. – Папик и рассчитался с ее долгами – в качестве свадебного подарка.

Я не была уверена, что речь идет о моем папике, поэтому игриво уточнила: такие серьезные подарки обычно делают только в Москве и только блондинкам модельной внешности. И получила в ответ смайлик от Надежды: нет, есть еще щедрые мужчины и в Северной столице. А девушка, да, именно такая: голубоглазая блондинка. Поймала своего спонсора, когда тот пришел купить тур в какую-то экзотическую страну…

– На Бали, – прошептала я. – Он собирался везти меня с детьми на Бали.

30 октября

Прошли похороны. Полина была очень элегантна – блондинкам идет черное. Да и вообще – молодым женщинам еще можно носить этот цвет. Мне он шел гораздо меньше. Но сравнивать даму сорока пяти лет и барышню двадцати пяти – несправедливо в принципе. У нее – вся жизнь впереди. То ли дело у меня. Предание земле, осень, резко повзрослевшие дети, прижавшиеся ко мне… Через день у них билеты обратно в Европу. Университет пропускать нельзя. А я… Я снова окажусь совсем одна.

Конечно, у меня еще останется майн кампф – мечты о мести и справедливости. И, стыдно сказать, стоя над гробом бывшего мужа, я вспоминала не наши счастливые годы – достаточно уж я их навспоминалась. Но представляла девушку напротив: на сей раз по-настоящему зареванную, раздавленную, проигравшую. Предумышленное убийство и сговор. Максимальный срок. Какой она вернется из тюрьмы? Явно растерявшей свою красоту и молодость. Но я не держала на нее зла. Было бы совсем унизительно возлагать вину за брак длиной в четверть века на малознакомую девочку. Нет, в моем несчастье были виноваты лишь мы оба два с покойником. Он – манипулировал мной, превратив в тень человека, которым я должна была быть. Я – позволила с собой это сделать, выбирая каждый день молчать, не отвечать, не защищаться. А теперь смотрела на красивую в горе Полину и размышляла: если я таки решу засадить ее в тюрьму, то все равно останусь жертвой. Брошенной женщиной, отомстившей через голову покойника молодухе. Месть, собственно, и есть ее, жертвы, главное и часто единственное оружие. Даст ли она мне искомое удовлетворение? – размышляла я, глядя, как Полина ищет упаковку бумажных платочков в сумочке от Шанель. И самое существенное – есть ли в ней зерно будущего? Того будущего, которым я хочу жить? И с внезапной ясностью осознала: игра в справедливость – как игра в наперстки; если ждать ее от жизни, всегда проиграешь, и в большом, и в малом. А значит – плевать на мифическую справедливость. И на месть. Я отказываюсь быть жертвой.

Я кладу приготовленные белые гвоздики на холмик свежей земли. Полина теперь стоит сразу за мной. Я оборачиваюсь и по-сестрински ее обнимаю, чувствуя, как она от неожиданности напрягается в моих объятиях.

И шепчу в нежное девичье ушко:

– Нам надо поговорить.

5 ноября

– Я не понимаю, почему мы не могли поговорить по телефону?

– Мы могли бы. – Я улыбаюсь. – Но телефоны прослушиваются.

– Хорошо. – Полина делает знак официанту, и тот моментально возникает перед нашим столиком – вот же, и тут срабатывает притягательность красоты и молодости. – Кофе, будьте добры.

Я тем временем лезу в папку и достаю планы дома.

– Узнаете? – говорю я Полине, и она замирает. – Это те планы, над которыми вы однажды сидели в кафе со своим подельником. Думаю, вы сомневались, стоит ли идти на преступление. Но он вас убедил.

– Вы за мной следили! – Она делает вид, что возмущена. А на самом деле – испугана.

– Ну конечно, – киваю я. – Андрей разве вам не говорил, что я сумасшедшая? Больная на всю голову? Но не это важно. Видите ли, Поля… – Я на секунду замолчала, подождав, пока официант поставит перед ней чашку эспрессо. – Прежде, чем что-то планировать, вам следовало выяснить хотя бы что-то про бывшую жену, то есть меня. Я вот, например, выяснила, за что вас уволили с предыдущего места работы.

Она сидит передо мной замерев, кровь отхлынула от лица. Я вздыхаю:

– Да не волнуйтесь вы так. Короче. Помните, у вас в спальне резко поднялась температура воздуха, а после в кухне заиграла песня?..

