Читать книгу: «Кит», страница 2

Феномен

Начало этому длинному рассказу положила старуха, державшая столовую в Пхёндэ. Она умерла еще до рождения Чхунхи, и, поскольку разделяло их большое расстояние, о существовании друг друга они не подозревали. Трудно сказать, можно ли всю эту историю представить как драму о мести. И на вопрос, удалось ли старухе действительно насладиться своей местью, никому не дано ответить. Те, кто помнил о ее проклятии, уже покинули этот мир, ведь действия этой драмы разворачивались давно, в так называемую седую старину, когда в Пхёндэ появился первый поезд.

Столовая находилась в глухом месте недалеко от железнодорожной станции, и туда наведывались бродяги, прибывшие из других провинций, да работяги всех мастей, чтобы подкрепиться, выпить бражки и купить табака. Это хозяйство кое-как тянула старуха с таким уродливым лицом, какое редко можно увидеть под небом. Хотя внешность ее совсем никого не привлекала, посетителей у нее было немало, если сравнивать с другими забегаловками, а причина, возможно, крылась в том, что у этой хозяйки кухня содержалась в чистоте и стол она накрывала опрятно – так сказывались привычки кухарки, всю жизнь проработавшей в чужих домах. Однажды зимним утром старуха собралась на рынок за продуктами, да прямо за дверью поскользнулась на льду и со всего маху шлепнулась о землю. Этот маленький каток она сама и залила, выплеснув накануне вечером за дверь воду после мытья посуды, однако старуха забыла об этом и в сердцах выпалила: «Чтоб ей околеть, этой гадине, что вылила воду под чужую дверь!» – и кое-как поднялась.

Вот так начинается рассказ. Легко, как ветер, пролетевший над долиной Пхёндэ много лет назад.

В тот вечер у старухи невыносимо разболелись поясница и бедро, но она подумала, что все пройдет, если полежать в тепле, и, подбросив в топку несколько поленьев – до этого ей было жалко тратить дрова на себя, – заползла под грязное одеяло. Однако и на следующее утро ей не стало лучше. Даже наоборот, поясница болела и ныла еще сильнее, да так, что малейшее движение причиняло страдание. Когда несколько лет назад ее всю ночь топтали бандиты из соседней деревни, явившиеся за деньгами, она смогла уже на вторые сутки встать на ноги и заняться делами. Сейчас же ею овладело нехорошее предчувствие.

Не в состоянии даже приготовить себе поесть, она целый день пролежала, постанывая от боли, и поднялась с трудом лишь к закату солнца. Старуха никогда не лечилась, даже если сильно простужалась, но в этот раз как-то доползла до вокзала, в аптечной лавке купила лекарство, выпила его и снова легла. На этом все и закончилось: больше она уже не встала.

Дело было в том, что ее тазобедренный сустав, давно ставший пористым и хрупким, как стекло, при падении раздробился на десятки частей, однако об этом не мог знать ни деревенский аптекарь, за всю жизнь не продавший ничего серьезнее таблеток от дизентерии, ни сама невежественная старуха.

Только через семь дней ее нашли чернорабочие, которые снимали у железнодорожной станции комнаты и подрядились рубить лес. Они пришли в столовую с мыслью отогреться после тяжелой работы. А до этого посетители лишь заглядывали в столовую, где не горел свет, и почти сразу уходили ни с чем, недовольно бурча. Однако последним, наверное, очень хотелось горячей похлебки, и они от нетерпения даже открыли дверь комнаты. Увидев лежащую неподвижно старуху, мужики сначала подумали, что она умерла. Однако несчастная стойко цеплялась за жизнь: лежа в темной комнате, она грызла оставшийся вареный рис, уже превратившийся в ледяной ком. Правда, из-за этого сломались два зуба из тех немногих, что у нее еще сохранились.

Теперь к ней изредка приходила вдова, жившая по соседству, приносила холодный рис и выносила судно, но скоро у старухи, лежавшей без движения, на спине и ягодицах появились пролежни, и комната наполнилась едким запахом нечистот и гниющего тела. Злая по натуре вдова, не испытывавшая к людям добрых чувств даже размером с булавочную головку, появлялась один-два раза в неделю и постоянно выражала свое неудовольствие:

– Фу-у, как это вы, бабуля, так много дерьма выдали!

