Читать книгу: «История Эрнеста и Селестины»
Daniel Pennac
LE ROMAN D’ERNEST ET CÉLESTINE
Illustrations de Gabrielle Vincent
Paris ◊ Casterman – Gallimard Jeunesse
2012
Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».
© Casterman / Gallimard? 2012. All rights reserved.
© Н. Шаховская, перевод на русский язык, 2014.
© ООО «Издательский дом «Самокат», издание на русском языке, 2023
Памяти Габриэль Венсан, моего друга по перу, акварели и бумаге
1
Будем знакомы
(Когда знакомишься, надо представиться)
Селестина: Здравствуйте. Меня зовут Селестина. Я мышь. «Маленькая мышка», как обычно говорят. Вы замечали, что всегда говорят «мышка»? Когда не боятся, конечно. А когда боятся, то показывают на тебя пальцем и вопят: «Мышь! Мышь!» Вопят так, будто медведя у себя в ванной увидели. И гоняются за тобой с веником. Ну то есть те, кто похрабрее… Другие вскакивают на стул и вопят уже оттуда: «Мышь! Мышь!»
Но когда не боятся и говорят про тебя за глаза, всегда говорят «мышка». Особенно если рассказывают сказку. «Жила-была маленькая мышка…» Это чушь, потому что мыши – они как все: бывают маленькие, бывают большие, бывают средние; всякая мышь вначале совсем малютка, потом растёт, и дожить свой век может старой-престарой, без единого зуба и вся в ревматизме. Так вот, я – Селестина, мышь как мышь.
Эрнест: Здравствуйте. Меня зовут Эрнест. Я медведь. «Толстый мишка», как обычно говорят. Вы замечали, что всегда говорят «мишка»? Когда не боятся, конечно. Когда боятся, если, например, встретят тебя в лесу, тогда показывают на тебя пальцем и орут: «Медведь! Медведь!» – так истошно, будто целую орду мышей у себя в кухне увидели. И удирают со всех ног. Ну то есть те, которые не злые. Потому что другие – те в тебя стреляют из ружья. Да, вот именно, из ружья! Но когда про тебя говорят за глаза, всегда говорят «мишка». Особенно если рассказывают сказку: «Жил-был толстый мишка…» Это чушь, потому что медведи – они как все: бывают толстые, бывают тощие, бывают ни толстые, ни тощие. Вот я – медведь не толстый и не тощий. Ну то есть под конец зимы тощаю (с голоду), а к концу лета толстею (отъедаюсь). А, и ещё: я никакой не мишка, я же не плюшевый. Нет, я – Эрнест, медведь как медведь.
Автор: Здравствуйте. Я Автор. Тот, кто рассказывает эту историю. Я хочу рассказать вам историю Эрнеста и Селестины. Свет не видывал такой крепкой дружбы, как у Эрнеста и Селестины, но они почти никогда не соглашаются друг с другом. Если бы они сами рассказывали эту историю, никто бы ничего не понял. Хотите убедиться? Достаточно задать им хотя бы такой вопрос: Эрнест, Селестина, как вы познакомились?
Селестина: В помойке.
Эрнест: Правда!
Селестина: Я сидела в помойном баке, дело было утром, Эрнест открыл крышку, увидел меня и хотел съесть.
Эрнест: Неправда!
Селестина: Разве ты не хотел меня съесть?
Эрнест: Я только сделал вид. В шутку!
Селестина: Ну конечно, в шутку! Ещё как всерьёз! Если бы я тебе не вправила мозги, ты бы меня живьём проглотил!
Эрнест: Вот уж нет! Ни один медведь не ест мышей!
Селестина: Медведь, когда голодный, ест всё что ни попадя!
Эрнест: Я в жизни ни одной мыши не съел, Селестина! И уж никак бы не стал начинать с тебя!
Селестина: В то утро ты был такой голодный, что проглотил бы какую угодно мышь!
Эрнест: Ничего подобного!
Автор: Видите, лучше я буду рассказывать, а то мы никогда не сдвинемся с места.
2
Верхний мир и нижний мир
(Медведи и мыши)
В начале этой истории Эрнест и Селестина ещё не были знакомы. И это естественно. Селестина жила в нижнем мире, с другими мышами, а Эрнест жил в верхнем мире с другими медведями. Так уж оно повелось с незапамятных времён: внизу мир мышей, наверху мир медведей, и они друг с другом не водятся.
Но с незапамятных времён каждую ночь мыши надевают свои рюкзачки и идут отовариваться в верхний мир. Разумеется, не попадаясь на глаза и двигаясь как можно бесшумнее. Потому что если какой-нибудь медведь заметит у себя в доме мышь… О, если медведь заметит мышь, ужас что может произойти!
Мыши с зелёными рюкзачками приносят корочки хлеба, горошины, макаронины, конфеты, орешки, кусочки сахара, виноградины, обрезки сыра, вишни (когда они поспевают) – словом, всё, что нужно, чтобы прокормить нижний мир.