– Рианны, – прошептала она.

Я кивнула. Помнит. Хорошо.

– Андрей вам объяснил почему?

Она медленно качнула головой. Но я решила все-таки пояснить, «для самых маленьких»:

– Это может сделать лишь тот, кто имеет доступ к учетным записям. К внутреннему функционалу дома.

– Но ведь он вас заблокировал?

– Да. Но не совсем. Я просто стала осторожнее.

Я помолчала, посмотрела в окно на пешеходов. Торопиться некуда. Полина не оканчивала с красным дипломом один из лучших вузов в этой стране. Чтобы осознать серьезность проблемы, ей требуется время.

– Понимаете, Поля, за годы семейной жизни я совсем перестала себе доверять… И потому на всякий случай решила все фиксировать. Вам мои записи ничего не скажут, но любой приличный электрик сможет свидетельствовать на суде против вас и вашего подельника. – Я ободряюще ей улыбнулась. – Но и это еще не все. В день пожара я проникла в дом, пыталась его спасти.

Я смотрю на нее почти доброжелательно.

– Парадокс, да? Будь Андрей ко мне чуть добрее и не внушай мне годами, что я не способна отличить белое от черного, может, и был бы сегодня жив. Кстати, то, что я была в доме, подтвердит весь поселок, потому что наш общий муж заставил охрану вывести меня за ворота у всех на виду. Пинком, так сказать, под зад. И еще: я при охраннике, – лысом таком, – пыталась объяснить мужу, что в доме происходит неладное. Это Сергей слил информацию следователю от страховщиков. Следователя Петром зовут, если я правильно помню.

Поля, похоже, с Петей уже беседовала, и потому сидит сейчас уже на грани обморока.

– Я этого не делала… – шепчет она.

– Мотив. Возможность. Исполнитель, – загибаю я пальцы. – Любовник или нет, но Валерий крутой профи. Вместе вы составляли идеальную команду. У вас был опыт в страховых махинациях, у него – специализация по установке систем в умных домах.

– Он предлагал мне… – Ее голос звучит едва слышно. – Только дом. Андрей… я никогда бы… я отказалась. Когда на кухне внезапно заиграла та песня… я испугалась и отказалась.

Я пожимаю плечами. Может, и так. А может, иначе.

– Вы еще очень юны, Полина. Вам кажется, что важна правда. Но меня не интересует правда. И вас, по большому счету, должно интересовать только то, как это будет выглядеть в суде. А выглядеть это будет лет на пятнадцать.

– Чего вы хотите? – задает она наконец сакраментальный вопрос.

А я, как заправский герой боевиков, пишу на салфетке сумму.

– Это страховка, плюс ваша часть наследства. Вы выйдете из этого брака не обогатившись, Поля. – Я хмыкаю. – Разве что жизненным опытом. Зато будете на свободе.

И пока она сидит, уставившись взглядом в мятую салфетку, добавляю:

– Не пытайтесь сотворить со мной то же, что и с Андреем. Я написала программку – досье с копией всех фотографий и документов с моими пояснениями отправится с анонимного мейла на адрес полиции, Госстраха и нескольких интернет-изданий, если я не отменю эту отправку вручную. А отменять ее нужно ежедневно.

Она смотрит на меня, не отрываясь, будто ждет, что я сейчас расколдуюсь. Я же продолжаю:

– Страховые вам выплатят через месяц. Наследства придется ждать подольше – месяцев шесть. А я пока уеду из страны и подожду перевода в биткойн, хорошо?

22 апреля

Дорогая доктор Соколовская! Отчитываюсь. Полгода без алкоголя и никакой потребности в антидепрессантах. За это время я стала владелицей дома на одном маленьком острове в стране бывшего социалистического блока. В море купаться еще холодновато, но все остальное – прогулки по холмам, завтрак на нежном солнце за деревенским столом, тихие посиделки на закате с Милошем – все есть у меня. Признаюсь: да! я уже не одинока – мы с Милошем нашли друг друга в здешнем приюте для животных. Отдаю ли я, пригрев его, кармические долги или эгоистично подпитываюсь бесконечной собачьей любовью, не могу вам сказать. К чему анализировать? Главное – пока дистанционно, но я снова начала работать в нашей с Андреем компании. Официально она принадлежит детям. Но им еще предстоит закончить учебу, да и начинать карьеру они, возможно, тоже захотят в Европе. А за это время я выведу «Солнечный ветер» на новый уровень. Кроме того, я отыскала мою подругу Машку – она все так же холостячка, но перешла на частные уроки онлайн, и я вот что надумала: пока я буду работать в Питере, Машка переселится сюда, к морю, посторожит дом и составит компанию Милошу. А я стану навещать их на праздники и в отпуске. Как вам план? Мне кажется, отличный. Я очень довольна собой.

