Читать книгу: «Домби и сын»

Name: Домби и сын
Author: Чарльз Диккенс
ISBN: 9785605545477

Чарльз Диккенс

Шрифт:

Charles Dickens

«DOMBEY AND SON»

Глава I
Домби и сын

Домби сидел в углу затемненной шторами комнаты в большом кресле подле постели, а сын, тепло закутанный, лежал в плетеной корзинке, осторожно поставленной на диванчике, подле камина, перед самым огнем, точно свеженькая булочка, которую хотели поджарить к чаю.

Домби-отцу было около сорока восьми лет; сыну – около сорока восьми минут. Домби был немножко плешив, немножко красен, и, хотя на вид статный и красивый, но слишком суровый и напыщенный, чтобы вызывать симпатию. Сын был совершенно лыс, совершенно красен, ребенок, разумеется, прелестный и милый, хотя немножко сплюснутый и с пятнами на теле.

Время и родная сестра его, забота, – эти безжалостные близнецы, без разбору опустошающие свои человеческие владения, – уже положили на челе Домби несколько роковых заметок, как на дереве, назначенном для срубки; лицо сына было исковеркано множеством небольших складок, но коварное время, тупой стороной своей истребляющей косы, готовилось выровнять и выгладить для себя это новое поле, чтобы впоследствии проводить по нему свои глубокие борозды.

Домби, торжествуя от этого долгожданного события, побрякивал золотой часовой цепочкой, висевшей из-под синего фрака, пуговицы которого при слабых бликах отдаленного огня светились фосфорическим блеском. Сын лежал в своей люльке со сморщенными, сжатыми кулачками, как будто вызывая на бой самоуправную судьбу, одарившую его неожиданным бытием.

– Дом наш снова, миссис Домби, – сказал мистер Домби, – не по имени только, а на деле будет Домби и Сын, До-мм-би и Сын!

И слова эти произвели на него самого такое смягчающее действие, что мистер Домби против обыкновения решился, хотя не без некоторого колебания, прибавить нежное словечко к имени жены: «Миссис Домби, моя… моя дорогая».

Мимолетный румянец слабого изумления пробежал по бледному лицу больной женщины, поднявшей на мужа глаза.

– Он будет назван, разумеется, Павлом, моя… миссис Домби…

Больная слабым эхом отозвалась:

– Разумеется.

Или, вернее, в знак согласия пошевелила губами и снова закрыла глаза.

– Это имя его отца, миссис Домби, и его деда. Хотел бы я, чтобы дед дожил до этого дня!

И он еще раз тем же тоном повторил:

– До-мм-би и Сын!

Эти три слова в совершенстве выражали взгляд на жизнь мистера Домби. Земля сотворена для торговых операций Домби и Сына. Солнце и луна предназначены для освещения их конторы. Морям и рекам велено носить их корабли; радуга обязана служить вестницей прекрасной погоды; звезды и планеты двигаются по своим орбитам единственно для того, чтоб содержать в исправности систему, центром которой были: Домби и Сын.

Он, как и его отец, возвысился на пути жизни и смерти от «сына» до Домби и почти двадцать лет был единственным представителем торговой фирмы. Десять лет был он женат, и его жена, как говорили, не принесла в приданое своего сердца; ее счастье, осталось в прошлом, и, выходя замуж, она надеялась успокоить растерзанную душу кротким исполнением долга. Впрочем, эта молва вряд ли достигала до ушей супруга, да если б и достигла, мистер Домби ни за что в свете не поверил бы дерзким сплетням. Домби и Сын торговали кожами, но не сердцами. Этот фантастический товар оставляли они мальчикам и девочкам, пансионам и книгам. Мистер Домби рассуждал: всякая порядочная и благоразумная женщина должна считать для себя величайшей честью брачный союз с такой особой, как он. Надежда произвести на свет нового сочлена для такого дома должна подстрекнуть честолюбие всякой женщины, даже наименее честолюбивой.

Миссис Домби, заключая брачный контракт, получала все эти выгоды и потом на деле могла с каждым днем все яснее видеть свое высокое значение в обществе. Она за его столом всегда сидела на первом месте, и ей приходилось вести себя, как приличной знатной леди. Стало быть, миссис Домби была совершенно счастлива. Иначе и быть не могло.

Была лишь одна оговорка. Да. Мистер Домби охотно соглашался, что для полноты семейного счастья требовалось еще одно весьма важное условие. Вот уже десять лет продолжалась их супружеская жизнь; но вплоть до настоящего дня, когда мистер Домби сидел подле постели в большом кресле, побрякивая тяжелой золотой цепочкой, у них не было детей.

То есть, не совсем так. Но не стоило упоминать. У них была девочка лет шести, которая теперь невидимой стояла в комнате, робко забившись в угол, откуда пристально смотрела на лицо своей матери. Но что такое девочка для Домби и Сына? Ничтожная монета в огромном капитале торгового дома, нечто вроде фальшивого мальчика, вещь, которую нельзя пустить в оборот, и больше ничего.

Однако же на этот раз чаша удовлетворения мистера Домби была так полна, что он решил удалить из нее две-три капли, чтобы вспрыснуть пыль на тропинке своей маленькой дочери.

– Подойди, Флоренса, – сказал он, – и посмотри на твоего братца, если хочешь. Не дотрагивайся до него.

Девочка быстро взглянула на синий фрак и белый тугой галстук, которые вместе с скрипучими сапогами и громко тикающими часами воплощали для нее понятие об отце, но, не сказав ни слова, не сделав никакого движения, снова вперила глаза в бледное лицо своей матери.

В эту минуту больная открыла глаза и взглянула на дочь.

Ребенок мгновенно бросился к ней и, стоя на цыпочках, чтобы лучше скрыть лицо в ее объятиях, прильнул к ней с таким отчаянным выражением любви, какого нельзя было ожидать от этого возраста.

– Ну, вот, – сказал мистер Домби, поспешно вставая с кресла, – какая глупая ребяческая выходка. Пойду лучше позову доктора Пепса, если он будет добр еще раз подняться сюда. Пойду, пойду.

Потом, остановившись на минуту у софы, он прибавил:

– Мне нет надобности просить вас, миссис…

– Блоккит, сэр, – подсказала нянька, сладенькая, улыбающаяся фигурка.

– Так мне нет надобности просить вас, миссис Блоккит, чтобы вы заботились с особенным старанием об этом юном джентльмене.

– Конечно, сэр. Я помню, когда родилась мисс Флоренса…

– Та-та-та, – сказал мистер Домби, нахмурив брови и наклоняясь над люлькой. – Мисс Флоренса – совсем другое дело: все это хорошо было, когда родилась Флоренса. Но этот молодой джентльмен призван для высокого назначения; не так ли, мой маленький товарищ?

С этими словами мистер Домби поднес к губам и поцеловал ручку маленького товарища; но потом, испугавшись по-видимому, что такой поступок несообразен с его достоинством, довольно неловко отошел.

Доктор Паркер Пепс, знаменитый придворный акушер, постоянный свидетель приращения знатных фамилий, ходил по гостиной взад и вперед, со сложенными позади руками, к невыразимому наслаждению домового врача, который в последние шесть недель протрубил уши всем своим пациентам, приятелям и знакомым, что вот того и гляди миссис Домби разрешится от бремени, и его, по поводу этого события, пригласят вместе с доктором Паркером Пепсом.

– Ну, что, сэр, – сказал Пепс звучным, басистым голосом, – поправилась ли сколько-нибудь ваша любезная леди при вашем присутствии?

– Ободрилась ли она? – прибавил домовый врач, и в то же время поклонился знаменитому акушеру, как будто хотел сказать: «извините, что я вмешиваюсь в разговор, но случай этот очень важный».

Мистер Домби смутился. Он почти вовсе не думал о больной и теперь не знал, что отвечать. Опомнившись, он проговорил, что доктор Пепс доставит ему большое удовольствие, если потрудится подняться наверх.

– Так, сказал Паркер Пепс. – Мы не можем больше от вас скрывать, что ее светлость герцогиня, – прошу извинить, я путаю имена, – я хотел сказать, что ваша любезная леди чувствует чрезмерную слабость, и во всем ее организме заметно всеобщее отсутствие эластичности, а это такой признак, которого мы не хотели бы…

– Видеть, – вставил домовый врач, почтительно наклонив голову.

– Именно так, – сказал Паркер Пепс, – этого признака мы не хотели бы видеть. По всему видно, что организм леди Кенкеби…прошу извинить: я хотел сказать, организм миссис Домби, – всегда путаю фамилии пациентов.

– Еще бы, при такой огромной практике, – бормотал домовый врач. – Мудрено не путать. Доктор Паркер Пепс, знаменитый на весь…

– Очень вам благодарен, – прервал доктор. – Совершенно так. Организм нашей пациентки выдержал потрясение, от которого, быть может, она оправится; но для этого необходимо с ее стороны большое, крепкое и…

– Могучее, – добавил домовый врач.

– Именно так, – продолжал доктор, – и могучее усилие. Мы оба теперь такого мнения, что природа должна сделать могучее усилие, и если, сверх чаяния, наша интересная пациентка, графиня Домби, – прошу извинить, – если миссис Домби не…

– Не в состоянии будет, – подсказал домовый врач.

– Именно так. Если миссис Домби не в состоянии будет сделать это усилие, то в таком случае может произойти опасный, очень опасный кризис, и последствия его будут смертельны.

Несколько секунд эскулапы не говорили ни слова, опустив глаза в землю. Потом, по немому движению доктора Пепса, они оба вошли наверх. Домовый врач почтительно отворил двери перед знаменитым собратом.

Мы будем несправедливы к мистеру Домби, если скажем, что мнение врачей не произвело на него никакого впечатления. Правда, он был вовсе не такой человек, чтобы мог когда-либо и отчего бы то ни было испытывать сильные ощущения, но, если бы жена его вдруг захворала и умерла, нет сомнения, мистер Домби был бы очень огорчен: тогда бы он почувствовал, что в его хозяйстве не достает одной из самых драгоценных вещей. Но само собой разумеется, печаль его была бы холодная, сдержанная, джентльменская.