Мыши с красными рюкзачками приносят лоскутки, пуговицы от штанишек, застёжки-молнии, заколки, шнурки, нитки, шерстяную пряжу – словом, всё, что нужно, чтобы одеть нижний мир.
Мыши с серыми рюкзачками приносят гвозди, шурупы, кнопки, булавки, провода, изоленту, батарейки – всё, что нужно для благоустройства нижнего мира.
А мыши с белыми рюкзачками…
* * *
Селестина: Стоп, Автор! Сто-о-оп! Ты не имеешь права рассказывать, что носят в белых рюкзачках! Это тайна! Только мышь может сказать, что носят в белых рюкзачках! И то не всякая, а только та, которая сама с таким ходит!
Автор: Прямо как ты, Селестина, в начале этой истории?
Селестина: Вот именно!
Автор: Тогда скажи! Что ты носила в своём белом рюкзачке?
Селестина: Не сейчас! Сначала надо рассказать, что было сначала.
Автор: Что было сначала?
Селестина: С чего началась вся история! Завязка, если тебе так больше нравится.
3
Что было сначала
(Надо же начать, в конце концов)
Началось всё с того, что у малыша Леона выпал первый молочный зуб. Кто такой малыш Леон? Малыш Леон – медвежонок, капризный сынок Жоржа и Люсьены. Кто такие Жорж и Люсьена? Папа и мама малыша Леона, ясное дело! Жорж – здоровенный тёмно-бурый медведь, а Люсьена – кругленькая такая светло-бурая медведица. Жоржа вы, впрочем, знаете, у него кондитерская напротив школы, и он на переменах продаёт вам сладости. С Люсьеной вы познакомитесь позже, когда вырастете: через улицу от кондитерской она делает новенькие зубы, чтобы заменять ваши собственные, испорченные сладостями Жоржа.
Так вот, в ту ночь Селестина (с белым рюкзачком на спине) забралась в дом Жоржа, Люсьены и Леона. Она прокралась в спальню малыша Леона, спряталась в тапочке и принялась рисовать.
(Ах да! Я забыл сказать, что Селестина обожает рисовать. Левой рукой, потому что она левша. С малых лет она рисует всё, что видит, и всё, что ей в голову взбредёт. Это её страсть. Больше всего на свете она любит рисовать и писать красками, только об этом и думает, только этим и занимается, только этим и живёт, и началась-то вся наша история из-за этой её страсти.)
Селестина рисовала Жоржа и Люсьену, которые в тот момент любовались зубиком, только что выпавшим у Леона.
– Смотри, – говорил Жорж, – у Леона выпал первый зубик!
– Прямо жемчужинка! – воскликнула Люсьена.
– И никаких следов сахара! – заметил Жорж.
– Вфо равно я пвохо выгляву бев вуба, – проворчал Леон из фвоей кроватки (простите, из своей кроватки).
– Не плачь, мой хороший, вот Мышка придёт… – сказала Люсьена.
– Какая мыфка? – спросил Леон.
– Сказочная Мышка, – объяснила Люсьена.
– Не флыхал про такую.
– Потому что у тебя ещё не выпадали зубки!
– Какое ей дело?
– То-то и оно, что дело, сынок! – воскликнул Жорж. – Твоя первая сделка, мой медвежоночек!
– Я положу твой зубик под подушку, – с улыбкой объяснила Люсьена, – и, пока ты спишь, Мышка положит вместо него денежку!
– Больфую денефку? – спросил Леон.
– Евро, – предположила Люсьена.
– Два, – заспорил Леон.
– Ладно, два, – согласился Жорж.
– Вфо равно это глупости, – заключил Леон, – фкавочных мыфек не бывает!
Тут Селестина прыснула. На неё напал такой неудержимый смех, что всё её тельце сотрясалось. И она выронила карандаш.
«Тук!» – карандаш упал на пол.
– Что это стукнуло? – спросил Жорж, настораживаясь.
«Тьфу ты!» – подосадовала про себя Селестина. Она забилась поглубже в тапочку, едва осмеливаясь дышать, и выждала некоторое время. Потом, решив, что опасность миновала, с превеликой осторожностью высунулась, чтобы подобрать свой карандаш.
– Мы-ы-ышь! – завопила Люсьена.
– Где? – взревел Жорж, хватаясь за веник.
– Та-а-ам! – вопила Люсьена.
«Шарах!» – обрушился веник на Селестину. Она едва успела отскочить в сторону. «Шарах! Шарах! Шарах!» – не унимался веник. Мимо! Мимо! Опять мимо! Селестина нырнула в тапочку и подхватила свой белый рюкзачок.
– Где она? Где? – вопрошал Жорж.
– В тапочке! – кричала Люсьена.
Веник расплющил тапку в лепёшку, но Селестина уже скрылась за лампой. Лампа разлетелась вдребезги, однако Селестина была уже под комодом. От комода остались одни щепки, а Селестина выскочила за дверь.
