Читать книгу: «Стеклянный»

Name: Стеклянный
Author: Colin -

Шрифт:

Аннотация

Верланд – город, где магия стала индустрией. Она течёт по медным проводам, освещает улицы, питает заводы. Но у неё есть цена: те, кто работает с сырым

эфиром, покрываются стеклянными прожилками и умирают. Их называют

«стеклянные» и изолируют в резервациях.

Эйнар – бывший полицейский маг, ныне частный детектив, один из

«стеклянных». Он привык работать с мелкими делами, пока к нему не приходят

две женщины: стеклянная, у которой пропал муж, и дочь магната, убитого при

загадочных обстоятельствах.

Расследование приводит Эйнара в подземные лаборатории, где людей

превращают в живое оружие. Он узнаёт, что магия – это не просто энергия, а

голодная тьма, рвущаяся из глубин земли. И чтобы спасти город, Эйнару

придётся заплатить самую высокую цену – свою человечность.

«Стеклянный» – это нуарное городское фэнтези о теле, которое становится

оружием, о памяти, которая сильнее стекла, и о выборе: остаться человеком или

стать чем-то большим.

Содержание

1. Трещина первого рода

2. Жилы города

3. Стеклянные псы

4. Золотой мост

5. Цена взгляда

6. Новый свет

7. Стеклянный свидетель

8. Движение

9. Возвращение

10. Старо-Озёрный

11. Домой

12. Раскол

13. Откровение

14. Новый порядок

15. Голоса

16. Тишина

17. Голос крови

18. Бездна внизу

19. Чужие берега

20. Парижский карнавал

21. Нью-Йорк, новый свет

22. Живой город

23. Последний дар

24. Стеклянное сердце

25. Стекло и свет

Глава 1. Трещина первого рода

Дождь в Верланде не идёт – он сочится. Как гной из старой раны. Серые струи

лижут оконное стекло моей конторы, собираются в мутные капли и ползут вниз, оставляя за собой мокрые дорожки. За окном – улица Мёртвых Проводников.

Название дали ещё до того, как здесь поселились мы, стеклянные. Просто

совпадение. Или насмешка города.

Я сижу за столом, который помнит лучшие времена. Когда-то здесь проявляли

фотографии. Теперь на столешнице – лупа, пара магнитофонных катушек с

записями показаний и полбутылки виски «Три источника». Виски дешёвый, обжигает горло так, что на секунду забываешь о головной боли. Но потом боль

возвращается, и кажется, что под левым глазом кто-то водит острой иглой.

Я трогаю пальцем стеклянную прожилку под глазом. Она пульсирует в такт

сердцу. Тонкая, холодная, как рыбья чешуя. В темноте начинает светиться

слабым голубоватым светом – тогда я надеваю очки. Сейчас в конторе сумерки, но я оставил их на столе. Из принципа. Или из усталости.

За дверью послышались шаги. Неровные, неуверенные. Женские. Я затягиваюсь

сигаретой, гашу её о край пепельницы, которая уже переполнена, но

вытряхивать лень. Дверь скрипит – я давно обещал смазать петли, но руки не

доходят. Или доходят только до виски.

Женщина на пороге молодая, лет двадцать пять, но выглядит на сорок. Худое

лицо, тёмные круги под глазами, платок, натянутый на лоб. Она держится за

косяк, как будто боится упасть. Или боится меня.

– Мистер Эйнар? – голос тихий, с хрипотцой. – Мне сказали… вы находите

людей.

– Нахожу, – говорю я. – Иногда. Если они хотят, чтобы их нашли. Садитесь.

Она делает два шага вперёд, садится на стул для посетителей – деревянный, жёсткий, я специально такой поставил, чтобы клиенты не засиживались. Руки

она прячет в рукава. Жест знакомый. Я сам так делаю.

– Вас зовут?

– Ганна. Ганна Петрова.

– Кого ищете, Ганна?

Она сжимает пальцы. Под платком на виске я замечаю тонкую стеклянную нить.

Едва заметную. Начальная стадия.

– Моего мужа. Степана. Он пропал три недели назад. Работал на подстанции

номер семь, в Седьмом округе. Сначала я думала, может, запил. Но он… он не

такой.

– В полицию обращались?

Она усмехается. Усмешка выходит горькой, и эта горечь мне знакома.