Размышления мистера Домби были прерваны поспешными шагами и шумом платья на лестнице. Вдруг вбежала в комнату женщина, более чем солидных лет, но перетянутая в ниточку и одетая по последней моде, как молодая леди в полном расцвете юности и красоты. Лицо ее и вся фигура обличали сильное волнение…

Она стремительно бросилась к нему на шею и сказала трогательным голосом:

– Павел, милый мой Павел, ведь он настоящий Домби!

– Что ж тут мудреного? – возразил брат, – мистер Домби был братом вбежавшей леди.

– Фамильное сходство должно быть.

– Не волнуйся, Луиза.

– О, я знаю, что это глупо, – ответила Луиза, усаживаясь на стул и вынимая платок из ридикюля, – но он настоящий, вылитый Домби. В жизни я не видела такого сходства.

– А как чувствует себя Фанни? – сказал мистер Домби. – Как она?

– Ничего, милый Павел, – ответила Луиза, – решительно ничего, поверь мне, просто ничего. Небольшая усталость, конечно, но ничего такого, что я вытерпела с моими Джорджем и Фредериком. Стоит ей немножко потерпеть, вот и все. О, если бы Фанни была Домби! Но я не сомневаюсь и даже уверена, что она сделает это усилие, которого от нее требуют ведь она знает, как это необходимо. Ах, милый Павел, я вся взволнована, и дрожь проняла меня с ног до головы, это глупо, очень глупо, но что делать? Уж я так создана. Вели мне, пожалуйста, дать рюмку вина. Я думала, что с упаду на лестнице, когда бежала от Фанни и нашего крошенного певунчика.

За этими словами, вызванными живейшим воспоминанием о ребенке, кто-то слегка постучал в дверь.

– Миссис Чик! – проговорил ласковый женский голос, – как вы себя чувствуете, мой дорогой друг?

– Любезный Павел, – тихонько сказала Луиза, вставая со стула, – это мисс Токс, прекрасная девица; мне никогда бы не быть без нее здесь. Мисс Токс, рекомендую вам – брат мой, мистер Домби; Павел, милый Павел – рекомендую: моя добрая приятельница, мой лучший друг, – мисс Токс.

Отрекомендованная девица была длинная, сухощавая фигура с таким увядшим лицом, как будто щеки ее были когда-то натерты полинявшей краской, и эта краска стерлась от действия воды и солнечных лучей. Зато ее можно было назвать настоящей розой учтивости. От продолжительной привычки восхитительно вслушиваться во все, что при ней говорили, и внимательно всматриваться в лица собеседников, как будто у нее было намерение неизгладимо запечатлеть в душе их портреты, голова ее совершенно склонилась на одну сторону. Ее руки получили судорожную привычку подниматься сами собой в знак невольного восхищения, в глазах постоянно отражалось это же чувство. Голос ее был нежный и вкрадчивый; на самой переносице уселась у нее небольшая шишка, и огромный орлиный нос ее по этой причине клонился книзу.

– Уверяю вас, – сказала мисс Токс, – я всегда считала за величайшую честь быть представленной мистеру Домби; но, признаюсь, никак не думала удостоиться такой чести в эту минуту. Любезная миссис Чик… или уж позвольте назвать вас просто Луизой.

Миссис Чик крепко пожала руку мисс Токс, поставила рюмку с вином, утерла слезу и трогательным голосом произнесла:

– Благодарю, благодарю вас.

– Милая Луиза, продолжала мисс Токс. – Дорогой мой, недооцененный друг, как вы себя чувствуете?

– Теперь немного лучше, – отвечала миссис Чик, – выпейте вина, моя милая; вы почти так же взволнованы, как я вам надо подкрепиться.

Следует сказать, что, хотя брат в совершенстве понимал свою сестру, считая ее слабой и пустой женщиной, миссис Чик оказывала на него большое влияние, очень искусно подделываясь под его характер и толкуя беспрестанно о Домби и Сыне.

– Вот теперь, – сказала миссис Чик сладко улыбаясь, – я готова за все простить Фанни, за все.

После этого заявления в христианском духе на душе миссис Чик стало очень легко. Собственно говоря, ей вовсе не за что было прощать свою невестку, потому что та ни в чем перед ней не провинилась; преступление ее состояло только в том, что она осмелилась выйти замуж за ее брата, да еще разве в том, что за шесть лет перед этим бедная женщина родила девочку, вместо сына, которого от нее ожидали.

В эту минуту мистер Домби поспешно был отозван в спальню жены, и леди остались одни. Мисс Токс немедленно настроила себя на восторженный лад.

– Я знала, – заметила миссис Чик, – что брат мой вам понравится. Я говорила, что он вас удивит.

Руки и глаза мисс Токс выразили глубокое восхищение.

– А как он богат, моя милая!

– Ах! – с глубоким вздохом произнесла мисс Токс.

– Безмерно.

– Но какое у него обращение, милая Луиза! – заметила мисс Токс. – Какая осанка, какой благородный, величественный вид! Как он прямо держится! Что-то этакое, знаете, какая-то в нем сановитость, и грудь такая широкая. Настоящий финансовый герцог Йоркский, никак не менее.

– Что с тобой, милый Павел? – вскричала сестра, увидев вошедшего брата, – ты такой бледный. Что там случилось?

– С прискорбием должен сообщить, Луиза: доктора сказали, что Фанни…

– О, не верь им, милый Павел, не верь! Положись на мою опытность, мой друг, Фанни должна сделать усилие, вот и все, – продолжала сестра, снимая шляпку и хлопотливо надевая перчатки, – но к этому усилию, ее надо поощрить, побудить, и даже принудить в случае нужды. Пойдем со мной.

На этот раз мистер Домби действительно поверил своей сестре, как опытной женщине. Он молча пошел за ней в комнату больной.

Роженица лежала на постели, прижав к груди маленькую дочь. Девочка, как и прежде, плотно прильнула к матери, не поднимая головы, не отнимая щеки от ее лица. Она не обращала никакого внимания на окружающих, не говорила, не шевелилась, не плакала.

– Ей становится хуже без этой девочки, – шепнул доктор мистеру Домби. – Мы нарочно ее оставили.

Вокруг постели господствовала торжественная тишина.

Врачи смотрели на безжизненное лицо с таким состраданием и с такою безнадежностью, что миссис Чик хотела сначала оставить свое намерение. Вскоре, однако же, призвав на помощь свою храбрость и то, что называлось у нее присутствием духа, она подсела к постели и тихонько проговорила таким голосом, как будто хотела разбудить спящую:

– Фанни! Фанни!

Ни звука в ответ. Тишина нарушалась только громким тиканьем карманных часов мистера Домби и доктора Паркера Пепса.

– Фанни, дорогая! – повторила миссис Чик с принужденной веселостью, – здесь мистер Домби, он пришел навестить тебя. Не хочешь ли поговорить с ним? Надо сюда положить твоего ребенка, Фанни, твоего сына, моя милая; ты еще не видела его? А, ведь, нельзя его положить, пока ты не привстанешь. Ну, моя милая, поднатужься немножко! Ну же!

Она наклонилась ухом к постели и прислушивалась, значительно в то же время посматривая на зрителей, подняв палец вверх.

– Ну же, ну! – повторила она. – Что ты говоришь, Фанни? Я не расслышала.

Ни слова, ни звука в ответ. Часы мистера Домби и Пепса бежали взапуски.

– Что ж ты, в самом деле, милая Фанни? – говорила невестка, меняя положение и приняв серьезный тон, – я рассорюсь с тобой, если ты не встанешь. Тебе необходимо сделать усилие, быть может болезненное, мучительное усилие; знаешь, Фанни, на этом свете ничто не достается даром, и мы не должны унывать, когда так много зависит от нас. Ну же милая Фанни, попробуй, попытайся. Не то я, право, рассержусь на тебя.

Бег часов при следующей паузе дошел до свирепого неистовства: казалось, они сталкивались и колотили друг друга.

– Фанни! – продолжала Луиза, осматриваясь вокруг с возрастающим беспокойством. – По крайней мере, взгляни на меня. Открой глаза и покажи, что ты слышишь и понимаешь меня: не так ли? Ах, силы небесные, ну, что тут делать, джентльмены?

Врачи переглянулись через постель. Акушер, нагнувшись, шепнул что-то на ухо ребенку. Не поняв, девочка обратила на доктора свое совершенно бесцветное лицо и глубокие темные глаза; но не изменила своей позы.

Доктор повторил свои слова.

– Мама! – сказала девочка.

Знакомый любимый голосок пробудил луч сознания в угасающей матери. Больная открыла глаза, и легкая тень улыбки показалась на ее губах.

– Мама! – восклицал ребенок, громко рыдая. – Милая мама! О, милая мама!

Доктор тихонько отнял локоны девочки от лица и губ матери.

Увы, как спокойно они там лежали! Как мало было дыхания, чтобы пошевелить их! И бедная мать, крепко ухватившись за эту слабую ветку, отплыла в то темное, неведомое море, которое волнуется вокруг всего света.

Глава II
В которой заранее принимаются меры против случайностей, бывающих в лучших благоустроенных семействах

– Ах, как я рада, что за все простила бедную Фанни! Кто бы мог предвидеть такой случай? Уж подлинно, вдохновение на меня нашло. Что бы ни случилось, а это всегда будет для меня утешением.

Так говорила миссис Чик, вернувшись в гостиную от модисток, занятых наверху шитьем фамильного траура. Это замечание она сделала в назидание своего супруга, мистера Чика, толстого плешивого джентльмена с широким лицом, с руками, постоянно опущенными в карманы.

У мистера Чик была маленькая слабость насвистывать и напевать разные арии везде, где бы ни привелось ему быть, и теперь, в доме сетования и печали, ему трудно было удержаться от любимой привычки.

– Не суетись так, Лу, – заметил в свою очередь мистер Чик, – с тобой, пожалуй, опять сделаются спазмы! Тра-ла-ла. Ай, все забываюсь. Как подумаешь, сегодня живем, а завтра уже и нет того или другого.

Миссис Чик бросила на него упрекающий взгляд и продолжала свою назидательную речь.

– Надеюсь, – говорила она, – этот трогательный случай для всех послужит уроком, как необходимо делать усилия, когда этого от нас требуют.