– В нашей спальне! Она в нашей спальне! – вопила Люсьена, стоя на стуле.
Спальня, гостиная, столовая – Жорж и его веник разнесли весь дом. Малыш Леон подпрыгивал в кроватке:
– Давай! Круфы!
– В кухне! Она в кухне! – опять завопила Люсьена.
Так оно и было. Селестина выскочила в кухню. Но Жорж не отставал. Тогда Селестина просто-напросто выскочила в окно. Прыгнула не раздумывая, зажмурившись, и упала в открытый помойный бак.
И сжалась там в комочек, и сердце у неё так и колотилось, потому что Жорж тут же появился в дверях своего дома. С ружьём, представляете?
– Куда ты делась? – вопил Жорж. – Ну я тебя сейчас!..
– Тихо! – крикнул из окна какой-то сосед.
– Чего орёшь! – крикнул другой.
– Мешаете смотреть телик! – добавил третий.
– Где-е-е-е-е же ты-ы-ы? – полушёпотом пропел Жорж, на цыпочках обходя помойный бак с ружьём наизготовку. – Где-е-е ты-ы-ы? Пря-а-ачься не пря-а-ачься, я тебя найду-у-у. А когда найду-у-у… о, когда найду-у-у…
Селестине было так страшно, что она так и не решилась вылезти из помойного бака.
* * *
Селестина: Всё правильно, ты хорошо рассказываешь, Автор. Было так страшно, сердце так колотилось, что у меня не хватило духу вылезти из помойного бака. Это я сглупила, потому что очень скоро Жорж набил этот бак доверху! Всем, что он переломал у себя дома. Валил мешок за мешком – и как только меня не задавило! А последнее, что он выбросил в помойку, – знаешь, Автор, что это было?
Автор: Нет.
Селестина: Это был молочный зубик малыша Леона!
Автор: Неужели?
Селестина: Ну да! А я ведь за ним и приходила! Вот для чего служат наши белые рюкзачки! Забирать молочные зубы, которые выпадают у медвежат!
Автор: А, вот оно что. Понятно. А дальше?
Селестина: Дальше? Я поскорей убрала зуб в свой белый рюкзачок, Жорж закрыл бак крышкой, и я очутилась в кромешной тьме.
4
Что такое кромешная тьма для Селестины
(Сказка про Страшного Злого Медведя)
В кромешной тьме Селестине сразу стало вспоминаться всё плохое. Она вспомнила, как ещё совсем маленькой оказалась в приюте. (Приют – это место, где воспитываются мыши, которые остались без родителей. Таких много. Из-за мышеловок.) Селестина пыталась отогнать мрачные мысли, но они были сильнее её. Они заполнили всю темноту помойного бака.
Первым явилось воспоминание о Серой Грымзе – самое плохое! Серая Грымза была в приюте главной надзирательницей. Большая, старая и довольно противная серая мышь. С одним-единственным резцом во рту. Селестина от этой Грымзы натерпелась страху. Каждый вечер в дортуаре та рассказывала одну и ту же сказку. Делала вид, что выбирает… «Что бы такое рассказать вам сегодня, мои милые?» Но рассказывала всякий раз одно и то же – про Страшного Злого Медведя. Это была сказка про маленькую мышку, которая не верила в Страшного Злого Медведя, и зря не верила, потому что в конце концов Страшный Злой Медведь съел её живьём!
Тут Серая Грымза злорадно усмехалась:
– Её братья, её сёстры, её родичи, её друзья, её подруги – все ей говорили: «Берегись Страшного Злого Медведя!» Но она никого не слушала, думала, она самая умная! И вот вам результат: ам! Съедена Страшным Злым Медведем.
Когда Серая Грымза рассказывала эту сказку, её огромная тень, как хищная птица, парила над кроватками мышат.
– Там, у нас над головой, ходит Страшный Злой Медведь! – зловеще ухала Грымза.
Мышата, дрожа, смотрели на потолок. Им казалось, что они слышат шаги Страшного Злого Медведя.
– А когда он голодный, – спрашивала Серая Грымза, – что он тогда ест, Страшный Злой Медведь?
– Он ест всё, что попадётся, – отвечали мышата, которые знали эту сказку наизусть.
– Абсолютно всё! – повторяла Серая Грымза, угрожающе подняв палец. – Мёд, рыбу, морковь, кукол, башмаки, телевизионные антенны, шоколад, масло, велосипедные шины, гвозди, цикорий, тесто, радиоприёмники – абсолютно всё! Но что из абсолютно всего особенно любит есть Страшный Злой Медведь?
– Мышку? – спрашивал чей-то дрожащий голосок.
– Мышку? – издевательски хихикала Грымза. – Десять! Двадцать! Тысячу мышек! Он ест их жареными, варёными, тушёными, в виде паштетов, в виде бутербродов, с гарниром, под соусом, в супе и даже сырыми!