– Обращалась. Сказали – сам ушёл, может, к другой. Или… – она замолкает, сглатывает.

– Или?

– Или сказали, что таким, как мы, лучше не привлекать внимания.

«Таким, как мы». Я откидываюсь на спинку стула, и он жалобно скрипит.

Смотрю на Ганну. Её лицо – карта боли. Морщины в тех местах, где у

нормальных людей – улыбки. Но она пришла не за сочувствием. Она пришла

за надеждой, а надежда – самый дорогой товар в нашем квартале.

– Рассказывайте всё, что помните. Когда он ушёл в последний раз, что говорил, как выглядел.

Она рассказывает. Степан работал на подстанции оператором-накопителем.

Следил за уровнем эфира в контурах, корректировал подачу. Обычная работа

для стеклянного – тресты нанимают нас на самые опасные участки, потому что

нормальные маги дороги, а мы дешёвые и расходный материал. Если кто-то из

наших остекленеет до конца прямо на смене – спишут на несчастный случай, семье выдадут тридцать серебряных марок и скажут спасибо за службу.

– В тот день он вернулся злой, – говорит Ганна. – Обычно он молчаливый, а

тут ходил по комнате, сжимал кулаки. Говорил, что на станции что-то не так.

Что их заставляют работать на повышенных режимах, а предохранители сняли.

– Предохранители снимают, когда хотят увеличить добычу. Или когда

готовятся к закрытию объекта.

– Он сказал: «Они что-то прячут, Ганна. Я видел трубы, которых раньше не

было». А наутро ушёл и не вернулся.

– Трубы, – переспрашиваю я. – Какие трубы?

– Он не объяснил. Сказал, что сам разберётся. И всё.

Я молчу. В голове медленно, как фотография в проявителе, начинает проступать

картинка. Подстанция номер семь. Седьмой округ – старый промышленный

район, где трест «Верланд Энерджи» ещё лет десять назад закрыл большинство

скважин. Если там снова начались работы, да ещё без предохранителей, да ещё

с участием стеклянных… это пахнет не просто нарушением техники

безопасности.

– Я возьмусь, – говорю я.

Она выдыхает. Из глаз текут слёзы, но она не плачет – сдерживается. Достаёт

из кармана аккуратный свёрток, разворачивает – там монеты. Мелкие, медные, но набрано прилично. Для неё это, наверное, последние.

– Половину сейчас, половину когда найду, – говорю я, отсчитываю ровно

столько, сколько нужно, чтобы оплатить доктору Райт очередную портию

подавителей. Остальное отодвигаю обратно. – Не надо. С вас хватит и этого.

Она смотрит на меня удивлённо. Потом кивает, поднимается. У двери

останавливается.

– Говорят, вы… что вы можете видеть то, чего другие не видят. Правда?

– Правда, – отвечаю я. – И за это каждый раз плачу.

Она уходит. Шаги стихают в коридоре. Я достаю новую сигарету, но не

закуриваю, просто сжимаю её в пальцах, чувствуя хрупкость бумаги и табака.

На кончиках пальцев – стеклянные пятна. Если долго смотреть, кажется, что

они мерцают в такт электрическим проводам под полом.

Я снимаю очки, кладу их на стол. Встаю, подхожу к окну. Внизу – улица

Мёртвых Проводников. Фонари горят тускло, магические контуры в них старые, потрескивают, отбрасывают неровный свет. В воздухе пахнет озоном и

сыростью. Вдали, за крышами трущоб, поднимаются башни центральных

кварталов – там магия течёт по проводникам ровно и мощно, освещая улицы

ярче солнца. Там живут те, кто никогда не видел стеклянных прожилок на

собственной коже.

Я возвращаюсь к столу, открываю ящик. Достаю потрёпанную карту города, нахожу Седьмой округ. Подстанция номер семь отмечена красным карандашом

– я сделал пометку ещё полгода назад, когда до меня дошли слухи о

необычных авариях в том районе. Тогда я не придал значения. Теперь —

придаю.

Надеваю пальто. Оно тяжёлое от дождя, но другого нет. Шляпу я оставляю —

не люблю, когда поля ограничивают обзор. Перед выходом смотрю на себя в

мутное зеркало на стене. Мужчина тридцати пяти лет, худой, резкие скулы, тёмные волосы начинают седеть у висков. Под левым глазом – голубоватая

нить, похожая на трещину в фарфоре. Я смотрю на неё, а она смотрит на меня.