– Едите-то всего ничего, и откуда столько дерьма из вас выходит?

Но со временем она стала все реже заглядывать в комнату, а затем и вовсе перестала приходить, и скоро судно переполнилось испражнениями, а старухе несколько дней пришлось голодать. Ее скрюченное, высохшее тело продолжало гнить. Таковы были законы этого мира.

В это время в самый разгар зимы, совсем не в сезон, вдруг налетели пчелы и черной тучей закрыли небо над Пхёндэ. Люди в ужасе заговорили, что быть большой беде. Вслед за этим у входа в деревню появилась женщина с посохом в руке. Она оказалась кривой, без одного глаза, отчего выглядела такой безобразной, что в дрожь бросало. Лицо женщины было чистым, как белый нефрит, без единой морщинки, однако голову покрывала седина. В детстве она ела слишком много меда, вот волосы и поседели. Из-за необычной внешности никто не мог определить, сколько ей лет.

Ведя за собой рой пчел, она медленно направилась к дому, где лежала старуха. Жителям поселка женщина сказала, что приходится ей дочерью. Люди со страхом смотрели на чудную одноглазую женщину, однако укусы круживших над ней пчел были еще страшнее, и они шли, вобрав головы в плечи, и осторожно говорили, что, мол, надо скорей позвать врача или что от пролежней хорошо помогают цветки сухого сафлора. Однако кривая изрекла: «Я сама знаю, как лечить свою мать», – и выпроводила всех из дома. После этого она единственным глазом пристально посмотрела в лицо старухи, над которой уже явно нависала тень смерти. Через несколько дней женщина объявила людям, что именно эта старуха сделала ее калекой, и ее слова в какой-то мере были правдой. К тому времени прошло около двадцати лет, как мать и дочь расстались.

История возвращает нас в прошлое. Давным-давно из-за уродливого лица старуха, а тогда молодая женщина, в первый же день после свадьбы, не побывав ни разу в объятиях супруга, была выгнана из его дома, и этот случай неожиданно для всех опроверг поговорку: «Муж может выгнать из дома красивую жену, а некрасивую не может». После этого ей так и не удалось найти себе пару, и она до тридцати с лишним лет скиталась по чужим домам, помогая по хозяйству, и в конце концов попала в благородную семью кухаркой. На ее грубом лице, даже если очень захотеть, нельзя было найти ничего привлекательного: нос картошкой, спрятанные глубоко крысиные глазки-щелки, черные гнилые зубы, обнажавшиеся при каждой улыбке. Конечно же, на такую безобразную, да еще с короткими ногами при малом росте, никто в доме, даже старые мужланы, не обращали внимания, и, когда жаркими летними ночами она спала, раскрыв самые потаенные части тела, не находилось ни одного мужчины, который раздвинул бы створку двери и переступил порог ее комнаты. Перед уродством этой женщины меркли слова о том, что даже у лаптя есть пара.

В доме благородного семейства, куда ее взяли, имелся единственный сын, и надо же было такому случиться, слабоумный. Как это бывает с любым дурачком, ходили разные слухи о причинах его слабоумия. Одни говорили, что в младенчестве его уронили с высоты деревянного пола открытой террасы и он ударился головой о каменную ступеньку; другие утверждали, что в детстве его перекормили пантами, снадобьем из молодых рогов оленя; третьи отрицали все эти россказни и уверяли, что он таким и родился. Как бы то ни было, никто не сомневался: он на самом деле недоумок, потому что в десять лет не различал свое и чужое, не знал, где находится, куда идти, в любом месте мог улечься спать, где угодно справлял нужду. И вот для того, чтобы кормить его, одевать, мыть и водить в отхожее место, требовался помощник, и на эту роль как раз подошла бедная старая дева. В те времена крайне строго соблюдалась дистанция в отношениях между полами, а также между людьми разных сословий, но здесь никому не показалось странным и неприличным, что за несомненным дурачком ухаживала жуткая вековуха, на которую ни один мужчина не позарился.

