Читать книгу: «Город ночных птиц»

Name: Город ночных птиц
Author: Чухе Ким
ISBN: 978-5-04-233737-6

Чухе Ким

Шрифт:

Juhea Kim

City of Night Birds

* * *

Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers

Дисклеймер

Это произведение – художественный вымысел. Все имена, названия, организации, места и события – либо плод воображения автора, либо представлены в художественном ключе. Сходство с настоящими людьми, как живыми, так и покойными, с событиями и местами – исключительно совпадения.

Предисловие автора к русскому изданию

Всем моим читателям
и светлой памяти моего дедушки Ким Сугёна (1925–1994)

Любой роман подобен птице. В исключительных обстоятельствах птице без вреда можно добавить или удалить перья, не причинив ей вреда. Но если вырвешь слишком много, то птица больше не сможет летать. Мы не знаем, где проходит эта грань между заботой и увечьем. Меняются времена, меняются птицы, и этот баланс постоянно сдвигается – даже сейчас, когда вы, уважаемые читатели, знакомитесь с этим текстом. Мы в полной мере осознаем, какие небесные дали предстоит преодолеть нашей птице над просторами России, и понимаем нашу ответственность за то, чтобы эта птица смогла подняться на ту высоту, которая ей предначертана судьбой. Мы постарались максимально бережно обойтись с нашей дорогой пташкой. Мы надеемся, что сделали достаточно, чтобы не лишать нашу птичку той жизнестойкости, той жизнеспособности, без которых искусство прекращает существовать.

Октябрь 2025 года

Увертюра

Называй же беззаконницей,
Надо мной глумись со зла:
Я была твоей бессонницей,
Я тоской твоей была.

Анна Ахматова. Я окошка не завесила…

И мне показалось, что это огни
Со мною летят до рассвета,
И я не дозналась – какого они,
Глаза эти странные, цвета.

И все трепетало и пело вокруг,
И я не узнала – ты враг или друг,
Зима это или лето.

Анна Ахматова. Отрывок

Я подливаю вина. По вкусу оно – та странная тоска, которую ощущаешь, прибывая в родной город посреди ночи.

Сквозь облака за круглым иллюминатором мерцают огни Петербурга. Я вспоминаю, что сейчас белые ночи. При спуске из сероватых высей земля напоминает ночное небо больше, чем сам небосвод, и меня на мгновение охватывает чувство, будто я лечу вниз, навстречу звездному полю. Я прикрываю глаза, делаю вдох и медленно открываю веки. Город одновременно знакомый и незнакомый, подобно лицу прежде любимого человека.

Представьте, что вы по чистой случайности сталкиваетесь с ним в парке или на лестнице от партера к бельэтажу с купленным впопыхах в антракте бокалом шампанского в руке. Вы направляетесь вверх, а ваш бывший любимый – вниз. Узнаете вы его не по чертам лица, те уже изменились, а по выражению. Вас терзают сомнения, что, может быть, это и не он, но уже в следующую секунду вы признаете, что это может быть только он и никто иной. Вы окидываете его фигуру оценивающим взглядом, заодно строя догадки, как в этот момент выглядите сами – макияж, прическа, тяжелые кольца и пара сережек, о которой вы вспомнили в последнюю секунду, за что вы теперь премного себе благодарны. Вы все еще не решили, следует ли встретиться с ним глазами, остаться прохладно-безразличной, улыбнуться или что-то сказать, когда будете проходить мимо друг друга по исхоженной мраморной лестнице, а уже слышится звонок, возвещающий конец антракта. Все завершилось гораздо быстрее, чем шампанское перестает пузыриться.

– Ремень подтяните.

В проходе стоит стюардесса. Удостоверившись выразительным взглядом, что я пристегнулась, она собирает пустые бутылочки и закидывает их в пластиковый пакет. Ранее на свадьбу одна из ее коллег попросила у меня автограф, а я взяла и отказалась.

– А вы разве не Наталья Леонова? – спросила девушка, прежде чем вернуться к группке выстроившихся в кухонной зоне подруг.

После этого бортпроводники старательно игнорировали меня, будто пренебрежение к одному из них – знак неуважения сразу ко всему экипажу. Я закрываю глаза на их косые взгляды и вижу лица тех, кого я оставила в этом городе.

Приземление самолета рассеивает мои грезы. Все, о чем я думаю, – как бы спрятаться в месте, где никто, за исключением меня самой, не думает, что я – отвратительный человек.

Я заселяюсь в «Гранд Корсаков», гостиницу неподалеку от Невского проспекта, в которой останавливаюсь регулярно. С балкона открывается лучший вид из всех возможных на Питер, но я отгораживаюсь от белой ночи занавесками. На чайном столике – бутылка «Вдовы Клико», ваза с двадцатью пятью розами цвета парного молока и открыточка, на которой значится: «Добро пожаловать домой, госпожа Натали». На миг я задумываюсь об отправителе, но вензель отеля на карточке подсказывает, что Игорь Петренко, управляющий отелем, вероятно, просто более обычного порадовался моему имени в списке броней. Больше никто не знает, что я здесь.

Я раздеваюсь, откупориваю шампанское и захватываю бутылку вместе с лекарством в кровать. Мне всегда нравилось ощущение, когда скользишь ногами по свежим простыням, и даже сейчас я позволяю себе отдаться неге, но и это слабое утешение вскоре оборачивается омерзением, когда становится понятно, что больше у меня ничего не осталось. Чтобы предать забвению этот факт, я кладу таблетку обезболивающего себе на язык и отпиваю прямо из горлышка. Когда пена заполняет рот, мои чувства притупляются, и я меньше тревожусь обо всем – о своей глупости, своем сердце, своих скрепленных изношенными сухожилиями щиколотках.

Небо рдеет всю ночь, как горящая свеча. Занавески не уберегают меня от неумолимого сияющего пурпура. Проворочавшись с боку на бок, я открываю глаза, когда в комнате уже совсем светло. Видимо, я разоспалась – уже четыре часа дня. Невольно я издаю стон, когда свешиваю ноги с кровати. Я почти два года не танцевала, а стопы у меня болят, как у старухи, которая в первый раз за день спустила ноги на пол. Не включая свет, прихрамывая, я отправляюсь в душ и задерживаюсь под струями горячей воды. Они придают мне достаточно сил, чтобы вытащить себя на улицу. Но недостаточно, чтобы повидаться с мамой.

Я выскальзываю из мраморного лобби, избегая встречи с управляющим. Летом воздух в Питере плотнее и слаще, чем зимой, – как мороженое в сравнении с кофе глясе. В воздухе витают ароматы цветов, молекулы испаряющейся из каналов воды и перламутровые блики солнца между Невой и небом. Люди ходят группами, фотографируются и смеются, их движения неспешны, словно в замедленной съемке, – частое явление в холодных краях в пестрые жаркие дни.

Я захожу в кафе и заказываю капучино навынос. Затем я следую на запад по Невскому проспекту и окольными путями добираюсь до берега Невы, которая сияет голубой лазурью, напоминающей одеяние Богородицы с иконы. Справа от реки, на Марсовом поле, пышно цветет сирень. Когда-то я провела здесь один из лучших дней в своей жизни. Даже не закрывая глаз, я практически наяву вижу тени наших тел на траве.

Недалеко от того места, где мы валялись, струнный квартет начинает играть Stabat Mater Вивальди. Судя по немного отличающимся вариантам белого верха и черного низа, музыканты – учащиеся консерватории.

Контратенор заводит: «Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrimosa, lacrimosa…». «Стояла мать скорбящая возле креста в слезах, в слезах…» Слова воспроизводят в памяти мамино круглое лицо и ее раскрасневшиеся от розацеа и тяжелой работы руки. А еще – тусклые волосы кофейного оттенка, которые с возрастом истончились и обмякли, подобно траве с наступлением зимы. Я задерживаюсь на этом образе, желая, чтобы он даровал мне умиротворение. Однако когда я осознаю, что не могу вспомнить мамин голос, во рту появляется привкус золы. После всех моих попыток вернуться к маме, я все еще не готова увидеться с ней.

Голос певца обездвиживает меня, приковывая больные ноги к земле, пока музыканты не доводят до конца арию Вивальди, а затем еще одну вещь, которая мне незнакома. Небольшая толпа праздношатающихся награждает исполнителей теплыми аплодисментами, которые цветасто расплываются в воздухе. Музыканты стоят, сияя от такого восторженного приема, а затем ослабляют струны на смычках, прячут инструменты и, согбенные под весом жестких футляров и пюпитров, уходят. Наверное, собираются где-нибудь поужинать. Только тут до меня доходит, что я целый день ничего не ела. Я не особенно голодна, но под влиянием музыки и надежд на лучшее от пребывания среди счастливых людей достаю телефон и пишу Нине. Раз уж мы так близко друг от друга, то, кажется, я могу после стольких лет молчания позволить себе прелюдию к встрече.

«Я прилетела вчера ночью. Если ты свободна – хочешь поужинать?»

Я волнуюсь, а затем чувствую необычайное воодушевление, когда на экране появляются три заветные точки.

«Наташа! Что ж ты мне раньше не сказала! Не могу. Вечером „Лебединое озеро“».

«Ничего страшного», —

спешно отзываюсь я – одновременно с разочарованием и облегчением. Я не сверилась с расписанием Мариинки. Да и, если честно, ничто не может заставить меня туда вернуться или даже взглянуть на их афиши.

«Подождешь до конца спектакля? К одиннадцати я должна освободиться. Ты где?»

Я колеблюсь, вспоминая все те разы, когда мы, украшенные не до конца смытым гримом и молодостью, уплетали вареники после спектаклей.

«Я у Марсова поля».

«Погуляй там и приходи за мной в театр. Ладно?»

«Мне, наверное, лучше пораньше лечь спать. Я только с самолета», —

печатаю я. Нина не отвечает, и я в приступе сожаления осознаю, что даже не пожелала ей «ни пуха».

Сильно ноют ноги, но в отель мне не хочется. Я добредаю до Летнего сада и прохожу под цветущими липами. Их нектар так дурманит, что пчелки падают на землю от одного глотка.

Я останавливаюсь, дойдя до аллеи, уставленной статуями античных богов. Я присаживаюсь на зеленую скамейку между изваяниями и наблюдаю, как небо из кобальтового обращается в лиловое и розовато-золотистое. Сумерки продлятся до следующего восхода. Нигде, кроме Петербурга, летом я не ощущала такого замедления времени. Прошлое, настоящее и будущее не следуют здесь упорядоченно, одно за другим, как вагоны в железнодорожном составе, а невидимо наслаиваются друг на друга, и события многолетней давности кажутся такими же близкими и реальными, как вчера, а завтра – таким же далеким, как сегодня.

Мои мысли будто бы приоткрыли завесу времени, и я замечаю его между белых статуй. Возможно, это лишь призрак. Или же частичка воображения, мотыльком унесшаяся в ночь. Я хватаюсь за подлокотник скамейки. Однако видение движется ко мне, и его проворные движения явственно говорят о том, что это реальный человек. Господи, лишь небольшому числу людей дано выглядеть такими живыми. Он темнеет, светлеет, чернеет, бледнеет, проходя в тени скульптур. Вновь затемнение. Снова просветление. И мне открываются изогнутые брови и темные волосы. Сверкающие зеленые глаза, которые могут без слов гневаться или смеяться. Для почитателей это великий Дмитрий Островский, для друзей – Дима, для артистов труппы – Дмитрий Анатольевич. А для меня – Янус. Мой двуликий рок, единственный человек в мире, которого я без колебаний могу назвать врагом. Мы не отрываясь смотрим друг на друга, пока он резко не тормозит у моей скамейки.

– Наташа, – окликает он меня, кивая, будто в нашей случайной встрече нет ничего необычного.

– Дмитрий. – Я стараюсь не повышать голос – хочу лишить его радости осознания, что он вывел меня из равновесия. – Ты-то что здесь делаешь?

– Странное приветствие для старого… – Он смеется. – Ну, как ни назови… Позволишь? – Он указывает на место рядом со мной и садится, не дожидаясь ответа. – С возвращением в Питер, – заявляет он, вытягивая ноги и скрещивая лодыжки.

– Давай без любезностей, – говорю я.

Он снова улыбается.

– Никогда не понимал, за что ты меня так не любишь.

Дмитрий переводит взгляд на статуи, покачивая головой и слишком усердно изображая досаду. Но уже в следующее мгновение черты его лица разглаживаются. Он мало изменился со времени нашей последней встречи. Я помню, как свет пробивался через бокал шампанского у него в руке в облюбованном нами баре близ площади Вогезов. Я слышу, как лунный свет пробегает по четырем фонтанам и ниспадает в чаши россыпью посеребренных ложечек. Наши друзья бормочут тосты на смеси французского и русского: «Santé! Будем!»

Эта была ночь накануне случившегося со мною несчастья – и я вдруг понимаю, что Дмитрий, возможно, остался таким же, как прежде, а вот я все потеряла.

– Мне тебе нечего сказать. Разве что – лучше бы мы не виделись. – Мне удается заставить свой голос звучать спокойно и плавно. Воздух между нами мерцает теплым багрянцем.

Подперев подбородок рукой, Дмитрий поворачивается ко мне.

– Наташа, я-то всегда искренний. Я делаю и говорю то, во что верю. Сама знаешь, что это кажется странным большинству людей, тем, кто живет обманами и обманывает прежде всего самих себя, – объявляет он с усмешкой. – А ты всегда была искренней?

– Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? – шиплю я, приподнимаясь. Он выбрасывает руку вперед и придерживает меня за локоть. Поразительно нежное касание, и мое тело сразу же узнает его. «Лебединое озеро». Запахи пота, измельченной канифоли и влажного деревянного пола.

– Прекрасно. У меня к тебе разговор, – вспоминает он, отводя кончики пальцев и оставляя на коже только синяки воспоминаний. – Точнее, работа. Хочу, чтобы ты станцевала Жизель в Мариинском этой осенью.

Я недоверчиво смотрю на него, он невозмутимо выдерживает мой взгляд. Я не могу удержаться от вопроса:

– На что я тебе сдалась?

По его лицу скользит насмешливая тень. Его оставляет вальяжность, и он снова впадает в шутовство.

– Задача руководителя – показывать людям то, что они хотят увидеть. А никто лучше вас, Наталья Николаевна, не делает кассу.

– Да ни одного билета не купят, когда прознают, что я два года не выступала. – На этих словах я вращаю лодыжками, нащупывая пороги боли. Когда та возвращается, в глазах щиплет, а язык набухает тяжестью у меня во рту. Дмитрию неизвестно, что после того случая я даже в студии не появлялась. О том, чтобы выйти на сцену, и речи быть не может.

– Уныние тебе не к лицу, Наташа. Я тебе предлагаю премьеру с нашим новым солистом в роли Альберта. Повторяться не буду. – Он встает, разглаживая штанины на бедрах. Прежде чем исчезнуть среди изваяний, Дмитрий оборачивается и бросает: – Класс все так же начинается в одиннадцать. До завтра.

В десять утра я спускаюсь к завтраку. Солнце пробивается через выложенную зеленым витражным стеклом перегородку. Молодые официанты в белых жилетах, преисполненные осознанием собственной важности, кружатся вокруг столов. Я сажусь и заказываю капучино и круассан. Эта привычка выработалась у меня еще в Париже. Плотный запах сливочного масла укутывает меня теплым пледом. На мгновение забываю, что я в Петербурге. Я будто вернулась в наше любимое кафе. Квартал Маре. Субботний день. Но ощущение умиротворенности преждевременное. От малейшего прикосновения круассан осыпается сотней золотистых осколков на чистую скатерть. Пока я сметаю разлетевшиеся крошки, до меня доносится звучный бас Игоря Петренко:

– Наталья Николаевна, какое счастье видеть вас снова!

В поле моего зрения появляется управляющий гостиницей. На нем – темно-синий костюм в полоску, круглые запонки и широченный галстук, который с трудом удерживает зажим с бриллиантом. На сгибе левого запястья господина Петренко, прямо под массивными часами с золотым циферблатом, висит пакет из бутика. В глубине сердца я всегда испытывала скрытое пренебрежение к мужчинам, чей стиль в одежде тяготеет к нарочитой элегантности. Однако Игорь Владимирович всегда был со мной идеально обходителен, из чего я заключаю, что он – просто тот, кого мы могли бы назвать старомодным джентльменом.

– Игорь Владимирович, и я вам рада. И спасибо за цветы и шампанское.

– А это не моя заслуга! – вздыхает управляющий. – Это все от господина… – Прежде чем я успеваю поинтересоваться от кого, Игорь Владимирович протягивает пакет. – Того же господина, который прислал вам сегодня утром это. От Дмитрия Анатольевича Островского.

Капучино во рту сразу ощущается горькой черной жижей. Отмечая изменившееся выражение моего лица, Игорь Владимирович тактично ставит пакет на стол, вместо того чтобы вручить его мне в руки.

– Прекрасного вам дня. Если я чем-то могу быть вам полезен – только попросите. – Управляющий с улыбкой оставляет меня.

Как только он уходит, я достаю содержимое пакета. Пара новеньких пуантов. Того же размера и фасона, что и у моей последней пары в Мариинке. Резинка и ленты. Набор для шитья. Три пары трико: одно розовое и два черных. Три купальника: темно-зеленый, белый и розовато-лиловый. Черный трикотажный комбинезон для разминки.

Взгляд на телефон – уже 10:40. Я смотрю на туфли, откидывая с лица волосы. Мне вдруг становится тяжело дышать. Как он узнал, что я здесь? И почему он не оставит меня в покое? Больше всего на свете меня раздражают люди, которые навязываются. Не могу их понять. Всю свою жизнь я предпочитала уходить не прощаясь.

Складывая обратно в пакет обувь и вещи, я обнаруживаю на дне пакета листок бумаги. Это распечатка списка исполнителей на постановки осеннего сезона. Я отмечаю несколько имен артистов моего поколения и некоторых танцовщиков помладше, которые мне незнакомы. В списках «Жизели» я обнаруживаю: «Тхэхён Ким (Альберт)». А рядом приписка от руки: «Наталья Леонова (Жизель)». Я фыркаю от наглости приманки. Дмитрий знает, что меня цепляет: жажда соперничества, сцена и талантливые партнеры. Тхэхёна я видела на гала-концерте в Токио несколько лет назад, после того как он в возрасте двадцати четырех лет стал новоиспеченным премьером Мариинки. Сцена была большая, почти такая же огромная, как в Большом, но он легко перемахивал ее на coupé jeté. Наблюдающим из-за занавеса ведущим артистам – «Ла Скала», «Колон», «Американский балет», «Ковент-Гарден», «Штутгартский балет» – оставалось только выдохнуть в изумлении, когда он закончил вариацию тремя двойными турами. Такого трюка вживую я ни от кого ни прежде, ни после не видела. Кто-то произнес: «Fuck me now!» – и эта реплика необычайно точно отражала общие впечатления от увиденного. Когда Тхэхён прошел за кулисы, ведущие танцовщики – все как на подбор мировые звезды – понеслись к нему, будто зачарованные артисты кордебалета. Он терпеливо фотографировался с ними и говорил о себе с глубоким смирением – качество, которое редко видишь у невероятно талантливых молодых премьеров. В том, как он танцевал, я чувствовала ту же скромность. В истинных артистах на сцене видишь и ценишь не мастерство. Пытаешься понять, что они за люди.