В ответ мистер Чик очень некстати затянул совершенно неприличную арию: «Уж как жил, поживал сапожник»; и вдруг, остановив себя, с некоторым смущением заметил, что, конечно, наша вина, если мы не пользуемся такими несчастными случаями.

– Ты мог бы, я думаю, говорить об этом, не напевая своих гадких песен, – возразила миссис Чик, сделав своему супругу очень неприятную мину.

– Что делать, душа моя, – отвечал мистер Чик, – привычка.

– Глупость, а не привычка, мой милый. Умный человек постыдился бы так оправдываться.

– Ну, что, Луиза, каков ребенок? – спросил он, чтобы переменить разговор.

– Тут нечего и толковать, – говорила Чик, – нет бедной матери, так надо найти кормилицу.

– Ох! Ах! Тра-ла-ла. Жизнь-то наша, подумаешь. Ты уже, вероятно, нашла кормилицу, моя милая.

– Пока еще нет, – отвечала миссис Чик, – а между тем ребенок…

– А ребенок чахнет, – задумчиво добавил мистер Чик.

Миссис Чик величественно встала, подошла к окну и с большим вниманием смотрела на подъезжавший экипаж. Когда экипаж остановился у подъезда, в комнату вдруг со всех ног вбежала мисс Токс, едва переводя дух.

– Луиза, милая Луиза, – говорила она, – место еще ведь не занято?

– Как вы добры, мой бесценный друг! – отвечала миссис Чик, – нет еще, мой ангел.

– В таком случае, милая Луиза, – продолжала мисс Токс, – я надеюсь и уверена… но погодите, я тотчас приведу…

Через минуту мисс Токс снова вбежала в комнату, сопровождаемая конвоем гостей, которых она высадила из наемной кареты. Это были: полная, круглолицая, краснощекая здоровая молодая женщина с толстым ребенком на руках; за ней – молодая женщина, не так полная, но тоже краснощекая и круглолицая, как наливное яблоко; она вела двух мальчиков, очень полных и совершенно круглолицых; позади шел еще мальчик, круглолицый и очень полный. Наконец, после всех, выступал из-за двери толстый и круглолицый как яблоко мужчина с полным и совершенно круглолицым ребенком на руках; он поставил его на пол и сказал сиплым голосом: «Держись крепче за братца Джонни».

– Милая Луиза, – сказала мисс Токс, – зная ваше беспокойство и желая помочь горю, я отправилась в родильный дом и спросила, нет ли кормилицы в хороший дом. Мне сказали, что нет. После этого ответа, вы не поверите, моя милая, я пришла в совершенное отчаяние. Но к счастью, надо же так случиться: одна дама, услышав, в чем дело, сказала, что знает женщину очень хорошую во всех отношениях.

– Как вы добры, как услужливы, моя милая, – сказала Луиза.

– Погодите, погодите, – возразила мисс Токс. – Это еще не все! Когда я вошла в дом, – какая чистая комната, моя милая: вы могли бы кушать на полу! Все семейство сидело за столом; и как мне показалось, что никакая рекомендация не сравнится с тем, что я увидела, то я решилась всех их привезти с собой, чтобы лично представить вам и мистеру Домби. Вот этот джентльмен, – продолжала мисс Токс, указывая на толстого круглолицего мужчину, – отец семейства. Не угодно ли вам, сэр, подойти поближе?

Круглолицый мужчина, повинуясь приказанию, неповоротливо выступил вперед и оскалил зубы.

– А вот это его жена, – продолжала мисс Токс, обращаясь к молодой женщине с ребенком. – Как ваше здоровье, Полли?

– Очень хорошо, сударыня, благодарю вас, – отвечала женщина.

Мисс Токс говорила с ними как со старыми знакомыми, которых не видела около двух недель.

– Очень рада, очень рада, – продолжала она. – А эта другая молодая женщина – ее незамужняя сестра; она живет с ними и ходит за их детьми. Ее зовут Джемимой. Как вы поживаете, Джемима?

– Очень хорошо, сударыня, благодарю вас, – отвечала Джемима.

– Ну, очень рада, – сказала мисс Токс. – Надеюсь, и всегда будет хорошо. Пятеро детей. Младшему шесть недель. Вот этот прелестный мальчик, с волдырем на носу, старший сын.

– Отчего у него волдырь, – сказала мисс Токс, обращаясь с вопросительным взглядом к почтенному семейству.

– От утюга, – пробормотал сквозь зубы яблочный мужчина.

– Извините, сэр, – что вы сказали?

– От утюга, – повторил глава семейства.

– Ах, да, я и забыла, – продолжала мисс Токс. – Именно так, от утюга. Ребенок в отсутствие матери понюхал горячий утюг. Вы совершенно правы, сэр. Когда я была у вас, вы мне сказали также, что ваше ремесло…

– Кочегар, сударыня.

– Да, кочегар, – повторила мисс Токс.

– Кочегар, сударыня, на паровой машине.

Между тем, миссис Чик подробно расспрашивала жену кочегара о детях, о домашнем житье-бытье, о брачном свидетельстве и так далее. Когда молодая женщина с честью выдержала этот экзамен, миссис Чик отправилась с донесением в комнату брата, взяв с собой двух особенно полных краснощеких мальчиков как блистательное дополнение к своей рекомендации.

Мистер Домби после смерти жены безвыходно оставался в своей комнате, погруженный в глубокие размышления относительно младенчества, юности, воспитания и будущей судьбы своего сына. Тяжелое и холодное бремя лежало на его холодной думе, но его почти сердитая печаль касалась больше лишений сына, а не собственной потери. Какая опасность, какие огорчения ожидают ребенка при самом вступлении в свет! Жизнь только что начинается – и вот нужно разыскивать чужую, постороннюю женщину, от которой будут зависеть первые впечатления, первое развитие ребенка; какое унижение для Домби и Сына! Мысль, что наемная женщина должна будет на время выполнять все обязанности матери, была так противна для гордой и ревнивой души его, что он чувствовал тайное удовольствие всякий раз, когда отказывал кандидаткам, которых ему представляли. Но пришло, наконец, время, когда нужно было прекратить борьбу между этими двумя чувствами.

– Дети, видимо, здоровы, – сказал Домби, – но, когда я подумаю, что со временем они некоторым образом сделаются родней моего Павла… Отведи их, Луиза. Пусть войдет женщина со своим мужем.

Через минуту неуклюжая чета остановилась перед очами мистера Домби.

– Я понимаю, – сказал он, поворачиваясь в кресле, как заведенная безжизненная машина, а не как существо из плоти и крови. – Вы бедны, и вы желаете заработать деньги через воспитание моего сына, который так рано понес ничем незаменимую потерю. Я, с своей стороны, не прочь помочь вам. Судя по всему, вы подходите для моего сына. Но прежде, чем вы войдете в мой дом, я должен обсудить с вами два-три условия. Как ваша фамилия?

– Тудль, – отвечала молодая женщина.

– Все время, которое вы пробудете у меня, – продолжал мистер Домби, – вы должны прозываться «Ричардс»; это обыкновенная и очень приличная фамилия. Принимаете ли вы это условие? Посоветуйтесь с мужем.

Но почтенный супруг только скалил зубы и беспрестанно подносил ко рту правую руку, отчего ладонь была у него мокрая.

Миссис Тудль толкнула его два или три раза; но так как это его нисколько не образумило, она учтиво поклонилась и сказала, что вероятно ей дадут особую плату, если она переменит свою фамилию.

– Само собой разумеется, – отвечал мистер Домби. – Но об этом речь впереди. Теперь вот еще условие: я желаю, Ричардс, чтобы вы как можно реже виделись со своим семейством. И затем, когда услуги ваши сделаются бесполезными и денежные счета будут между нами кончены, я хочу, чтобы с того времени прекратились все сношения между нами. Понимаете ли, вы меня?

Миссис Тудль, по-видимому, не совсем усвоила смысл этого условия, а супруг ее по-прежнему скалил зубы, не вникая в разговор.

– У вас есть свои дети, – продолжал мистер Домби. – В нашу торговую сделку отнюдь не входит, что вы обязаны полюбить моего сына, или чтобы мой сын полюбил вас. Я не ожидаю и вовсе не желаю чего-нибудь в этом роде. Совсем наоборот. Как скоро вы завершите свою работу это будет значить, что сделка наша окончена, условия выполнены, и вы не должны больше знать моего дома. Ребенок забудет вас, и вы должны забыть моего сына.

Яркий румянец покрыл и без того красные щеки миссис Тудль.

Она потупила глаза и отвечала:

– Сэр, я знаю свое место.

– Надеюсь, Ричардс, – проговорил мистер Домби, – и не сомневаюсь, что вы отлично понимаете свою роль. Дело простое и очевидное. Любезная Луиза, уговорись с Ричардс насчет жалованья; она может получить деньги, когда ей угодно.

Заперев комнату, мистер Домби начал ходить взад и вперед, погруженный в горькое раздумье. Несмотря на непоколебимое достоинство и уменье владеть собой, слезы невольно текли из его глаз, и он повторял: «Бедное, бедное дитя».

Довольно характерны для гордости нашего героя были его жалобы. «Итак, говорил он, – я принужден вверить своего сына жене грубого рабочего, в двери которого, однако, смерть ни разу не постучалась и за столом, которого ежедневно обедают четверо сыновей. Но не о себе говорю я; что будет с тобой, бедный ребенок?»

Между тем, условия между миссис Чик и Ричардс при содействии мисс Токс были заключены, и Ричардс с большими церемониями, как будто давали ей орден, получила маленького Домби, передав в то же время, после многих слез и поцелуев, своего ребенка Джемиме.

Глава III
Где мистер Домби, как человек и отец, показан во главе домашнего департамента

Кормилицу Ричардс заключили наверху в качестве почетной пленницы. Заря новой ее жизни расцветала холодно и угрюмо. Огромный дом мистера Домби стоял на тенистой стороне высокой темной и модной улицы между Портлэндской площадью и Браэнстонским сквером. Это был угловой дом, занятый внизу погребами с железными решетками и кривыми дверями, искоса выглядывающими на мусорные ямы, печальный дом, содержащий целый ряд парадных комнат, обращенных на двор, где торчали два тощих дерева с почерневшими стволами и закоптелыми листьями.