– Сырыми? – не удержавшись, переспрашивала Селестина, съёживаясь в своей кроватке.
– Сырыми и прямо живьём, с башмаками и рюкзачком!
Теперь Серая Грымза шипела как змея.
«Неправда, неправда! – твердила про себя Селестина. – Грымза просто нас пугает! Нет никакого Страшного Злого Медведя».
И всё-таки Селестина немножко в него верила, потому что была ещё маленькая, а малыши верят во многое такое, во что и не хочется верить, а приходится.
Сейчас, в темноте помойного бака, Селестина уже нисколечко в него не верила. Она была уже большая. Она знала, что медведи такие же, как все, – бывают злые, бывают добрые, бывают ни злые и ни добрые, но в одном она была уверена совершенно: нет никакого Страшного Злого Медведя! Засыпая, она всегда повторяла про себя: нет никакого Страшного Злого Медведя. Дураки вроде Жоржа – да, бывают, а вот Страшный Злой Медведь – нет… Но при этом какой-то чуть слышный внутренний голосок не давал ей покоя: «А что, если он всё-таки есть – Страшный Злой Медведь, вдруг он и вправду есть?»
* * *
Селестина: Так что утром, когда Эрнест поднял крышку помойного бака и уставился на меня голодным взглядом – слюни текут, глаза на лоб вылезли, – я так и подумала, что это Страшный Злой Медведь!
Эрнест: Не текли у меня слюни! И глаза никуда не вылезли! Не могут глаза на лоб вылезать.
Селестина: Это выражение такое, Эрнест, это образ!
Автор: Не начинайте опять препираться! Эрнест, расскажи лучше, что произошло в то утро.
Эрнест: Дело было зимой, и я был не в духе. Голодный – что правда, то правда. Я проснулся такой голодный – прямо весь мир бы съел.
Селестина: Ага! Вот видишь!
Эрнест: Это выражение такое, Селестина! «Весь мир бы съел» – это образ!
Селестина: Странный, по-моему, образ.
Эрнест: Потому что я поэт, Селестина! Я мастер странных образов.
Автор: Лучше я сам буду рассказывать, так быстрее дело пойдёт.
5
Пробуждение Эрнеста
(Есть хочу!)
Я говорил вам, что всё это происходило зимой? Нет? Так вот, была зима. Тонны снега и лютый мороз. В то утро на вершине холма Эрнест проснулся в своём домике, надёжно укрытом в чаще леса, очень не в духе. Он сел в кровати, почесал затылок, почесал спину, почесал зад и сказал сам себе:
– Есть хочу.
Вот он встаёт, открывает холодильник – пусто, даже квашеной капусты не осталось. Открывает буфет – пусто, хоть бы хребет от сардинки – и того нет. Спускается в погреб – ничего нет, даже прошлогодней банки мёда. «Не может быть, неужто я всё-всё подъел перед тем, как уснуть?» Он шарит под кроватью, открывает все крышки – нигде ничего! Ничего, абсолютно ничего съестного во всём доме. Ни малюсенькой крошечки чего бы то ни было. «Есть хочу, – повторяет Эрнест, – есть хочу, есть хочу, есть хочу!» И вот он одевается, и суёт ноги в свои большущие башмаки, и надевает своё старое пальто, и берёт свой аккордеон, и гармонику, и цимбалы, и барабан, и отправляется в город петь, а снег так и валит большими хлопьями.
(Ах да! Я забыл сказать, что Эрнест обожает петь и играть. С малых лет он играет на всех музыкальных инструментах и сочиняет песни про всё, что видит, и про всё, что в голову взбредёт. Музыка – его страсть. Больше всего на свете он любит петь и играть, только об этом и думает, только этим и живёт. У него очень красивый голос. Медвежий, конечно, но очень красивый.)
Так вот, в то утро Эрнест был такой голодный, что решил спуститься в город, спеть пару песенок, заработать немножко денег, купить еды, набить себе живот, вернуться на вершину холма в свой домик, надёжно укрытый в чаще леса, и снова залечь спать, – такой у него был план. (Дело было зимой, а медведи зимой всё больше спят.)
Но в том-то и дело, что утро было зимнее и хмурое. Никому не хотелось слушать песни, а тем более вынимать руки из карманов, чтобы бросить монетку певцу. Слишком уж было холодно. Валил снег. Медвежата шли в школу, глядя только под ноги, взрослые медведи шли на работу понурые. Все были ещё совсем сонные. Эрнест пел, а медведи шли себе мимо. Как он ни старался, а выручки – ни гроша. А потом кому-то не понравилось, что от Эрнеста много шума. На него пожаловались.
Явилась полиция. (В верхнем мире полицейские – это здоровенные белые медведи.) Полиция конфисковала инструменты Эрнеста и выдала ему квитанцию. Эрнест съел квитанцию. Но остался всё таким же голодным. И решил пошарить в помойных баках.