10:45. Я подхватываю пакет, набитый пуантами и одеждой, и вызываю такси до Мариинки. К тому времени, как я забираюсь в машину, небо уже подернулось дымкой. Оно окрасилось в молочный цвет, отчего кажется, будто весь город заключен в крупную жемчужину. Когда я оказываюсь на площади, громадный бледно-зеленый театр сияет в лучах солнца, которое едва пробивается через облачную завесу. Всматриваясь в здание, я чувствую, как у меня скручивает живот. Кажется, я задыхаюсь, и я почти что останавливаюсь. Мышечная память.

И все же какая-то частица во мне хочет знать: сколько правды в том, что я помню?

Акт первый

Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все… О, не верьте этому Невскому проспекту!.. Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!
Николай Гоголь. Невский проспект

Картина первая

Я не должна была стать танцовщицей. Так получилось по той единственной причине, что наше северное окно через двор смотрело на квартирку пары с Украины: стройного, тихого почтальона Сергея Костюка и его жизнерадостной темноволосой жены. Их жилище представало моим любопытствующим от скуки глазам живой диорамой, как это часто бывает в стесненных условиях небогатых районов. Притом что я не считала себя бедной.

У четы Костюк был сын моего возраста. Его звали Сережа. Он слонялся по комнатам в одних трусах и майке без рукавов – это один из первых образов, отпечатавшихся в моей памяти. Руки у Сережи были одной толщины от плеча до запястья. Это был бледный, худосочный, мягкотелый парень, который мне напоминал ватную палочку. Как и другие мальчишки из нашего класса, он вызывал во мне разве что отвращение. Я терпеть не могла те обрывистые, накладывавшиеся друг на друга выкрики, которыми они перебрасывались и которые были понятны только им, как и то, что они таскали девочек за косички и ходили с засохшей грязью под ногтями и что от них пахло влажной землей, как от дождевых червей. Из всей компании самым неприятным был Сережа, потому что он постоянно натыкался на меня вне школы. Когда мы встречались на лестнице, я холодно отводила взгляд в сторону, хотя мама и велела мне быть с ним повежливее, поскольку он был вежлив со мной. Сережа же терпел меня, по моему мнению, лишь по той причине, что его мама говорила у нас за спинами, что я с ним мила. И так продолжалось из раза в раз – из-за круговой поруки матерей, понуждавших детей вести себя прилично с соседскими ребятами.

Стояло холодное и сырое воскресное утро. В мертвых листьях и побитых яблоках, которые усеивали двор, ощущалась какая-то отрешенность. Вороны на проводах раскаркались, и Сережа повернулся к окну – увидел, что я на него уставилась, покраснел и исчез. Чуть позже он спешно задернул желтую занавесочку в своей комнате. Птицы начали галдеть еще громче, а потом улетели прочь, когда во дворе показалась Света. Благодаря Свете я поняла, что есть женщины, которые красивы, даже когда на них смотришь сверху. Я крикнула маме:

– Света идет!

Она открыла дверь прежде, чем мама успела пройтись веником по квартире. Света – так я называла ее, безо всяких там «теть», по ее же собственной просьбе, – приходила к нам, сколько я себя помню. Даже когда я подросла и мама стала чаще задерживаться в театре, Свете нравилось проводить время у нас дома за чаем, сплетнями и подгоном одежды ей по фигуре. Стаскивая палец за пальцем облегающие кожаные перчатки, Света расцеловала маму в обе щеки, а меня клюнула в самую макушку. Потом она задержалась перед швейным столиком мамы, являя собой само очарование в десять часов утра в воскресный день. Мелкие детали иногда оказываются роковыми в балете, уверяла Света. Корсет феи Сирени слишком жал ей, а бретельки сковывали движения плеч, когда она выпархивала на сцену для своей вариации, так что держать ballon у нее не получалось. Света умоляла старшую швею женского костюмерного цеха ослабить бретельки, чтобы они были слегка приспущены на плечах, но ей ответили жестким отказом. Это была копия костюма первой постановки «Спящей красавицы» 1890 года, и менять что-либо по прихоти второй солистки шло вразрез со всеми принципами Мариинского, а принципы эти сводились к традиции – первооснове балета, которая передавалась из ног в ноги на протяжении двух столетий. Пока Света все это рассказывала, я воображала себе пуанты, безжалостно топтавшие бледно-голубой занавес с золотистыми кисточками.

Мама заверила Свету, что беспокоиться не о чем, и отправила меня поиграть в гостиную. Я включила телевизор и села на пол, пока мама раскладывала готовые костюмы, чтобы отпарить их. Закончились новости, и на экране появилась черно-белая фигурка балерины. Она была похожа на Свету – с длинными, тонкими ногами, оканчивающимися напоминавшими булавки пуантами. Девушка прыгнула на этих заостренных ножках и даже завела одну ногу назад, да так высоко, что та почти коснулась ее изумительного прогиба. Каждое движение отличалось быстротой и проворством воробушка, словно ей и не требовалось касаться земли. Но сильнее всего меня захватила музыка. Я сбегала к нам в спальню и достала пачку, сшитую мамой из обрезков тюля. Нацепив пачку на бедра, я стала подражать балерине на экране, крича:

– Мама, Света, посмотрите на меня!

Я врубила телевизор на полную громкость, прекрасно понимая, что это их разозлит. Однако я не рассчитала, насколько сильно могу искушать судьбу, и из-за рокового прыжка с выгнутой спиной приземлилась прямо поверх разложенных мамой костюмов.

Мама кинулась ко мне с криком, прежде чем моя нога успела выскользнуть из-под меня, а попа – удариться об пол.

– Я нечаянно, – начала оправдываться я, свернувшись калачиком. Я ощущала, как на ягодицах расползается огромный синяк, но не осмелилась заплакать на глазах у мамы. Та цыкнула на меня и один за другим осмотрела костюмы. На пачке из мягкого белого тюля зияла прореха размером с палец, и, проглатывая бранные слова, мама побежала к шкафчику с тканями в нашей комнате. В тех случаях, когда я учиняла нечто подобное, мама проходилась по мне ремнем. Я гадала, поступит ли она так же и на этот раз, и мне вдруг расхотелось танцевать, носить пачки, вообще что-либо делать. Жить расхотелось.

Я потянулась вперед и ухватилась за руку Светы.

– Света, – прошептала я, прикрыв глаза. – Забери меня с собой.

Она пригладила мне волосы и мягко провела по спине точно так, как мне хотелось бы, чтобы почаще делала мама. Света присела на корточки, чтобы расцеловать меня в обе щеки, и сказала:

– Наташа, я не могу.

Разочарованная, я сделала шаг назад, но она придержала меня за плечо и улыбнулась.

– Видела, как ты танцевала. Знаешь, что такое балет?

Я покачала головой.

– Это был сольный номер из балета «Дон Кихот». Ты только что исполнила прыжок Китри. Сколько тебе лет, Наташа?

– Семь, – ответила я, закатывая глаза к потолку и пытаясь припомнить немногочисленные значимые даты моей короткой биографии. Шел 1992 год, и мне уже было семь лет и три месяца. Еще и года не прошло с тех пор, как все красно-желтые флаги заменили на бело-сине-красные.

– Давай поступим следующим образом. Я скажу твоей маме, что тебе стоит начать заниматься балетом как можно скорее. Такие, как ты, – редкость среди танцовщиц. Наталья Леонова, ты – прирожденная прыгунья.

В этот день Света ушла от нас рано, обещая скоро вернуться – еще посплетничать и примерить костюмы. В ту же минуту, как она вышла, мама подозвала меня и отвесила мне затрещину. Всего один раз – чтобы я знала свое место и вела себя прилично, а не как дикарка. Наказывала она меня не потому, что не любила, – как раз наоборот, это было по любви, заявила она позже, крепко прижимая к себе. Я верила ее словам, теплоте нашей скрипучей кровати, нежной руке, которой мама вопреки переутомлению успокаивающе гладила меня по голове, будто гребя на лодке с веслами посреди озера. Мама так уставала, что иногда засыпала с открытыми глазами, но всегда старалась приласкать меня, пока я не забывала, что она меня била той же рукой. «Вот что такое любовь, – думала я, – умение прощать». Но счастьем это не было.

Я понимала, что мама не могла научить меня быть счастливой, потому что сама никогда не была счастлива. По крайней мере, после отца, чью фамилию я носила, но который оставался для меня незнакомцем. Мама о нем никогда не заговаривала. Все, что мне было известно, я подслушала из разговоров шепотом между мамой и Светой, которые они заводили, когда думали, что я уже спала. Мама познакомилась с Николаем – так звали моего отца, – когда работала в универмаге. Как-то раз к ним зашли купить зимние костюмы и пальто и подогнать их прямо на месте двое довольно бедно одетых мужчин. Друзья занимались лесозаготовками на Сахалине. Они приехали в отпуск на месяц после полутора лет непрерывной работы. Низенького, худого, вежливого, чисто выбритого человека звали Павел, а длинного, блондинистого, бородатого, тихого и со слегка безумными глазами – Николай. Нерастраченные деньги жгли им карманы. За все время на заработках на острове они видели не более пяти женщин. И оба были готовы легко расстаться с накопленными деньгами и прижать к груди первую попавшуюся особу противоположного пола. И так получилось, что именно Николай заговорил с мамой, задав общий тон последовавшим событиям. Если бы Павел первым попытался сблизиться с мамой, то Николай из уважения уступил бы другу и мама все равно приняла бы участие в их игре, но вся ее жизнь сложилась бы иначе.

Мама подогнала друзьям пальто по фигуре, и они пригласили ее после смены поужинать. После нескольких таких встреч Павел как-то сам собой отпал, а Николай и мама стали проводить время наедине. За мамой вплоть до того момента никогда не ухаживали. Никто не покупал ей шоколадки в подарок и не прогуливался с ней вдоль живописных каналов, вместо того чтобы ехать на метро. Николай сыпал цитатами поэтов и расспрашивал ее о детстве, а когда она объяснила, насколько одиноко чувствовала себя всю жизнь, он крепко обнял ее, так что выжал из легких весь воздух – а заодно и все печали. Отец Николая осушал по бутылке спиртного в день, вынудив сына бежать из дома в четырнадцать лет. Тогда у парня и началась самостоятельная жизнь. Родными и близкими ему были только книги и деревья. Каждое утро он, открывая глаза, всматривался в одиночество. Но тому наступил конец, заявил он, переплетая пальцы своей руки с мамиными. Каждое его слово, каждый взгляд, каждый поцелуй обжигали ее, как раскаленные угли. В общем, мама влюбилась в Николая.

В конце месяца Николай улетел обратно на Сахалин, пообещав звонить и писать как можно чаще. И долгое время он действительно звонил каждую неделю – даже после того, как мама сообщила ему о беременности. Потом она родила, и ей пришлось оставить работу в универмаге, а Николай начал присылать ей деньги. Мне было девять месяцев, когда он приехал в отпуск. Он часами играл со мной, читал мне Пушкина и пел колыбельные. Несколько раз он отлучался и возвращался лишь под утро, заявляя, что засиделся с товарищами-лесорубами и не заметил, как пролетело время. Но маму так обнадеживало его присутствие, да и времени, которое они могли провести вместе, оставалось так мало, что она на все закрывала глаза.

Через несколько месяцев после того, как Николай отбыл обратно на лесопилку, он перестал выходить на связь. Мама все пыталась дозвониться до него. Он не подходил к телефону, и ей приходилось оставлять ему сообщения. Скучал ли он по ней и Наташе? Любил ли он ее по-прежнему? Он перезвонил, и они коротко обсудили ее сомнения, прежде чем ему пришлось вернуться к работе. Их звонки повторялись еще несколько раз – от четырех до двенадцати, насколько мама помнила. Но она не могла забыть, как во время звонка, который стал для них последним, он процитировал ей вот эти строчки из Данте: «Не бойся; нашего пути отнять нельзя; таков его нам давший».

Тем временем приближался положенный отцу месячный отпуск. И мама верила, что настанет день, и он придет с коробочкой шоколадных конфет и игрушками для меня. Поразительно, но она не теряла веру вплоть до последнего дня его предполагавшегося отпуска. Когда и в тот день от отца не поступило никаких известей, мама, наверное, сошла бы с ума, если бы ей не надо было кормить и растить дочку. Николай многие месяцы не присылал денег, и мама понятия не имела, как ей самой зарабатывать. Как-то зимой, когда она собралась с силами и вывезла меня на прогулку в коляске, на улице ее окликнул какой-то человек. Это был Павел – все в том же пальто из темно-зеленого шерстяного габардина, которое мама продала ему будто в другой жизни. У Николая имелось точно такое же – не удержалась она от воспоминания. У нее промелькнула мысль, что она предпочла бы увидеть Николая в этом пальто, но мама устыдилась своей слабости, когда Павел обхватил руками в перчатках ее собственные. Павел бросил лесозаготовки еще в прошлом году – накопил достаточно денег на комнату в коммуналке для себя и жены. Послушав его какое-то время с трепетавшим от нетерпения сердцем, мама дрожащим голосом спросила, нет ли вестей от Николая. Она опасалась, что он погиб в результате несчастного случая на лесопилке. По взгляду Павла было понятно, что он не знал, какие слова подобрать, пока разглядывал личико малышки в коляске. Наконец он печально проговорил:

– Я к вам слишком хорошо отношусь, Анна Ивановна, и мне больно, что ни правда, ни ложь не принесут вам утешения. А потому, думаю, вы предпочтете услышать правду. У Николая все хорошо. Он нашел работу с приличной зарплатой во Владивостоке – там все же покультурнее, чем на Сахалине. Я не знал, что он прекратил вам звонить.

К чести мамы, она не разрыдалась прямо на улице. Она поблагодарила Павла за то, что тот был с ней искренен. К чести Павла, он сделал все, чтобы помочь женщине, с которой, стоит признать, общался считаные дни несколько лет назад. Его жена была знакома с гримершей в Мариинке, и через нее маме начали предлагать швейные заказы, которые она могла брать на дом.

Я очень рано узнала, что самое болезненное в мире – неопределенность. Непонимание, кому можно довериться. Незнание, кто останется рядом. Единственный способ убедиться, что тебя не бросят, – уйти первой.

Лежа ночью в кровати, я не мечтала, как остальные девочки, о свадьбе в белом платье. Я мечтала о том, чтобы уйти.

Вот только не исчезнуть, как Николай, а стать настолько известной, чтобы те, кого я оставила, могли видеть меня на снимках в газетах.

У служебного входа сидит незнакомый вахтер, слушает по радио Пуччини. Когда я подхожу, он прекращает подпевать, выпрямляет ноги и так резко поднимается с кресла на колесиках, что то отлетает к стене.

– Наташ… Наталья Николаевна, – выговаривает он с запинкой. – Как же я… Рад видеть вас.

Мне стыдно признаться, что его я совсем не помню.

– Пожалуйста, просто Наташа, – отвечаю я. – Я на класс.

– Да, разумеется. – Вахтер нервно улыбается, одной рукой приглаживая поредевшие волосы, а другой указывая в сторону коридора. Когда я собираюсь отвернуться, он придерживает меня за локоть. – Наташа, – говорит он, сжимая мою руку, и мне стоит больших усилий, чтобы не вздрогнуть, – добро пожаловать обратно в Мариинский. – Он объявляет это довольно торжественно и, когда я улыбаюсь и благодарю его, отпускает меня с выражением робкой радости на лице.

Раздевалка пуста. Так тихо, что ясно слышится тиканье малой стрелки на желтых настенных часах. Три минуты двенадцатого. Труппа уже на классе. Я переодеваюсь в один из новых купальников и трико. Не смотря в зеркало, собираю волосы в пучок. В пуантах стопы кажутся более живыми и гибкими. Я чувствую связь с полом, ощущаю, как поднимаются коленные чашечки, как выворачиваются бедра. Лопатки сами собой устремляются назад, а шея вытягивается и выпрямляется. По телу проносится волна облегчения. На мгновение я снова узнаю себя. Будто бы разрастающееся и затем выравнивающееся пламя свечи.

В раздевалку струйкой просачивается музыка, и я следую за ней по коридору. Дверь в репетиционный зал открыта. Они отрабатывают pliés, и, когда я проскальзываю внутрь, чтобы занять место у станка, их глаза устремляются на меня – и тех, кто смотрит в мою сторону, и тех, кто уставился на мое отражение в зеркале. Бесстрастные взгляды. Я не могу понять, рады они мне или настроены враждебно. Только Нина, держась за жердочку, посылает мне быструю, милейшую улыбочку. По привычке я оглядываюсь, тщетно ожидая увидеть Сережу. Его отсутствие отзывается в сердце мимолетной резкой болью. Словно заноза попала под ноготь. Единственный человек, решительно отказывающийся смотреть на меня, – Катя Резникова, которая и в сорок один год остается такой же обворожительно прекрасной и властной, какими бывают только подлинные примы. Все это происходит до того, как заканчиваются pliés. Дмитрий встает перед труппой, уперевшись рукой в бок, и объявляет:

– Наташа погостит у нас осенью, станцует «Жизель» с Тхэхёном. Поприветствуем ее.

Жидкие аплодисменты, преимущественно от Нины. Я нахожу местечко у станка и самостоятельно выполняю несколько pliés, прежде чем присоединиться к battements tendus вместе с остальными. Кончики пальцев ударяются о пол, словно я перебираю струны арфы. Это простое и такое привычное движение наполняет меня приятным осознанием своего тела. Впервые после несчастного случая я ощущаю надежду. Но во время battements frappés я вновь чувствую боль в ногах, она ползет вверх по лодыжкам и перебирается в голени. От короткой комбинации на середине зала у меня подкашиваются щиколотка и свод стопы, так что я и одного pirouette выполнить не могу. Когда Дмитрий объявляет простую коду, оканчивающуюся fouettés, мне только и остается, что покинуть зал, чтобы не показать несостоятельность в исполнении элемента, который раньше был моим коронным.

В раздевалке я падаю на скамью, упираюсь локтями в колени и обхватываю чугунную голову руками. Когда отдаленные аккорды фортепиано стихают, я собираю вещи и выхожу.

Дмитрий ожидает меня у двери, облокотившись о стену, как подросток.

– Переговорим в кабинете, – говорит он невыразительным голосом, в котором отсутствуют всегдашние едкие нотки.

– Нет необходимости, – отвечаю я гораздо холоднее, чем хотела бы. – Послушай, Дмитрий… Если не считать того, что было в прошлом, я благодарна тебе за оказанное доверие. Признаю, это было заманчиво. Но ты и сам видишь, что я не могу. – На секунду я беспокоюсь, что после признания сломаюсь. Но глаза остаются сухими – во мне не осталось никаких эмоций по поводу всей этой ситуации.

– Можем здесь остаться. Давай поговорим. – Дмитрий проходит в пустой зал и жестом приглашает меня следовать за собой. Раз уж я пришла к нему на класс, то по меньшей мере обязана переговорить с ним. Дмитрий опускается на стул перед зеркалами, я сажусь рядом. Он откидывает волосы с лица, выдыхает и просит то, чего я от него вовсе не ожидаю. – Расскажи о травме.

После стольких лет нашего знакомства Дмитрий остается загадкой – не только для меня одной, для всего мира. Наверное, поэтому мои глаза сразу увлажняются от одного намека на сочувствие в голосе постороннего человека. Его неожиданное участие застает меня врасплох и вынуждает заговорить:

– Стопы. Ахиллы. Икры тоже. Но в основном ступни и щиколотки.

– С какой стороны? С обеих?

– С обеих.

Мы какое-то время сидим в тишине. В комнате по соседству концертмейстер начинает играть pas de deux из третьего акта «Баядерки» – звуки такие же успокаивающие и светлые, как мирный лунный свет. Лунный свет, фонтаны, звон бокалов, смех Дмитрия в компании моих друзей, пока я прячусь от боли в уголке. Воспоминание оживает нарастающей пульсирующей му́кой в стопах, а затем распускается свежим гневом.