Огромен и пуст был дом снаружи и внутри. Тотчас же после похорон мистер Домби приказал накрыть чехлами всю мебель, быть может для того, чтобы сберечь ее для сына, – и вид комнат изменился. Среди уединенных зал и гостиных явились таинственные фигуры из стульев и столов, собранных в кучу и нахлобученных большими саванами. Каждая люстра, обернутая в голландское полотно, казалась чудовищной слезой, висевшей из потолочного глаза. Из каждого камина несло сыростью и затхлым воздухом, как из могильного склепа. Умершая и похороненная леди смотрела из картинной рамы, точно привидение в белом саване.

Комнаты, назначенные мистером Домби для собственного использования, состояли из кабинета, библиотеки и столовой, в которую была превращена маленькая стеклянная горница, обращенная окнами к сухопарым деревьям. Поутру, когда мистер Домби изволил кушать свой обыкновенный завтрак, и вечером, когда он возвращался домой к обеду, мадам Ричардс должна была, по звону колокольчика, являться в стеклянную комнату и расхаживать взад и вперед со своим маленьким питомцем. Бросая по временам украдкой беглые взоры на мистера Домби, который сидел в далеком углублении и безмолвно посматривал на ребенка из-за темной тяжелой мебели, кормилица решила, что хозяин ее очень похож на арестанта в тюремном замке, или на странное привидение, лишенное способности говорить и понимать язык живых людей.

Уже несколько недель кормилица вела такую жизнь и носила маленького Павла. По временам выходила она со двора, но отнюдь не одна: по обыкновению, в хорошую погоду заходила за ней миссис Чик в сопровождении мисс Токс; они приглашали ее с ребенком освежиться чистым воздухом, или, другими словами, церемонно ходить по мостовой взад и вперед наподобие погребального конвоя. Раз, когда после одной из таких процессий Ричардс возвратилась к себе наверх и села с ребенком подле окна, дверь в ее комнату потихоньку отворилась, и на пороге остановилась черноглазая маленькая девочка.

«Это, вероятно, мисс Флоренса воротилась от своей тетки», – подумала Ричардс, еще не видевшая хозяйской дочери. – Что вам угодно, мисс?

– Это мой брат? – спросила девочка, указывая на ребенка.

– Да, моя красавица, – отвечала Ричардс, – подойдите, поцелуйте его.

Но девочка, не двигаясь с места, задумчиво посмотрела на лицо кормилицы и сказала:

– Что вы сделали с моей мамой?

– Господи, помилуй, – вскричала Ричардс, – какой печальный вопрос! Что сделала? Ничего, мисс.

– Что они сделали с моей мамой? – повторила Флоренса.

– В жизни не видела такой жалости! – проговорила Ричардс. – Подойдите поближе, моя милая; не бойтесь меня.

– Я не боюсь вас! – отвечала девочка, входя в комнату, – но мне надо знать: что сделали с моей мамой?

– Голубушка, – сказала Ричардс, – это черное платьице вы носите в воспоминание о своей маменьке.

– Я помню свою маменьку во всяком платье, – проговорил ребенок со слезами на глазах и припал на грудь растроганной кормилицы.

– Эй? мисс Флой? Куда вы затесались? Разве не знаете, как папа будет сердиться? – раздался у дверей пронзительный голос, и вслед за тем вошла низенькая, смуглая, курносая девочка лет четырнадцати, с выразительными черными глазами, сверкавшими как бусы. – Ведь вам запрещено сюда таскаться. Зачем вы мешаете кормилице?

– Она нисколько не беспокоит меня, – отвечала изумленная Полли, – я очень люблю детей.

– Не в том дело, не в том дело, миссис Ричардс, – возразила черноглазая девчонка с таким колким видом, будто хотела проглотить свою жертву, – прошу извинить, миссис Ричардс, я, вот, видите ли, миссис Ричардс, очень люблю бисквиты, да, ведь, мне не подают их к чаю.

– Не в этом дело, – сказала в свою очередь Полли.

– А в чем же, по-вашему, любезная моя миссис Ричардс? Не худо бы вам зарубить себе хорошенько на носу, что вы ходите за мистером Павлом, а мисс Флой под моим надзором.

– К чему же нам ссориться? – возразила Полли.

– Не к чему, совершенно не к чему, несравненная моя миссис Ричардс, – скороговоркой отвечала Забияка, – я вовсе не желаю ссориться; мисс Флой у меня всегда, мистер Павел у вас на время.

Забияка выражалась сжато и сильно, употребляя, по-видимому, только запятые, и выстреливая, не переводя духу, все, что вертелось у нее на языке.

– Мисс Флоренса только что вернулась домой, не правда ли? – спросила кормилица. – Ну, да, миссис Ричардс, она только что вернулась домой, а вы, мисс Флой, не успели повернуться, и уже нашли время испачкать дорогое траурное платье, которое миссис Ричардс носит по вашей матери.

С этими словами Забияка, которой настоящее имя было Сусанна Ниппер, оторвала девочку от кормилицы с таким сильным и крутым порывом, будто вырывала зуб. Но все это, казалось, делала она не столько по злости, сколько от усердного желания выполнить свою обязанность надзирательницы.

– Теперь, когда мисс Флоренса возвратилась домой, – сказала Полли, кивая с одобрительной улыбкой девочке, – она будет совершенно счастлива и увидит нынче своего милого папеньку.

– Что-о-о, что вы сказали, миссис Ричардс? – закричала насмешливо Сусанна Ниппер, – она увидит милого папеньку, вот новости. Хотела бы я посмотреть, как она его увидит.

– Почему же нет? – спросила Полли.

– Да потому… ах, какая вы странная, миссис Ричардс. У папеньки ее теперь есть кого видеть, да и прежде мисс Флой не была его любимицей, такие Ричардс, девочки в этом доме ничего не значат, ровно ничего.

Ребенок быстро взглянул на собеседниц, как будто понимал и чувствовал этот разговор.

– Вы удивляете меня, – сказала Полли, – неужели мистер Домби не видел ее с тех пор?

– Не видел, не видел, прервала Сусанна Ниппер. – Да и прежде того он не видел ее месяцев пять-шесть, и, если бы перед тем он встретился с ней на улице, он не узнал бы в ней мисс Флой, да и что тут толковать; встреть ее хоть завтра, право, не узнает, что это его дочь. Так-то, миссис Ричардс. Ну, а что касается меня, – продолжала Забияка, – бьюсь об заклад, мистер Домби вовсе не знает, что живет на свете Сусанна Ниппер.

– Бедненькая, – сказала Ричардс, думая о маленькой Флоренс.

– Так-то, любезная моя Ричардс, – продолжала Сусанна Ниппер, – наш хозяин настоящий великий могол, который живет от нас за сто миль. Ну, прощайте, Ричардс, а вы, мисс Флой, идите-ка со мной, да смотрите, вперед ведите себя хорошенько, не так, как невоспитанная, глупая девчонка, что всем вешается на шею.

Но, несмотря на строгий выговор, несмотря даже на опасность вывихнуть правое плечо, если Сусанна Ниппер по-прежнему рванет ее за руку, маленькая Флоренса отбежала от своей надзирательницы и нежно поцеловала кормилицу.

– Прощайте, – говорила девочка, – прощайте, моя добрая. Скоро я опять к вам приду, а не то приходите ко мне, Сусанна нам позволит видеться. Не правда ли, Сусанна? Забияка в сущности была довольно добрая девушка; только она принадлежала к разряду тех воспитателей, которые думают, что надо толкать и трясти детей, как звонкую монету, чтобы они сохранили свой блеск. Когда Флоренса обратилась к ней с умоляющим и кротким видом, она сложила свои коротенькие руки, покачала головой, и большие открытые черные глаза ее приняли ласковое выражение.

– Напрасно вы об этом просите, мисс Флой. Отказать вам, вы знаете, я не могу, вот мы посмотрим с кормилицей, что можно сделать.

Полли добродушно кивнула в знак согласия.

– В этом доме веселье никогда не ночевало, – продолжала Забияка, – и нам было бы глупо с своей стороны дичиться друг друга и увеличивать скуку. И выходит, что мы должны жить по-приятельски, миссис Ричардс – заключила Сусанна Ниппер, – пока вы возитесь у нас с маленьким Павлом. Эй, мисс Флой, вы еще не закончили с вашими штучками. Ах, вы, глупое дитя! Ступайте скорее домой.

С этими словами Забияка схватила свою воспитанницу и вышла из комнаты.

На лице и во всех движениях девочки выражались столько грусти и кротости, что кормилица маленького Домби почувствовала глубокое сострадание, когда осталась одна. Полли думала о том, как бы поближе сблизиться с бойкой Сусанной. Ей хотелось видеться с маленькой Флоренс без бунта и на законном основании. Случай представился в тот же вечер.

В обыкновенное время кормилица, по звону колокольчика, явилась в стеклянную комнату и начала ходить взад и вперед с младенцем на руках, как вдруг, и величайшему ее изумлению, и страху, мистер Домби нечаянно вышел из своей засады и остановился перед ней.

– Добрый вечер, Ричардс.

И теперь это был тот же суровый, угрюмый, неподвижный джентльмен, каким она видела его в первый день. Он уставил на воспитательницу своего сына холодный и безжизненный взор, и бедная женщина, по невольному движению, потупила глаза и сделала книксен.

– Здоров ли мистер Павел, Ричардс?

– Совершенно здоров, сэр, и растет очень скоро.

– Это заметно, – сказал мистер Домби, с интересом рассматривая крошечное личико и стараясь скрыть свой интерес.

– Надеюсь, вам дают все, что нужно?

– Покорно благодарю, сэр, я очень довольна.

Но вдруг на лице ее выразилось такое тревожное колебание, что мистер Домби устремил на нее вопросительный взгляд.

– Я думаю, сэр, ребенок был бы живей и веселей, если бы вокруг него играли другие дети, – сказала Полли ободрившись.

– Когда вы пришли сюда, Ричардс, – отвечал мистер Домби, нахмурившись, – я кажется говорил вам, чтобы детей ваших не было в моем доме. Можете продолжать свою прогулку.