В первом баке – одна электроника. Всё равно что ничего. Что бы ни говорила Серая Грымза, медведи не едят абсолютно всё. Они, как и все, едят то, что съедобно. Второй бак: какое-то грязное тряпьё. Фу! Третий бак: пластиковые пакеты. Бэ-э! Четвёртый бак… и так далее, пока Эрнест не поднял крышку семнадцатого бака. Ну вы знаете – того самого, что под окном Жоржа и Люсьены, того, в котором спала и видела сны Селестина.
Эрнест поднял крышку. И что же он там увидел? Спящую в обнимку с белым рюкзачком Селестину! И когда огромная тень Эрнеста упала на неё, Селестина проснулась как ошпаренная в полной уверенности, что перед ней Страшный Злой Медведь. Она отчаянно закричала:
– А-а-а-а-а-а-а-а-а!
Эрнест взял её двумя пальцами и поднял, чтобы получше рассмотреть. И открыл огромную пасть.
* * *
Селестина: Ага, вот видишь, Автор! Он хотел меня съесть!
Эрнест: Ничего подобного! Я, конечно, был голодный, к тому же ещё и сонный. Наверно, я просто зевнул! Или подшутить над тобой хотел. Вполне возможно.
Селестина: Ну конечно! Ты меня проглотить хотел целиком, вот что! С башмаками и рюкзачком!
* * *
Этот пункт в нашей истории остаётся неясным. Лично я не берусь решать вопрос. Мне не верится, что Эрнест хотел съесть Селестину. Но ведь он, как-никак, был очень голодный. С другой стороны, правда и то, что он был сонный. Одно я знаю точно: Селестина решила больше не бояться. Она посмотрела Эрнесту прямо в глаза и спросила:
– Как тебя зовут?
Эрнест захлопнул свою огромную пасть:
– Меня зовут Эрнест, а что?
Тогда Селестина затараторила:
– Здравствуй, Эрнест, а я – Селестина. Послушай, Эрнест, ты ни в коем случае не должен есть из помойки, это вредно для здоровья, в помойке водятся все болезни, какие есть на свете, – чума, тиф, холера, дифтерия, столбняк, гепатит… Эрнест, ты хочешь подцепить все болезни, какие есть на свете?
– Нет, Селестина, но я очень хочу есть и…
Селестина приподняла Эрнесту веки и принялась разглядывать его глаза, как это делают доктора, с самым серьёзным видом.
– Так-так-так… Эрнест, немедленно прекращай рыться в мусоре!
– А что, я заболел? – спросил Эрнест.
– Пока ещё нет, но это не надолго.
И вот тут Селестину осенило:
– Эрнест, я знаю одно место, где ты сразу поправишь здоровье, там полно еды, которая тебе понравится.
– Карамельки? – спросил Эрнест, у которого уже слюнки потекли.
– Карамельки, леденцы, помадки, нуга…
– Карамельки? Точно? – спросил Эрнест, облизываясь.
– Точнее некуда! – заявила Селестина. – И ячменный сахар, и пирожные, и сахарная вата, и тянучки, и цукаты – в общем, всё, что тебе полезно!
– И карамельки, правда-правда? – спросил Эрнест, у которого так текли слюни, что на тротуаре образовалась лужа.
– Ну я же говорю! И целые тонны мёда, и пряников, и пирожных, и шоколадок, и всяких-превсяких тортов!
– Где это? Что за место? Где такое? Куда идти? – спросил Эрнест, у которого уже и слюней, чтобы течь, не осталось.
– Никуда идти не надо! – сказала Селестина. – Поставь меня на землю, Эрнест, только, пожалуйста, не в лужу, и обернись: это здесь, прямо перед тобой!
Эрнест поставил Селестину на тротуар рядом с лужей, обернулся, и это оказалось прямо перед ним. Кондитерская под названием «Сахарный король». Кондитерская Жоржа. Железные шторы были ещё опущены, но оттуда пахло всем, что перечислила Селестина.
Эрнест ноздрям своим не верил.
– Как же мне туда пробраться?
– Через грузовой люк, Эрнест! Вот, смотри!
Эрнест присел на корточки, уткнув нос в грузовой люк. Селестина не обманывала: в подвале «Сахарного короля» было полно мёда, шоколада, конфет, пряников, пирожных – в общем, всего, что любят медведи.
– Вот это да, – прошептал Эрнест, – вот-это-вот-это-вот-это-да-а!
Он просунул руку в отдушину и открыл люк. Просунул в него голову, просунул плечи, протиснул брюхо (это оказалось не так уж легко – люк был узковат). И последним, что увидела Селестина, был толстый зад Эрнеста, исчезающий в грузовом люке кондитерской.
– Спасибо, Селестина! – гулко донеслось из подвала.
– Не за что, – ответила Селестина. – Приятного аппетита, Эрнест!