– Мои травмы – из-за тебя.

Дмитрий резко переводит на меня взгляд.

– Наташа, я в курсе, что ты не из числа моих поклонниц. Но будем честны: меня никак нельзя назвать виновником твоих травм.

– Если бы не ты… – Я не могу увязать слова вместе. – Не было бы аварии.

Все следы того, что я приняла за сострадание, исчезают с его лица.

– Меня даже там не было, Наташа. Я… – Он иронично задирает брови и издает брезгливый смешок. – Ты раньше несла ответственность за собственную жизнь. По крайней мере, именно это мне в тебе и нравилось.

Снова тишина. Пара в соседнем зале, должно быть, разговаривает – прорабатывает сложные поддержки и переходы. Через минуту фортепиано возобновляет свою прерывистую игру.

– Вот что я думаю, – начинает Дмитрий. – Не стоило выпускать тебя сразу к труппе. Давай ты потихоньку начнешь работать один на один с педагогом. И еще запишем тебя на физиотерапию. Я знаю, что ты справишься.

– Это невозможно, – слабо протестую я.

Дмитрий снова теряет терпение.

– Наташа, я следил за тобой на классе. Хочешь знать мое искреннее мнение? – Он смеряет меня своими глазами цвета травы. Я передергиваю плечами. – Вот где твоя проблема, – заявляет он, постукивая себя у виска. – По большей части, а может, и полностью – у тебя в голове.

На выходе я прохожу мимо зала, где репетируют «Баядерку», и вижу, как Нина работает с партнером. Вдруг она останавливается посреди танца, из-за чего концертмейстер сбивается. Затем Нина подходит и сжимает меня в крепких объятиях.

– У меня перерыв через полчаса. Чай будешь? – предлагает Нина, стоя так близко, что я вижу прорезающие ее лоб морщинки и очаровательный румянец на щеках. Кожа у нее на шее, ключицах и коленях стала дряблой, но это незаметно на сцене. Вне софитов этот изъян оказывается неожиданно привлекательным, по аналогии с тем, как белая рубашка ощущается более изящной после нескольких часов носки, когда она уже не столь идеально выглажена. Из других обновок: падающие звезды, пронизывающие прямой пробор полуночно-черных волос. Старение Нине идет. Ее внешность завораживает, будто я встретилась с известной актрисой в реальной жизни – многое в Нине теперь существует для меня лишь в воспоминаниях.

– Прости, Нина, – молю я. – Обязательно пообщаемся, но я совершенно вымоталась. Ты сама все видела, так что понимаешь, что к чему. Завтра снова приду.

– Так ты правда вернулась? – с сомнением в голосе уточняет она.

Я киваю. Ее лицо смягчается, потому что та Наташа, которую она знала, не остановилась бы ни перед чем, чтобы исполнить свое обещание. Нине просто неведомо, что той Наташи уже нет. Все, о чем я могу сейчас думать, стоя с пересохшим горлом и воспаленными ногами, – обезболивающее на прикроватном столике. Таблеточки дребезжат, как белые пчелки во флаконе. Скоро они перенесут меня в комнату, где все, от пола и стен до потолка, – пуховые подушки. Я так этого жду, что в уголке моего глаза выступает слеза.

Нина по ошибке принимает влагу за признак обыкновенного разочарования от неудавшегося класса и утешающе похлопывает меня по руке.

– Все будет хорошо. До завтра, Наташа.

До знакомства с Ниной у меня не было настоящих друзей. В школе я всегда была сама по себе. И дело не в том, что мне не хотелось иметь подруг. Другие девочки подсознательно ощущали, что я отличалась от них. Они все как на подбор были ягнятами – мягкими, милыми, игривыми, их устраивало быть ведомыми и держаться стадом. Я же была лишена таких притягательных качеств. Я не была ни миловидной, ни обеспеченной, ни обаятельной, ни особенно умной. Я успела стать задумчивой и серьезной, а моя прирожденная упертость мучила и утомляла меня в отсутствие надлежащей цели. То, что потом сослужило мне хорошую службу, в начальной школе не делало меня лучшей подружкой в обеденный перерыв. Я тушила свет, который излучали мои глаза, смеялась шуткам одноклассниц и прятала нечто, что тлело угольком внутри, а порой жгло раскаленным камнем. Тайную силу, о которой остальные даже не подозревали. Эту часть себя я скрывала и дома, чтобы у мамы не было лишнего повода для переживаний. Только наедине с собой мне не нужно было притворяться и вести себя как та, кем я не была. И только тогда я не чувствовала себя так, будто огонь прожигал меня от корней волос до кончиков пальцев ног.

Как-то раз после школы я шла домой по запорошенным снегом улицам. Это было мое любимое время дня. Я могла свободно созерцать мир, пускай он и ограничивался лишь голыми черными деревьями, кирпичными домами и белым дымом, поднимавшимся по трубам и устремлявшимся в подернутое пунцовым светом небо. Летом запах удушливой гари жалил нос, и я как можно скорее пробегала по улице. Зимой же легкий морозец будто бы придавал всему идеальную чистоту, и я вдыхала только аромат безупречного снега. С наступлением вечернего холода подул ветер. Вороны раскаркались на электрических проводах, на вершинах зданий и даже в разреженном воздухе, в котором их не было видно, но было хорошо слышно. А затем поверх этой какофонии звук чьих-то спешных шагов наложился на отзвуки моих ног, и на мгновение кровь застыла у меня в жилах. Прежде чем я поддалась панике, он догнал меня.

– Наташа. – Это был Сережа с раскрасневшимися от мороза щеками. Как пара черепашек, ползущих по песку, мы неуклюже обгоняли друг друга по росту, так что в один год он был выше, а в другой – я. Судя по всему, тот год был за Сережей: он подрос с нашей последней встречи, и я увидела, что теперь он вымахал ровно на высоту пианино, так что мне пришлось задрать голову на несколько сантиметров, чтобы взглянуть на него.

Слегка запыхавшись, с взлохмаченными на бегу светлыми волосами, он спросил, не хочу ли я сходить с ним на праздник. Оказалось, что некий Резников, начальник начальника папы Сережи, да не просто какой-то почтальон, а крупная шишка в Минсвязи, устраивал новогодний вечер. Вопреки разнице положений, Резниковы были знакомы с Костюками: их дочь раньше училась в той же балетной школе, что и Сережа. А я и не знала, что он занимался танцами с трех лет, и глядела на Сережу, пока у того щеки не стали совсем красными, цвета свекольного сока. Прежде мне не доводилось бывать в гостях. Я согласилась, и глаза Сережи заблестели так, что я смогла четко разглядеть заметавшиеся на голубом фоне звездочки. На краткий миг они почему-то напомнили мне снежинки.

В тот вечер было очень холодно, и мы с Костюками поехали на метро. Вышли на улицу. Пришлось пройти несколько перекрестков вдоль Фонтанки. Мама Сережи периодически оборачивалась и спрашивала, все ли у нас в порядке. Мы с Сережей каждый раз пожимали плечами, хотя я и чувствовала, как в сапогах намокли и хлюпали обе пары плотных колготок. Наконец шедший впереди папа Сережи свернул к зданию с нарядным фасадом и жестом предложил нам последовать за ним. По обе стороны от входа живым огнем прыгали в танце фонари. Канал мерцал в лунном свете белым сиянием за исключением тех мест, где люди оставили следы на снегу, обнажив твердый черный лед.

Дверь нам открыла изящная дама постарше и покрасивее и моей мамы, и мамы Сережи. Ее рыжеватые волосы были собраны в низкий пучок – такая прическа обычно больше подходит юным девушкам, но и ей она очень шла. Женщина расцеловала дядю Сергея в обе щеки, затем переключилась на жену и сына. Наконец дядя Сергей, указывая на меня, смущенно заявил:

– А это Наташа, подруга Сережи. – Дама едва взглянула на меня, но та улыбка, которой она наградила Сережу, подсказала мне, что они уже были знакомы – и что она о нем высокого мнения. И тут до меня дошло, что Резниковы пригласили Костюков не из-за дяди Сергея, а из-за Сережи.

– Ты готовишься к вступительным в Вагановку? Как твой double tour? – спросила дама у Сережи, ведя нас через увешанную картинами прихожую.

– Уже лучше, спасибо, – ответил Сережа, когда мы вошли в залу. Она была залита мягким золотистым светом, который сглаживал все углы. Гости собирались либо парами, либо по трое, но не поодиночке или группой более четырех человек. Все они были прекрасно одеты, причесаны и остроумны, как актеры в рекламных роликах. Женщины отличались стройностью, ухоженностью и миловидностью, из-за чего мне стало неловко за маму Сережи. Госпожа Резникова указала на необычайно эффектную красотку, чья огненная грива напоминала ее собственную, и, прежде чем влиться в толпу приглашенных, сказала:

– А вот и Катя. Не забудь поздороваться.

Сережа удивил меня: он сразу подошел к Кате и поприветствовал ее. Она была заметно выше его, ей можно было дать лет шестнадцать-семнадцать, но она, как и мать, улыбалась ему без всякого нетерпения. Сережа представил меня, стоявшую чуть позади него, и незнакомка улыбнулась и мне. Я смутилась: с чего бы такой красивой и взрослой девушке вести себя так, будто они с Сережей дружили? Тот редко отвечал на уроках и не производил особого впечатления. Наша учительница едва ли уделяла ему больше внимания, чем мне. А здесь Сережа чувствовал себя непринужденно. Они поговорили о предстоящих просмотрах в Вагановской академии, где Катя числилась звездной ученицей выпускного класса. Из разговора я поняла, что это была лучшая и старейшая балетная школа в России, где самые талантливые ребята учились и тренировались целыми днями в надежде стать профессионалами.

С наступлением ночи гости начали налегать на заливное, фаршированные яйца и бутерброды с маслом и икрой. Я проголодалась, но старалась не подходить к фуршетному столу, чтобы не привлекать к себе внимания. Никто и не заметил, что я не ела и ни с кем не заговаривала, – ни Сережа, ни его родители, которые в тихом ужасе нарезали круги по комнате.

Часы пробили одиннадцать. Все опрокинули по стопке, и хорошие манеры улетучились. Гости растеряли свою благообразность: мужчины раскраснелись и вспотели, у женщин осыпался и поплыл макияж, делая кожу похожей на высохшую маску. Тут высокий мужчина с отливавшими оловом волосами, который всю ночь обменивался рукопожатиями с присутствующими, поднял бокал и призвал всех к вниманию. Наступила тишина.

– Благодарим наших гостей. Спасибо, что нашли время. Дружба с вами – истинное благословение для нас, – начал Резников и стал оглашать длинный список гостей, несомненно, в порядке убывания статуса при ведомстве. Это продолжалось довольно долго, и в воздухе чувствовалось легкое напряжение. Некоторые приглашенные полагали, что будут занимать высокие позиции в рейтинге Резникова, поэтому – в моих фантазиях – позже еще долго не могли заснуть и ворочались по постелям от оскорбления.

Затем – и это было совсем из ряда вон – Резников упомянул Сережу.

– Хочу обратить ваше внимание на этого прекрасного молодого человека, талантливого танцовщика, с которым я познакомился, когда наша Катя занималась в прежней студии. Признаю, я всегда думал, будто бы балет – занятие для девочек. Радовался, что Катя обучается танцу, но сам не проявлял к нему интереса. Только увидев, как танцует Сережа, я научился ценить искусство балета.

Я думала, что Сережа вновь зардеется как свекла и, потупившись, уставится в ноги, но ничего подобного не произошло. Он вытянулся по струнке и весь светился под восхищенными взглядами интеллигентных взрослых вокруг.

– Раз уж заговорили о балете. – Резников указал на Катю, которой разрешили чуточку пригубить во время тостов. – Кате только что – за шесть месяцев до выпуска! – Мариинский театр предложил главную роль в «Золушке».

Резников захлопал, и гости, изумленно бормоча, последовали его примеру. Госпожа Резникова обняла дочь за плечи и прижала к себе. После того как аплодисменты затихли, Резников сменил музыку и попросил Сережу станцевать. Это удивило меня меньше, чем то, что Сережа – застенчивый паренек, живший через двор от нас, – без малейших колебаний откликнулся на просьбу хозяина.

Глаза Сережи блестели, однако не мечтательным, нежным, чистым снегом, как обычно, а твердыми бриллиантами. Он встал в центре залы с деревянным полом, мягко покачивая головой в такт струнным. Гости предупредительно замолкли. Без подготовки или предупреждения Сережа отвел правую ногу в сторону и толчком встал на пальцы левой ноги, уперев пальцы правой ноги в левое колено. Затем он закрутился. И крутился, и крутился.

Я поняла, почему Резниковы проявили к нему интерес. В Сереже, несмотря на молодость, чувствовался талант. Если в тебе достаточно таланта, то не имеет значения, что твой папа – почтальон, а мама – грузная и немодная. Даже богачи будут от тебя в восторге. И будут помнить твое имя. И заметят, если ты ничего не ешь и не пьешь. Однако не этому я завидовала. Меня обожгла тоска от выражения лица, с которым крутился вокруг своей оси Сережа. В то мгновение я осознала, что внутренний огонь, которым я так гордилась, не был талантом, как у него. А лишь жаждой обрести желаемое.

Дома меня дожидалась мама. Она куталась в одеяло и пила чай за кухонным столом. По телевизору в гостиной тихо звучала мелодия из популярной новогодней комедии – единственное свидетельство праздника в нашей семье. Я села рядом с мамой и спросила, могу ли я пойти на просмотр в Вагановку. Я ожидала услышать отказ, в основном потому, что мама не одобряла все новое и «глупое». Однако она сделала долгий глоток чая и ответила, что могу, если очень захочу. По ее мнению, это была дурная затея. Каждый год в академии просматривают тысячи девчушек и отбирают тридцать. Половина из поступивших недотягивает до последнего года обучения. Из оставшихся лишь несколько лучших выпускниц попадают в кордебалет Мариинки, преимущественно для того, чтобы стоять живым реквизитом на задворках сцены. Если очень повезет – в какой-нибудь год выдастся станцевать Повелительницу дриад в «Дон Кихоте» или Мирту в «Жизели». А потом тело начинает разваливаться, и на твое место приходит новый выводок желающих славы выпускниц, а ты прозябаешь в толпе посредственностей. Так что карьера заканчивается годам к тридцати восьми, к которым артистка подходит без иного образования или опыта работы за пределами театра. Лучше было бы заняться чем-то более благоразумным. Медсестры и учителя нужны всегда.

– Мама, я уверена, что смогу. И Одетту станцую. Все смогу станцевать, – тихо проговорила я.

Мама покачала головой.

– Наташка, мне как-то сказали одну умную вещь. Примы рождаются раз в десять лет. – Говоря это, мама добавила еще одну ложку варенья себе в чашку, словно желая сгладить горечь своих слов. И это были не просто слова. Это был ее взгляд на мир, да и на меня.

В тот раз я впервые осознала кое-что важное. Все – одноклассницы, учителя, даже мама – считали меня ничем, пустым местом. Нет, ничто, подобно обширным черным пустотам космоса, хотя бы было бесконечно и существенно. Я же всему моему окружению напоминала нечто настолько ничтожное и повседневное, вроде котенка, расчески или чайника, что им казалось нелепостью полагать, будто такая песчинка может попытаться стать чем-то иным. Слезы бежали по лицу и капали мне на колени.

– Я не хочу, чтобы ты страдала, Наташка, – сказала мама, похлопывая меня по спине.

Однако через несколько дней мама позвонила Светлане, которая преподавала в Вагановке. Светлана одобрила задумку с показом и пообещала записать меня на августовские просмотры.

– Не знаю, зачем она хочет перепрыгнуть через собственную голову, – проговорила мама в трубку, даже не пытаясь понизить голос. – Наверное, она обязана рано или поздно что-то такое попробовать.

Услышав это, я тихонечко запрыгала, размахивая руками. С того момента я практиковалась, повторяя каждое движение, которое видела по телевизору, прыжками добираясь до школы и делая растяжку перед сном.

В июне Сережа показался и прошел в академию, о чем с гордостью сообщила нам на лестничной клетке его мама. Моя мама улыбнулась и согласилась, что Сережа обладал поразительным талантом. Она даже не упомянула, что я тоже готовилась к прослушиванию. Когда мы вернулись домой, мама открыла дверь кладовки и тихо проговорила, обращаясь к батарее банок с соленьями:

– Не стоит ни на что надеяться. Главное – показаться, Наташка.

В день просмотра мы вместе с мамой поехали в академию Вагановой на улице Зодчего Росси. Здание оттенка бисквита, украшенное белыми колоннами, растянулось вплоть до Александринского театра. У входа в академию толпились десятки детей с родителями. Мы встали в очередь по одну сторону каменного крыльца.

Мужчина с кожей цвета бронзы и высокими скулами повернулся к маме и спросил:

– Ваша дочка показывается?

– Да, ее зовут Наташа, – ответила мама, гладя меня по голове.

– Она в хорошей форме, – небрежно похвалил мужчина и продолжил как ни в чем не бывало: – Мой Фархад тоже на просмотр. – И он несколько раз похлопал по плечу тощего паренька. Сынок с темными глазами-миндалинками и заостренным овалом лица был копией отца в миниатюре. – Давно ваша занимается балетом? – с нажимом поинтересовался мужчина, хотя мама и стиснула рот, демонстрируя, что поддерживать беседу не намерена.

– Нет, она никогда не ходила на занятия. Но отлично танцует.

– Фархад занимается и выступает с пяти лет. – Мужчина то и дело бросал полные любви взгляды на сына, который легким дискомфортом от неустанного внимания родителей напоминал мне Сережу. – Но вы не беспокойтесь! Уверен, что у вашей дочки – Наташи, верно? – все получится. Когда меня принимали в Вагановку, у меня тоже не было никакой подготовки. Они отбирают по способностям, а не по опыту.

– Вы здесь учились? – спросила мама, позабыв, что ее раздражала чрезмерная общительность мужчины.

Тот ответил на вопрос с еще большим энтузиазмом:

– Да! Поступил в тысяча девятьсот шестидесятом году, до того, как Нуреев остался за границей. Мне было десять лет. Мы с отцом три дня на перекладных ехали из Акмолинска в Ленинград. Мы основательно запаслись едой, так что к концу поездки меня воротило от вареных яиц. А папа говорил, что яйца дают силу и энергию! Мы проезжали через Уфу, Самару и, конечно же, Москву. Я смотрел на все из окна. Но эти впечатления поблекли, когда я попал в академию. Папа говорил, что это был самый счастливый день… Забавно: мы с сыном ехали тем же маршрутом. И я захватил для себя и Фархада те же продукты, хотя уверен – он все это ненавидит, так же как и я в свое время. Сын пока не знает, что для него хорошо. – Мужчина улыбнулся. Глаза у него светились воспоминаниями.

– Дети не сразу все понимают, а потом уже слишком поздно, – вставила мама.

– Так и должно быть, наверно? – Мужчина провел рукой по темным волосам сына. И добавил невпопад: – Знаете, а Нуреев – татарин и мусульманин.

– Правда? Ну и ну. А вы танцевали в труппе?

– Да, какое-то время в Алма-Ате. А потом я получил травму… Тогда мало что могли сделать с вывихнутым бедром. Не то что сегодня. Сейчас занимаюсь ремонтом.