С этими словами мистер Домби скрылся в свою комнату, и Полли поняла, что он совершенно не понял ее намерения, и она ни за что, ни про что попала в немилость. Вечером на другой день, когда она сошла вниз, мистер Домби расхаживал по стеклянной комнате. Озадаченная этим необыкновенным видением, она остановилась у дверей и не знала, войти ли ей или вернуться к себе. Домби дал знак войти.

– Если вы точно думаете, что некоторое общество необходимо для моего сына, – сразу начал он, как будто ни минуты не прошло после ее предложения, – то где же мисс Флоренса?

– Ничего не может быть лучше, как мисс Флоренса, – с жаром отвечала Полли, – но я слышала от ее девушки, что не…

Мистер Домби позвонил и молча продолжал ходить по комнате, пока не явился слуга.

– Сказать, чтобы мисс Флоренсу пускали к Ричардс, когда она хочет, чтоб она ходила с ней гулять, и так далее. Сказать, чтобы дети были вместе, когда потребует Ричардс.

Железо было горячо, и Ричардс с усердием принялась ковать.

Смело продолжала она пользоваться добрым случаем, хотя инстинктивно и боялась мистера Домби.

– Мисс Флоренс, – сказала она, – не худо бы почаще приходить, чтобы она подружилась с братцем.

Ей показалось, что лицо мистера Домби изменилось и побледнело. Он поспешно отвернулся и как будто хотел уничтожить все свои распоряжения, да только стыд удержал его.

И она не ошиблась. Он видел в последний раз отвергнутое дитя в печальных объятиях умирающей матери, и эта сцена служила для него откровением и упреком. Как ни были его мысли заняты сыном и его блистательною будущностью, он не мог забыть этой поразительной сцены. Не мог он забыть, что здесь, в этом предсмертном прощанье матери и дочери, для него не было места. Перед его глазами были два чистых сердца в объятиях друг друга, а он стоял подле них, как простой зритель, и не мог принять участия в этом светлом проявлении беспредельной нежности.

Так как эти образы невольно пробрались в его гордую душу, прежнее его равнодушие к маленькой Флоренсе сменилось теперь каким-то странным беспокойством. Его отношение к дочери с самого ее рождения было негативным. Он не чувствовал к ней отвращения, но зато никогда и не думал о ней. Теперь он ощущал какую-то неловкость. Она возмутила его покой. Он желал бы вовсе о ней не думать, да только не знал, как. Быть может, – кто разгадает тайны человеческого сердца, – он боялся, что со временем вынужден будет ненавидеть ее.

Когда маленькая Флоренса робко вошла в стеклянную комнату, мистер Домби остановился и взглянул на дочь. Если бы посмотрел он на нее с участием отца, он прочел бы в ее глазах нерешительность, надежду и страх. Он увидел бы в них страстное желание подбежать к нему, броситься в его объятия и воскликнуть: «Отец, попытайся любить меня, у меня никого нет, кроме тебя!» и вместе с этим он прочел бы в них опасение быть оттолкнутой, страх показаться слишком смелой и оскорбить отца, умилительную потребность в одобрении и успокоении, и наконец, он увидел бы в этих ясных глазах, с каким тревожным беспокойством ее переполненное юное сердце отыскивало естественного приюта для своей нежности и печали.

Но он увидел только, как она нерешительно остановилась у дверей и взглянула на него. Больше ничего не увидел мистер Домби.

– Войди! – сказал он, – войди; чего ты боишься?

Она вошла и, посмотрев вокруг себя с нерешительным видом, остановилась у дверей и крепко сложила руки.

– Подойди сюда, Флоренса, – холодно сказал отец. – Знаешь ли, кто я?

– Знаю, папа.

– Не хочешь ли сказать мне что-нибудь?

Флоренса подняла на отца заплаканные глаза, и слезы ее оледенели на щеках, когда она встретила суровое выражение на его лице. Она опустила голову и робко протянула дрожащую руку.

Мистер Домби небрежно взял руку девочки и безмолвно простоял минуту с опущенной головой. По-видимому, он так же, как и она, не знал, что делать или говорить.

– Ну, будь же доброй девочкой, – сказал он наконец, потрепав ее по голове, и украдкой бросил на нее тревожный и сомнительный взгляд. – Ступай к Ричардс, ступай. Флоренса с минуту постояла в нерешительности. Она как будто надеялась, что он возьмет ее на руки и поцелует. Она еще раз взглянула на него. Мистер Домби нашел, что на лице ее было такое же выражение, как в ту ночь, когда она смотрела на доктора. Он машинально выпустил ее руку и отвернулся.

Не трудно понять, что Флоренса своей наружностью и обращением произвела на отца очень невыгодное впечатление. Во всех ее движениях выказывалось принуждение, и она совершенно утратила естественную живость и грациозность.

Полли, между тем, с надеждой смотрела на эту сцену, и судя о мистере Домби по самой себе, она рассчитывала на немой язык траурного платьица маленькой Флоренсы. «Не жестоко ли будет, думала она, если он обратил всю привязанность на одного сына, тогда как другое его дитя, девочка, стоит перед его глазами».

Полли как можно дольше продержала девочку на глазах отца и устроила так, что маленький Павел действительно повеселел в присутствии сестры. Когда пришло время идти наверх, она хотела послать Флоренсу в комнату отца пожелать ему доброй ночи; но девочка робко отступила, и когда кормилица начала ее принуждать, она поднесла обе руки к глазам, как будто скрывая свое унижение, и сказала: «О, нет, нет. Он не хочет меня, он не хочет меня».

Этот маленький спор обратил на себя внимание мистера Домби, который сидел за столом и пил вино.

– Что там, такое? – спросил он.

– Мисс Флоренса, – отвечала Ричардс, – желает с вами проститься, да только боится вас обеспокоить.

– Это не требуется, – возразил, мистер Домби. – Пусть, приходит и уходит, не смотря на меня.

Девочка сжалась и ускользнула из комнаты прежде, чем кормилица успела оглянуться.

Глава IV
Здесь выступают на сцену новые лица

Контора Домби и Сына находилась в Сити, в главной торговой части Лондона. Всюду виднелись магазины со всевозможными товарами, готовые нагрузить в полчаса всякой всячиной любую денежную душу, и наконец тут же, для полноты эффекта, на дверях лавок с навигационными инструментами выставлены были маленькие деревянные мичманы в старинных морских мундирах.

Одна из таких деревянных вывесок представляла фигуру в старомодном камзоле, в башмаках с пряжками, с огромным телескопом перед правым глазом. Творцом и владельцем этого мичмана был пожилой джентльмен в валлийском парике. Лавка пожилого джентльмена наполнена была хронометрами, барометрами, телескопами, компасами, секстантами, квадрантами и всякого рода инструментами, необходимыми в навигационном деле.

Хозяин лавки жил вдвоем с племянником Вальтером, четырнадцатилетним мальчиком. Соломон Гильс, или как его обыкновенно называли, старик Соль был человек медлительный, с тихой речью, задумчивый. Красные глаза мелькали у него как два миниатюрных солнца сквозь туман, и взгляд его был так мутен, как будто он сряду три или четыре дня неотрывно смотрел в сильные стекла подзорной трубы и потом вдруг, обратив глаза, увидел все предметы в зеленом свете. Лоб его украшался лучшими очками, а в кармане лежал у него огромный хронометр, и старик так веровал в действительность его показаний, что скорее готов был заподозрить в заговоре все стенные и карманные часы во всем городе и даже самое солнце, нежели усомниться в драгоценном хронометре.

Читатель познакомился с Соломоном Гильсом в осенний сумрачный день, в половине шестого часа пополудни, в то самое время, когда старик вынул из кармана свой безукоризненный хронометр.

– Куда это запропастился Вальтер, – сказал Соломон Гильс, – вот уже полчаса, как обед готов, а его все нет да нет.

Повернувшись за конторкой на своем стуле, мистер Гильс нагнулся к окну и посмотрел сквозь инструменты, не идет ли его племянник. Но племянника на улице не было. Мимо лавки тащились запоздалые пешеходы с мокрыми зонтами.

– Если бы я не знал, что он меня горячо любит и никогда не решится без моего согласия уйти на корабль, его отсутствие очень встревожило бы меня, – проворчал мистер Гильс, постукивая пальцами о стекла двух или трех барометров, – да, очень встревожило бы. Все барометры упали. Какая мокрота на улице!

– Привет, дядя Соль!

– А, это ты, мальчуган! – вскричал мастер морских инструментов, быстро поворачиваясь.

В комнату вбежал веселый, быстроглазый, кудрявый мальчик с лицом, покрасневшим от поспешной ходьбы на дожде.

– Ну, дядюшка, что ты без меня делал? Готов ли обед? Мне ужасно хочется есть.

– Что делал? – добродушно сказал Соломон, – разве мне нечего делать без такого повесы, как ты? Обед уж с полчаса готов, и я тоже проголодался.

– Так идем, дядюшка! – вскричал мальчик. – Да здравствует адмирал!

– Пропади он совсем! – возразил Соломон Гильс. – Ты верно хотел сказать о лорде-мэре?

– Вовсе нет. Да здравствует адмирал! Да здравствует адмирал! Вперед!

При этой команде валлийский парик и его хозяин без сопротивления были втиснуты в маленькую контору. Дядюшка Соль и племянник усердно принялись за холодное.

– Да здравствует лорд-мэр, Валли! – сказал Соломон, – на что нам адмиралы. Теперь твой адмирал – лорд-мэр. Взгляни-ка на полку.

– А кто это повесил на гвоздь мою серебряную кружку?

– Я, – отвечал дядя, – она теперь не нужна; мы сегодня станем пить из стаканов, Вальтер, как люди деловые, как граждане Сити. Не так ли? Ведь с нынешнего утра мы вступили на широкую дорогу.

– Хорошо, дядюшка, – сказал мальчик, – я буду пить за твое здоровье из чего угодно и сколько могу. Да здравствует дядюшка Соль и…

– Лорд-мэр, – прервал старик.

– Да здравствует лорд-мэр, шерифы и весь городской совет! – вскричал мальчик. Дядя с величайшим удовольствием мотнул головой.