Но иногда, доктор, иногда мне снится моя прежняя комната. Во сне я просыпаюсь от треска, поворачиваю голову: дверь в ванную окружена по периметру оранжево-красным. Она открывается – невыносимо медленно, как бывает только в кошмарах, и я вижу ее: черную фигуру в огне. Это Андрей. Он один все понял и тянет, тянет ко мне обугленные руки…

Вскрикнув, я просыпаюсь, резко сажусь на постели. В окружающей меня тьме выделяется лишь квадрат полуоткрытого окна, чуть колышутся в лунном свете занавески. Где-то внизу тяжело дышит море. Ладонью я нащупываю жесткие уши мирно похрапывающего у моей кровати Милоша. И постепенно выравниваю дыхание.

Вы были правы, доктор. Чрезмерно увлекаться перепроверкой событий в своей памяти не стоит: того и гляди увеличится тревожность и возникнут сомнения в реальности. Но что такое реальность? Уж всяко не то, что я писала в своем дневнике. Она – лишь измаранная день за днем бумага. Основа для свидетельства против Поли и ее Валерия. Доказательство защиты, если удача повернется ко мне задом. Но нет, не в этот раз.

Не помню, когда мне пришла в голову эта идея? Когда я увидела тех двоих в кафе с чертежами? Или когда узнала, что он и верно – электрик, а она – балуется со страховками (и произошло это несколько раньше, чем я описала в своем дневнике)? А может, когда Андрей назвал меня ничтожеством, а я поняла, что я оно и есть? Ничто. Призрак. Привидение своего «умного» дома.

Ghost.

Видите ли, доктор, поначалу, раскапывая компромат на юную жену, я просто мечтала получить назад мою жизнь. Но вспоминая ту жизнь, поняла, что хочу назад не свой бывший брак, а себя.

Выйти из тени. Из ничтожества. Только вот любому призраку, чтобы обрести плоть, нужна кровь. Сакральная жертва. Конечно, камеры на воротах «Озерного рая» подсказали мне, когда Полина отправилась, как и каждые последние выходные месяца, в гости к маме. Две жертвы и не входили в мои планы. Мы с Домом сработали вместе, как по часам. Он выполнил свою роль и погиб.

Дом, милый дом. Тебе удалось то, что не удалось ни одному мужчине. Ты сделал меня счастливой.

Неидеальная мать

В тамбуре, уже недалеко от Отрожки, пахло сигаретами и близким сортиром. Он смотрел в окно на отлетающие влево массивы голых кустов, на тусклый блеск сплетения мокрых рельсов, а видел только свое потерянное лицо. Нет, даже не потерянное – охреневшее, вот какое.

В голове крутился фильм: вот он, чуть напряженный – все-таки к Директрисе в их богатой богадельне вызывают только по серьезной провинности, – входит в кабинет. Но она внезапно любезна, предлагает присесть: «Это ведь вы «ведете» Нину Сергеевну? Говорят, у вас близкие отношения? Очень хорошо, потому что сейчас Нине Сергеевне как никогда понадобится ваша поддержка. Такое горе!» Димка сглотнул, пока ничего не понимая, но чувствуя, что в животе, как в детстве, разрастается ледяной ком. Нелепая трагическая случайность – вот как она это назвала. Двойная гибель близких людей. И это после того, что произошло с ее сыном…

Димка кивал, держал лицо – и когда сидел напротив, и когда, аккуратно задвинув стул, вышел из кабинета. Ноги его не держали – он прислонился к стене, дотронулся, поморщившись, до собственного лба – холодного, липкого.

В номере никого не было – и не должно было быть, в их Доме («престарелых» корректно опускалось) как раз с шестнадцати до семнадцати проводились занятия – старики лепили, рисовали и вязали. Оглядевшись, Димка стал беспорядочно обыскивать комнату – благо невелика. Прикроватная тумбочка с книгой, запасными очками, картами для пасьянсов и таблеточницей. Шкафчик в ванной. Кухонные полки.