И вот когда у этого слабоумного начался переходный период, возникла проблема. А заключалась она не в чем-нибудь, а в его огромном члене. То ли оттого, что организм этого существа, чей ум застрял на уровне развития двухлетнего ребенка, воспринял как обиду отсутствие разума и словно в отместку вознаградил себя половым органом, который рос так же быстро, как плод люффы в летний период, то ли еще по какой-то причине, но в четырнадцать лет длина члена мальчика достигала одного ча. Если рядом с вами есть линейка, можете представить, что это за размер. Для справки: один корейский ча равен 30,3 сантиметра.

Конечно, такой большой член недостатком не назовешь, даже наоборот, он может обрадовать какую-нибудь женщину – не уверен, что всех, – причем настолько, что у нее рот растянется до ушей, ведь это явно сулит блаженство, иначе не скажешь. Но как назло, такое достоинство досталось не кому-нибудь из огромного числа нормальных мужчин, а именно слабоумному, который ничего не понимал в гармонии инь и ян, не говоря уже об эротических усладах между мужчиной и женщиной. И как ни стараешься думать об этом по-хорошему, только одна мысль и приходит: не злая ли это шутка со стороны Творца? А иначе как это можно объяснить?

Между прочим, и наивной старой деве, ни разу не побывавшей в мужских объятиях, пришлось совсем нелегко, когда она впервые увидела такое. Нам, в реальной жизни ни разу не встречавшим мужские органы таких чудовищных размеров, трудно понять, какое потрясение она испытала. Можно лишь догадываться, что от такого зрелища она просто разинула рот.

Да, так и произошло. Когда слабоумный, посидев в чане с теплой водой, чтобы легче было скатывать грязь, встал, старая дева широко открыла рот и не смогла его закрыть. Она и до этого каким-то образом догадалась, что его член не совсем обычен, но, поскольку зимой ни разу не мыла мальчика в бане, не могла заметить, как он вырос за это время. Более того, в тот день дурачок, очевидно, возбудился по какой-то причине, судя по тому, что его вздувшийся член выглядел особенно внушительно и подрагивал перед самым ее носом, демонстрируя всю свою величину в один ча, ни больше ни меньше. Каково же было бедной старой деве, когда она увидела такое? Внезапно у нее, сидевшей на корточках, потемнело в глазах, и она, так и не успев закрыть рот, почувствовала, как из нее сама собой полилась моча. Это был безусловный рефлекс.

Вообще, все живое на земле существует для того, чтобы плодиться и размножаться. Пусть эта старая дева и была на редкость безобразной, тем не менее она являлась особью женского пола, родившейся с двумя Х-хромосомами. И как ей было не сомлеть, увидев перед собой такую диковину, принадлежавшую особи мужского пола? Так что вполне объяснимо, почему она вся затряслась, почему низ ее живота загорелся от всяких фантазий, разбушевавшихся в голове, и она невольно ахнула. В каком-то смысле даже жаль ее, бедняжку. Однако затем, на взгляд людей со здравым смыслом, она повела себя бесстыдно, странно и дико: схватила двумя руками член слабоумного, трепетавший перед ее носом, и жадно вложила его в свой рот. Конечно, сделала она это невольно, неожиданно для самой себя. В этот момент дурачок, радуясь чему-то, весело брызгался водой и смеялся, а когда увидел, что вытворяют с его членом, захихикал и сказал:

– Это не едят, дура!

Впоследствии Кымбок, мать Чхунхи, услышав историю про слабоумного, выразила свою точку зрения. Поскольку ее мнение о размере полового члена разделяют многие, я решил здесь сослаться на него:

– Ну, не знаю, в этом деле важен не размер. Однако если выбирать между большим и маленьким, то… – Выждав немного, она с многозначительной улыбкой добавила: – Пожалуй, пусть лучше будет большой.

Далее рассказ о том, что происходило между старухой и слабоумным, немногим отличается от всех историй о половых связях. Несмотря на маловероятность таких россказней, их все равно постоянно придумывают в огромном количестве, и они распространяются, передаваясь из уст в уста, обрастая разными преувеличениями, и в конце концов заполняют собой весь мир. Имела место всего лишь одна пикантность: бедная старая дева затыкала себе рот тряпкой, лежавшей у изголовья, чтобы за дверью комнаты никто не услышал ее стоны, вырывавшиеся сами собой, когда этот необыкновенных размеров член входил в ее тело.