– Ну, теперь расскажи-ка про свой торговый дом, – прибавил Соломон Гильс.

– О, дядюшка, про него нечего много рассказывать, – отвечал мальчик, усердно работая ножом и вилкой, – контора ужасно темна и угрюма; в той комнате, где сижу я, – высокий камин, железная касса, несколько карт, календарь, пюпитры, стулья, чернильница, книги, коробки и пропасть паутины.

– И больше ничего? – спросил дядя.

– Ничего, кроме старой клетки, – не знаю, как она туда попала, – да еще корзинки с углем.

– А счетные, вексельные, долговые книги и другие принадлежности коммерческих оборотов богатого дома? – сказал старик, внимательно взглянув на племянника сквозь туман, постоянно омрачавший его глаза.

– О, этого добра, я думаю, очень много! – ответил беспечно мальчик, – но, ведь, все это лежит в комнатах мистера Каркера, мистера Морфина, или мистера Домби.

– Был сегодня в конторе мистер Домби? – спросил дядя.

– О, да. Он все время приходил и уходил.

– С тобой, разумеется, ничего не говорил?

– Нет, говорил. Проходя мимо меня, – такой суровый, сухой, как палка, он сказал: «А, ты сын мистера Гильса, мастера морских инструментов?» – «Племянник», отвечал я. – «Ну, да, любезный, и я говорю, племянник», – возразил он. А, право, дядюшка, он назвал меня твоим сыном, а не племянником.

– Ты ошибся, мой друг, вот и все. Да, впрочем, все равно.

– Конечно, все равно. Только неприятно, что он такой резкий. Затем мистер Домби сказал, что ты говорил с ним обо мне, что он поэтому нашел мне место в своей конторе, что я должен быть прилежен и аккуратен. Кажется, я не слишком ему понравился.

– Ты хочешь сказать, – заметил старик, – что он не слишком тебе понравился.

– Может быть и так, дядюшка, – отвечал, улыбаясь, мальчик, – я об этом не думал. После обеда Соломон задумчиво посматривал на племянника. Когда убрали со стола, он спустился в погреб. Порывшись некоторое время в разных углах, он вернулся со старой заплесневелой бутылкой, покрытой пылью и песком.

– Что ты делаешь, дядюшка? – вскричал мальчик, – ведь это твоя заветная мадера! Ее всего две бутылки.

Старик Соль значительно кивнул, давая знать, что понимает, в чем штука, и с торжественной важностью вытащил пробку. Потом он налил два стакана и поставил бутылку на стол вместе с третьим пустым стаканом:

– Другую бутылку, Валли, – сказал он, – ты разопьешь, когда построишь свою карьеру, то есть, когда станешь счастливым человеком, – то есть, когда путеводная звезда новой, сегодня начатой тобой жизни, выведет тебя на ровный, гладкий путь.

Туман, постоянно висевший на глазах старика, как будто опустился ему на горло: голос его сделался хриплым, и рука дрожала, когда он чокался с племянником. Но лишь только стакан коснулся его губ, он выпил вино как настоящий мужчина и просмаковал его.

– Дорогой дядюшка! – сказал растроганный мальчик, стараясь улыбнуться сквозь слезы, – приношу тебе мою глубокую благодарность за честь… и прочее, и прочее, и прочее. Теперь позволь мне предложить тост. Vivat, мистер Соломон Гильс! Да здравствует он, сто тысяч раз! Ура!.. Ты ответишь мне, дядюшка, когда мы вместе разопьем с тобой последнюю бутылку, не правда-ли?

Они опять чокнулись. Вальтер, бережливый на вино, только обмочил губы и, подняв стакан, принялся рассматривать его с напряженным вниманием.

– Ты видишь, Валли, – сказал Соломон, – я совершенно сроднился со своим мастерством. Я так к нему привык, что не могу жить без этих занятий. А между тем, дела идут дурно, очень дурно. Конкуренция, новые изобретения; моды… свет перегнал меня. Не знаю, куда девались мои покупатели.

– Полно, дядюшка, не думай об этом.

– С тех пор, как ты вернулся из пансиона, а этому уже десять дней, – продолжал Соломон, – я помню, только один человек заглянул в нашу лавку.

– Нет, двое, дядюшка. Разве ты не помнишь? Сперва приходил мужчина разменять соверен…

– Ну, да, – и больше никого.

– Э, нет, дядюшка! А разве ты забыл женщину, помнишь, входила спросить, как ей пройти в Терипэйн?

– Да, я забыл. Точно, двое.

– Эх, Вальтер, – начал старик, помолчав немного, ведь мы не дикари на пустом острове Робинзона Крузо. Ну, что толку, что один разменял у нас соверен, а другая справилась о дороге; будешь ли с этого сыт? Право, свет перегнал меня, и не под силу мне идти за ним. Вот почему, Валли, мне хотелось бы поскорей пристроить тебя на этом деловом свете. Во всяком случае, поступив в контору Домби, ты выбрал прекрасную дорогу. Будь деятелен, дитя мое, трудись.

– Постараюсь всеми силами оправдать твои надежды, дядюшка, – с твердостью отвечал мальчик.

– Знаю и не сомневаюсь в этом, – сказал Соломон и с возрастающим удовольствием принялся за второй стакан мадеры. – Ну, а что касается до морской службы, Валли, продолжал он, – так это довольно хорошо в воображении, в мечтах, а на деле не годится, совсем не годится. Разумеется, глазея на эти снаряды, ты привык мечтать о море, но все это вздор, друг мой, то есть, решительный вздор.

Однако ж Соломон Гильс, говоря о море, потирал руки с тайным удовольствием и смотрел на свои морские инструменты с невыразимым наслаждением.

– Вот, например, это вино, – продолжал старик, – сколько раз прогуливалось оно в Ост-Индию, взад и вперед, и даже совершило путешествие вокруг света, – видело ночи, черные, как смоль, слышало свист ветров, рев моря…

– Гром, молнию, дождь, град, всевозможные бури! – с живостью вскричал мальчик. – Да, сказал Соломон, – это винцо прошло по всем мытарствам. – Вообрази, мой милый, как скрипят и трещат корабельные мачты, как воет ветер между снастями! Как матросы бегают взапуски и карабкаются на реи, как спешат укрепить паруса, а корабль, между тем, летит и прыгает, как бешеный! – воскликнул племянник.

– А помнишь, – сказал старик Соль, – когда «Полифем»…

– Торговый вест-индский транспорт Онерса, Виггса и ко в триста пятьдесят тонн, капитан Джон Броун из Дэнфорда? – вскричал Вальтер.

– Тот самый, – отвечал Соломон. – Когда на нем в четвертый день плавания показался огонь…

– Да, на корабле были тогда два брата! – прервал племянник с живостью и одушевлением. – В единственном корабельном боте, набитом людьми, оставалось только одно место, и ни один из братьев не хотел занять его до тех пор, пока старший не бросил туда младшего насильно. Тогда этот юноша, поднявшись в лодке, закричал: «Любезный Эдуард! Подумай о своей невесте. Я еще мальчик, и никто не ждет меня дома. Прыгай скорее на мое место», и с этими словами он бросился в море.

Вальтер, одушевленный рассказом, вскочил со стула; его блестящие глаза и живой румянец, казалось, напомнили Соломону что-то такое, о чем он совершенно забыл. Он откашлялся и сказал:

– Поговорим-ка о другом, Валли.

Дело в том, что тайная страсть к чудесному и необыкновенному перешла от простодушного старика к его племяннику во всей полноте.

Между тем маленькое общество увеличилось новым лицом. Это был мужчина в синем плаще, с густыми черными бровями, у которого вместо правой кисти торчал из рукава крюк, а в левой руке была толстая палка, шишковатая, как и его нос. Ясно, это был гость, которого ждал третий стакан, и он, по-видимому, хорошо это знал. Повесив за дверью на гвоздь свой плащ и жесткую клеенчатую шляпу, от которой на лбу его оставалась красная полоса, – он взял стул, придвинул его к столу и сел прямо перед стаканом. Этого посетителя называли капитаном; вероятно он был когда-то штурманом или шкипером, – во всяком случае, по виду весьма просоленный морями человек. Лицо его, загорелое и суровое, прояснилось, когда он пожал руку дяде и племяннику.

– Ну, что? – спросил он.

– Превосходно! – отвечал Соломон, подвигая вино.

Гость приподнял бутылку и, осмотрев внимательно, сказал с особенным выражением:

– Та?

– Та самая, – отвечал продавец морских инструментов.

Капитан налил стакан и, насвистывая, казалось, размышлял о необыкновенном празднике.

– Вальтер, – сказал он, приглаживая своим крюком редкие волосы и указывая на Соломона: – «Люби! Береги! Повинуйся!» Отыщи этот текст в своей книге и загни листок. Желаю успеха, мальчик!

Он так был доволен приведенной цитатой, что вполголоса повторил ее, говоря, что уже лет сорок не читал этого.

– Послушай, Нед! – вскричал Соломон Гильс, – не лучше ли нам опорожнить эту бутылку прежде, чем примемся за грог?

– Идет, – отвечал капитан, наливая свой стакан. – А что же твой племянничек?

– Выпьет и он, – отвечал Соломон. – Выпьем все за процветание торгового дома Вальтера, за будущую его контору.

– Кто знает? Сэр Ричардс Видтингтон женился же на дочери своего хозяина. Прими-ка это к сведению, Вальтер! – сказал, улыбаясь, капитан.

– Хотя у мистера Домби и нет дочери… – начал Соль.

– Есть, есть, дядюшка! – закричал мальчик, покраснев и засмеявшись.

– Есть? – воскликнул старик. – В самом деле, я думаю, должна быть.

– О, я точно знаю, отвечал мальчик. – Об этом я слышал сегодня в конторе. Говорят, – продолжал он, понизив голос, – отец не любит ее. У него только и на уме, как бы поскорее присоединить сына к торговому дому, хотя тот еще не вышел из пеленок.

– Э, да молодец уж все проведал о ней! – сказал, Соломон.

– Полно, дядюшка! – отвечал мальчик, смеясь и краснея более прежнего. – Что же делать, когда я слышал это.