Когда люди уже начали уставать от ожидания и даже папа Фархада замолк, вышла преподавательница и предложила родителям вверить своих чад ей. Педагог отступила в сторону, позволяя детям самостоятельно пройти в фойе. Попав внутрь, я тотчас же поняла: вот он, мир, для которого я родилась на этот свет. Это был мой домашний очаг: светло-серые стены цвета февраля, запах старинного дерева, голубая ковровая дорожка на лестнице и портреты в рамах всех легендарных выпускников академии начиная с 1742 года. Я узнала воздушную Анну Павлову по плакату, который висел у нас в школе, а остальных сразу же запечатлела у себя в памяти: Нижинский, Баланчин, Барышников. И, восторженно осматриваясь на месте, я получила явный знак, что просмотр обязательно выдержу: в голове у меня звучала музыка, которую я прежде слышала всего один раз. Это был тот самый балет, который показывали по телевизору в день, когда Света назвала меня прыгуньей. Я вспоминала мелодию ноту за нотой. Партитура все это время хранилась в подсознании. Сама странность и невероятность предчувствия заставили меня ощутить абсолютную уверенность в реальности происходящего.

Однако по мере прохождения медосмотра и хореографического показа я поняла, что далеко не из лучших. У большинства абитуриентов за плечами были многие годы танца и гимнастики. Моя же подготовка сводилась к отработке шпагатов, когда мама выходила из гостиной. Остальные девочки казались мне восхитительными. Но учителя – достаточно громко, чтобы всем все было слышно, – бормотали: «жесткая спина», «слабая выправка», «низкий рост», «ноги коротковаты», «слишком развитая мускулатура» и – самое ужасное – «полновата». При виде меня последовал комментарий: «плохие стопы». Это сказали не один, не два, а целых три члена приемной комиссии, разглядывая и подгоняя меня, пока я стояла или двигалась по их командам в одном нижнем белье. На следующий день врач – один из великого множества людей, будто рожденных в среднем возрасте и плохой обуви, – разъяснил мне, словно сравнивая сорта картофеля у себя на грядке:

– У тебя типичная греческая стопа. Это создаст проблемы в дальнейшем, будет сложно вставать на пуанты.

По окончании второго круга медицинских осмотров вышла Светлана и вывесила на доску объявлений результаты. Мне не хватило смелости заглянуть в список, и я позволила остальным протиснуться вперед. Там была еще одна девочка. Березина. Она тоже с испуганным видом держалась позади. Девочка выглядела оживленной, но хрупкой, подобно крылышкам бабочки, в белом купальнике, в белой юбке из шифона. Темные глаза, длиннющие ресницы и идеально черный пучок, и только светло-розовые мочки ушей указывали на то, что передо мной земное существо. Она единственной из всех абитуриентов не удостоилась уничижительных комментариев. У нее не было заметных недостатков. Одна из девчонок, оказавшаяся у доски, повернулась и крикнула:

– Нина, мы в финале!

Только тогда юная Березина нашла в себе храбрость двинуться вперед. До меня донеслись слова ее подруги:

– Тебе-то чего нервничать, Нина? Ты здесь одна из лучших.

Сердце мое билось прямо под кожей, которая стала тонкой, как воздушный шарик. Остальные девочки тоже приценивались к конкуренткам. Вот и я неизбежно открыла для себя Березину, а на меня никто не обращал внимания и не глядел с завистью. Подавленность обратилась в бешенство, которое подтолкнуло меня к доске. Сердце пропустило удар, когда я увидела собственное имя в списке.

Отобранные к финальным испытаниям пятнадцать претенденток выглядели похожими друг на друга, как яблочки на рынке. Маленькие головки, ивовые шейки, тонкие плечики, гибкие спинки, длинные, худые ножки, узкие стопы – по образу и подобию Вагановой. Говорят, что продолжательницы дела великой балерины более изящные и грациозные, чем ученицы любой другой балетной школы в мире. Физические отступления от шаблона были искоренены. Даже просто стоявшие в нижнем белье девочки создавали приятное впечатление единого кордебалета. Мгновение я не могла отыскать себя в зеркале. А потом увидела собственное отражение: та же пластичность, та же плотно натянутая поверх ребер кожа, те же высокие скульптурные бедра, те же ноги-палочки, те же затянутые назад в пучок темно-каштановые волосы. Во всем похожая на остальных, без особых отклонений, не считая «плохих стоп».

– Девочки, в одну шеренгу. Шестнадцать sautés из первой позиции, шестнадцать из второй, шестнадцать changements, – скомандовала женщина из комиссии, руками показывая нам фигуры. Она же подала сигнал концертмейстеру.

Девочки в зеркале запрыгали в унисон. А затем одна из них – мое собственное отражение – поднялась выше, чем все остальные. Силу я постоянно сдерживала в себе. Мне казалось, что стоило только вытянуть руки, и я смогла бы дотянуться хоть до потолка, если бы только захотела. Члены комиссии теперь указывали на меня. Шепот и вздохи. «Вот так попрыгунья». Я подпрыгнула даже еще выше. Стоит мне только захотеть – я и в открытый космос могу рвануть, и к звездам прикоснуться.

Когда звуки фортепиано стихли, я наконец-то спустилась на землю, чувствуя на щеках тепло от взглядов остальных девочек. Я выпрямила спину и встала в идеальной пятой позиции, пока приемная комиссия продолжала перешептываться и чиркать в бумажках за длинным столом. Наконец они, кажется, пришли к согласию. Сгрудившиеся у центрального стола, чтобы переговорить с коллегами, педагоги вернулись на свои места. Светлана откашлялась.

– Мы берем двух девочек, – объявила она. Двух из пятисот. – Наталья Леонова. Нина Березина. Остальные свободны.

Я прощаюсь с Ниной и возвращаюсь в гостиницу к трем часам дня – самое неоднозначное время суток. Занавески задернуты с момента моего приезда, и воздух в комнате плотный и теплый. Я раздвигаю шторы и открываю дверь на балкон, впуская бледный, пенистый свет. По ту сторону – живая картина: карнизы домов, машины и люди, которые то и дело появляются и исчезают за рамой, каждый предмет – целый мир в себе. В тот самый миг, когда я отворачиваюсь от балкона, мои глаза ловят первый оброненный одной из кремовых роз лепесток. Он с мягким шепотом касается кофейного столика.

Приняв душ, я падаю на кровать, все еще завернутая в полотенце. К каждой связке будто привязано по гире. Ощущаю себя так, словно могу провалиться вниз сквозь этажи, прямо в лобби, и до самого центра земли, пока мне на язык не ложится таблеточка обезболивающего. Я выплываю обратно на поверхность. Тихий ветерок и шум автомобилей за окном убаюкивают, и я закрываю глаза. Сон обрушивается на меня волной, я вижу черную птичку с блестящими, черными как смоль перышками, изогнутым желтым клювом и большими глазами, напоминающими масляные пятна. Я и раньше видела эту птицу. Она летит передо мной, а я следую за ней. Словно из ниоткуда появляется все больше и больше черных птиц, сгущающихся облаком в небе. Их крики обволакивают меня звуковой завесой, унося за собой ввысь. Птицы упорядоченно кружат вокруг меня, образуя вихрь перьев над облаками, прежде чем ринуться на землю. И я лечу вместе с ними – вниз, вниз, вниз.

Из всех тварей в животном царстве самые общительные – птицы. Даже альбатрос, в гордом одиночестве летающий многие годы над океаном, не касаясь суши, спящий в воздухе и никогда не встречающийся с собратьями, рано или поздно возвращается в свою колонию – в место, где родился.

Картина вторая

Моей соседкой по комнате в общаге в Вагановке стала Соня. На девушек вроде нее я насмотрелась в школе. Она аккуратно одевалась, была хохотушкой и всегда появлялась в сопровождении похожих на нее подружек. Широко распахнутые, будто всегда удивленные глаза, маленький носик и зализанные в пучок светлые волосы оттенка шампанского делали Соню больше похожей на француженку, чем на москвичку, – в ней чувствовалась определенная степень утонченности. В первые дни после того, как мы отключали свет и разбредались по кроватям, она мне рассказывала об отце – владельце горнодобывающей компании и матери-балерине – артистке кордебалета в Большом. Я же поведала Соне о матери-костюмерше из Мариинки, к которой домой на примерку приходили такие вот солисты. Мне нравилось слышать зависть в голосе Сони, когда она замечала:

– Вот бы моя мама занималась чем-то подобным. Она только и делает, что ходит за покупками и заботится обо мне и сестре.

Однако постепенно начали накапливаться всякие мелочи. Во время комбинаций на середине зала я вставала вперед, а не задерживалась вместе с Соней в конце зала. Спотыкаясь на комбинации вращений, Соня хихикала и пожимала плечами с остальными, в то время как я в одиночку повторяла вращения в сторонке, пока не добивалась их безупречного исполнения пять раз подряд. Я всегда первой приходила на занятия, по меньшей мере за пятнадцать минут до того, как являлась со свитой Соня. Я знала, что другие девочки думали, будто я старалась выслужиться перед преподавателями, но я не ждала одобрения от сверстниц. Еще Соня хотела, чтобы мы все носили джемперы в тон для разогрева от бренда «Гришко». За каждую такую кофточку в те головокружительные инфляционные годы, когда все, кроме богатых, враз обеднели, маме пришлось бы выложить зарплату за целую неделю. Я отказала Соне, не вдаваясь в подробности.

Последней каплей стало, что я была готова корпеть над домашним заданием вне зависимости от времени суток и того, насколько Соня уставала после репетиций «Щелкунчика». Справедливости ради иногда и Соня не давала мне спать, приглашая к нам в комнату очередную подружку, чтобы посплетничать и послушать песни на кассетном плеере. Впечатляющая музыкальная коллекция – вот чем еще отличалась Соня от нас. Ей не приходилось возиться с полученными в подарок от родственников самодельными кассетами, дубликатами пираток или записями с подпольных концертов – переходящими по наследству драгоценными реликвиями учащихся из старших классов. У Сони имелся выстроенный в ряд набор оригинальных записей групп «Калинов мост», «Аквариум», разумеется, полная дискография «Кино», а вдобавок даже кассеты Мадонны, Мэрайи Кэри и Уитни Хьюстон с девственно чистенькими вкладышами в нетронутых пластиковых коробочках. Соне и девочкам больше всего нравились баллады, да и я прислушивалась, только прикидываясь, будто музыка меня раздражает.

– And ahhhh-i-ahh-i, will always, love you-u-u-u… – завывали во весь голос девчонки. Я тоже не могла удержаться, чтобы не помурлыкать вместе со всеми за компанию. Когда звук сбивался, Соня вынимала кассету и мизинчиком подкручивала колечко для натяжения тоненькой коричневой ленты. Музыка звучала вновь, даря нам мимолетное ощущение единства, а Соня продолжала красить ноготочки своих идеальных ступней.

Остальные девочки меня не беспокоили, но я была в ужасе от нашей учительницы Веры Игоревны Савенковой. Она убедила меня, что человек может быть одновременно благородным и жестоким и что травля может творить чудеса.

Как-то она заставила нас исполнять эпичную комбинацию rond de jambe en l'air, пока я не почувствовала, что мое правое бедро скоро отвалится. К концу я полностью вытянула ногу вбок, перпендикулярно телу, в балансе на второй позиции. Вера Игоревна жестом остановила концертмейстера на середине композиции.

– Отпусти бедро, Леонова! Отпусти! – крикнула Вера Игоревна. Чего она хотела? Разве ноги не должны оставаться частью тела? Я попыталась как-то отделить правое бедро от таза, при этом не давая ноге опуститься ниже девяноста градусов. Скрежеща зубами, Вера Игоревна подлетела ко мне, дернула мою правую ногу в сторону на пару сантиметров и подняла ее еще выше. – Вот! Вот как надо! Держи ее! Музыку, пожалуйста!

Когда она убрала руку, моя нога осталась парить в воздухе от чистого ужаса, пока концертмейстер вымучивал полонез, явно наслаждаясь видом нашей неконтролируемой дрожи.

Вопреки мягкому, облачному силуэту и немодной седине, которую я по ошибке приняла за признак душевности или, по крайней мере, непритязательности, по характеру Вера Игоревна дала бы фору любому генералу. Пока мы задирали трепещущие ножки и держались на последнем издыхании, она обводила зал отстраненно-мрачным взглядом, будто осматривая поле битвы. И хотя она с неизменной резкостью исправляла ошибки каждой девочки, истинным своим призванием она видела воспитание целого класса танцовщиц, а не обучение одной-единственной ученицы. В отличие от других преподавателей у Веры Игоревны любимчиков не было, поэтому никто из учащихся к ней не привязывался. Каждое занятие она завершала любимой пыткой: бесконечной чередой relevés на пуантах. Казалось, с пальцев ног сдирали кожу раскаленной овощечисткой, но страх перед Верой Игоревной не давал мне остановиться.

У Веры Игоревны была привычка задерживать после звонка. Из-за этого ее ученицы постоянно опаздывали на следующий урок, а Вера Игоревна не одно десятилетие воевала с педагогами общеобразовательных предметов. В раздевалке у меня едва оставалось время взглянуть на кровоточащие пальцы, прежде чем я совала их в кроссовки. Пальцы потом нещадно болели и пульсировали на уроках математики, русского, французского и естествознания, а я сидела и думала, не просочилась ли кровь сквозь носки, не запачкала ли подошву кроссовок. Такое происходило шесть дней в неделю без исключения.

Как-то во время обеда я пыталась найти Соню в столовой. Обычно ее было легко заметить: светлая голова в окружении двух-трех голов потемнее и мерцании похожей на мираж атмосферы смеха. Мои глаза быстро ее отыскали, только Соня впервые за все время нашего знакомства сидела напротив Нины и – человека, рядом с которым мне хотелось сидеть еще меньше, – Сережи.

Я застыла в неуверенности, не стоило ли мне поискать другое место, но Соня задрала руку, облаченную в свитер «Гришко», и отчетливо пропищала:

– Наташа, мы здесь! – Нина и Сережа повернулись с растерянными улыбками, будто они еще не решили, что про меня думать, и это меня, разумеется, задело – не отношение Нины, у которой не было причин меня любить, а отношение Сережи.

Я обошла стол и села рядом с Соней, напротив Нины и Сережи, который больше не заливался пунцовой краской в моем присутствии. Я не видела его вблизи несколько месяцев – с того самого времени, как он готовился к просмотру и переезду в интернат. Он завел много новых друзей и, похоже, больше не нуждался в какой-то соседской девчонке. И хотя Сережа сидел, было заметно, что он вытянулся еще на несколько сантиметров. Из мягкотелого мальчика превратился в крепкого юношу. Однако его глаза со сверкающими звездочками остались прежними: цвета глубокого льда под снегом. Я услышала, как произношу:

– Привет, Сережа.

Его удивительно знакомое лицо смягчилось улыбкой.

– Наташа, даже не знаю, как это мы раньше здесь не пересеклись, – сказал он, выпрямляясь в белой форменной майке.

– Стоп. Вы знакомы? – спросила Соня, и Сережа поведал историю о наших общих доме и школе, не упоминая новогодний вечер у Резниковых. Соню, которая умела ценить друзей по конкретным заслугам, осенило, что я могу быть ей полезна не только как соседка по комнате. В своем окружении Соня искала не талант и не искренность, а связи с другими интересными людьми – особенно такими парнями, как Сережа. Ведь это упрощало задачу формирования вокруг себя группы друзей. Если бы эти мысли столь очевидно не проявились в неожиданно потеплевшем отношении Сони ко мне, то я бы списала все на собственную циничность. Впрочем, стоит признать, что Соня даже не пыталась скрывать чувства и намерения и ее честность даже как-то бодрила.

Как и Сережа, Нина пользовалась популярностью, и, соответственно, Соня проявляла к ней активный интерес. Мы с Ниной обе разучивали партию маленькой Маши в «Щелкунчике». Было запланировано пять спектаклей, и только одна из нас могла попасть в первый состав, который должен был выступать и на премьере, и на заключительном представлении. Естественно, ситуация нас не сблизила.

Пока мы ели, я узнала про Нину больше, чем за прошедшие несколько недель репетиций. Отец у нее был инженером, а мать – учительницей, и она выросла в простой семье без связей в искусстве, с ее же слов.

– Но я хочу добиться успеха. Нет, я добьюсь успеха, – сказала она с поразительной решительностью, сжимая в кулачки полупрозрачные ручки.

Я заметила, что, хотя Нина и была постоянно окружена друзьями, она не извлекала из общения с другими столь много радости, как Соня. Это было очевидно по тому, как она ушла от разговора, вместо того чтобы искать одобрения или согласия, безучастно глядя на нас с видом прислушивающегося к детской болтовне взрослого человека.

После занятий мы с Ниной пошли в зал разминаться перед назначенной на семнадцать тридцать репетицией. В отсутствие вечно шумной Сони мы молчали, но при этом не испытывали дискомфорта. Я села на пол и медленно стянула носки с засохшей кровью. Пальцы ног покрылись волдырями, кровоточили, шелушились и заново открывали раны каждый день на протяжении многих недель. Чтобы ноги зажили, мне бы хватило двух дней без пуантов – по крайней мере, я так думала. Но у нас был единственный выходной – воскресенье. От мысли о том, что так будет продолжаться вечно, я едва слышно застонала.

– У тебя ноги в порядке? – спросила Нина, сидевшая в поперечном шпагате. Я кивнула – видимо, малоубедительно, потому что Нина вытянула шею и поморщилась. Она стала копаться в спортивной сумке и вытащила белый пластырь.

– Заклей пальцы. От волдырей он не поможет, но болеть будет меньше. Забирай, у меня в комнате есть еще один, – сказала Нина, протягивая мне пластырь. Я и не думала, что Нина – ангелочек не только внешне. Мне хотелось надеяться, что за таким милым и симпатичным личиком скрывается уродливая душонка, но у Нины такой не оказалось.

– Спасибо, – крякнула я и принялась обклеивать пальцы, дополнив пластырь ватой. Ногам уже было гораздо приятнее находиться в пуантах, и я поднялась, полная энтузиазма. Тут дверь открылась, и вошла Вера Игоревна в сопровождении ректора академии Афанасия Кобаладзе.

Как и многие успешные художественные руководители, Афанасий Семенович был человеком невысокого роста, невыразительной внешности и неопределенного возраста, мужчиной, который всегда выглядит где-то на сорок – шестьдесят лет. Как и Баланчин задолго до него, Афанасий Семенович скорее был характерным, а не благородным танцовщиком. Величайшей его ролью была Голубая птица в «Спящей красавице», а не какой-нибудь принц или воин, на котором держится весь балет. По прошествии энного числа десятилетий с той поры Афанасий Семенович производил впечатление не бывшего небожителя, а бюрократа средней руки на отдыхе или чьего-то папы, отличавшегося пристрастием к рубашкам поло. По привычке он быстро прошел вперед нижней половиной тела, сохраняя верхнюю часть непринужденной и спокойной, и задержался перед нами, ухватив себя одной рукой за локоть, а второй глубокомысленно поглаживая аккуратно подстриженную бородку. Вера Игоревна, которая была ненамного ниже Афанасия Семеновича, следовала за начальником с нетипично почтительным видом и остановилась чуть позади и немного сбоку от него.

– Девочки, вы усердно работали последние недели, – заявил слегка гнусавым голосом Афанасий Семенович. Нина и я пробормотали слова благодарности, и он нам нетерпеливо кивнул. – Вы обе знаете, как важна партия маленькой Маши. Она практически столь же важна, как и роль большой Маши. Если не все, то большинство солистов, премьеров и балерин Мариинского театра когда-то исполняли ведущие партии в нашем «Щелкунчике». Я сам танцевал Щелкунчика. А Вера Игоревна исполняла маленькую Машу – я не ошибаюсь, вы же выступали за несколько лет до моего поступления?