* * *
Автор: Ну вот. До этой встречи Эрнест и Селестина даже не были знакомы, а с этого дня началась их дружба.
6
Нижний мир
(Мир мышей, если вы не помните)
Итак, Селестина стояла на тротуаре, глядя, как толстый зад Эрнеста исчезает в люке, как вдруг в соседней школе зазвонил колокол: восемь часов утра.
Селестина подскочила.
– Ох, я же опаздываю!
Она вскинула на спину рюкзачок, нырнула в канализационный колодец, поспешно спустилась по железным скобам лесенки, ведущей в нижний мир, на набережную подземной речки, вскочила в метро-катер (такой у мышей общественный транспорт в нижнем мире – метро-катера, очень удобно), выскочила на причал на конечной остановке, промчалась через огромный распределительный зал (там содержимое рюкзачков – всех, кроме белых, – выкладывают на ленты транспортёров, которые развозят еду, тряпки, гвозди и всё прочее во всех направлениях), пронеслась мимо спортплощадки, где мыши отрабатывали быстроту реакции, уворачиваясь от ударов веника и от челюстей мышеловки (вот почему мыши такие юркие!), мимо длинной анфилады классных комнат, где учат разбираться в повадках медведей и распознавать все яды верхнего мира, и, наконец, добралась, совсем запыхавшись, до величественных дверей «Белой клиники».
Селестина только успела прошмыгнуть внутрь, как тяжёлые двери захлопнулись.
– Опаздываешь, Селестина, – сделала ей замечание крыса-привратница, глянув на часы.
– Опаздываешь, Селестина, – сказали пятеро других мышей, которые уже сидели и ждали на скамье с белыми рюкзачками на коленях.
– Знаю, – сказала Селестина, – но я…
Она слишком запыхалась, чтобы объясняться. Слишком частым было дыхание. Слишком быстро колотилось сердце. Селестине казалось, что никогда в жизни она столько не бегала.
Она незаметно уселась рядом с пятью другими мышами, которые разговаривали между собой, как будто её вообще нет.
– У тебя сколько? – спросила первая мышь у своей соседки.
– Пять, – ответила та.
– Не густо, – заметила третья мышь.
– А у тебя? – спросила вторая мышь у третьей.
– Двенадцать!
– Это твой лучший результат? – уточнила пятая мышь у третьей.
– Нет, на прошлогодней практике у меня как-то было семнадцать!
Тут все примолкли, потому что семнадцать – это, нельзя не признать, много.
– А у тебя, Селестина, сколько? – спросила вдруг первая мышь.
Селестина почувствовала, что краснеет. (Да, мыши краснеют. Медведи, впрочем, тоже. Под шерстью не видно, но они краснеют.)
– Эй, Селестина! Так сколько у тебя?
* * *
Автор: Но о чём они говорят? Чего сколько?
Селестина: Зубов сколько, вот чего! Молочных зубов, которые медвежата кладут под подушку! Такая у нас была работа. Вылезать каждый вечер наверх, искать молочные зубы, выпавшие у медвежат, собирать их в наши белые рюкзачки и приносить сюда, в клинику.
Автор: Зачем?
Селестина: Чтобы делать новые зубы старым мышам, вот зачем! Медвежий зуб очень прочный. И потом, из него можно сделать несколько мышиных зубов!
Автор: Значит, поэтому и приходит мышка, когда у медвежонка выпадает зуб?
Селестина: Конечно! А ты думал почему? Что-то ты, Автор, далёк от действительности.
Эрнест: И не очень-то образованный к тому же. Ты не читал в детстве такую книжку – «Базиль и крыса Кадабра»?
Автор: Нет…
Эрнест: Ну это ты, пожалуйста, исправь! Завтра же тебя спрошу.
Автор: Так сколько всё-таки зубов было в твоём белом рюкзачке?
7
Селестина не хочет быть дантисткой
(Она хочет быть художницей)
То-то и оно: у Селестины был только один. Зуб малыша Леона. У её товарищей – у кого пять, у кого десять, у кого двенадцать, а у неё, у Селестины, всего-навсего один!
Ох, что было, когда это обнаружил Главный Дантист! Главный Дантист руководил «Белой клиникой». Большой тощий крыс, длинный и холодный, как сталагмит (словарь, срочно!), который непременно хотел, чтобы Селестина стала дантистом.
– Всего один зуб, Селестина! Ты целую ночь провела наверху и добыла всего один зуб?!
– Я не виновата, – начала было Селестина, – я выскочила в окно, упала в помойный бак и…
Но Главный Дантист не слушал. Главный Дантист обыскивал рюкзачок Селестины.