…Там он и лежал – завязанный узелком полиэтиленовый пакет. Рядом со ступкой для специй, выставленной будто нарочно для него: смотри, и даже не пытайся убедить себя, что тебе все показалось. Димка едва добежал до туалета, где его вывернуло наизнанку. Опустив крышку унитаза, сел на него отдышаться. Вспомнил ее чуть натянутую улыбку днем раньше.

– Отвезете это по уже известному вам адресу, Дима? Хотите, возьмите такси. Спишете потом со своего долга… Плюс – получите удовольствие.

Господи, думал он: она, по-моему, даже подмигнула на слове «удовольствие». А он, дурак такой, вздрогнул от смущения и растущего возбуждения: вдруг и на этот раз выгорит? Еще один разок. У него давно не было секса – тут уж не до принципов…

Идиот! Преодолев еще один рвотный позыв, он нажал на смыв. Следовало принять решение, и как можно быстрее. Но мысли разбегались, в голове было пусто, в горле стоял вкус желчи. Он заставил себя встать и выйти из ее комнаты – еще чуть-чуть, и придется столкнуться со старухой в коридоре, а он был не готов, нет. Ему требовалась пауза.

Уже с вокзала Димка позвонил старшей медсестре и попросил неделю «по собственному» – съездить домой. Голос его звучал глухо, старшая пару раз переспросила даты. Отпуск Димке дали без вопросов – он был на хорошем счету. А на кассе в кармане, рядом с кошельком, он нащупал его – завязанный аккуратным узелком пакетец. Видно, сунул в карман на автомате. И, уже сидя в поезде, все трогал его, ощупывал: чертова, чертова старуха! В какой момент она придумала сделать с ним то, что сделала? Когда застукала с молоденькой медсестрой в сестринской? Она тогда едва слышно извинилась, бесшумно отъехала на своем, как она его называла, электрокаре. Или позже – когда месяцами делилась разносолами, пенсией, расспрашивала про семью? А он и разнюнился от халявных денег, редкой вкусной жратвы и участия. Сын, брошенный матерью при разводе.

– Хотите сказать, – спросил он тогда с полным ртом, – я оттого так на баб кидаюсь? Ищу замены материнской любви?

Она погладила его по руке:

– Нет, конечно, мой мальчик. Конечно, нет.

Конечно, да! Нащупала оставленную матерью брешь и вползла в его сердце. Змея! Тот факт, что он бабник, просто был одним из крючочков. А насадить его следовало на все: только тогда ее план сработал бы. Подкормить, послушать, погладить, дать материнского тепла. Выходит, раньше он находил утешение исключительно промеж женских ног, но она дала ему альтернативу, да, она дала эту новую опцию. Никогда рядом с ним не было таких женщин – умных, ироничных, тонких. Старухин более чем преклонный возраст ограждал ее от любых иных ролей, кроме той самой, наиважнейшей. Но ведь именно это место в его жизни так долго – слишком долго! – оставалось пустым.

…И только когда Марина сказала ему в тот первый и единственный раз «Похож!», он начал что-то понимать. Как ему казалось – в причинах ее привязанности. Но ведь нет, усмехнулся он, с ненавистью глядя под перестук колес на собственное лицо в отражении темного стекла. Для нее и сходство оказалось лишь движком, приводящим к той точке, где он, ошарашенный, стоит перед Директрисой и узнает о двойной трагедии. Случайности. Как бы не так!

* * *

– У тебя новенькая. Колясочница. Но «с головой все в порядке», – прокомментировала старшая медсестра. – Так что с ней поаккуратнее. Галку, которая полезла к ней со своими уменьшительными, срезала будь здоров. У меня, мол, не ручки и не ножки, мне не пять лет. Извольте… – так и сказала, представляешь? – Извольте со мной обращаться как со взрослым человеком. Коим – это я цитирую, ага – я и являюсь. Галка тогда потребовала другую «подопечную». С этой, сказала, мы еще огребем. Задницей чую.

Задница сюсюкающей Галки, выходит, чуяла. А его, Димкина, – нет. Впрочем, зря это он. Просто Галка для ее плана изначально не годилась. Поэтому Нина позволила себе с ней поскандалить.

И вот уже Димка берет в руки медкарту, мельком просматривает анамнез, назначения. Ничего катастрофического. Особенно если учесть возраст – хорошо за семьдесят. Приоткрывает дверь в ее комнату:

– Можно?