Он бросил взгляд на коллегу, которая с гордостью кивнула и заметила:

– И большую Машу в мой последний год на сцене.

Афанасий Семенович начал что-то бессвязно бормотать – к этому склонны все добрые люди, когда чувствуют, что вынуждены поступить жестко. Наконец он объявил:

– Мы определились с исполнителями. Премьеру станцует Березина. Три выступления в общей сложности. – Кровь отхлынула от моей головы. – Леонова, ты выступишь остальные два раза.

Нахмуренный лоб Афанасия Семеновича облегченно обмяк, и я поняла, что он ожидал от нас признательности. Покорное «спасибо» вылетело у меня изо рта; остаток вечера смазался. Когда ко мне вернулось сознание, я обнаружила себя в постели. Соня либо делала домашку, либо смотрела балетные записи в комнате с телевизором, и меня окружал приятный сумрак. Я лежала, свернувшись калачиком, под одеялом, всматриваясь в золотистую полосу света под дверью. Каждый раз, когда кто-то проходил по коридору, его тень рассекала тоненький прямоугольник. Приглушенный шум разговоров и смех подчеркивали мое одиночество. Одна или одинока? Граница между этими двумя состояниями была дверью без порога, которую я пересекала по многу раз за день.

Тень скользнула через пропасть света и остановилась. В дверь постучали. Когда я не ответила, ручка медленно повернулась. Комнату заполнило настырное свечение лампы в коридоре, которое очертило силуэт Нины. Она приняла душ и переоделась в чистую майку и треники. К груди Нина прижимала бутылку – в таких продавали крепкий алкоголь – и миску.

– Эй, Наташа. Спишь? – спросила Нина, хотя я была уверена, что она увидела мои открытые глаза. – Я тебе кое-что принесла.

Не в силах перебороть любопытство, я села в кровати.

– Что там? Водка?

Нина рассмеялась.

– Да, но она не для того, о чем ты думаешь. – Нина жестом предложила мне вытянуть ноги из-под одеяла и налила водку в миску. – Лучше всего делать это до того, как у тебя появятся волдыри. Водка поможет закалить кожу. Немного пощиплет, но повторяй несколько раз в неделю – и полегчает. – Она поставила миску у кровати и с нетерпением посмотрела на меня. Я глубоко вдохнула и погрузила пальцы в жидкость – мгновение было так больно, что казалось, душа покинула тело. Когда худшее миновало, я вытащила ногу, открыла глаза и увидела, что сжимаю руку Нины, словно роженица. И тут уж мы обе ощутили всю нелепость ситуации и захихикали.

– Ну что, по маленькой? – спросила я, и Нина прикинулась, что собирается выпить содержимое миски. Мы смеялись, пока у нас у обеих не выступили слезы и нам не стало тяжело дышать.

Балет – явление бескрайнее, но балетный мир – место камерное. Люди, с которыми мы ходили на занятия, ели и соревновались, были теми же самыми людьми, в которых мы влюблялись, за которых выходили замуж, которых делали друзьями или врагами на всю жизнь. Из нас двоих Нина первой решила, что лучше уж нам стать подругами, по причинам, которые мне до сих пор неочевидны. Возможно, она думала, что всегда будет чуточку впереди меня, – успокаивающая мысль в нашем замкнутом мирке. А может быть, она действительно не могла плохо относиться к людям – проблема, которой у меня никогда не было.

Я же приняла Нину, потому что она была единственным человеком, который решился постучаться в мою дверь. Тогда я была слишком молода, чтобы понимать, что вынуждает людей тянуться друг к другу. Только время открыло мне правду: мы можем подбирать себе второстепенных друзей и случайных возлюбленных, но у нас совсем не остается выбора, когда дело касается людей, которых мы любим по-настоящему.

Кто они, все те, кого мы по-настоящему любим? Не думаю, что это люди, которые нам нравятся. Скорее, те, о которых мы постоянно думаем. На своем пути я встречала множество замечательных людей, как мужчин, так и женщин, с которыми разделяла тайны, смех, знаки доброй воли – и о которых никогда больше не вспоминала после перехода в новый театр или на следующий проект. Некоторые из них захватывали мое воображение многие месяцы, но после того, как мы расставались, я не ощущала их отсутствия. Они не занимали места в моей душе. А есть люди, которые завладевают значительной частью нашего ума и сердца надолго, а возможно, и на целую жизнь. Возможно, они захватывают крупицу пространства внутри нас, так что мы уже никогда не сможем потерять их, не утратив при этом и самих себя. Я часто думаю о моих друзьях детства, не ощущая никакого желания возобновить связи. Иногда я даже скучаю по тому, что скучала по ним когда-то.

К тому времени, как нам стукнуло четырнадцать, между занятиями, приемами пищи, выступлениями и полуночными посиделками мы пришли к хрупкому равновесию. Соня – светлое дитя фортуны. Нина, у которой день рождения был раньше и которой уже исполнилось пятнадцать лет, – особа, чьи серьезность и грация привлекали внимание как учителей, так и юных артистов. Сережа – всеобщий любимец, солнечная жизнерадостность и великодушие. И я – постоянная мученица, приходящая первой и уходящая последней, готовая положить себя на алтарь искусства, если бы не успокаивающие узы дружбы. Между нами существовало негласное правило: мы не соперничали друг с другом. Если кому-то из нас было грустно, остальные собирались, чтобы утешить; если кто-то преуспевал, то мы вместе делили триумф. Никто из нас не доминировал в нашей группке. Подобно тому как у летящих клином гусей притомившегося вожака во главе естественным образом подменяет товарищ, мы по очереди становились центром внимания на какое-то время, всегда возвращаясь к беззаботному состоянию инерции. В движении, но отдыхая.

Установившийся порядок был нарушен микротрещиной, которая образовалась самым неприметным и банальным образом, и только годы осмысления привели меня к месту надрыва – субботнему телефонному звонку маме. Когда она услышала меня, ее голос просветлел, подобно старым костюмам, которые она обрабатывала у нас в ванной с помощью лимонного сока и пищевой соды. Не новые, а обновленные – не счастье, а где-то с краю.

– Наташка. Как занятия? Когда собираешься домой?

Я пробурчала в оправдание что-то по поводу плотного расписания, и мама не стала меня уговаривать. Напротив, в ее голосе слышалось облегчение, хотя прошло всего несколько месяцев с нашей последней встречи. Я уже была слишком взрослой, чтобы хлестать меня ремнем, и потому, если мы долго находились вместе, это давалось нам обеим тяжело. Мама сильно уставала и, предполагаю, впадала в отчаяние, поэтому нередко могла неожиданно сорваться. Вот мы смеемся, а в следующую минуту она уже кричит на меня из-за какой-то мелочи вроде того, что я забыла выключить свет в ванной. И я переросла тот возраст, когда мне для утешения было достаточно поспать в кровати, которую мы делили между собой. Я все еще хотела любить и быть любимой, но с мамой ощущала себя напряженной, взвинченной и настороженной. Мама желала, чтобы я была счастливой, и для нее было даже к лучшему знать, что меня воспитывали в легендарной академии, обучали именно тому, чему я хотела. Оптимальное решение для всех. Иногда членам семьи все же лучше порознь.

– Наташа, у меня хорошие новости, – объявила мама с редким воодушевлением, и я представила себе, как она накручивает провод на указательный палец – девичья привычка, которая давала о себе знать, когда она разговаривала по телефону со Светой. – Мне подняли зарплату в театре. На сто рублей. Можем купить новое пальто. У твоего уже рукава становятся короткими.

– Спасибо, мама, – ответила я.

Спустя несколько минут мы попрощались. Я так и не поделилась с ней истинной причиной звонка. Через несколько недель наш педагог Агриппина Алексеевна праздновала семидесятилетний юбилей, и девочки из пятого класса договорились скинуться ей на подарок. Соня, которая с легкой непринужденностью брала на себя организацию общественных дел, отвечала за сбор денег и спросила о моей доле.

– Я не дозвонилась до мамы. Она задерживается в театре, – сказала я. – Можешь за меня внести? Я тебе верну сразу после каникул.

– Ладно, – сказала Соня, сощурившись. Но через десять минут ее потребность перемыть косточки Сереже поборола раздражение, и она снова стала сплетничать, одновременно выщипывая брови в тонюсенькие линии.

За день до праздника за Соней в интернат заехала мама, чтобы отвезти ее в магазин. Раздался стук длинных ноготков о дверь, напоминавший шуршание веточек, которые бились о наше окно ветреными ночами. Соня спрыгнула с кровати и бросилась к матери, они крепко обнялись, покачиваясь из стороны в сторону.

– Мама, это Наташа. – Соня кивнула в мою сторону, и ее мама улыбнулась мне одними губами. У нее были светлые волосы до плеч и стройные ноги, обтянутые джинсами с заниженной талией, которые тогда только входили в моду у стильных москвичей. А голубые тени цвета инея сразили меня наповал. Мать и дочь ушли под ручку, как две сестры. Через три часа они вернулись с красивым аметистовым ожерельем для нашей учительницы и еще множеством пакетов с обновками для Сони. Пока Соня болтала и разбирала покупки, я все думала, не скажет ли она что-то вроде «вот, увидела это и подумала о тебе» и не вытащит ли что-то мелкое и недорогое из пакетов. Что-то такое, что она бы не выбрала для себя.

Когда последний пакет опустел и никаких подарков не обнаружилось, Соня убежала в душ, а мое лицо пылало от стыда. Хуже нищеты может быть только одно – вести себя как нищая, ожидать щедрости от людей, у которых больше, чем у тебя. Ну и что такого в том, что у Сони в шкафчике было полно одежды, рассортированной по оттенкам, а мой точно такой же гардероб наполовину состоял из поношенных и полинявших вещей, как доперестроечный магазин? Соня не была обязана меня баловать. Я вообразила, как однажды тоже буду освобождать собственную сумочку или туфли на высоком каблуке от наслоений шелковистой бумаги и убирать их в шкаф, где каждая полка будет заполнена предметами, источающими опьяняющий аромат изобилия. Это было одной из бесчисленного множества вещей, которые я хотела сделать, когда стану старше. Вдохновлялась я в основном Соней, Ниной и их семьями. Я бы водила маму в универмаг, покупала бы себе свежие цветы каждую неделю, носила бы элегантные кардиганы с топами, прочитала бы «Мастера и Маргариту». Я никогда не признавалась им, что их привычки на интуитивном уровне служили мне образцами, в соответствии с которыми я стремилась строить собственную жизнь.

В среду Агриппина Алексеевна в зале Петипа отметила семидесятилетний юбилей в окружении бывших и нынешних учеников и уважаемых коллег. Помимо аметистового ожерелья и других подарков миниатюрную Агриппину Алексеевну завалили букетами. Восхитительный шоколадный торт в несколько ярусов разрезали и разложили по маленьким тарелочкам, но никто, кроме мальчиков, не притронулся к сладкому. Афанасий Семенович выступил с замечательной речью, сердечно поцеловал Агриппину Алексеевну и затем вызвал всеобщий восторг, вдруг приподняв ее над головой в красивом arabesque. Мы завороженно смотрели на нее: в такой позе нашему педагогу можно было дать не больше двадцати одного года. В конце вечера Агриппина Алексеевна спросила меня:

– Поможешь мне отнести цветы в машину? – Я обрадовалась. Считалось особенно почетным, когда педагоги нас так выделяли. Мы доверху набили цветами автомобиль. Агриппина Алексеевна со смехом заметила, что так она ничего не увидит в зеркале заднего вида. Фары машины высекали свинцово-оловянный путь в сумерках. Я долго стояла и махала ей на прощание, пока машина не скрылась за углом.

Когда в четверг мы пришли на занятия по отработке техники, Агриппины Алексеевны не было на месте. Через пять минут после звонка в классе появилась Светлана, но она отказалась рассказать нам, что случилось с Агриппиной Алексеевной.

К пятнице я не на шутку забеспокоилась. Я то и дело вспоминала, как Агриппина Алексеевна высовывала маленькую, как у пташки, головку из окна машины и повторяла, что ничего не видит сзади из-за цветов. Никто нам ничего не объяснил, и я убедила саму себя, что произошла авария – и я в ней сыграла не последнюю роль.

А в субботу за обедом Соня рассказала, что да, всему виной были цветы, но по другой причине.

– Дело в Тибальте. У кота случился кровавый понос, и Агриппина Алексеевна решила, что у него рак желудка, – заметила Соня, протыкая вилкой помидорку, чтобы подчеркнуть кровавость поноса. – Они провели неприлично дорогие обследования, но ветеринар в конечном счете сообщил, что кот просто обожрался травы.

– То есть он в порядке? – поинтересовалась Нина между общипыванием салатных листьев.

– Конечно. Агриппина Алексеевна вернется в понедельник. Но вечернюю репетицию сегодня все равно отменили!

Многие месяцы у нас не было ни одного свободного субботнего вечера. Поскольку вплоть до выпускного судьба могла больше не осчастливить нас приступом диареи у кота, Соня немедленно приступила к претворению в жизнь плана, как лучше всего отметить нашу внезапную свободу. Мариинский театр в тот вечер давал «Лебединое озеро». Более того, это был дебют прима-балерины Кати Резниковой в партиях Одетты и Одиллии. Сверх того, по нашим вагановским студенческим мы могли посмотреть спектакль бесплатно. Не прошло и нескольких минут, как Соня уже пригласила Сережу и Андрея, ученика шестого года из Новосибирска, пойти с нами. Мы договорились встретиться в семнадцать тридцать во дворе.

Мои мысли кружились вокруг вечера, и я практически не заметила, что днем занятия по технике вместо Агриппины Алексеевны провела Вера Игоревна. Вера Игоревна оказалась еще более несносна, чем обычно. Соне она при всех объявила, что ей стоило бы подналечь на общие дисциплины, поскольку в балете у нее не было будущего. Даже Нина не избежала критики.

– Что ж ты скачешь? Опорную ногу придержи. Давай снова, – рявкнула педагог.

Когда Нина изящно и почти виновато скакнула на вращении в attitude, Вера Игоревна прорычала:

– Выглядишь как трехногая коза. – И, именно когда я меньше всего этого ожидала, педагог ткнула пальцем мне в лицо и сказала: – Леонова, attitude в повороте.

Я выполнила чистое тройное вращение и закончила в allongé. На этот раз Вере Игоревне вроде бы не к чему было придраться. Наконец она буркнула:

– Да, вот так.

После занятия в раздевалке царила запредельно напряженная атмосфера. Я догнала Соню, но она опустила глаза и молча покачала головой. Нина держалась лучше. Сказала, что заскочит в душ и чуть позже встретится с нами на улице. Мы с Соней поднялись по лестнице к себе. Когда мы открыли дверь, солнце бросало последние лучи на занесенный снегом двор. Оголенное дерево заплетало свет на кончиках повернутых пальцами вверх веточек и направляло его на кровать Сони. Соня упала на постель лицом вниз и осталась лежать неподвижно.

– Эй, нам надо собираться. – Я легонько похлопала ее по плечу.

– Идите без меня, – пробормотала Соня в постель.

– Так ты же нас всех подговорила. Давай. – Я взяла ее за руку и потянула вверх, но Соня лишь отмахнулась. Неожиданно обессиленная, я села рядом. – Она злюка и завидует девочкам, которые могут танцевать, как она раньше. – Еще не успев закончить фразу, я уже знала, что это неправда. Вера Игоревна была злобной, но не подлой.

– Она права. Я бездарность, – простонала Соня, все еще пряча лицо в подушку.

– Хватит. У тебя отлично получается, – сказала я, гладя ее по спине. – У всех бывают плохие дни.

– У тебя плохих дней не бывает.

Я не знала, что на это ответить. Я в самом деле уже давно не переживала насчет того, что могу сделать что-то хуже, чем днем ранее. В какой-то момент в моем теле словно что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Мои слабости – стертые до крови пальцы в пуантах, тяжеловесные port de bras – пропали, а преимущества – скорость, повороты, прыжки – усилились. Балет не давался мне легко, но он приобрел для меня ту же осмысленность, которую видит в шахматах гроссмейстер. В основном – понимание, что можно сделать с имеющимися в твоем распоряжении фигурами. Творить, даже получать удовольствие. Иногда с балетом приходилось договариваться: ты даешь что-то ему, а он идет тебе на уступки. С тех пор как я это приняла, каждое утро казалось мне первым днем лета, залитым теплой лазурью, бодрящим и безграничным.

– Уже почти пять. – Я снова похлопала Соню по плечу. – Если не пойдешь – Сережа расстроится. – Соня не отбросила мою руку, но осталась безжизненно лежать. Я продолжала настаивать: – Ты собиралась надеть новое бархатное платье. Оно тебе очень идет. Ну давай, – уговаривала я Соню, вновь тормоша ее.

Соня неубедительно изобразила, что все еще сопротивляется, но в конце концов мне удалось поднять ее с постели и дотащить до душа. Бойлер снова сломался – не было горячей воды. Мы вопили, обливая себя, пока могли терпеть, и выпрыгнули из душа уже через несколько минут, нацепив прямо на мокрые головы плотные вязаные шапки. Мы вернулись к себе и оделись. Я выглянула во двор и увидела три черные фигурки, которые толкались локтями и переминались с ноги на ногу. Друзья отчаянно нам замахали. Соня взволнованно крикнула:

– Идем! – И мы сбежали вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки и беспричинно хихикая.

Как только мы миновали несколько перекрестков, я потеряла чувство направления. Соня и Нина лучше меня ориентировались в городе. Сережа, Андрей и я держались вместе и позволили девушкам вести нас за собой. Вечер выдался прекрасный, потому что мы были молоды и в приподнятом настроении. Казалось, все достойно внимания и мир общался с нами через тайные знаки. На черном и блестящем от лежалого снега асфальте светофоры прорисовывали красные, желтые и зеленые линии. Туман играл свежестью и прохладой на наших лицах. Нас переполняли возбуждение и то расслабленное упоение, которое ощущаешь, когда следуешь за тем, кому доверяешь. Счастье – совсем не представлять, куда идешь, но понимать, что все равно попадешь в замечательное место.

В итоге мы оказались в забегаловке – дворце мигающих огней и картошки фри. Нина, Соня и я месяцами питались преимущественно гречкой и салатами, и насыщенный запах масла ударил мне не только в нос, но и прямиком в мозг. Денег у меня хватило на маленькую порцию картошки и пару пакетиков кетчупа. С пластмассовым подносом я подсела к Нине. Сережа занял место рядом с Соней, а Андрей взял стул у другого столика и пристроился между Ниной и Сережей. Мы поговорили сначала об Агриппине Алексеевне с Тибальтом, а потом разговор зашел о гениальной Кате Резниковой.

– Я видела ее в «Пахите» в прошлом году – она фантастическая, – заявила Соня, аккуратно надкусывая бургер. – Я даже жалею, что у меня не такой выразительный нос и волосы не рыжие. Она такая элегантная.

– А мне нравятся твои светлые волосы. И твой носик, – робко вставил Сережа – я снова поверила, что это был тот самый мальчик, с которым мы росли в одном дворе. В остальном он изменился до неузнаваемости: пролегшая по центру груди глубокая ложбина, напоминавшие борозды на коре дерева вены на руках и место, куда я не должна была заглядываться, но не могла удержаться, – паховый треугольник. Улыбаясь, Соня положила руку Сереже на ногу. Их взгляды на мгновение встретились, будто они собирались поцеловаться. Однако Сережа потянулся к своей коле, а Соня спряталась за салфетку. По другую сторону стола Андрей и Нина живо обсуждали его вариации Жана де Бриена на предстоящем концерте в Вагановке. Нина говорила Андрею, чтобы он не волновался, потому что он был великолепен, ему все удавалось.