– Ты ещё не готов, – говорю я своему отражению. – Но когда ты будешь

готов?

Выхожу.

На улице дождь не прекращается. Он делает всё одинаковым: серым, мокрым, неразличимым. Я иду по тротуару, обходя лужи. Ноги гудят – в них тоже есть

стекло, и от сырости оно ноет. Хорошо, что до Седьмого округа всего двадцать

минут пешком. Если бы пришлось ехать на трамвае, пришлось бы трястись в

вагоне для стеклянных – отдельном, с затонированными стёклами, чтобы

«чистые» не видели наших лиц.

Седьмой округ встречает меня запахом мазута и ржавчины. Дома здесь ниже, фонари горят через один, и магический свет мерцает, как свеча на ветру.

Подстанция номер семь – серое здание из кирпича, обнесённое колючей

проволокой. Ворота закрыты, но у проходной стоит охранник. В форме треста, с

нашивкой «Верланд Энерджи». При моём приближении он поднимает руку.

– Стой. Закрытая зона.

Я достаю из кармана удостоверение частного детектива. Оно потрёпанное, но

ещё действительное.

– Расследование по заявлению о пропаже человека. Степан Петров, работал у

вас оператором-накопителем.

Охранник смотрит на меня, потом на моё лицо, задерживается взглядом на

стеклянной прожилке. Я вижу, как меняется его выражение: сначала

брезгливость, потом что-то вроде жалости, потом равнодушие.

– Петрова уволили две недели назад. За нарушение техники безопасности.

– Он уволился или его уволили?

– Какая разница? Его здесь нет.

– Мне нужно поговорить с его начальником.

– Начальник занят.

Я делаю шаг вперёд. Охранник кладёт руку на кобуру – там не пистолет, а

магический разрядник. Штука неприятная: выстреливает сгустком эфира, который парализует нервную систему. Для стеклянного такой разряд может

ускорить остекленение.

– Я вернусь с ордером, – говорю я.

– Возвращайтесь.

Я отхожу, но не ухожу. Прохожу вдоль забора, считая шаги. На углу нахожу то, что искал: старый люк технического коллектора. Крышка присыпана мусором, но не заварена. Я оглядываюсь, достаю монтировку, поддеваю край. Крышка

поддаётся со скрежетом.

В коллекторе темно и воняет затхлой водой. Я достаю фонарь – обычный, не

магический. Стеклянные стараются не пользоваться магическими артефактами: лишний контакт с эфиром ускоряет болезнь. Спускаюсь по скользкой лестнице, вода хлюпает под ногами.

Стены коллектора покрыты трубами. Большинство холодные, мёртвые. Но я

чувствую: где-то впереди есть живая магия. Я чувствую её как зубную боль —

тупую, пульсирующую, которая отдаётся в стеклянных прожилках.

Иду вперёд. С каждой десяткой шагов боль усиливается. Я останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Снимаю перчатку, касаюсь трубы пальцами. Труба тёплая.

В ней пульсирует эфир – слабо, но ровно. Нештатный режим. Я провожу

пальцами дальше, нащупываю ответвление, которое не обозначено на

стандартных схемах. Новая труба. Та самая, о которой говорил Степан.

Я прикрываю глаза, позволяя дару включиться. Мир меняется: стены становятся

полупрозрачными, и я вижу магию как сеть напряжённых линий. Они тянутся

от старой подстанции куда-то вглубь города, к центральным кварталам. Линии

толстые, мощные – такого уровня передачи эфира не бывает на закрытом

объекте.

Я открываю глаза. Голова раскалывается, под глазом пульсирует холодом. Но я

увидел достаточно.

Выбираюсь из коллектора под дождь. Стою, вдыхаю сырой воздух, пытаюсь

унять дрожь в руках. Стеклянные пятна на пальцах сейчас ярче, чем утром. Я

прячу руки в карманы.

Пора возвращаться в контору. Нужно проверить архивы, узнать, кто владеет

подстанцией сейчас, кому понадобилось прокладывать новые трубы в обход

учёта. И главное – найти Степана. Живого или мёртвого. Ганна заслужила

знать правду.