– Боюсь, Нед, как бы сынишка Домби не загородил нам дорогу, – прибавил старик, с улыбкой посматривая на племянника.

– Очень может статься, – отвечал капитан.

– Но мы все-таки выпьем за его здоровье, – продолжал Соль. – Да здравствует Домби и Сын!

– Прекрасно, дядюшка! – весело вскричал мальчик. – Но тост немного надобно изменить. Вы говорите, что я все проведал о дочери моего хозяина, и заранее меня с ней соединяете, следовательно… Да здравствует Домби – и Сын – и Дочь!

Глава V
Рост и крестины Павла

Рабочая кровь Тудлей пошла в прок маленькому джентльмену. Сын мистера Домби с каждым днем заметно вырастал и укреплялся. Мисс Токс также с каждым днем сильнее привязывалась к Павлу, и ее почти набожная к нему любовь до такой степени подействовала на мистера Домби, что он начал, считать мисс Токс женщиной с большими дарованиями и раскланивался с ней совершенно особенным образом.

– Луиза, – сказал однажды мистер Домби своей сестре, – я думаю, что, по случаю крестин Павла, нужно твоей приятельнице сделать какой-нибудь подарок.

– Дорогой Павел, – отвечала сестра, – ты оценил мисс Токс, чего, разумеется, и следовало ожидать от человека с таким проницательным умом. Но я знаю, милый Павел, чем бы ты мог выразить свою признательность к мисс Токс… да, это было бы для нее очень, очень лестно, если бы ты захотел.

– Что такое? – спросил мистер Домби.

– Разумеется, крестный отец и крестная мать, – продолжала миссис Чик, – необходимы в свете для связей и покровительства.

– Не знаю, почему они должны быть необходимы для моего сына, – холодно сказал мистер Домби.

Что правда, то правда, любезный Павел, – перебила миссис Чик с необыкновенной живостью, – ты неизменно верен самому себе. Может быть, именно поэтому ты и не станешь противиться, чтобы мисс Токс сделалась крестной матерью нашего мальчика или, по крайней мере, заменила ее на крестинах. Она, разумеется, примет эту честь за величайшее счастье.

– Луиза! – сказал мистер Домби после минутного молчания, – нечего говорить…

– Конечно! – вскричала миссис Чин, спеша предупредить отказ, – я и не сомневалась в этом.

Мистер Домби с нетерпением посмотрел на сестру.

– Не противоречь, любезный Павел! – воскликнула миссис Чик, – мне это очень вредно. Я еще не опомнилась с тех пор, как скончалась наша бедная Фанни.

Мистер Домби искоса взглянул на носовой платок, который сестра держала перед глазами, и произнес:

– Нечего говорить.

– А я говорю, – прервала миссис Чик, – что я не сомневалась в этом.

Мистер Домби с нетерпением прошелся по комнате взад и вперед.

– Нечего говорить, Луиза, – снова начал он, не обращая внимания на миссис Чик, которая с неистовством продолжала кричать: «Я не сомневаюсь в этом! Я не сомневаюсь в этом!» – нечего говорить, что многие особы имели бы в этом случае больше права, нежели мисс Токс. Но это вздор: мне нет дела до прав. Я не нуждаюсь ни в каком и ни в чьем кумовстве. Довольно, если детство и юность Павла протекут благополучно, и он вступит с честью на ожидающий его путь. Впоследствии он может, если сочтет нужным, избрать могущественных друзей. До тех пор я один буду для него все, и не хочу, чтобы другой стал между нами. Я готов выразить признательность твоей обязательной приятельнице, и соглашаюсь на предложение. Других восприемников заменим мы твоим мужем.

В этой речи, произнесенной с необыкновенным величием, мистер Домби высказал свою задушевную тайну. Неописуемая недоверчивость ко всякому, кто мог бы стать между ним и сыном, гордая боязнь нажить соперника или участника в любви ребенка, – вот что наполняло его в это время. За всю жизнь у него не было друга: его холодная замкнутая натура никогда не искала и не встречала друзей. И теперь, когда эта натура сосредоточилась с такой силой в родительской любви и гордости, ее ледяной поток, вместо того, чтобы вскрыться под влиянием этого чувства и свободно катить свои ясные воды, казалось, растаял на минуту только для того, чтобы снова замерзнуть в твердую непроницаемую массу.

Таким образом, самое ничтожество мисс Токс послужило к возвышению ее в крестные матери Павла. В детской сидели и беседовали миссис Чик и мисс Токс, внимательно наблюдая сцену раздевания, кормления и укладывания в постель маленького Павла. По окончании всех этих церемоний они уселись за чайный столик перед камином и теперь только, обернувшись к детским кроваткам, вспомнили о мисс Флоренсе, которая, благодаря настойчивости Полли, с некоторого времени спала в одной комнате с братом.

– Как она крепко спит, – сказала мисс Токс.

– Ведь вы знаете, моя милая, – отвечала миссис Чик, – она слишком много резвится с маленьким Павлом.

– Странная девочка, – продолжала мисс Токс.

– Вылитая мать! – возразила миссис Чик, понизив голос.

– Бедняжечка! – сказала мисс Токс.

– Флоренса никогда, никогда не будет Домби! – сказала миссис Чик, – проживи хоть тысячу лет.

Мисс Токс возвела очи, и дух ее, видимо, сокрушался от полноты сердечной скорби.

– Меня ужасно беспокоит ее будущность, – сказала миссис Чик со вздохом кротости и смирения. – Я не могу вообразить, что станет с ней, когда она вырастет? Какое место займет она в свете? Внимания отца она не может заслужить, да иначе и быть не может: в ней ничего нет общего с Домби.

Лицо мисс Токс выразило ясно, что против такого убедительного доказательства нечего и возражать.

– Этот ребенок, – продолжала миссис Чик с глубоким доверием, – вылитая покойная Фанни. Она неспособна ни к какому усилию, ручаюсь в этом. Ни к какому. Она никогда не пробьется в сердце отца, никогда не обовьется около него, как…

– Как плющ? – прибавила мисс Токс.

– Как плющ, – подтвердила миссис Чик. – Она никогда не проникнет в родительские объятия, как…

– Робкая серна? – прибавила мисс Токс.

– Как робкая серна, – сказала миссис Чик. – Никогда. Бедная Фанни. А как я, однако ж, любила ее.

– Не расстраивайте себя, моя милая, – просила мисс Токс умоляющим тоном. Успокойтесь, Вы так чувствительны.

– У нас у всех есть недостатки, – сказала миссис Чик, проливая слезы и покачивая головой, – да, у нас у всех есть недостатки. Я очень хорошо видела ее пороки, но никогда не давала этого заметить. А как я любила ее!

Какое удовлетворение испытывала миссис Чик, обыкновенная и пустенькая женщина, кичась и возвышая себя над памятью покойной леди, которая была образцом женской кротости и ума, если сравнить ее с миссис Чик!

Миссис Чик еще продолжала вытирать глаза и качать головой, как вдруг кормилица осмелилась заметить, что мисс Флоренса проснулась и сидит на кроватке. В самом деле, она проснулась, и на ресницах ее сверкали слезы. Но никто кроме Полли не видел ее мокрых глаз, никто не шепнул девочке утешительного слова, никто не склонился к ней и не услышал, как билось и стучало ее сердце.

– Няня, – сказала малютка, пристально смотря на кормилицу, – позвольте мне лечь подле братца.

– Зачем, голубушка? – спросила Ричардс.

– Ах, мне кажется, он любит меня! – вскричала почти в беспамятстве малютка, пустите меня к нему! Пожалуйста, няня!

Миссис Чик обратилась к ребенку с материнскими наставлениями и заметила, что доброй девочке стыдно капризничать. Но Флоренса, не сводя с доброй няни испуганных глаз, повторила просьбу, соединенную на этот раз с громким рыданием и плачем.

– Я не разбужу его, – говорила она, опустив голову и закрыв руками глаза. – Я только положу к нему руку и усну. Ах, сделайте милость, позвольте лечь с ним; я знаю, он любит меня.

Ричардс, не говоря ни слова, взяла девочку на руки и положила ее на кроватку, где спал младенец. Девочка плотно придвинулась к брату и, слегка обняв его шейку, сомкнула заплаканные глаза и успокоилась.

– Бедная крошка, – сказала мисс Токс, – верно, ей что-нибудь приснилось.

Это незначительное происшествие прервало разговор, и уже трудно было его возобновить. Миссис Чик, по-видимому, была совершенно утомлена созерцанием доблестных подвигов высокой своей нравственности. Приятельницы допили чай и отправили слугу за фиакром.

Хотя в детской уверяли, что маленький Павел начинает понимать и даже делать наблюдения, однако, он вовсе, по-видимому, не замечал, что его собираются крестить на следующий день и что с необыкновенной хлопотливостью готовят парадное платье для него, для сестры и для всей свиты. Даже в самое утро торжественного дня он ничем не показал, что понимает важность церемонии. Напротив, ему более обычного хотелось спать, и он чувствовал себя болезненно, когда его разбудили и начали одевать с особенным старанием.

Пасмурно-серый осенний день, с резким восточным ветром, вполне согласовался и с этим торжеством, и с ледяной фигурой мистера Домби. Он, стоя, принимал в библиотеке гостей и был холоден, как осень. Когда, подходя к окнам, он заглядывал в маленький сад и смотрел на деревья, сухие и пожелтевшие листья с треском начинали осыпаться, как будто от его взора. Темные и холодные комнаты, казалось, облеклись в траур, как и сами жильцы. Наконец явился и герой празднества на руках миссис Ричардс за ним шла Флоренса. Младенец, быть может, испуганный посиневшим носом крестной матери, начал кричать.

– Чего ж ты смотришь, Флоренса! – с живостью воскликнула тетка. – Подойди к братцу, утешь его.

Температура стала еще ниже, когда мистер Домби обратил холодное внимание на свою маленькую дочь, которая, хлопая ручонками и приподнимаясь на цыпочки, манила к себе брата. Ребенок услышал привычный голосок, посмотрел вниз и замолчал. Флоренса спряталась за кормилицу, – ребенок следил за ней глазами; она выглянула с веселым криком, он запрыгал и заулыбался от радости; наконец, когда сестра подбежала к нему, малютка громко засмеялся и опустил ручку в ее локоны, между тем, как она с нежностью осыпала его поцелуями.