– Далеко не все, – сказал Андрей. По чеканному лицу прирожденного принца разлилась мечтательная улыбка. – Adagio мне дается плохо. Потому что…

Нина сочувственно придвинулась к нему. И параллельно шепнула мне:

– Не хочешь моего сэндвича? Или картошки? Я не смогу все съесть. – Она иногда делилась со мной едой, если я, прикончив свою порцию, все еще выглядела голодной.

Я откусила от ее сэндвича, а Андрей наконец-то с облегчением закончил фразу:

– Оно слишком медленное. – В глазах Нины блеснуло восхищение, будто он только что открыл ей великое таинство бытия. Движения давались Андрею быстрее, чем мысли, но его невозможно было за это упрекать. Эта черта придавала ему очарования, делая его поразительную красоту более человечной и понятной. Наблюдая за тем, как Андрей и Нина склонили друг к другу красивые темные головы, я поняла, что они – идеальная пара для белого балета: небезупречный аристократ и верная сильфида. Златовласые Сережа и Соня походили на Аполлона и музу. Я подумала, что надо бы не забыть потом поделиться этой мыслью с девочками. В наши необузданно восторженные юные годы мы чаще говорили друг о друге с точки зрения того, кем мы могли бы стать, а не того, кем мы были. Когда воображаешь себе, будто большая часть жизни уже осталась позади, мечты кажутся куда более реальными, чем действительность.

Мы начали осознавать, что жизнь – отбор высшего порядка, и нам всем хотелось узнать, какие роли нам уготованы. Это было тем единственным, что нас бесконечно интересовало. Помимо Сережи и Андрюши.

Когда мы подошли к театру, здание на площади горело огнями, напоминая корабль посреди темнеющегося моря. Толпа бурлила у входа, оживленно перешептываясь в предвкушении новой Одетты. Полный зал. Ни одного свободного кресла в голубом бархате от оркестровой ямы вверх к украшенной вензелем царской ложе через бельэтаж до обители богов – самых дешевых мест прямо под потолком с ликами небожителей. Для танцовщицы получить титул прима-балерины и сыграть Одетту, королеву лебедей, в один и тот же год, причем всего лишь двадцать первый на этой земле, – редкая честь. И в воздухе чувствовалось напряженное ожидание.

Однако спектакль начался неудачно: никто не пришел на «Лебединое озеро» смотреть день рождения принца, и в тот вечер зрителям явно не терпелось, чтобы Зигфрид и товарищи поскорее убрались со сцены. То, чего все ожидали, началось с тревожного тремоло струнных. Оно достигло даже последнего ряда – характерная особенность музыки Чайковского, – и Екатерина Резникова выпорхнула на сцену в образе Белого лебедя. Громоподобные аплодисменты уже при первом появлении балерины. Слова Сони по поводу ее крупного носа и огненных волос оказались правдой. Орлиные черты были хорошо видны даже на большом расстоянии: дугообразные брови, пронзительные глаза, выдающиеся скулы. Руки и ноги Резниковой отличались необыкновенной длиной и гибкостью даже по меркам артистки Мариинского театра. Она играла Одетту не как запуганную, хрупкую птичку, а как королеву в изгнании, с достоинством сносившую выпавшие на ее долю страдания. Даже при встрече с вооруженным арбалетом Зигфридом Одетта Екатерины отринула традиционные колеблющиеся, испуганные bourrées и сохранила величавую осанку, словно бросая принцу вызов – подстрелить ее.

Как только упал занавес после первого действия, зал взорвался аплодисментами. Но все ждали, как Резникова покажет себя в роли Одиллии в третьем действии. Говорят, что технически самая сложная женская партия – Аврора в «Спящей красавице». Однако высшее испытание для балерины – двойная роль Одетты и Одиллии в «Лебедином озере». Судя по второму действию, я понимала, что Резниковой даже больше подходит партия Одиллии, и она вскоре подтвердила мои ожидания. Длина ног и ступней не позволяла Резниковой быть истинной виртуозкой, прирожденной исполнительницей fouettés и pirouettes Черного лебедя. В труппе Мариинки было гораздо больше артистов, от природы обладающих даром вращения. Однако в Резниковой горел огонь, у нее был стиль, у нее была атака. Когда кода подошла к концу, восторг зрителей вышел за рамки упоения и достиг апогея.

Домой мы отправились пешком вдоль Фонтанки, чью черную гладь успели позолотить фонари. Каким-то образом Соня, Нина и Андрей ушли вперед, и я оказалась бок о бок с Сережей. Я заметила, что с Соней и Ниной он общался легко, а со мной молчал – и меня это перестало смущать, как прежде. Сережа флиртовал с Соней и дружил с Ниной, но тишина между нами наводила на мысль, что он доверял мне больше всех.

– Как думаешь, Катя станет главной примой? – спросила я, едва переставляя ноги. Это была долгая ночь после долгого дня.

– Думаю, да. Трудно поверить, что она недавно была такой же, как мы. – Сережа улыбнулся. – Мы с ней не были близки. Она была вежлива со мной, но больше всего я нравился ее родителям. Они до сих пор присылают мне открытки на Новый год.

Справа от меня медленно и немного таинственно, как бывает по ночам, текла река. Я остановилась и ухватилась за перила. Сережа поинтересовался, все ли со мной в порядке.

– Ты раньше ничего не говорил ни про тот вечер, ни про Резниковых. – Мои слова прозвучали более осуждающе, чем я хотела. – Мне показалось, что, может быть, ты… стыдился меня.

Сережа от удивления разинул рот. Я начала выискивать у него в глазах звездочки, но в рыжем свете фонаря их было трудно уловить.

– Наташа, я никогда не буду тебя стыдиться, – заявил он, качая головой. – Если честно, когда ты танцуешь – невозможно смотреть на кого-то еще, кроме тебя. – Дыхание Сережи выглядело туманом в дымке. Над рекой поднималась мгла, часы пробили полночь, завтра стало сегодня, а я чувствовала, как смешивались, сглаживались твердые углы вокруг нас. Послышался крик ушедших вперед друзей. Их голоса звучали тремя отдаленными маяками. Сережа продолжил идти, будто ничего не произошло. Но одна эта фраза изменила между нами все.

Картина третья

За несколько недель до ежегодных экзаменов родители устроили Соне длинные выходные в Ялте. Решили, что Соня постоянно себя накручивает, плохо, что у нее, кроме танцев, нет другой жизни. Для восстановления эмоционального и физического баланса стоило пару дней провести на пляже. Вернулась Соня с великолепным загаром и коллекцией фото на компактной камере. Темно-синие, как сапфир, воды Черного моря на галечном берегу. Полосатые зонтики и оранжевые полотенца. Соня в бикини и белых шортиках поднимается к сказочному замку на мысе. Она будто привезла под прозрачно-коричневой кожей тепло крымского солнца. В первый же день после возвращения Вера Игоревна устроила ей разнос на пять минут, который закончился следующим заявлением:

– Меня уволят, если ты будешь так плохо танцевать на экзаменах. – До поездки Соня горько разрыдалась бы у нас в комнате. Но на этот раз, приободренная какой-то внешней силой – то ли морем, то ли миром в целом, Соня кардинально изменила отношение к ситуации.

– Может, стоит воспринять это как очередное препятствие, которое я должна преодолеть, чтобы показать, чего я стою, продемонстрировать, что я лучше, чем есть, – заявила Соня. Мы расположились на подставленных к распахнутому окну стульях, чтобы нас обдувал ветерок. Сидевшая по-турецки Соня с розовыми ручками, обвившими чашку, походила на изящный узелок. – Или, может, стоит рассматривать это как урок. Я так никогда не делала, притом что уже седьмой год в академии подходит к концу, – так откуда мне знать, как это делать? Я могу только продолжать учиться и оставаться открытой ко всему. – Она остановилась, чтобы сделать глоток из чашки, и я последовала ее примеру. Погода была довольно приятной, но мы все равно радовались теплу чая, которое давало нам ощущение сытости.

– Наверное, очень разумный подход, – заметила я. Так я и думала.

– Сережа тоже так говорит. – Соня улыбнулась, как она всегда улыбалась, когда речь заходила о Сереже. Это была неосознанная и неудержимая реакция, естественный отклик на другого человека. Будто от взгляда на кого-то накрапывал дождь или поднималось солнце. Благодаря Соне я поняла, как выглядят влюбленные люди.

– Если подумать, то мы еще толком ничего не пережили, – добавила я, снова отпивая ромашкового чая. – Все нам в новинку. Мы просто должны плыть по течению.

Соня простонала и покачала головой.

– Тебе никакие уловки не нужны, чтобы справляться с проблемами. Тебе достаточно оставаться собой, потому что ты гениальна. Ты не знаешь, что такое не оправдывать ожидания, включая собственные.

Одна из ироний жизни. Все предполагали, что Соня, безупречно сложенная дочь бывшей танцовщицы, будет идеально отвечать собственному предназначению. Особенно ее мать, которая была одной из лучших на курсе в академии при Большом, хотя ее наивысшим достижением стала служба в кордебалете. С другой стороны, меня всегда недооценивали, что давало мне бесконечные резервы мотивации доказывать, насколько все ошибались. Это происходило столь часто, что чем меньше люди принимали меня в расчет, тем больше я была уверена в успехе. И, поскольку никто за пределами нашей группки не желал мне ничего хорошего, я оставалась, в сущности, невидимкой.

В день экзаменов мы набились в зал Петипа, чтобы станцевать для педагогов, репетиторов и администраторов академии и балетной труппы. Вот наш приземистый ректор Афанасий Семенович о чем-то драматично жестикулирует, очаровывая Светлану; рядом – внушительная фигура Ивана Станиславовича Максимова, директора Мариинки; Вера Игоревна, которая смотрела на нас таким грозным взглядом, что даже без вины виноватые выдавливали из себя «простите». Места на втором этаже заняли учащиеся других курсов и наши родители. Я пыталась уговорить маму остаться дома, заявив, что лучше сконцентрируюсь, но при входе увидела ее в заднем уголке, поближе к двери. Мама сидела тихо, уподобившись чьей-то тени. После экзаменов мама предлагала съесть по стаканчику мороженого. Она думала, что я все еще любила его, и понятия не имела, что вот уже несколько лет я вообще не ела сладкого. Так что я сидела, практически не притрагиваясь к моему стаканчику, пока мама наворачивала свой, пытаясь поддерживать разговор, который должен был перебросить мостик между нашими жизнями, которые уже не имели точек соприкосновения.

Мама поймала мой взгляд и смущенно помахала мне. Я удержала позу, но постаралась выражением лица дать понять, что заметила ее. Я наврала: мама никак не могла помешать моей концентрации. Мне просто было чуточку печально видеть ее, но я оставалась спокойной. В последние три года я получала высшие баллы по всем профильным дисциплинам. И уже знала, что буду вместе с Сережей и Ниной представлять Вагановку на июльском Международном конкурсе в Варне.

Концертмейстер играл в тот день с особым великодушием, подстраиваясь к нашим потребностям. Следуя за музыкой, мы перешли от экзерсисов у станка к упражнениям в центре зала, а потом и к allegro. Мне не приходилось много задумываться по поводу хореографии, которую в нас вбили за месяцы занятий.

После заключительного поклона мы выбежали в коридор и обнялись. Нина сказала:

– Я слегка потеряла равновесие в конце manège, но, кажется, это было не слишком заметно. А так я собой довольна.

Соня раскраснелась и дрожала от прилива адреналина.

– Мне все далось лучше, чем за все предыдущие прогоны, – проговорила она, громко выдыхая и не убирая руку от вздымающейся груди. Нина обвила рукой плечи Сони и сжала их. Это был последний раз, когда вся наша троица собиралась вместе, но мы тогда этого еще не знали.

Ни Соня, ни Нина ничего не спросили о моих впечатлениях об экзамене, так что мне ничего объяснять не пришлось. Я была лучшей в академии, даже среди учащихся восьмого года обучения, которые уже выпускались. Меня интересовало только, буду ли я лучшей в Варне, среди также считавших себя лучшими танцовщиков со всего мира. И, разумеется, не меньшего результата ожидали от таких, кто рождается раз в десять лет.

Происхождение названия «Варна» было неясным. Судя по карте города, которую я взяла в лобби гостиницы, это слово могло означать «крепость», «быстрая река» или «черный». Вера Игоревна раздала нам ключи – мы с Ниной жили в одной комнате, Сережа в другой – и распорядилась, чтобы мы отдохнули и были готовы к классу в шесть часов вечера. Конечно же, как только Вера Игоревна удалилась, Сережа заглянул к нам и заметил:

– У вас комната гораздо больше. Зато у меня вид лучше. – Когда мы с Ниной увидели его номер, то ахнули. За окном виднелся целый город красных крыш, белых стен и пышных садов, выложенных наподобие прохладной каменной мозаики на полу часовни. А на самом восточном краю горизонта разливалась невыносимо голубая лента, которая могла быть только Черным морем.

Я предложила съездить до класса на пляж, но Нина была против. В итоге она решила отдохнуть и выспаться, а мы с Сережей отправились на прогулку. Первое, что я заметила, – насколько ярко светило солнце, выбеливавшее каменные дорожки и все не прикрытое обильной зеленью. Пока мои глаза привыкали к южному сиянию, меня поразило, насколько древнее – на тысячелетия – Варна выглядела в сравнении с Петербургом. Здесь были античные стены, дороги и соборы, а местные отличались той же неспешностью, что и свисающие с подоконников красные цветы. В Варне тяжелые вещи – камни, колокольный звон, ход времени – ощущались еще тяжелее, а легкие казались легче: тени деревьев, ароматы роз, смех детей и мои собственные ноги, которым едва требовалось касаться земли, чтобы я впервые осознала, что чего-то стою. Я выполнила данное себе обещание уехать. Пребывание вдали от всего давно известного создавало впечатление, словно над моим миром взошло новое солнце.

Сережа спросил, не хочу ли я кофе со льдом. Пить мне хотелось, но больше всего я хотела оказаться на пляже. Сережа, как и всегда, согласился – он был таким же податливым партнером в танце, любезно позволяя мне контролировать ситуацию. Под палящими лучами солнца я угадывала улицы на карте. Однако море исчезло из виду, и вскоре мы сбились с дороги. Через час Сережа предложил вернуться в гостиницу.

– У нас будет возможность сходить на пляж. Сцена совсем недалеко оттуда.

– Но во время подготовки к конкурсу времени у нас вообще не будет, – сказала я, складывая карту.

Еще одна особенность Сережи – он всегда думал, что будет «потом», что все в конечном счете срастется. Мне же надо было, чтобы все произошло в нужный момент. Чтобы все было правильно. Как-то раз Вера Игоревна, разучивая с нами pas de deux из «Дон Кихота», проворчала:

– У Сережи – раскованность, а у Наташи – точность. Вам обоим стоит учиться друг у друга. Иначе вы оба безнадежны.

Когда мы вернулись за считаные минуты до класса, Вера Игоревна поразила нас тем, что впервые на нашей памяти не устроила взбучку. Вместо этого она предупредила всех нас, в том числе Нину:

– Держитесь друг друга, ни с кем не разговаривайте и ни на кого не смотрите. – Мы покивали. Затем Вера Игоревна жестом предложила мне отойти в сторонку. – У станка встань между Сережей и Ниной, – тихо проговорила она. – Ты слишком хочешь проявить себя, Наташа. Сейчас это может быть полезным, но потом это чувство тебя изъест, как мышьяк. Истинными артистами никогда не движет желание быть лучшими.

Репетиционный зал наполнялся остальными конкурсантами. Они натягивали трико и вставляли лишние шпильки себе в пучки. Пора было уже начинать, но я не удержалась от вопроса:

– А что же тогда ими движет?

Вера Игоревна нетерпеливо покачала головой, и я вдруг поняла, что за все эти годы это был наш первый разговор наедине.

– Это то единственное, чему я тебя, Наташа, научить не могу. А теперь иди, пока еще не заняли все хорошие места.

Тем вечером пошел дождь. Вера Игоревна взяла с нас обещание сразу же лечь спать, чтобы мы проснулись отдохнувшими к первому дню конкурса. Мы все как один покивали, но уже через пять минут прокрались с Ниной в комнату к Сереже и смотрели, как буря в слепом гневе обрушивалась на Варну. Желтая молния надвое расколола небо, и пронеслись огромными колесницами раскаты грома. Нина и я закутались в колючее одеяло. Сережа передал нам початую бутылку вина. Нина покачала головой – она ничем рисковать не собиралась. Но мы с Сережей все-таки уговорили ее пригубить напиток, чтобы успокоить нервы.

– Видели ребят из академии при Большом? – спросил Сережа. Нина воодушевленно закивала.

– Я единственная, что ли, кто прислушался к наставлениям Веры Игоревны? – фыркнула я. Мы все знали, что, говоря об остальных конкурсантах, она имела в виду наших соперников из школы в Москве.

– Мне показалось, что девочки красивые, но немного без души, – заметила Нина. Никто, кроме нас, не знал, что вопреки ангельскому облику у Нины был цепкий глаз. – Но был еще парень, сногсшибательно исполнявший grand allegro. С длинными волосами. Наташа, ты правда не заметила его?

– Это Александр Никулин. – Сережа скривился, отпив из бутылки. – Анфан террибль Большого. Новый Барышников. Лучший из лучших.

– Мы не должны сравнивать себя с другими, – снова вставила я.

Пока Сережа натягивал на себя край одеяла, чтобы укрыть ноги, я рассказала, как Вера Игоревна посоветовала мне не стремиться к победе.

– Я лично никогда не хотела быть лучшей или выделиться. – Нина прижала колени к груди. – Для меня балет – прежде всего красота. И с меня довольно того, что я могу быть ее частичкой.

– А тебе, Сережа? – Я повернулась к нему.

Он усмехнулся.

– Честно: я танцую, чтобы произвести впечатление на девушек. – К тому времени я уже привыкла к этой черте Сережи. Игривость в сочетании с дурашливостью и самоиронией.

– Ну и как, работает? – хмыкнула я, принимая у него бутылку и припадая к ней ровно в том месте, где только что были его губы.

– Не знаю. Как думаешь? – спросил Сережа. Еще одна молния озарила весь город, и затем наша комната погрузилась в непроглядную тьму.

Дождь утих к рассвету, но открытая сцена в Приморском парке по-прежнему была наводнена по щиколотки. Рабочие целый день метлами разгоняли воду, шугали лягушек и просушивали подмостки чем-то, напоминавшим позаимствованный у великана фен для волос. Без прогона было невозможно понять, на каком покрытии мы должны были танцевать, сколько силы и противовеса потребуется, чтобы справиться со сцеплением и неровностями пола. Вложишь слишком много силы в движение на скользком полу – полетишь лицом вниз от малейшего дисбаланса. Промедление на слишком цепком полу грозит потерей нескольких вращений из шести, семи, восьми pirouettes. В Вагановке мы упражнялись на скошенных полах, которые подготовили нас к наклонной сцене Мариинского, однако во многих театрах по всему миру сцены были ровными. К этому добавляется еще и то, что в балете вне зависимости от того, насколько ты хороша, никогда нельзя быть уверенной в идеальном исполнении движения. Каждый раз, когда делаешь что-нибудь простое вроде piqué arabesque, ты рискуешь не встать на пуанты. Условия – твои мышцы, энергия, настрой, пол, влажность, атмосфера, партнер – меняются каждую секунду.