Дождь усиливается. Я поднимаю воротник и ухожу в ночь.

Контора встречает меня запахом табака и сырости. Я снимаю пальто, вешаю на

крючок, подхожу к столу. И замираю.

Ящик, в котором я храню бумаги, выдвинут. Не полностью, на палец. Но я

помню – я закрывал его.

Рука сама тянется к револьверу в нижнем ящике. Но я не достаю. Вместо этого

медленно оборачиваюсь.

В кресле для посетителей сидит женщина. Не Ганна. Другая. Дорогое пальто, шляпка с вуалью, на руках – перчатки из тонкой кожи. Она не прячет лицо.

Смотрит на меня спокойно, даже с любопытством.

– Мистер Эйнар, – говорит она. Голос низкий, уверенный. Привыкший

командовать. – Я ждала вас.

– Вы рылись в моих вещах.

– Изучала обстановку. Привычка.

Я сажусь за стол, не сводя с неё глаз. Кладу руки перед собой, чтобы она видела: они пусты.

– Кто вы и что вам нужно?

Она медленно снимает перчатку. Пальцы тонкие, длинные, с идеальным

маникюром. Никаких стеклянных прожилок. Она достаёт из сумочки

серебряный портсигар, открывает его, протягивает мне. Я качаю головой.

– Элена Восс, – говорит она, закуривая. – Моим отцом был Август Восс. Вы

его помните.

Я помню. Август Восс – глава треста «Верланд Энерджи». Человек, который

подписал приказ об увольнении меня из полиции по медицинским показаниям.

Который назвал аварию на подстанции «несчастным случаем по вине

пострадавшего». Который сделал меня стеклянным и вышвырнул на улицу.

– Ваш отец мёртв, – говорю я. – Соболезную.

– Он убит, – поправляет Элена. Голос не дрожит. – И я хочу, чтобы вы

нашли убийцу.

Тишина. Дождь барабанит по стеклу. Где-то внизу проезжает трамвай, и на

секунду контуру освещения не хватает эфира, лампы мигают.

Я смотрю на неё. На дорогое пальто, на идеальные ногти, на спокойное лицо

женщины, которая привыкла получать то, что хочет.

– Вы ошиблись адресом, мисс Восс. Я нахожу пропавших стеклянных. А ваши

дела – это полиция и тресты.

– Полиция уже закрыла дело. Сердечный приступ. А трест… – она делает

затяжку, выпускает дым в потолок, – трест возглавляет человек, который убил

моего отца.

– И вы пришли к стеклянному.

– Я пришла к лучшему детективу в городе, – говорит она. – Я наводила

справки. О вас. До аварии вы были лучшим в отделе магических расследований.

– До аварии, – повторяю я. – Теперь я просто треснутый, который берётся за

дела, от которых отказываются нормальные.

Она смотрит мне прямо в глаза. Не отводит взгляда от стеклянной прожилки. И

в её взгляде нет ни брезгливости, ни жалости. Только расчёт.

– Я заплачу. Столько, сколько попросите.

– Дело не в деньгах.

– А в чём?

Я молчу. Думаю о Ганне, о Степане, о странных трубах на подстанции. О том, что связь между исчезновением обычного стеклянного и убийством магната —

может, она есть, а может, её нет. Но то, что убийство Августа Восса и странная

активность на «закрытой» подстанции происходят в одно время – это уже

совпадение. А я не верю в совпадения.

– Я подумаю, – говорю я.

– У вас есть время до завтра, – она встаёт, поправляет пальто. – Я

остановилась в «Гранд-Отеле». Спросите мисс Восс, меня соединят.

Она идёт к двери, но на пороге останавливается.

– И, мистер Эйнар. Будьте осторожны. Человек, который убил моего отца, не

остановится перед тем, чтобы убрать любого, кто сунет нос в его дела.

Дверь закрывается. Я остаюсь сидеть, глядя на пустое кресло. На подлокотнике

осталась вмятина от её пальцев.

Достаю сигарету, наконец закуриваю. Смотрю на карту города, где красным

отмечена подстанция номер семь. Потом перевожу взгляд на фотографию, стоящую на полке. Девчушка лет пяти, с косичками, улыбается в объектив. Моя

дочь. Я не видел её уже две недели – социальные службы разрешают встречи

раз в месяц, и то под надзором.