Первой, кто заподозрил неладное, была юная стряпуха, делившая с ней комнату. Она заметила, что старая дева, которая раньше начинала зевать уже ранним вечером и проваливалась в сон, как только заходило солнце, а если засыпала, то дрыхла до утренних петухов как убитая и не заметила бы, даже если бы кто-то вынес ее из комнаты, вдруг допоздна стала шастать к слабоумному под разными предлогами: то помыть ночной горшок, то поменять воду, то еще что. Однажды эта стряпуха, прессуя в брикеты вареные соевые бобы, тайком от главной кухарки наелась этих бобов и от расстройства желудка всю ночь до утра бегала на задний двор, а когда проходила мимо двери комнаты слабоумного, вдруг услышала что-то похожее на мяуканье кошки. Вскоре она поняла, почему старая дева в последнее время так усердно ухаживала за дурачком.

Через несколько дней она встретилась со своей землячкой, работавшей кухаркой в доме неподалеку, и осторожно, на ушко, поделилась своими догадками. Так она загрузила эти перешептывания на конвейер по изготовлению слухов, и процесс пошел уже автоматически. Слухи, как снежный ком, обрастали подробностями и, превратившись в весьма возбуждающий рассказ, втихомолку обошли всю деревню, докатились до соседней и, наконец, дошли до ушей хозяйки дома. Так сработал закон сплетен. К тому времени прошло четыре месяца, как старая дева в чане для мытья первый раз прилипла животом к животу слабоумного.

В тот вечер старая дева, как обычно, тайком пробралась в комнату слабоумного. Уже привыкнув к его огромному члену, она активно двигала задом и предавалась наслаждению, и потому не заметила, как на дверях с деревянными решетками, обклеенных промасленной бумагой, появились тени людей. В следующий момент двери с треском распахнулись, и в комнату ворвались молодые слуги, схватили ее за волосы, выволокли из комнаты и швырнули на середину двора. Только тогда она поняла, что все кончено. Скоро двор был освещен факелами, и появилась позеленевшая от злобы хозяйка этого благородного дома. Бедная женщина, не успевшая хоть чем-то прикрыть наготу, сидела на корточках посреди двора и ждала своей участи. Вся челядь, испуганная внезапным шумом, выбежала из комнат и встала вокруг нее. У хозяйки от злости перекосило лицо, она с ненавистью, вся дрожа, смотрела на уродливую, помятую, как мочалка, старую деву, которая съежилась под множеством устремленных на нее пристальных взглядов. Пусть ее сын слабоумный, но в этом мире, где крайне строго соблюдался общественный порядок, случившийся скандал лег на дом таким позором, что даже не поддавался описанию. Выхватив из рук прислуги скалку для катания белья, она высоко замахнулась, желая одним ударом разнести голову этой мерзавке. Несмотря на уже немолодые годы, разгневанная до предела женщина легко могла это сделать.

Однако в этот момент произошло неожиданное. Из комнаты вышел плачущий дурачок. Не понимая, почему выволокли старую деву, он выбежал во двор, зовя ее. Конечно, и он тоже был совершенно голым. И тут все: и хозяйка, его мать, и вся домашняя прислуга – все увидели огромную дубинку из плоти, что болталась между ног слабоумного. Как и старая дева, впервые ставшая свидетелем такого явления, все как один разинули рты. В этот момент хозяйка забыла о своем гневе, кухарки – о стеснении, а мужчины – о том, что они должны делать. Вот так всех поразил размер члена.

Через некоторое время хозяйка, первой придя в себя, заорала:

– Это… Это что за безобразие!

Услышав крик, несколько старых слуг наконец-то увели мальчика в комнату, а кухарки, к которым вернулась стыдливость, глупо завизжали, закрывая лицо руками, и дружно убежали на кухню. После этого раздался строжайший приказ хозяйки:

– Отлупите эту дрянь как следует и вышвырните из дома!