– Все будет хорошо, – сказал Сережа, пока мы ждали за укрытой плющом стеной, окружавшей сцену. Лучи прожекторов пробивались сквозь зелень и придавали пестроты костюмам танцовщиков, по мере того как те покидали и возвращались в объятия мрака закулисья. Мы пожелали друг другу ни пуха ни пера и перекрестились. «Господи милостивый, спаси, сохрани и помилуй». Рабочий подал сигнал. Мы взялись за руки.

Когда мы вышли под ослепляющий свет, рукоплескания охватили нас ярким стаккато. Я сразу ощутила, что пол был скользкий, и Сережа сильнее сжал мою руку. Но, когда заиграла музыка, все отошло на задний план. Остались только мы и наш танец в светотени ночи и ламп. Вот почему меня так влечет сцена: на ней ты полностью обнажен. Даже мой голод, мое сопротивление, моя страстность растворяются, пока не остается самое главное. Нечто большее, чем красота, большее, чем любовь.

Я ждала за кулисами, пока Сережа исполнял свою вариацию, но мне и не нужно было видеть его, чтобы знать, как он с ней справлялся. Он был шаловливый и кокетливый, а не беспутный и разрушительный, в его любвеобильном Базиле была солнечная искренность, будто он крестьянский парень, вышедший на сбор спелых помидоров. Когда он закончил, я выбежала на сцену для исполнения соло. Вариация Китри всегда давалась мне легко: для нее требуются лишь проворство и игривость девушки, которая знает, кто она и чего она хочет. Китри – огромная красная роза, бриллиант великолепной огранки. В ней нет ничего таинственного, но это не умаляет ее притягательности и популярности. Чтобы считаться достойным, далеко не всегда нужно быть трагичным.

После моего соло мы на коде пронеслись к концу, и все, что оставалось, – дать людям то, чего они ожидали от «Дон Кихота»: завораживающего зрелища. Когда мы в унисон завершили наши последние tour и pirouette, все, что я услышала, – мое прерывистое дыхание, а потом волну аплодисментов, которая чуть не сбила нас с ног. Свист и «браво». Сережа вывел меня к зрителям, я присела в глубоком поклоне, после чего вернулась к своему партнеру, и мы вместе вышли на заключительный поклон.

По завершении первого соревновательного дня мы узнали, что Нина, танцевавшая вариацию Авроры, не прошла во второй тур. За завтраком она плакала, и мы с Сережей по очереди гладили ее по спине и предлагали ей чаю. Отвергли сотню человек, и осталось всего сорок. Из них только одному артисту – парню или девушке – предстояло стать обладателем Гран-при.

Сережа и я подготовили раздельные соло на второй тур. Зрители встретили мою вариацию овацией стоя, но я поняла, что сделала все, что могла, когда Вера Игоревна, нахмурившись, заявила:

– Кое-какие детали можно было станцевать получше. Но в целом примерно так, как надо, Леонова.

Вера Игоревна – беспрецедентное послабление! – решила, что я заслужила право посмотреть выступления других артистов. Оставив Сережу разогреваться, мы с Ниной отыскали наши места. Я впервые по-настоящему обратила внимание на конкурсантов. Был паренек с Кубы, который чуть не поджег сцену вариацией Актеона: он больше времени провел в воздухе, чем на полу, и закончил девятикратным pirouette и улыбкой во весь рот, в которой чувствовался триумф великолепного молодого жеребца, выигравшего в первом же заезде. Так я узнала, что русские и кубинцы в равной степени ценят в балете элемент бравурности, только русские придают ему художественность, а кубинцы – раздолье, танцуя во имя радости и для партнеров. Англичане – более сдержанны, им менее интересны гимнастические приемы и позы на грани возможностей, а американцы – атлетичны, притом в их исполнении намешано столько всякого разного, что становится сложно выделить определенный национальный стиль. За исключением румын и украинцев, которые явно отдавали предпочтение русской школе, единственными, кто демонстрировал очевидную академичность, были французы. Выпускников из школы Вагановой и из балетной школы при Парижской опере часто хвалили за изящество, но у первых ощущалась душа, а у вторых – то, что можно назвать скорее модой, – качество, которое понуждало остальных им подражать.

– Ой, следующий Никулин, Наташа, – шепнула Нина, когда французская Жизель покинула сцену. – Новый Барышников из Большого.

Я не сказала ей, что меня слегка задел тон абсолютного восхищения человеком, который не был одним из наших. Никулин был по крайней мере на полголовы выше всех остальных танцовщиков на конкурсе. На нем были надеты лишь голубые шаровары и золотые цепи костюма раба Али. Его мышцы отличались не благородной гибкостью, а тяжестью, плотностью, это были мышцы вышедшего на охоту зверя. Светлые волосы – не кремово-пепельные, как у Сережи, скорее, крикливо-желтые – доходили ему почти до плеч. Даже на расстоянии я разглядела волевой подбородок и самоуверенный взгляд. Ему будто не было дела до зрителей и жюри.

– Он ни капли не похож на Барышникова, – шепнула я в ответ, и Нина тычком призвала меня к молчанию.

Над амфитеатром повисла тишина. Когда заиграла музыка, Никулин проделал нечто невообразимое: он ринулся через всю сцену за те четыре счета, которые предваряли его соло. Вариация Али не из тех номеров, в котором даже при оптимальных условиях можно позволить себе запыхаться. На конкурсе же, с учетом волнения и давления, сбитое дыхание сродни самоубийству для большинства исполнителей. Однако Никулин улыбался, перескакивая сцену, и, добежав до позиции, встал в безукоризненный attitude на балансе. От него захватывало дух по той же причине, что и от Барышникова: для них искусство было в высшей форме сопряжено с опасностью. Он стал рассекать сцену по диагонали прыжками-пистолетами в оригинальном исполнении, какого я до сих пор ни разу не видела. В его теле не осталось даже намека на тяжеловесность, оно взорвалось подъемами невиданных оборотов и высоты. Смотреть на Никулина было сродни наблюдению за извержением вулкана посреди черной ночи, чистым ликованием в красном мерцании пылающего жидкого огня, приправленного страхом смерти. Красота, неистовство, жизнь, разрушение, идеально выраженные в одном теле.

Я поняла, что во всем этом крылся глубинный смысл. Говорят, что танцовщиков в балете можно разделить на две категории: хрустально-воздушные Аполлоны и приземленно-притягательные Дионисы. В Никулине было нечто совершенно дионисийское, но до того, как я распознала, что именно – температура или фактура? – он уже двинулся дальше. Он несся по сцене в grand pirouette, который к концу становился все быстрее и быстрее. Затем он бросился в два последовательных двойных тура, которые закончил на коленях в дьявольски отчаянном прогибе назад.

Оглушительная, громоподобная овация. Никулин встал и, оставаясь в образе раба Али, почтительно поклонился. Нина потянула меня за локоть, да я и сама не могла сидеть на месте, это было бы сродни лжи. Мы поднялись и присоединили наши рукоплескания к царившей какофонии.

В третьем и последнем туре мы с Сережей танцевали pas de deux Гамзатти и Солора из «Баядерки». Именно эту партию с самой прыгучей женской вариацией во всем классическом балете Вера Игоревна готовила как мой главный козырь. После Никулина я уже не была столь самоуверенной – зато достаточно взбешенной, чтобы чуть ли не взлететь над открытым амфитеатром. Прыгнув, я буквально повисла в воздухе, и зрители выдохнули все как один – реакция, к которой я привыкла с десяти лет, но которую в тот момент смаковала как никогда прежде. В меня что-то вселилось и танцевало через меня прекраснее, чем я по своей природе была способна.

И тем не менее, когда мое имя огласили для получения золотой медали среди девушек, а не Гран-при, которого удостаивался всего один человек, я не удивилась. Гран-при вручили Никулину, который, принимая награду, сиял. Я изо всех сил всматривалась ему в лицо – что оно выражало: искренность, надменность, смущение или пустоту? – но эти эмоции было практически невозможно уловить. В краткие мгновения подлинного счастья люди странным образом похожи друг на друга. Наши различия проявляются в остальное время.

Наконец церемония подошла к концу, и участники стали покидать парк. Мы последовали за толпой, вздыхая и выдавливая из себя утомленные улыбки. С выпяченной грудью поверженного Наполеона Вера Игоревна ворчала по поводу нехватки утонченности у танцовщиков из Большого – сплошь блеск и ноль содержания, никакой целостности. Вера Игоревна откашлялась и торжественно объявила:

– Наташа, ты очень, очень хорошо выступила. – И затем, в редкий миг человеческой слабости, она позволила себе сказать то, от чего предостерегала меня: – Лучше, чем Никулин. – Я ощутила сильное желание обнять ее, но решила не навязываться с излишней фамильярностью. Вместо этого я присела в глубоком реверансе.

Мы улетали в шесть часов утра на следующий день. Вера Игоревна и Нина ушли вперед, а мы с Сережей следовали за ними. Наш путь напоминал затемненный туннель, но в нем чувствовался не страх, а близость. Мне хотелось, чтобы мы с ним так шли и шли до скончания времен и оказались в месте, где я прежде не бывала, в новом мире, даже за пределами балета. Такие расплывчатые желания ощущаются особо остро в семнадцать лет. Я втянула воздух, чтобы ослабить укол боли. Сережа дергал меня за запястье.

– Нам надо кое-что сделать, – сказал он. – Пошли на пляж.

– Поздно уже. А Нина и Вера Игоревна? – Я поглядела им в спины, которые уже исчезали в толпе артистов и педагогов.

– За час они нас не хватятся. – Сережа улыбнулся и протянул мне руку. Я приняла ее, и он потащил меня в южном направлении, где парк вскоре уступил место серпу пляжа.

В ночи все обрело чернильно-синий цвет. Луна выложила серебристую дорожку от горизонта к тому месту, где мы, сбросив обувь, стояли на песке. Я сжала руку Сережи чуточку крепче. Петербург стоит прямо на Балтике, но об этом забываешь – не в море дело. Я сделала глубокий вдох и выдох, почти задыхаясь. Больно на сердце, когда видишь что-то и понимаешь, что как раз этого тебе в жизни и не хватало.

– А как же Соня? – спросила я, не отпуская его руки.

– Знаешь, между нами ничего серьезного и не было. Мы еще такие молодые! Мы никогда не обещали… – пробормотал Сережа.

– Понимаю, но ты ей очень нравишься.

– Соня провалила экзамены, Наташа. Она не вернется в академию. Она уезжает домой, в Москву. – Он резко вдохнул. – И ты мне очень нравишься.

У меня в мыслях пронеслось все, что имела Соня и чего хотела я. Казалось не столь вопиющим обрести хоть что-то из того, чего хотела она. Да и в Москве она забыла бы Сережу и нашла себе новый источник вдохновения. В эмоциональном отношении мы были столь же стабильны, как атом, которому недостает электрона. Я целовалась с некоторыми ребятами просто потому, что они проявляли ко мне интерес. Невежливо было хотя бы не попробовать то, из-за чего столько шума. Нина и Андрей, самая постоянная и уравновешенная парочка в Вагановке, пережила по меньшей мере пять мини-разрывов, из раза в раз вновь сходясь. Весь наш класс мучительно брел на ощупь в потемках, забираясь друг другу в постели или рыдая по уборным. Отношения разгорались и гасли за несколько дней, точно как в «Ромео и Джульетте», с тем лишь отличием, что обе стороны продолжали жить и страстно влюбляться в других людей.

Мы стояли, переплетя пальцы и не сводя глаз с прибывающих волн. Вдруг я захихикала.

– «Крепость» – я, «быстрая река» – ты. А «черный»… Ну, с ним ясно.

– О чем ты? – Сережа, который явно ничего не понял, все же воспринял слова как приглашение к действию. Он притянул меня к себе, и мы поцеловались. Тепло и запах его тела – дождя и свежей штукатурки – смягчили что-то затвердевшее во мне. Впервые в жизни я вкушала счастье. Добытое не в результате борьбы в победоносном одиночестве и даже не в общем задоре дружеской компании, а предназначавшееся только для меня. Оно было даровано мне добровольно, безо всяких причин, как подлинное добро и истинная дружба. Однако это чувство дурманило сильнее, чем все прежние. Пьянящая сладость, проникающая внутрь рта, внутрь меня самой. Вот только пока мы стояли там, вместе противостоя ветру, я думала не о Сереже. А о Никулине, его нечеловеческом даре и о том, что мне нужно было предпринять, чтобы превзойти его.

•

Да, нельзя полностью оправиться после того, когда впервые видишь такую красоту. Талант настолько привычен в моем мире, что посредственность кажется вульгарной. Все, кого я знала, даже ребята, которых исключали из школы, по обычным стандартам были людьми одаренными. Однако и они были мелководьем, обозреваемым с берега, а он – открытым океаном, таким бескрайним, что направление движения утрачивало значение, водой, простирающейся настолько далеко, насколько хватало глаз, водой с собственной атмосферой, законами и логикой. И воды те были прежде всего опасными. Я чувствовала в равной степени испуг и соблазн и теперь живу с последствиями крушения чувств в моем собственном теле.

Боль распространяется повсюду после всего лишь одного общего класса в Мариинке. Ступни и щиколотки так покраснели и распухли, что я боюсь пройти в ванную. Я не возвращаюсь в театр и провожу целый день в компании с заказанным в номер вином и доводящими до полного онемения своей бессмысленностью телешоу. Где-то между второй и третьей стопкой я осознаю возможность просто сдаться и признать поражение. Это было бы даже приятно. Мне ничего никому не нужно доказывать – мне ничем не нужно быть. Раньше я с пренебрежением относилась к людям, чьи цели по жизни сводились к тому, чтобы сходить на работу, вернуться домой, поужинать, посмотреть телевизор и лечь спать, а теперь простое удовлетворение обыденностью кажется зрелостью и мудростью. Завтра я куплю билет на ближайший рейс из Питера. Надо будет кого-то нанять, чтобы устроить все с мамой. Надо разобрать мебель в парижской квартире, купить дешевое местечко в деревне, наладить быт. Поживу спокойно, пока не закончатся деньги, – их должно хватить, по крайней мере, на несколько лет. Я не могу себе представить, что будет дальше, но – опять-таки – слишком много беспричинных вопросов к самой себе. Я всю жизнь прожила, будто плыла вверх по реке, и сейчас готова к тому, чтобы расслабиться и дать течению понести меня вниз. Придя к этой мысли, я впервые за многие месяцы засыпаю без сновидений и без лекарств.

Прежде чем я успеваю утром заказать себе завтрак, из лобби мне звонит Игорь Владимирович.

– К вам гостья, – шепчет он в трубку. – Госпожа Нина Березина.

Я прошу проводить ее ко мне. Через несколько минут в номер заходит Нина, которая выглядит и пахнет столь же свежо, как полевые голубые цветы. Она обнимает меня, прикрывает дверь и избавляется от сумочки стремительным движением. Это, в дополнение ко многому другому, напоминает мне о том, почему она такая замечательная.

– Почему ты проигнорировала все мои сообщения? – спрашивает Нина.

– Ой. Плохо себя чувствовала. Вообще не заглядывала в мобильный. – Я шарю повсюду в поисках телефона, пока не обнаруживаю его экраном вниз на туалетном столике. Двенадцать непрочитанных сообщений, все – от Нины.

– Одевайся. Ты не можешь отсиживаться здесь, – заявляет Нина, критически оглядывая скомканные простыни, пустые стопки и полотенца на полу.

– Дай хотя бы в душ схожу, – возражаю я, но Нина качает головой.

– Не нужно. Едем в баню.

По пути мы особо не разговариваем. Не начинаем по-дружески болтать и по мере освобождения от одежды в раздевалке. Я уже давно не рассматривала свое обнаженное тело, предпочитая не включать свет, когда принимала душ в гостинице. Я морщусь, видя себя в зеркале. Под глазами черные круги, трицепсы не в тонусе, даже щеки обвисли.

– Дерьмово выгляжу, – замечаю я.

– Нормально ты выглядишь, – на автомате отвечает Нина и только потом переводит взгляд на меня. Я вижу, как она оценивает и затем старается не судить строго мое тело, потому что так должны поступать настоящие друзья. Нина скорее предпочла бы сейчас сидеть в самолете рядом с рыдающим младенцем, чем сказать мне, что я толстая.

В парилке я наблюдаю за тем, как пот струится по коже и скапливается в изгибах тела. Капля за каплей, как при сборе воды посреди пустыни. Когда жар становится невыносимым, мы прыгаем в холодную купель, после которой все нервы оживают. Мы возвращаемся в предбанник и устраиваемся за столиком со стаканами клюквенного морса. Тут Нина решает, что пришло время поговорить.

– Маму повидала?

Я качаю головой. Нина слега вздыхает.

– Если хочешь – могу с тобой сходить. Можно сразу после бани. Домой мне нужно только ближе к вечеру.

– Ты очень добра, но я еще не готова, – говорю я, помешивая ложкой красный напиток. Глаза начинает щипать, и я отодвигаю стакан. Лицо Нины становится грустным.

– Прости. Нам не стоит говорить об этом прямо сейчас. Я просто хотела сказать, что я здесь, с тобой, если что, – говорит она, гладя меня по спине. – Когда внутри тебя завязывается гигантский клубок, надо отыскать самый простой узел, распутать его и переходить к следующему. И далее в том же духе. Пока что главное – поставить тебя на ноги. – Она поднимается, показывая, что нам снова пора в парилку, а затем – в купель.

После бани Нина спрашивает, не хочу ли я поужинать с ними.

– Даже не подумаю. Прости, и так отняла у тебя слишком много времени. У тебя выходной, и ты должна была провести его с родными, – отвечаю я.

– Так ты же мне тоже родная. – Она обнимает меня. – Меньше пей и больше ешь, Наташа. И приходи завтра на физиотерапию. Дмитрий устроил для тебя частные занятия со Светланой. Если не придешь – это будет жутким неуважением.

На следующий день я появляюсь в театре без пятнадцати одиннадцать. Света уже дожидается меня у лифта. Она теперь носит очки и кажется меньше ростом, чем я помню, но волосы, собранные в низкий пучок, все такие же черные, как и двадцать лет назад. Она подбегает ко мне, чмокает в обе щеки и говорит:

– Не волнуйся. Я о тебе хорошо позабочусь.

– Света… – Я прерываюсь. Слова застревают в горле. – Все пошло не так. Совсем не так.

Она заглядывает мне в глаза, кладя ладони мне на лицо.

– Знаю. Но это пройдет, такая боль не длится вечно.

Будучи русской, Света привычна к боли. Она полагает, что мой уход со сцены был ошибкой, а французские физиотерапевты показали себя просто некомпетентными. Вместе мы начинаем восстанавливать мышечную силу в моих ногах. Мы отрабатываем самые базовые движения, которые я не тренировала даже в свой первый год в Вагановке. Танца как такового нет. Как и музыки.

Света советует не думать о сроках исцеления. Лучше сконцентрироваться на конкретном tendu, конкретном relevé. У Светланы «поощрение» – это серия grand battements, по шестнадцать вперед, в сторону, назад и обратно. А это и утомительно и скучно. Когда я жалуюсь, Света замечает, что великая Марина Семенова давала на уроках эту комбинацию и показывала ее и после восьмидесяти лет.

– Может, если бы ты постоянно практиковала эти упражнения, то не было бы травмы, – сетует Света.