– Что ты делаешь, Эйнар? – спрашиваю я себя.

Ответа нет. Только дождь, только пульсация стекла под кожей, только далёкий

гул магии, текущей по жилам города.

Глава 2. Жилы города

Ночь я провёл в архиве. Не в полицейском – туда меня и на порог не пустят, —

а в старом читальном зале магической инспекции на улице Литейной. Там ещё

хранят бумаги на микрофишах и не спрашивают лишнего, если заплатить

смотрителю пару марок.

К утру у меня в блокноте – десяток имён, три адреса и одна фамилия, которая

повторяется слишком часто.

Доминик Кроу.

Вице-президент треста «Верланд Энерджи». В официальных отчётах он

появляется как «куратор специальных проектов». Что значит «специальных» —

никто не уточняет. Но именно Кроу подписал приказ о закрытии подстанции

номер семь три года назад. И именно Кроу полгода назад инициировал

«проверку состояния законсервированных объектов», после которой подстанция

снова ожила.

Я закрываю папку. Глаза слипаются, под стеклянной прожилкой пульсирует

тупая боль – это я перебрал с даром в коллекторе. Достаю из кармана пузырёк

с подавителями, вытряхиваю одну таблетку. Серая, горькая, размером с ноготь.

Доктор Райт прописала две в день, но я экономлю: цена за упаковку выросла

вдвое после того, как трест взял под контроль аптечные склады.

Проглатываю, запиваю холодным кофе из термоса. Кофе давно остыл, но

бодрит хотя бы горечью.

На улице рассвет. Серый, мокрый, без солнца. Верланд просыпается медленно: лязгают первые трамваи, где-то сигналит фабричная сирена, запах угля и озона

смешивается с утренним туманом. Я выхожу на крыльцо, закуриваю, смотрю на

восток, где башни центральных кварталов уже ловят первые лучи. Там стёкла

чистые, улицы сухие, и никто не знает, что в трущобах люди просыпаются с

мыслью о том, сколько ещё марок осталось до следующей дозы подавителей.

Пора навестить доктора Райт. И заодно узнать, что она слышала о пропавших

стеклянных.

Клиника доктора Райт находится в подвале бывшей швейной мастерской. С

виду – обычная дверь с табличкой «Склад», но если нажать на кирпич слева от

косяка, дверь открывается в узкий коридор, пахнущий карболкой и травами.

Я спускаюсь по скрипучим ступеням. В приёмной – полдюжины стеклянных.

Мужчина с прозрачной сеткой на шее, прячущий лицо в шарф. Женщина, у

которой остекленели кончики пальцев – она сжимает их в кулак, как будто это

может остановить процесс. Мальчик лет двенадцати с прожилками на висках —

сидит, ссутулившись, и не поднимает глаз.

Эмма Райт выходит из процедурной, вытирая руки полотенцем. Ей под сорок, волосы собраны в узел, на лице – та усталая решимость, которая появляется у

людей, каждый день видящих смерть и отказывающихся ей подчиняться.

– Эйнар, – говорит она без удивления. – У тебя что-то болит?

– Всё болит. Но я не за этим.

– Тогда подожди. Я с Марией закончу и освобожусь.

Я киваю, сажусь на свободный стул. Мальчик напротив косится на моё лицо, видит прожилку, и на его собственном лице появляется что-то вроде облегчения.

Он не один.

Через полчаса Эмма зовёт меня в кабинет. Тесное помещение, заваленное

книгами, банками с травами, стеклянными колбами и странными приборами, которые я не берусь называть. На столе – микроскоп и стопка карточек с

рентгеновскими

снимками.

На

снимках

–

кости,

пронизанные

кристаллическими структурами.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она, не глядя на меня – перебирает

какие-то склянки.

– Как обычно.

– Это не ответ.

– Живу.

Она поворачивается, смотрит внимательно, с прищуром. Подходит, берёт меня

за подбородок, поворачивает лицо к свету. Пальцы у неё тёплые и сухие, без

перчаток – она не боится стеклянных.

– Новая трещина, – говорит она, касаясь прожилки под глазом. – Ты

пользовался даром.

– Небольшой реконнессанс.