Она сидела у окна, но встрепенулась, увидев его в дверях, развернула с тихим жужжанием свое дорогущее кресло.

– Прислали на подмогу? – Улыбнулась – зубы вставные, но хорошие. – Как зовут вас, юноша?

– Дима. А вас… – Он заглянул в карту.

– Боитесь, сама я своего имени не вспомню? – Она подмигнула, а Димка расслабился – все-таки он тут работал недавно, и простых старух здесь не лежало.

– Что вы, Нина Сергеевна. Тут все написано – маразма у вас нет.

– Это похвально, что у вас это отмечено. Прямо на первой странице. Упрощает, так сказать, общение. – Она похлопала перевитой венами рукой по стулу. – Присаживайтесь. Рассказывайте.

Димка присел на краешек:

– Что рассказывать?

– Про жизнь молодую. Вы ведь студент? И зачем вам понадобилось ухаживать за старыми перечницами? Родители что, не помогают?

Димка озадаченно ерзал тогда на стуле, выдавая банальные ответы на ее вопросы, а Нина покатилась к холодильнику, вынула балык, поставила греться чайник… Так с того первого дня и повелось: он находился у нее в гостях, она была главной. Никакого обычного для их постоялиц инфантилизма, старческой потерянности перед жизнью и своей немощью. Другие его старухи вопросов особо не задавали – все стремились рассказать про свое. Оно, в общем, и понятно: кто бедняг слушает-то? Вот и торопятся – не дают и слова вставить – поведать про внуков и про болячки. С Ниной все было иначе. Через месяц она уже знала и об отце, загнувшемся от рака год назад, и о медучилище в родном Воронеже, и как он ездил на Байкал в позапрошлом году… и даже все о мамаше, не выдержавшей Димкиной детской гиперактивности, вспышек гнева и его «нездоровой» привязчивости. Свинтила в новый брак, где сделала себе новых детей, приятных во всех отношениях. «Сука! – сказал он. – Какая же сука!»

Нина тогда лишь посмотрела на него пристально. Заметила:

– Знаете, Дима, я ведь тоже – неидеальная мать.

И замолчала.

Она вообще много молчала. Он узнавал о ней постепенно, поначалу и вовсе от коллег. Вроде оказалась здесь после смерти сестры, вроде как есть сын, но в их элитный дом престарелых ее устроил племянник. Племянник и наведывался – сам длинный, лицо тоже длинное, сухое, а глаза холодные, с прищуром. Зовут Леонид.

Однажды после визита племянника они с Ниной смотрели со своего третьего этажа, как тот идет по центральной аллее к выходу. Уже у ворот к нему подбежала какая-то женщина. Что-то говорила, держала за локоть, оглядываясь на окна, за которыми стоял Димка и сидела в кресле Нина. Была зима, снег густо лежал за пределами расчищаемых для пансионеров дорожек. Темнело, только зажглись фонари. Сценка в круге света между Нининым племяшом и женщиной показалась Димке очень кинематографичной. Он повернулся к старухе, чтобы спросить, кто это и, если жена, почему не зашла проведать ее вместе с мужем? И увидел, что Нины нет рядом. Она на своем «электрокаре» уже отъехала к столу, где лежали принесенные племянником пакеты с деликатесами. Спросила:

– Вы, Дима, к копченой утке как относитесь? На мой вкус, слишком жирное мясо, но ваш молодой организм наверняка сможет легко все переварить. И, надеюсь, не без удовольствия. Отужинаем?

Позор, конечно. Вместо того чтобы ее кормить – как положено по его обязанностям, – он сам пил, обжигаясь, крепкий чай, ел, отправляя в рот огромные куски, ту самую жирную утку. Нина сидела рядом, перед ней остывала нетронутая чашка с чаем. Смотрела одобрительно и, когда он на секунду останавливался, покровительственно похлопывала по руке – мол, жрите, Дмитрий, и ни в чем себе не отказывайте. И вообще, давно хотела спросить – вам денег хватает?

Денег ему, понятное дело, не хватало – он частенько заигрывался в онлайн-казино, все его чертова импульсивность. Помнится, еще детский психолог, к которому его водил папаша, учил его считать до ста, прежде чем принимать решение. Он тогда впервые попросил у Нины в долг – и она дала. Спокойно, даже равнодушно отмахнулась от его смущенного «верну со следующей получки»:

– Вернете, когда сможете, Дима.