– Посмотрим, – мурлыкал он, – посмотрим, что там ещё, в этом рюкзачке…
Он перевернул рюкзачок над корзинкой для бумаг, и все рисовальные принадлежности Селестины вывалились в корзинку: блокнот, карандаши, тюбики с красками, кисточки, ластики…
– Так-так-так… – протянул Главный Дантист. – Вот чем ты, значит, занимаешься во время практики, Селестина… Ты рисуешь… Вместо того чтобы собирать молочные зубы, ты рисуешь…
Медсестры, врачи, студенты, пациенты – вся «Белая клиника» оцепенела. Все смотрели на Главного Дантиста и Селестину.
– Посмотрим, Селестина, что ты рисуешь…
Главный Дантист наклонился, выудил из корзинки блокнот для набросков. Бережно открыл.
– Ну-ка, ну-ка… – вкрадчиво прошептал он. – Та-ак… Так-так… вот, значит, как… Ты рисуешь… медведей!
Он взмахнул блокнотом над головой, раскрыв его на портрете Жоржа.
– Смотрите, какого она нарисовала большого тёмно-бурого медведя!
– Какой ужас! – в ужасе вскричала вся клиника.
Главный Дантист перевернул страницу и показал всем портрет Люсьены:
– Смотрите, какую она нарисовала круглую светло-бурую медведицу!
– Какой скандал! – возмущённо вскричала вся клиника.
Теперь Главный Дантист демонстрировал портрет Леона.
– Сморите, какого она нарисовала капризного медвежонка!
– Какой мерзкий медвежонок! – с омерзением вскричала вся клиника.
И тишина.
И в этой тишине нежнейшим голосом Главный Дантист повторил:
– Так, значит, ты рисуешь медведей!
– И меня это не удивляет! – послышался голос, хорошо знакомый Селестине. – Нисколько не удивляет!
Это был голос Серой Грымзы – директрисы приюта. Она как раз зашла в «Белую клинику», услышала последние слова Главного Дантиста, протолкалась сквозь толпу и встала перед Селестиной, тыча в неё пальцем:
– Я узнала её! Это Селестина! Она не верила в Страшного Злого Медведя даже в раннем детстве! И вот, пожалуйста, теперь она их рисует, этих медведей!
– Я не только медведей рисую, – принялась оправдываться Селестина, – я рисую всё, что вижу. Больше всего я рисую мышей, рисую метро-катера… Я рисую, потому что хочу стать рисовальщицей! И красками писать хочу! И хочу…
Но никто её не слушал.
Главный Дантист изодрал все рисунки Селестины в клочки, листок за листком. Клочки он бросил в корзину для бумаг (такой печальный бумажный дождь!). После чего швырнул туда же альбом для рисования, словно в жизни большей гадости в руках не держал.
Теперь в «Белой клинике» воцарилось полное молчание. Селестина едва дышала, ни жива ни мертва от страха. Главный Дантист положил ей на плечо свои когти.
– Нам не нужны художники, маленькая ты дурочка, нам нужны дантисты! Мы – великий народ грызунов, ты что, забыла? Нет ничего важнее наших драгоценных резцов.
Главный Дантист по-прежнему улыбался. Но попробуйте представить себе улыбку секатора, когда секатор готовится срезать розу. Представили? Это была в точности такая же улыбка.
– Пятьдесят два зуба, Селестина! У тебя недостача в пятьдесят два зуба, – заключил он. – Пятьдесят два! За время практики твоя задолженность составила пятьдесят два зуба. Так что всё очень просто, – его глаза пламенели гневом, – отправляйся наверх, бездельница, и не возвращайся без пятидесяти двух зубов. Пятьдесят два, и ни одним меньше! А до тех пор чтоб я тебя не видел! До тех пор тебе строго-настрого запрещено возвращаться. Ты поняла, Селестина?
– Поняла? – крикнула Серая Грымза.
8
Пятьдесят два зуба
(Совершенно невозможно)
Когда Селестина поднялась обратно к медведям, на сердце у неё было так тяжело, словно на нём лежал целый мешок камней. Пятьдесят два зуба! Никогда столько не набрать. Вот что она безнадёжно повторяла про себя, сидя на тротуаре напротив школы. Она чувствовала себя такой одинокой, такой несчастной! «Я никогда больше не смогу вернуться домой, – думала она. – Я обречена жить здесь! Но для мыши это невозможно. В верхнем мире, стоит какому-нибудь медведю увидеть мышь, он становится буйнопомешанным. За мной всё время будут гоняться с утра до вечера! Я не могу здесь жить и всю жизнь прятаться! И потом, мой дом не здесь!»
Вот какими мыслями терзалась бедная Селестина, сидя на тротуаре за помойным баком. Как ей было страшно! До слёз! И до чего же одиноко! Ей было так одиноко, словно она единственная мышь на всём белом свете.
Вдруг она услышала, как зазвонил школьный колокол: перемена… И как будто школа взорвалась. Все медвежата высыпали разом и все с криком кинулись к кондитерской «Сахарный король».
– Господин Жорж, леденец!
– Господин Жорж, пирожное с кремом!
– Господин Жорж, три кило ирисок!
– Нет, сперва мне, мне сперва, тонну мармелада!