– Эйнар… – она вздыхает, отпускает моё лицо. – Ты видел, что происходит у

меня в приёмной? Эти люди ждут чуда. Но чудес не бывает. Есть только

замедление. А ты каждым таким «небольшим реконнессансом» приближаешь

момент, когда я ничего не смогу сделать.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

Я достаю блокнот, кладу на стол.

– Вчера ко мне пришли две женщины. Одна – стеклянная, её муж пропал с

подстанции, которая официально закрыта три года. Другая – Элена Восс. Её

отец, Август Восс, мёртв. Официально – сердечный приступ. Неофициально —

убит.

Эмма берёт блокнот, листает. Её лицо меняется: сначала удивление, потом

сосредоточенность, потом – страх.

– Доминик Кроу, – читает она. – Эйнар, ты знаешь, кто это?

– Вице-президент треста. Бывший партнёр Восса.

– Это человек, который контролирует все поставки подавителей в городе.

Который три месяца назад закрыл три подпольные клиники. Который… – она

замолкает, кладёт блокнот. – Ты хочешь сказать, что эти два дела связаны?

– Пока не знаю. Но на подстанции, где работал пропавший, я нашёл новые

трубы. Они идут от закрытого объекта в центр. Мощность – промышленная.

Кто-то качает эфир в обход учёта. А Кроу – тот, кто подписывал приказы по

этой подстанции.

Эмма садится, наливает себе воды из графина, пьёт мелкими глотками.

– У меня есть информация, – говорит она наконец. – Неофициальная. За

последние полгода пропало больше тридцати стеклянных.

– Тридцать?

– Может, больше. Я считаю только тех, о ком мне сообщили. Те, кто работал

на объектах треста. Те, у кого дар был сильнее среднего. Их просто… исчезали.

Ни тел, ни записей. Семьи молчат – боятся.

Я сжимаю ручку так, что треск раздаётся по кабинету. Смотрю на свои пальцы: стеклянные пятна на кончиках, под кожей – белые прожилки. Я думаю о

Степане. О мальчике в приёмной. О своей дочери.

– Кроу их забирает, – говорю я. – Зачем?

– Я не знаю. Но ходят слухи. Говорят, он ищет способ контролировать

остекленение. Не лечить, а… использовать. Сделать из нас оружие.

В кабинете тихо. Слышно, как в приёмной кто-то кашляет, как за стенами

подвала гудит трамвайная линия, как пульсирует магия в проводниках под

потолком.

– Эмма, – говорю я. – Если я полезу в это дело, у меня может не остаться

времени.

Она смотрит на меня долго. Потом достаёт из стола пузырёк с подавителями —

побольше того, что я купил в прошлый раз, – кладёт передо мной.

– Это тебе. Хватит на месяц, если не будешь пользоваться даром.

– А если буду?

– Тогда на две недели. Эйнар… – она накрывает мою руку своей. – Ты не

обязан спасать всех. Иногда спасти себя – это уже подвиг.

Я беру пузырёк, кладу в карман.

– Спасибо.

– Не за что. И ещё… – она колеблется. – Будь осторожен с дочерью Восса.

Эти люди не наши друзья. Даже если им нужна наша помощь.

Я киваю, поднимаюсь. У двери оборачиваюсь.

– Эмма. Тот мальчик в приёмной… сколько ему?

– Двенадцать. Остекленение после аварии на ткацкой фабрике. Родители

погибли.

– Лечи его. Если понадобятся деньги – скажи.

– Ты не можешь оплачивать всех.

– Могу. Пока могу.

Выхожу на улицу. Дождь перестал, но небо затянуто свинцом. Влажность

оседает на стеклянных прожилках, и они начинают зудеть. Я достаю сигарету, но не закуриваю: в кармане пальто лежит визитка, которую я взял в архиве.

Адрес и телефон. «Гранд-Отель».

Пора нанести визит мисс Восс. Но сначала – ещё одно дело.

Я иду на улицу Мясницкую, где в доме номер семнадцать живёт последний

человек, работавший на подстанции номер семь вместе со Степаном. Зовут его

Илья Коваль. В картотеке он значится как «уволен по сокращению штата».

Уволен, по счастливому совпадению, ровно за день до того, как Степан пропал.