И, только когда он уже собрался уходить, не разворачивая к нему кресла, спросила:

– Как она вам?

… На этом этапе старухин план мог не сработать. Да что там, на любом из этапов! «Надо было уже тогда бежать, искать любую другую подработку», – с тоской подумал он, а колеса поезда стучали, стучали, унося его в ненавистный город детства.

Но в тот вечер он ничегошеньки еще не понял, лишь уточнил, деловито пряча купюры:

– Кто – она?

– Я всегда знала, – ответила старуха темноте и снегу за окном, – что дело не в ней.

* * *

Полковничья дочь – вот кто такая была Ниночка. В принципе, если присмотреться, то можно и догадаться. Спина прямая, подбородок высокомерно поднят. А глаз веселый, ироничный – ну, это уже не наследное армейское, свое. С сестрой Лекой, рассказывала она Димке, разница смешная, года два. Девочки росли в послевоенном северном городе. Лека – тоненькая, болезненная: с раннего детства слабое сердце. Нина – тот еще сорванец, любительница лазить по деревьям, и, как следствие, вечно в синяках и царапинах. Мать не работала, готовила и обшивала обеих – тогда это было принято.

– Дима, все женщины моей семьи умели делать руками красоту. Кроме меня – криворучки. Потому мы с Лекой (я, правда, только в первой половине дня) ходили в аккуратно выглаженных фартучках, с белоснежными, твердыми от крахмала кружевными манжетами и воротничками. Сзади – косы с атласными бантами. В тяжелых ранцах – бутерброды. С черной икрой. Мы с сестрой, помнится, икру ненавидели люто. Так вот, я придумала, как мне тогда казалось, весьма выгодный бартер с гардеробщицей Нюрой. Мы, значит, Нюре – наши, густо намазанные икрой бутерброды. А она нам свои – с толстыми ломтями докторской. Ну не дурищи? Зато мамочка спокойна – девочки полноценно питаются. Подкрепляют мозги. Что там в икре – йод, железо? Вот и ешьте, Дима, ешьте! Еще намазать? Я ведь ее с детства так и не полюбила. Так, где я остановилась? Несмотря на подмену, Лека и без икорных микроэлементов взрастила в себе математические блестящие мозги. Отличница. А я вот – увы! – оказалась та еще разгильдяйка. В старших классах начала погуливать, покуривать. Мама была в обмороке, отец почти перестал со мной разговаривать… Инструмент спасал, конечно. Если бы не музыка, действительно, как пророчествовала мама, «докатилась бы». А так, хочешь не хочешь, три часа в день вынь да положь на гаммы. И пальцы не должны дрожать в абстиненции, хотя что уж там – в юные годы алкоголь не оказывал на нас столь разрушительного действия. Бешеный метаболизм помогал восстановиться печени. Что вы, Дима, опять вынимаете свой аппарат – я же говорила, с давлением у меня тоже все в порядке.

Но Димка делал строгое лицо, и, пока качал грушей воздух в манжет, продолжал слушать: про раннее замужество сестры, уже в университете, – девочек на физмате там единицы, и Лека была среди них звездой, за нее боролись лучшие мозги Советского Союза, во как.

– За вас, я уверен, тоже боролись. – Димка с треском расцеплял липучку на манжете. – Сто десять на восемьдесят.

– А я вас предупреждала! Я здорова как конь. – Старуха опускала рукав блузки. – И, возвращаясь к нашим баранам… боролись-то боролись, да только всякая богемная шваль: лабухи, непризнанные сочинители, доморощенные философы из «Сайгона». Обаятельная публика, но к браку решительно не приспособленная. Но сыновей мы в результате родили почти одновременно: Лека с мужем планировали беременность уже некоторое время, а я залетела сама не знаю как. Стыдно сказать: у меня имелось аж два кандидата на отцовство.

Димка хихикнул:

– Ну, вы даете! Я думал, раньше с этим было строго.

Она отмахнулась сухой ручкой:

– Раньше, Дима, тоже было по-разному. Так о чем это я? Тестов тогда, как вы понимаете, не делали. Но когда сынок родился – их и не понадобилось: лицом и ревом Волик оказался один в один с моим однокурсником с композиторского.