– Не все сразу, не все сразу, сладкоежечки мои, – посмеивался Жорж. – В порядке очереди, всех обслужу, у меня всё найдётся! Так чего бы ты хотела, моя малышка, что на тебя глядит?
И завертелось, словно у Жоржа была сотня рук: вот этому ванильное мороженое («клинг!» – щёлкал кассовый аппарат), вон тому клубничное («клинг!»), три пачки жевательной резинки вот этому щекастому («клинг!»), пять карамелек вон тому остроносому («клинг!»)…
Пока Жорж не услышал, как чей-то голосок прошепелявил:
– Больфое фоколадное моровеное ва два евро, папа!
Голосок тут же поправился:
– То ефть, профтите, я хофу фкавать, гофподин Ворв. Мне больфое фоколадное моровеное!
Жорж узнал этот голосок, шепелявый из-за выпавшего зуба. Он перегнулся через кассу. Медвежонок, весь укутанный в большой шарф, протягивал ему монету в два евро, старательно пряча лицо. Жорж поднял медвежонка – и что же увидел, размотав шарф? Своего собственного сына! Леона! Своего капризного медвежонка! Жорж совсем не обрадовался.
– Ну-ка пойди-ка сюда!
«Сюда» означало – на улицу. Жорж отвёл Леона в сторонку, подальше от товарищей. И принялся трясти как грушу, приговаривая:
– Ни-ка-ких сла-до-стей, Леон, сто раз тебе сказано, ни-ка-ких сла-до-стей! Ни-ког-да!
А потом вполголоса:
– Другие – пускай, а ты – ни-ни! Хочешь остаться без зубов, когда вырастешь? Хочешь попасть вон туда, к маме? Этого ты хочешь?
С этими словами Жорж показал на магазин напротив через улицу – магазин, который был прямо за спиной у Селестины.
Которая обернулась посмотреть.
И что же она увидела?
Магазин, разумеется.
Но не абы какой магазин!
Роскошный магазин, блистающий новизной, блистающий чистотой, сверкающий, как витрина ювелира!
Только магазин был не ювелирный.
У Селестины глаза сделались как блюдца.
Она прямо-таки остолбенела.
То, что сверкало в витрине, – это были не брильянты. Это были зубы! Новёхонькие зубы, белые, как сахар, безупречные, как жемчужины, каждый зуб в хорошенькой бархатной коробочке. Зубная сокровищница! Десятки зубов! Ну и магазин – почище даже «Белой клиники»! Магазин Люсьены. Под названием – Селестина подняла глаза на вывеску – под названием «Крепкий зуб».
* * *
Эрнест: Слушай, Автор, а ты понял, что они делают, Жорж и Люсьена, он – в «Сахарном короле», а она – в «Крепком зубе»?
Селестина: Конечно же, Эрнест, он понял! Он же автор, как-никак!
Автор: Жорж торгует сладостями, а Люсьена – зубами. Я так сразу и сказал.
Эрнест: А Читатель – он-то понял всё коварство этой комбинации? Жорж нарочно портит детям зубы своими сластями, чтоб они шли к Люсьене покупать новые, когда свои у них разрушатся! А когда Жорж и Люсьена уйдут на покой, Леон будет заправлять обоими магазинами! Как по-твоему, читатель всё это понял?
Автор: Думаю, да.
Читатель: Да, я всё понял, спасибо, Эрнест.
Эрнест: А это ещё кто?
Автор: А это как раз Читатель.
Читатель: Я – Читатель. Я всё понял про то, что было раньше, и пожалуйста, Эрнест, мне бы хотелось узнать, что будет дальше!
* * *
Пока Селестина глазела, в «Крепкий зуб» явился клиент. «Блинг, блинг!» – возвестила о его приходе дверь.
Этот клиент был гризли (среди медведей гризли – самые крупные), очень большой гризли, очень богатый и очень зябкий: в меховой шубе поверх собственного меха, а пальцы все в перстнях поверх перчаток.
Гризли в двойных мехах обратился к Люсьене:
– Посмотрите-ка, Люсьена, у меня совершенно безобразная улыбка!
И продемонстрировал ей улыбку – действительно кошмарную. Ни единого переднего зуба! Совершенно пустая улыбка.
– Не беспокойтесь, господин судья, – отвечала Люсьена (потому что этот гризли был судья), – у меня есть как раз то, что вам нужно!
Она провела его в глубину магазина, к сейфу. («Так-так, сейф, – отметила про себя Селестина, – да какой большущий!») Люсьена набрала шифр – С-15-6-6-R-5, который Селестина тут же постаралась накрепко запомнить. Массивная дверца сейфа открылась, и – о диво! Сейф был доверху наполнен зубами! Битком набит! Здесь было в сто раз больше зубов, чем на витрине! Люсьена извлекла из сейфа готовую белоснежную улыбку и предложила судье её примерить.
Бесплатный фрагмент закончился.