Несмотря на справедливые рекомендации Светы, каждое утро я просыпаюсь с мыслью о том, что, может быть, сегодня я смогу прыгнуть. Каждый вечер я возвращаюсь в гостиницу с распухшими щиколотками и ступнями. Каждую ночь я утешаю себя обезболивающим и водкой, без них я не могу заснуть. А если и засыпаю, то меня окружают и душат черные птицы. Перья лезут в глаза, горло, расползаются по спине. Оперение пробивается сквозь кожу, подобно крокусам, прорывающимся сквозь землю. Руки становятся крыльями, а губы затвердевают в клюв. Я пытаюсь взлететь, но падаю вниз, кружась по спирали, разбрасывая вокруг себя пучки черного пуха, и кажется, что падение продолжается бесконечно – а затем я просыпаюсь в опутавших мои ноги мокрых простынях. Когда я вновь ощущаю жесткую кровать под собой и нежный аромат постельного белья, на потолке проносятся мои мысли: «Подпрыгну ли я наконец сегодня?»

Так проходит месяц, а я не предприняла ни одной попытки сделать pirouette, не говоря о том, чтобы встать на пуанты. Наши занятия становятся все более мрачными вопреки сверхчеловеческим усилиям Светы, которая старается поддерживать неизменный оптимизм. Солнце заходит все раньше и раньше, и в улыбках сидящих на улице людей чувствуется щемящее смирение перед фактом, что скоро мы распрощаемся с еще одним летом. Спектакль назначен на октябрь.

– К тому времени я не станцую Жизель, Света. Может, стоит прямо сейчас сказать об этом Дмитрию, – говорю я как-то, широко раскинув перед собой ноги.

– Ты отлично справляешься, Наташа. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. – Света кладет руки на станок и выгибает изящное тело полумесяцем, пользуясь возможностью и самой растянуться посреди моего отчаянного перерыва.

– А если я не хочу шампанского? – Я ложусь на пол, подкладывая под голову переплетенные руки. – Почему бы не остановиться сейчас? В конце концов, какая разница? Все равно все мы рано или поздно загнемся.

– Помнишь, когда ты была всего лишь дочкой швеи и никто не говорил, что тебе надо танцевать, – наоборот, все лишь отговаривали тебя? – Света садится на корточки, опускаясь вровень со мной. – Никто в тебя не верил, кроме тебя самой. Сейчас все как раз наоборот: все в тебя верят, а ты отвергаешь эту веру.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Это не совсем так. Ты верила в меня и тогда, ты мне сказала, что я – прыгунья. Это мое самое раннее детское воспоминание, Света. Благодаря тебе я решилась заняться балетом.

Она улыбается.

– Если честно, Наташа, то это было проходное замечание с моей стороны. И я не знала, что ты так близко приняла его к сердцу. Даже если бы я тебе ничего не сказала, ты бы так или иначе нашла путь в балет. Стала бы одной из великих.

Света протягивает руку и поднимает меня на ноги.

После того, как мы доделываем остальные упражнения, я пишу Нине, что готова повидаться с мамой. Через час Нина встречает меня у выхода из театра. Белая тренировочная пачка бумагой для выпечки свешивается у нее через плечо.

– Уверена, что готова? – спрашивает она, когда мы втискиваемся в такси.

Я киваю.

– Это прозвучит ужасно, но сегодня я впервые по-настоящему скучаю по ней.

Мы едем на юго-восток, в пригород. Миновав пшеничное поле и брошенный монастырь, мы останавливаемся перед небольшой церковью Святого Георгия. Она окружена березками, через просвет между которыми бежит гравиевая дорожка. На каждый наш шаг земля откликается свежими запахами мха и лишайника. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти ее. И вскоре я стою перед простым камнем с надписью, сведшей ее жизнь к нескольким словам: «Анна Ивановна Леонова, 1961–2019». Опустив головы и держась за руки, мы стоим молча. Небо темнеет, а ветер прихватывает первым осенним морозцем.

– А я даже не подумала принести цветы, – наконец произношу я, не поворачиваясь к Нине. Она кладет руку мне на плечо и мягко сжимает его. Я больше не могу говорить, я даже плакать не могу. Все кажется неуместным, когда в первый раз приходишь на могилу к матери.

Картина четвертая

До начала первого сезона в Мариинском театре я вернулась домой. Мама жила все в той же выходящей во двор безрадостной квартире. Вместо того чтобы делить спальню с ней, как раньше, до Вагановки, я решила спать на диване в гостиной. Мама каждый раз извинялась, когда случайно ударялась о мой полуоткрытый чемодан или заставала меня за уборкой постельных принадлежностей в ящик дивана. И добавляла:

– Разве тебе не лучше было бы у меня в спальне? На диване неудобно, спина будет болеть.

– Я на нем спать буду до начала сезона и первой зарплаты, – уверяла я, скорее чтобы дать ей понять, что скоро уеду, а не чтобы успокоить насчет спины. Мама, очевидно, видела меня насквозь. Ее глаза широко распахивались, и только правая часть верхней губы отделялась от нижней, словно две половинки лица спорили о том, что она должна чувствовать по этому поводу. – Я буду экономить на всем, на чем смогу. И буду тратиться только на аренду и немного на еду, а остальное отдавать тебе, – добавила я и в тот раз, как и в предыдущие, вместо того чтобы сказать ей, что люблю ее.

– На зарплату артистки кордебалета? Да сколько там может остаться-то? – спросила мама. Ее рот скривился в подобии улыбки.

– Будут еще бонусы за выступления. И уверяю тебя, мама, я надолго в кордебалете не задержусь. – Я уперлась руками в бока, будто предлагая ей попробовать возразить, но она ничего не сказала. Если бы я даже заявила, что стану первой женщиной, которая станцует на Луне, мама бы мне поверила.

– Мне не нужны твои деньги, Наташа. Что я с ними буду делать? – Она всплеснула руками, словно возмущенная самим этим предложением.

– Все, что захочешь. Купишь пару приличных туфель. Сходишь в ресторан. Заведешь той-пуделя, – сказала я, чем вызвала у нее хриплый смешок. Мне нравилось смешить ее, хотя мама была недалека от правды: на мое месячное жалованье в десять тысяч рублей я не могла позволить себе снимать квартиру или выделять маме деньги еще какое-то время. Я сознавала, что мне надо будет идти на повышение как можно скорее, чтобы иметь возможность покупать хоть что-то, в том числе еду и одежду для репетиций. Многие артисты кордебалета могли позволить себе танцевать лишь благодаря финансовой поддержке семьи. Нина переехала в квартиру к старшей сестре, за которую платили родители, а Сережа, как и я, вернулся домой.

Начало июля выдалось жарким и тревожным. Летом в Петербурге погода всегда кажется неумолимой, бледные руки выглядывают из-под топов без рукавов, люди собираются на набережных и, держа напитки, наблюдают за тем, как медленно разводят мосты, чтобы пропустить очередной корабль. К полуночи небо нежно-фиолетовое. Разливающаяся волнами над Невой музыка. Никто не расходится по домам. Солнце возвращается на небосклон прежде, чем кто-либо успевает отдохнуть. Мутные дни, в которых, подобно клавишам фортепиано, многовато белизны и маловато тьмы.

В середине июля, в разгар лета, мы с друзьями устроили пикник на Марсовом поле по случаю моего восемнадцатилетия. Нина напекла пирожков и приготовила салат из огурцов с укропом. Андрей достал бутылку вина. Сережа притащил шампанское и торт. Мы положили бок о бок два пледа и устроились на них, как матросы на плоту. Трава струилась зеленым потоком. Легкий ветерок теребил волосы и опрокидывал пустые бумажные стаканчики.

Через некоторое время Андрей и Сережа достали фрисби. Мы с Ниной, приподнявшись на локтях, смотрели, как ребята бросают диск друг другу. Вне привычной обстановки и тренировочной одежды, в джинсах и майках, они оба выглядели проще и красивее. Прохожие могли легко принять нас не за артистов балета, а за студентов на каникулах. Я позволила себе окунуться в мечты об обычной жизни. Меньше боли, меньше дисциплины, меньше разочарований, меньше давления, меньше конкуренции – но меньше и всего остального.

Нину же мысли унесли совсем в другом направлении.

– Я так рада, что мы попали в одну труппу, – заявила она, теребя локон цвета полуночи. – Мы с Андрюшей сможем больше времени проводить вместе. – Андрюша выпустился годом ранее и уже был среди корифеев, и Нина втайне беспокоилась, что он бросит ее ради кого-нибудь из труппы. Я никогда не думала, что такой принц, как Андрюша, был способен на предательство. Глядя на него, создавалось впечатление, что он никудышный лгун.

– А ты не боишься, что вы слишком много времени будете проводить вместе? – спросила я, когда Андрюша послал фрисби высоко над Сережей, который форелью прыгнул ввысь и поймал диск одной рукой.

– Нет, точно нет. Я могла бы не расставаться с ним ни на один день и не уставала бы, – ответила Нина, позволяя шелковистой травинке обвиться вокруг пальца. Она бросила это занятие, когда увидела, что Андрюша и Сережа шли к нам, смеясь чему-то и качая головами.

– Девчонки, может, пора по тортику? – спросил Андрюша, садясь рядом с Ниной и подливая шампанского в стаканчики.

Сережа высадил на торте восемнадцать саженцев-свечек и зажег их один за другим. Затем друзья спели мне «С днем рождения тебя». Лица их сияли, они не попадали в ноты. Когда я задула свечки, Сережа схватил мою руку и развернул к себе, чтобы поцеловать. Когда мы отодвинулись друг от друга, у меня на ладони остался какой-то металлический предмет. Ключ.

– Что это? – Я покрутила его в руках.

Сережа улыбнулся.

– Ключ от нашей новой квартиры, – смущенно ответил он. Нина и Андрюша захлопали. – Я нашел для нас двушку, небольшую, рядом с театром.

– А откуда деньги? Не понимаю.

– Афанасий Семенович помог снять подешевле, это квартира его родственника.

Так вот чем Сережа занимался последние несколько недель, шушукаясь с Афанасием Семеновичем и пропадая долгими часами. Ректор с особой сердечностью относился к Сереже, и я понимала, что для меня он на такое бы не пошел. Меня разозлило, что это Афанасий Семенович решил, где я буду жить, а не я сама. Сережа же вообще не посчитал нужным задать мне этот вопрос. Но я через силу улыбнулась Сереже, который во всей ситуации видел причины только для веселья.

Все захотели немедленно съездить на квартиру. Мы упаковали едва тронутый торт, скрутили пледы и поехали на метро. Квартира располагалась на пятом этаже кирпичного дома ближе к тупичку Витебской улицы. Опьяневшие, мы пыхтели и задыхались, поднимаясь по лестнице. Когда мы оказались у двери, Сережа настоял, чтобы я открыла ее своим ключом.

Повсюду растянутый, приглушенный западный свет. На первый взгляд скромная квартирка постепенно демонстрировала свои особенности – хотя с учетом ее миниатюрных размеров на обнаружение тайн потребовалось не так уж много времени. У входа – проходная кухонька с небольшим углублением под столик или полочку для обуви и ванная комната с раковиной размером с книгу, душевой кабиной и сомнительно низко установленным унитазом. Гостиная была сопоставима по площади с огромным матрасом, и пол там был уложен из рук вон плохо. Я чувствовала, что могла свалиться, просто шагая по крутому покату.

– Вот нам и скошенная сцена, – пошутил Сережа. Он выполнил pirouette, и я рассмеялась. Он взял меня за руку и повел по комнатам, открывая шкафчики и ящички. Показал, куда я могла бы убрать массажный валик и коврик, где мы могли бы сидеть и завтракать вдвоем. Я стала подмечать некоторые симпатичные детали вроде встроенного книжного шкафа в спальне – главной гордости всей квартиры с удивительно высоким потолком и двумя большими окнами на запад. Высунувшись из одного из них, поверх крыш домов можно было увидеть казавшуюся миражом ленточку Невы.

– Это что, река? – Я ткнула в линию горизонта.

– Не уверена… Неужели? – Нина вытянула шею.

– Сложно сказать. – Андрюша задрал голову.

– Ну конечно же. У нас вид на реку! – заключил Сережа, поровну разливая остатки алкоголя по нашим стаканам.

– За Наташин юбилей! – объявила Нина.

– За то, что вы все попали в труппу! – добавил Андрюша.

– За дружбу! – вставила я.

– За наш первый дом! – огласил Сережа. И я обнялась с друзьями в безотчетном неудержимом порыве радости. Я готова была разрыдаться от того, что многие люди воспринимают как данность, а для меня было в новинку.

Шла первая неделя сезона. Мы с Сережей только пришли в репетиционный зал и начали разогреваться, когда к нам украдкой приблизился Андрюша.

– Поздравляю, Наташа, – прошептал он. – Видела список на «Баядерку»?

Мы не видели. Андрюша тихо предупредил нас:

– Я бы постарался не распространяться об этом. – Мы уже понеслись к доске объявлений.

Мне досталась партия Второй тени, небольшая, но известная вариация, обычно исполняемая солистками. Сережа оставался в кордебалете, но я обрадовалась тому, что Нине дали партию Третьей тени. Каскады артистов вокруг списка старательно разыгрывали выверенное безразличие на лицах. Это была единственная возможность выжить в условиях бесконечной конкуренции и сохранить хоть какое-то благородство – и, что еще более важно, не навлечь на себя гнев со стороны любого, кто считал себя более достойным роли. Я уже была привычна к такому настрою по Вагановке и знала, как себя вести. Надо оставаться бесстрастной, непроницаемой, целиком посвящать себя работе. Не следует радоваться комплиментам или чувствовать себя сломленной обидами. Вот только я не брала в расчет, что у членов труппы самомнения было поболее, чем у зашуганных педагогами учеников. Все артисты считались лучшими учениками в академиях, у многих из них имелись медали, а то и парочка. Разница в оплате от роли, а уж тем более звания была весомой. И, разумеется, те, кто занимал верхние позиции, не хотели помогать юным артистам работать над партиями.

Однако вскоре Иван Станиславович отвел меня в сторону и, склонив свою величественную серебристую голову, сказал, чтобы я попросила Катю Резникову помочь мне с вариацией. Директор говорил так, будто бы мысль только сейчас пришла ему в голову, но все понимали, что его слова не следовало воспринимать легкомысленно.

– Говорят, Катя великодушная, – заявил Андрюша во время обеда. – Она – любимица Ивана Станиславовича, и ей всего двадцать пять лет. Ей нечего бояться.

Я дождалась, когда Катя закончит репетировать партию Гамзатти, и только тогда подошла. Музыка манила меня в зал, но я понимала, что не стоит отвлекать Катю ради удовлетворения любопытства. И, лишь когда концертмейстер отправился в уборную, я позволила себе скользнуть внутрь и столкнуться лицом к лицу с Катей в ее владениях. Она ходила на общий класс с солистами, а я – с кордебалетом, так что бо́льшую часть времени мне было несложно игнорировать яркость и притягательность ее светила. Вертевшиеся вокруг него остальные примы и премьеры казались блеклыми и немощными. Даже теперь, когда она, балансируя на ноге, пила воду из бутылки, в одном ее присутствии было больше жизни, чем у большинства артистов во время выступлений. Она была частью пантеона богов, которые не могли не сиять и являли свою божественную природу, даже спрятавшись среди простых смертных.

– Катя, прости, что отвлекаю тебя, – сказала я, подходя к ней с улыбкой. Но, как только я произнесла «Катя», на ее лице застыла непроницаемая маска, а глаза каким-то образом приобрели еще более насыщенный изумрудный оттенок. Она ожидала, что к ней будут обращаться на «вы» и «Екатерина». Она была не настолько уж старше меня, но не мне, артистке кордебалета, надлежало определять степень формальности в нашем общении.

– Наташа, верно? – Катя медленно закрутила пробку бутылки.

Я кивнула.

– Я давно наблюдаю за тем, как ты танцуешь. Видела твой дебют в «Лебедином озере». Не знаю, помнишь ли ты, но мы встречались на новогоднем вечере у твоих родителей. Я была с Сережей Костюком.

– А, да. Я помню Сережу, – сказала Катя, устремляя блестящие глаза прямо на меня. – Видела, что он только что стал артистом кордебалета.

– Да, мы оба там, – признала я, ободренная тем, что она вспомнила. – Иван Станиславович сказал, чтобы я обратилась к тебе по поводу вариации Второй тени. Я была бы очень благодарна, если бы ты уделила мне несколько часов.

– Ой нет. Не могу, – заявила Катя. – Переговорю с Иваном Станиславовичем, все объясню. – Она даже не попыталась принести неискренние извинения. Видимо, считала оправдания, сожаления и любезности ниже собственного достоинства. Катя снова раскрутила пробку и медленно отпила из бутылки. Как раз вернулся и занял место у инструмента концертмейстер. Выбора у меня не было, и я покинула репетиционный зал с пылающим лицом и дрожащим сердцем.

Той же ночью Сережа, лежа в постели, предположил:

– Наташ, может, у нее просто нет времени и сил. – Бесформенная майка обволакивала его. В глазах Сережи чувствовалась тень усталости, это был уже не тот ясный взгляд колотого льда из прошлого, который я помнила.

– Дело не только в этом. И, конечно же, тебе не понять. Тебя-то все любят. – Я резко сбросила руку, которую он положил мне на плечо. Сережа взглянул на меня, открыв рот. Мысль о том, что кто-то мог быть к нему враждебно настроен, когда он ничего дурного не сделал, была для него оскорбительна. Сереже повезло всю жизнь провести в окружении людей, которые с ним ладили, относились к нему справедливо и – очень часто – были к нему щедры. У меня все складывалось с точностью до наоборот: до того, как у нас возник общий круг друзей, никто не проявлял ко мне излишней теплоты. Порой на меня не распространялись правила даже элементарной вежливости. Частично это объяснялось тем, что Сережа был парнем, а мужчины и женщины практически всегда более обходительны с мальчиками, чем с девочками. Однако этим все не ограничивалось. За примером далеко ходить нет нужды: достаточно было вспомнить Нину, к которой все относились с симпатией, как и к Сереже. Как-то я спросила у Нины, почему она больше нравилась людям, чем я, и она со всей серьезностью ответила: «А для меня очень даже важно, нравлюсь я им или нет». Так я уяснила себе причины того, почему мне не удавалось завоевывать расположение людей.

Сережа пододвинулся ко мне ближе. Когда я не отвернулась, он поцеловал меня. Его язык пробежал по моим губам, пока те не раскрылись. Мы целовались с языком, когда занимались сексом – точнее, когда он хотел им заняться. У меня было смутное ощущение, что все должно быть иначе, когда люди молоды и любят друг друга. Однако Сережу это, похоже, нисколько не тревожило. Его рука скользнула мне под майку и прошлась по мне в той самой последовательности, которую он всегда соблюдал. Я же лежала под ним, обессиленная и обнаженная лишь ниже пояса.

Я ожидала, что Иван Станиславович на следующее утро переговорит со мной по поводу отказа Кати. Однако директор прошел мимо, словно абсолютно забыв обо мне. Иван Станиславович был прямой противоположностью нашего ректора в Вагановке. В свое время он был легендарным премьером, учился лично у Галины Улановой и отличался ростом и осанкой образцово-показательного благородного танцовщика. Густая седая шевелюра, глаза под пышными бровями – он будто безостановочно, с безразличием рентгеновского аппарата оценивал ваш танец, даже ваш характер. Иван Станиславович не пускал в ход все те увертки, с помощью которых Афанасий Семенович хотел подстелить соломку, если ему приходилось принимать тяжелые решения. Только теперь в этом многословии я разглядела проявление родительских чувств. Директор Мариинки же не считал своей миссией служение детям или неуверенным в себе танцовщикам. Он служил балету – и как искусству, и как институции. Поскольку он сам не заговорил о Кате, я бы рискнула показаться навязчивой, если бы обратилась к нему за советом.

Бесплатный фрагмент закончился.