Как только она покинула двор и направилась в свои покои, раздраженно прищелкивая языком от ярости и досады, жестокие удары слуг обрушились на голое тело старой девы. Под крики несчастной разрывалась кожа и разлетались брызги крови. Жизнь этих людей, избивавших женщину, с самого рождения состояла лишь в том, чтобы работать и наполнять съестным свой живот; ни человеколюбия, ни сочувствия у них и быть не могло. Когда бедная старая дева кричала и пыталась отвернуться от палок, ее тело извивалось и принимало откровенные позы, и мужские особи, несмотря на безобразное лицо жертвы, невольно возбуждались; в глазах у них появлялся странный блеск, руки, державшие палки, крепли, и удары становились сильнее. Более того, лишенные способности к умозаключениям, они не знали, что имела в виду хозяйка под словами «как следует», поэтому без приказа никто даже не подумал прекратить избиение. Таков закон инерции.

Кухарки, выглядывавшие из двери кухни, с каждым ударом все съеживались и цокали языками, как будто били их самих, и, в конце концов не выдержав, дружно кинулись к мужикам, чтобы остановить их. Если бы не женщины, то избиение продолжалось бы всю ночь. Мужики, раскрасневшиеся от возбуждения, с трудом прекратили экзекуцию и, не зная, что делать дальше, в смущении озирались по сторонам и покашливали. И только когда кто-то принес одежду и кое-как одел это месиво из плоти и крови, они подняли тело и вынесли за ворота. Желая забыть страшное зрелище этого вечера, они поплелись к своим комнатам, то и дело мотая головами. А старая дева сидела, прислонившись к воротам и бессильно уронив голову на грудь, как намокшая от дождя копна сена. Казалось, дух уже покинул ее тело. Она даже не дышала, а из носа и рта безостановочно текла кровь, увлажняя под ней землю.

Утром, открыв ворота, домоправитель не обнаружил под ними бедной старой девы. Подумав, что, к счастью, она не умерла и каким-то образом смогла убраться куда-то залечивать израненное тело, все вернулись к делам. Эти подневольные люди не могли поступить иначе. Таков закон подчинения.

Наш рассказ на этом и закончился бы. Однако несколько дней спустя глубокой ночью кто-то тихо пробрался в комнату слабоумного. Это была старая дева, которую несколько дней назад беспощадно избили, превратив ее тело в кровавое месиво. Она осторожно потрясла крепко спавшего дурачка. Когда тот открыл глаза, старая дева шепнула ему на ухо:

– Малыш, не хочешь пойти со мной помыться?

– Я не хочу мыться.

Он хотел закрыть сонные глаза, но она засунула руку ему в штаны и нежно потеребила его член:

– А если вот так, все равно не хочешь?

Слабоумный невольно открыл рот, хихикнул и ответил:

– Ну, тогда я хочу мыться.

Она тихо вывела его за ворота. Он жалобно спрашивал, почему они будут мыться не на кухне, но она уговорами смогла увести его подальше от дома. Через некоторое время они пришли на берег речки, протекавшей недалеко от деревни. Испугавшись шума текущей воды и необычного взгляда старой девы, слабоумный попятился.

– Холодно. Хочу домой.

Однако старая дева быстро раздела его догола, уложила в кустах и уселась на него.

– Лежи тихо, малыш. Будь хорошим мальчиком.

Старая дева взяла его член, вставила в себя и начала трясти задом. И дурачок, как и прежде, открыл рот и, довольный, задвигал задницей в такт. Вокруг стояла кромешная тьма, не светился ни один огонек, только раздавались громкий плеск воды и шлепки тела о тело. Из женщины вырывались стоны. На этот раз не было нужды затыкать рот тряпкой. Достигнув оргазма, она завопила от восторга. Чуть позже она повернулась к слабоумному, который лежал и пыхтел, взяла его за руку и заставила подняться:

– Ладно, теперь давай мыться.

– Холодно. Я не хочу мыться.

– Так нельзя! Все равно надо помыться.

Она грозно сверкнула глазами. Мальчик нехотя вошел в воду. Несколько дней назад прошел дождь, и речка стала полноводной. Когда быстрый холодный поток поднялся до его талии, он испугался и мертвой хваткой вцепился в руку старой девы. Она вела его все дальше и дальше. За ее спиной закрутилась черная воронка.

Когда стало ясно, что исчезнувший ночью хозяйский сынок к утру не вернулся, весь дом перевернули вверх дном. Члены семьи разошлись в разные стороны в поисках дурачка. И только спустя два дня в деревне, что ниже по течению речки, служанка, стиравшая белье, увидела всплывшее тело слабоумного. Конечно, эта девушка тоже разинула рот.