Дом семнадцать – типичная ночлежка для стеклянных. Третий этаж, общий

коридор, запах щей и мокрых тряпок. Дверь в комнату Коваля не заперта – я

толкаю её, и она открывается с протяжным скрипом.

Комната пуста. Точнее – не совсем. На полу валяется матрас, на подоконнике

– пустая кружка, в углу – горсть окурков. Но вещей нет. Ни одежды, ни

документов, ни личных мелочей. Такое ощущение, что человек просто

растворился.

Я обхожу комнату, приседаю, осматриваю пол. В углу, под батареей, нахожу

фотографию. Мужчина лет сорока, лысеющий, в рабочей форме. На груди —

нашивка «Верланд Энерджи». На обратной стороне – надпись карандашом:

«И.К., подст. №7, 1924». Два года назад.

Я кладу фото в карман. Встаю, и в этот момент слышу шаги в коридоре.

Тяжёлые, уверенные. Не жильцов – у тех походка осторожная, крадущаяся.

Это шаги человека, который не боится здесь появляться.

Я прижимаюсь к стене у двери. Револьвер в руке – тяжелый, холодный. Шаги

приближаются. В щель между дверью и косяком вижу силуэт: широкие плечи, длинное пальто. Мужчина. Останавливается напротив комнаты, замирает.

– Коваль? – голос низкий, хриплый.

Я молчу. Он делает шаг вперёд, толкает дверь. Я бью револьвером по запястью, выходя из укрытия. Удар приходит неожиданно – он охнуть не успевает, хватается за руку. Второй рукой я поднимаю револьвер к его лицу.

– Не двигаться.

Он замирает. Лет сорока, грубое лицо, шрам на скуле. Под пальто – форма

охранной службы треста. На поясе – разрядник.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Охранник. Ищу человека.

– Илью Коваля?

– А вы?

– Частный детектив. Ищу того же.

Мы смотрим друг на друга. Его глаза скользят по моему лицу, останавливаются

на прожилке. В них появляется узнавание.

– Вы Эйнар, – говорит он. – Бывший полицейский.

– Откуда вы меня знаете?

– Вас знают. Среди стеклянных. Говорят, вы помогаете.

– Я не помогаю. Я работаю.

Он медленно поднимает руки, показывая, что не хочет конфликта.

– Меня зовут Коршунов. Я работаю на тресте, но не на Кроу. Я был знаком со

Степаном. И с Ковалём тоже. Я пришёл, потому что… потому что хочу знать

правду.

– Правду о чём?

– О том, что происходит на подстанции. О том, куда исчезают люди. О том, что Кроу строит в Седьмом округе.

Я опускаю револьвер, но не убираю. Коршунов трёт ушибленное запястье, кривится.

– Вы умеете бить, мистер Эйнар. Для стеклянного…

– Для стеклянного я ещё и стреляю, – перебиваю я. – Говорите. Что вы

знаете?

Он оглядывается на дверь, делает шаг внутрь, прикрывает её.

– Подстанция номер семь не закрыта. Её перепрофилировали. Там теперь…

лаборатория. Кроу привозит туда стеклянных с сильным даром. Говорят, он

ставит на них опыты. Пытается усилить их способности. У некоторых

получается.

– Усилить до чего?

– До… – он мнётся, подбирает слово. – До оружия. Я слышал, он называет

их «стеклянными псами». Они подчиняются ему. Не могут думать, только

выполнять приказы. И они опасны. Очень опасны.

Я вспоминаю слова Эммы. Тридцать пропавших. И теперь – «стеклянные псы».

– Коваль, – говорю я. – Он знал об этом?

– Он работал на станции, когда начались изменения. Видел, как привозят

людей, как их уводят в подвалы. Он хотел рассказать кому-то. Пойти в полицию.

Я сказал ему – не надо. Но он не послушал.

– И что с ним?

– Не знаю. В ту же ночь его увезли. Я пришёл проверить – а его уже нет. И

вещей почти нет.

Я смотрю на пустую комнату. Стеклянные пятна на пальцах пульсируют в такт

сердцу. Слишком много совпадений. Слишком много пропавших. И теперь —

убийство Августа Восса, который, возможно, пытался остановить Кроу.

– Коршунов, – говорю я. – Вы знаете, что случилось с Августом Воссом?

Он бледнеет. Отступает на шаг.