Сыновья нас с сестрой еще больше сблизили: мы ездили с нашими кульками на папину полковничью дачу. Леня, племянник, уже тогда был сама сурьезность, не вопил, как мой, только кряхтел натужно да краснел. Родители нарадоваться не могли подвалившему к пенсиону счастью в виде ударно народившихся внучат. Отец мгновенно простил мне все юношеские грехи. Волькин папаша тогда бодро от нас отчалил, но я не долго кручинилась: через пару месяцев встретилась в Лекиной компании с моим Петей – он тоже был с физмата, неловкий, уже с животиком таким, лысеющий. Но как-то так вышло, что он быстро поселился с нами и Вольку воспитал как родного. Да что там – лучше родного.

Дружили кузены в ребячестве крепко: и вечно все их сравнивали, невозможно было не сравнивать. Слишком уж разные получились: белобрысый и темненький. Один спокойный, задумчивый. Это Леонид. А Волик – подвижный как ртуть, то закатывается в счастливом смехе, то глянет исподлобья, а в глазах наливается слеза: нашли на обочине птенца, мертвого, мама. Горе. Невозможно трогательный был пирожочек, это я сейчас, конечно, понимаю, а тогда вся была в своих консерваторских делах, все куда-то бегала, встречалась с кучей чужих людей, пили вино, курили без остановки, обсуждали то додекафонию, то атональность, а то и вовсе – дерьмовый строй в стране. Какая же я была идиотка! Теперь смотрю на детские фото сыночка – и тоскую о том мальчике. До слез, как о потерянном рае.

Нина вздохнула. Они прогуливались по выходящей к заливу дорожке в больничном парке. Наступило лето, и его старушенция рассекала на своем кресле, что твой Шумахер: центральная, ведущая к заливу тропа была приспособлена под подобного рода нужды – половина их пациентов – колясочники, и не всем так повезло с экипированной машиной, как его Ниночке (так он ее про себя называл уже через полгода после знакомства). С ближайших сосен на тропу нанесло янтарных иголок: шины кресла приятно шуршали, сквозь вертикаль стволов сверкала гладь залива. Оттуда же доносились визг, удары по мячу – летом за воротами Дома располагался стихийный городской пляж.

Димка добродушно щурился, что-то говорил утешительное – мол, не стоит мучить себя чувством вины. Вон Димку отец тоже сдавал на все лето бабке в деревню, а куда деться? Как вдруг заметил, что Нины рядом нет, а у въезда со шлагбаумом замерла женщина, и Димка не сразу узнал в ней ту, из зимней драматической сцены под фонарями. Только когда обернулся и увидел, как, безуспешно пытаясь сохранить достоинство, тикает прочь по аллее на железном коне его Нинель, понял – та самая. Просто теперь на ней было открытое платье и волосы – медного цвета, с завитком – не спрятаны под шапкой. И не смог не отметить на автомате: красивая.

– Молодой человек, – позвала она, и Димка, бросившийся уж было вослед своей улепетывающей Дафне, остановился и оглянулся на ворота.

Женщина умоляюще протягивала к нему руки с пакетами из дорогого супермаркета. На секунду он задумался: как там без него Нина, доедет – на лифт-то сядет? А потом все-таки подошел, присматриваясь. Глаз дамы было не видно за темными очками в пол-лица, голые, без помады, губы жалко кривились.

– Вы Дмитрий, да?

Димка осторожно кивнул:

– Здравствуйте.

– А я – Марина. Марина Андреевна, – поправилась она. – Возьмете?

Пакеты все так же были зажаты у нее в руках.

– Это для Нины Сергеевны. Я ее невестка.

Димка нахмурился. Он плохо разбирался во всей этой родственной терминологии. Возможно, жена племянника тоже зовется невесткой?

А она, заметив его потерянный вид, уточнила:

– Это вы ведь за ней ухаживаете?

Димка снова кивнул, но от пакетов отказался: не положено. На самом деле в правилах Дома про это ничего не было сказано: в тех пакетах наверняка нашелся бы и вкусный балык, и икра, или еще что-нибудь, столь же привлекательное для Димкиного желудка. Но что-то во всей сцене – жалко протянутых через решетку ограды рук, укатившей, Димка был уверен, прочь от возможной встречи Нины, – показалось ему неправильным. Он пристально взглянул на эту Марину: модная одежда, кольца с проблеском драгоценных камней, тщательно уложенные густые волосы – холеная благополучная женщина. Откуда же такое умоляющее выражение лица?