– Восс мёртв? Я не знал. Я… он был против экспериментов Кроу. Они

ссорились. Кроу хотел расширять программу, а Восс боялся, что об этом узнает

Совет трестов. А потом Восс умер. И Кроу стал единственным, кто

контролирует подстанцию.

– Вас не удивила его смерть?

– Удивила, – Коршунов опускает взгляд. – Но я… я просто охранник. Что я

могу сделать?

Я убираю револьвер в кобуру. Коршунов облегчённо выдыхает.

– Если вы хотите узнать правду, – говорит он, – идите на подстанцию ночью.

Западный вход, через старую котельную. Там сейчас никого нет – лаборатория

работает в основном днём, когда Кроу приезжает. Ночью только пара

охранников. Я могу… я могу сделать так, чтобы вас не заметили.

– Зачем вам это?

– Потому что моя сестра была стеклянной. Она пропала год назад. Её забрали

на подстанцию. Я не знаю, жива она или нет. Но если кто-то может узнать

правду… – он поднимает глаза. – Я хочу знать, что с ней сделали.

Я смотрю на него. В его глазах – то же самое, что я видел вчера у Ганны. Боль, смешанная с надеждой.

– Сегодня ночью, – говорю я. – В полночь. Ждите меня у котельной.

Он кивает и быстро выходит, оставляя меня в пустой комнате. Я стою, сжимая в

кармане фотографию Коваля. Смотрю на грязный пол, на окурки, на кружку с

осадком. Мысль, которая пришла ещё утром, теперь оформилась окончательно: Кроу не просто убивает стеклянных. Он их собирает. Использует. Превращает в

монстров. И если он уже контролирует трест, если ему никто не мешает —

сколько ещё людей исчезнут?

Я выхожу на улицу. Дождь начинается снова, мелкий, противный. Я поднимаю

воротник, иду в сторону центра. Пора навестить мисс Восс.

«Гранд-Отель» стоит на площади Согласия, там, где магия льётся по

проводникам ровно и мощно, как кровь по артериям здорового человека.

Золотые буквы на фасаде, швейцар в ливрее, ковровые дорожки от дверей до

самых трамвайных остановок. Я подхожу к входу, и швейцар смотрит на меня

так, будто я пришёл просить милостыню.

– Мне нужна мисс Восс, – говорю я.

– Мисс Восс не принимает, – отвечает он, не скрывая брезгливости.

– Передайте: мистер Эйнар. Она ждёт.

Он колеблется. Что-то в моём тоне заставляет его подойти к телефону, набрать

номер. Говорит тихо, прикрывая трубку ладонью. Через минуту возвращается, и

его лицо изменилось.

– Пятый этаж, люкс 512. Проводить?

– Сам найду.

Вхожу в вестибюль. Люстра из чистого магического кристалла льёт свет, от

которого у меня начинает болеть голова – слишком яркий, слишком чистый.

Пол из полированного камня отражает мои потрёпанные ботинки, мокрое

пальто, лицо с голубоватой трещиной под глазом. Я прохожу к лифту —

металлическая кабинка с медными проводниками, пахнет озоном и дорогим

деревом.

Лифт поднимает меня на пятый этаж. Коридор устлан ковром, на стенах —

картины, изображающие Верланд до Великого Разрыва. Золотое время, когда

магия была ещё внове и не успела превратиться в бизнес.

Люкс 512. Я стучу. Дверь открывается почти сразу.

Элена Восс стоит в дверях в домашнем платье тёмно-синего цвета, без шляпки, без вуали. Волосы распущены, и без атрибутов власти она выглядит моложе, но

не слабее. В её глазах – та же холодная решимость, что и вчера.

– Мистер Эйнар, – говорит она. – Я думала, вы позвоните.

– Я предпочитаю личные встречи.

– Входите.

Я прохожу в гостиную. Здесь всё говорит о деньгах: тяжёлые портьеры, рояль в

углу, ваза с живыми цветами (в декабре!). На столике – графин с виски, два

стакана. Элена делает жест, приглашая сесть. Я сажусь в кресло, она —

напротив.

– Вы приняли решение? – спрашивает она.

– Я принял решение взять ваше дело. Но не ради денег.

– А ради чего?

– Мой клиент, женщина-стеклянная, ищет пропавшего мужа. Я думаю, что