– Послушайте. – Она послушно поставила пакеты у ног, потянулась к сумочке. – Я все понимаю, но можно я все-таки дам вам свой номер?.. Нина Сергеевна, – она быстро написала цифры на карточке, – мне близкий человек. Если вдруг вам что-то понадобится… – Она протянула ему карточку.

Димка кивнул, сунул ее в карман.

– Конечно.

Собрался идти. Но она продолжала смотреть на него умоляющими глазами.

– Все что угодно, Дима, слышите? Что угодно.

Нину он застал, ожидаемо, у лифта внизу. Она быстро глянула на него и тут же отвела взгляд. Хотела, конечно, спросить, о чем они говорили. Но по дороге обратно к Дому Димка уже успел пожалеть, что не забрал те сумки с провиантом. Если Нинель не нужно – пожалуйста. А он бы с удовольствием все схомячил. Старики все-таки такие эгоисты!

– Уже проголодались? – Нина въехала в свою комнату первой, он – за ней. Димка вздрогнул: вот как она его так легко считывает? Он примитивный такой, что ли? Или это она – шибко умная? И разозлился.

– Кстати, ваша невестка сильно о вас печется. А вы от нее – бегаете.

Нина повернулась к нему непроницаемым профилем – чистым, почти девичьим:

– Бегать в моем положении проблематично, голубчик.

– Уходите от ответа, да?

– Не припомню вопроса.

– С памятью у вас, видать, тоже проблематично. – Живот его предательски заурчал. – Она, между прочим, для вас готова сделать все что угодно.

– А вам, случайно, не пора к другим подопечным?

– Вы не ответили… – начал он.

Но она его перебила, отчеканив:

– Это не ваше собачье дело, Дмитрий.

* * *

Он решил сделать паузу – сильно обиделся на собачье дело. Молча выгуливал ее в парке. Молча мерил давление, водил на положенные процедуры. Думал, не выдержит. Как же! Кремень. Только здрасте-спасибо. И его изысканно-холодное «будьте так добры, Нина Сергеевна». Потом наступил его законный выходной.

А на следующее утро в пригородной электричке он вдруг понял, что у него отвратительное настроение. И так уже четвертый день. Он продолжал мерить давление и делать уколы, честно кивал на поток речей прочих пожилых дам. А в другом ухе у него играл Шнитке, потому что Нина сказала, что Шнитке нужно послушать хоть однажды, пусть даже он ничего в нем поначалу не поймет. И Димку распирало от желания бросить вскользь, что он тут намедни слушал ее любимого Альфреда, и поспорить, и сдаться на милость ее консерваторскому профессионализму… Но вновь вспоминал «не ваше собачье дело» и прямо-таки холодел от обиды, переходил от раздражения к тоске и злился: пинал предметы и хлопал с размаху дверьми. И места себе не находил.

Утром во вторник посмотрел на себя в зеркало во время бритья – и как вдарил в ярости кулаком по стеклу! Оно поддалось, разбежались в разные стороны трещины, закровили костяшки пальцев. И ему на секунду показалось, что его нет, в треснутом зеркале напротив лица одна страшная пустота. Сердце ухнуло вниз. Он закрыл глаза и начал, как в детстве, считать до ста. Телефон тренькнул на цифре 78, и Димка будто вышел из транса. Смс. От Нины. Сердце бешено заколотилось там, где ему и положено. Вот же! Прямо как влюбился в свою старушенцию. Он хотел было продержаться – не читать ее смс хотя бы полчасика для проформы, – пусть не думает, что он прям сидит, ждет ее! Но выдержал дай бог пять минут. Прочел и расплылся в счастливой улыбке.

«Хватит дуться, Дмитрий. Пойдемте-ка по грибы!»

Хорошо сказать – пойдемте. Кое-кто разъезжает на кресле, смотрит своими подслеповатыми глазами:

– Не смейте ржать, Дима, у меня старческая дальнозоркость! Если хотите знать, вдаль я вижу лучше вашего. – И правда, отыскивает неподалеку от дорожек то сыроежку, то горькушку. А Димка, значит, бежит и приносит добычу.

– Несерьезные грибы, – говорит он ей на обратном пути.

– Да здесь серьезные и не растут. Больше бледных поганок. Amanita phalloides, – вздыхает она. – Будьте осторожны, тут их тьма. А за хорошими нужно ехать в грибные места – там на моей коляске делать нечего.

– Ладно. – После примирения Димка был склонен к благородным жестам. – Съезжу как-нибудь, наберу вам на жареху.