Приятно ли это было мистеру Домби? Он не выразил удовольствия ни малейшим движением. Впрочем, всякое наружное выражение чувств было не в его натуре. Если бы солнечный луч прокрался в комнату и осветил играющих детей, он отнюдь не прояснил бы его лица. Оно было так неподвижно и холодно, что даже последний теплый луч померк в веселых глазках маленькой Флоренсы, когда она случайно встретилась с глазами отца. Дорогой, на пути к церкви, мистер Домби хлопнул однажды в ладоши, чтобы позабавить сына, и мисс Токс пришла в неописуемый восторг при этом изъявлении родительской нежности. Больше ничего не сделал и не сказал мистер Домби, и веселый поезд на крестины отличался от похоронной процессии только особым цветом экипажа и лошадей.

У церковных дверей карету встретил сторож зловещего вида. Мистер Домби вышел из кареты прежде всех, чтобы принять дам, и его тоже можно было счесть за сторожа, разумеется, не церковного, но не менее зловещего, за сурового стража человеческих дел и помышлений.

– Потрудитесь скорее внести ребенка, – сказал сторож, отворяя церковную дверь. «В мою могилу?», вместе с Гамлетом, мог бы спросить маленький Павел таким холодом и сыростью повеяло из церкви. Большая завешанная кафедра и покрытый аналой, ряды порожних скамеек, угрюмые галереи, возвышавшиеся до самого потолка и пропадавшие в тени огромного нахмуренного органа, пыльные рогожи и холодный пол, вымощенный каменными плитами, пустые стулья в передних углах и затхлая сырость в заднем углу, где стояли катафалки, гробовые носилки и несколько лопат, корзин и кое-какой дряни, перевязанной гробовыми веревками, странный неестественный запах и погребальный свет, холодное угрюмое место.

Через несколько минут явился староста, низенький худенький старичок, одаренный сильной одышкой. Он почтительно поклонился и доложил, что купель приготовлена. Потом пришел пономарь, единственное веселое лицо во всей церкви; он принес кружку теплой воды и пробормотал, что не мешало бы наперед согреть купель, хотя очень хорошо знал, что купель не нагреют и миллионы ведер кипятка. Наконец, явился и сам пастор – любезный молодой человек, с улыбающимся лицом; но его фигура должна была наводить ужас на маленьких детей, напоминая одного из тех страшных сказочных пугал, которые, как известно, всегда являются в белом саване, а ризы пастора были очень похожи на белый саван.

Действительно, при одном его виде Павел громко заплакал и до тех пор не переставал кричать и плакать, покуда его с помертвевшим лицом не вынули из купели и не унесли в сторону. Даже и после, пока заканчивалась служба, раздавался в церкви крик ребенка, то громкий, то тихий, попеременно возвышаясь и понижаясь самым неприятным образом.

Во все это время мистер Домби ни разу не изменил своего бесстрастного джентльменского выражения, и оттого может быть в церкви сделалось еще холоднее, так что при чтении молитв у пастора валил изо рта пар.

По возвращении из церкви мисс Токс подарила своему крестнику серебряную кружку, а мистер Чик ложку, вилку и ножик в особом ящике. С своей стороны мистер Домби поднес мисс Токс браслет, и мисс Токс приняла дар с глубокой признательностью. – Мистер Джон, – сказал мистер Домби, – не угодно ли вам сесть за стол? Что у вас там?

– Холодная говядина, сэр, – отвечал мистер Чик, потирая одну о другую свои окоченевшие руки, а у вас что там?

– Холодная телятина, кажется, – произнес мистер Домби. – А там вон холодная дичь, ветчина, пирог, салат, раки. Мисс Токс, позвольте угостить вас вином?

Кушанья были так холодны, что при одном взгляде на них зубам становилось больно. Вино, казалось, вовсе замерзло, и мисс Токс чуть не вскрикнула, когда прикоснулась к бокалу.

Всю еду приносили из такого ледяного буфета, что от одного прикосновения к пище, у мистера Чик окоченели пальцы. Только один мистер Домби был непоколебим по-прежнему. Он приказал позвать миссис Ричардс. Кормилица явилась в залу, но уже одна без ребенка, который заснул после утренних потрясений. Мистер Домби подал ей стакан вина и начал следующую речь:

– В продолжение шести месяцев, проведенных в моем доме, миссис Ричардс, вы исполняли добросовестно свои обязанности. Желая вознаградить вас при сегодняшнем торжестве, я обдумывал, как это сделать, и руководствовался при этом первым нашим разговором, когда я узнал, в каких печальных обстоятельствах находится ваше семейство и в каком глубоком невежестве коснеют ваши дети.

Ричардс вздрогнула.

Я очень далек от того, – продолжал мистер Домби, – чтобы быть на стороне вольнодумцев, толкующих о необходимости всеобщего образования. Но считаю, однако, необходимым, чтобы низший класс, получая правильное понятие о своем положении, научался вести себя достодолжным образом. С этой стороны и для этой цели я одобряю школу. Имея право назначать одного кандидата в заведение, известное под названием «Благотворительного Точильщика», – где дети получают не только воспитание, но и пользуются одеждой и содержанием, я представил вашего старшего сына на имеющуюся вакансию, и он сегодня, как известили меня, принят уже в число воспитанников. Номер вашего сына, – заключил мистер Домби, обращаясь к сестре и говоря о мальчике, как будто речь шла о наемном фиакре, – кажется сто сорок седьмой. Луиза, потрудись сказать ей.

– Сто сорок седьмой, – подтвердила миссис Чик. – Форма у них, Ричардс славная – теплая байковая куртка и фуражка синего цвета с желтой выпушкой, красные шерстяные чулки и крепкие кожаные брюки. Это можно носить самим, – прибавила миссис Чик с энтузиазмом, – да еще похваливать.

– Много обязана вам, сэр, – робко отвечала кормилица, обращаясь к мистеру Домби. – Вы очень добры, вспомнили моих малышей.

И в то же время старший ее сынишка с коротенькими ножками в кожаных штанах представился с такой поразительной живостью воображению Ричардс, что она не могла удержаться от слез.

Ричардс кланялась и благодарила, но, не находя средств выйти из замешательства, понемногу начала пятиться к дверям и была очень рада, когда, наконец, удалось ей ускользнуть из комнаты.

Температура, которая немного смягчилась в присутствии кормилицы, с ее уходом снова понизилась, и мороз начал свирепствовать с прежней жестокостью. Мистер Чик два раза принимался насвистывать, но вместо веселой песни выходил у него какой-то погребальный марш. Маленькое общество с каждой минутой становилось холоднее и холоднее, как будто превращалось в оледенелую массу вместе с блюдами, перед которыми сидело. Наконец миссис Чик взглянула на мисс Токс, а мисс Токс взглянула на миссис Чик, и, кивнув утвердительно, обе леди сказали, что пора домой.

Ричардс, при всей приверженности к питомцу, не могла забыть и своего первенца. Она не раз заговаривала в детской о форменном платье и особенно о кожаных штанах, которые беспрестанно представлялись ее воображению.

– Чего бы я только ни дала, – сказала Полли, – чтобы хоть разок взглянуть на бедного малютку.

– Ну, так что-ж, мисс Ричардс? – сказала Ниппер, – от вас зависит с ним повидаться. – Мистер Домби не позволит, – возразила Полли.

– Пустяки, почему не позволит, – отвечала Сусанна, – но, погодите, вот в чем штука: наши надзирательницы, Токс и Чик, говорили, кажется, что завтра не пожалуют к нам. Так, знаете что? Мы возьмем с собою мисс Флой, выйдем со двора и пойдем гулять туда, куда вам хочется, миссис Ричардс.

Сначала Полли с твердостью отказалась; но мало-помалу она начала привыкать к дерзкому предложению. Наконец, убедившись, что никакой беды не выйдет, если один раз без спросу отлучиться из дому, она согласилась.

Маленький Павел принялся кричать, как будто предчувствовал, что затея и добру не приведет.

– Что это с ребенком? – спросила Сусанна.

– Кажется, он продрог, – сказала Полли, расхаживая с ним по комнате взад и вперед и убаюкивая его на руках.

Угрюмый осенний день клонился к вечеру. Когда кормилица, укачивая ребенка, заглядывала в заплаканные стекла окна, на дворе дико жужжал пронзительный ветер, поблекшие листья с шумом падали с чахлых деревьев.

Глава VI
Второе лишение Павла

Горькое раздумье взяло робкую Полли, когда поутру на другой день она осознала всю опасность дерзкого предприятия. Она уже решилась было просить разрешения и повидаться с номером сто сорок седьмым под мрачной кровлей мистера Домби, но черноокая подруга ее и слышать не хотела. Такова уж была натура Сусанны Ниппер, что если ей чего хотелось, то она шла напролом. Она столько придумала непреоборимых препятствий к выполнению законного намерения миссис Ричардс и вместе с тем так убедительно доказывала необходимость противозаконной выходки, что едва только мистер Домби вышел из ворот, как его неразумный сын уже направлялся к садам Стэггса.

Сады Стэггса находились в захолустье, которое окрестным жителям было известно под именем Кемберлинского города. Сюда-то и шли две няньки мистера Домби вместе со своими воспитанниками: Ричардс, разумеется, несла на руках Павла, а Сусанна вела за руку маленькую Флоренсу, по временам, порядка ради, давая ей щелчки и толчки, что она считала необходимым для здорового воспитания.

Сады Стэггса представляли небольшой ряд домов с грязной окрестностью, отгороженной старыми воротами, обручами из бочек, парусинными лоскутьями, плетнем, жестяными котлами с выбитым дном и по местам проржавевшей железной решеткой. Здесь садовники Стэггса сеяли турецкие бобы, разводили кур, гусей, кроликов, строили гнилые беседки из старых лодок, сушили платье, курили трубки. Некоторые думали, что сады Стэггса получили свое имя от некоего Стэггса, который выстроил здесь домики для собственного удовольствия. Другие были того мнения, что имя «Стэггса» произошло от стада оленей (Stags), которые в незапамятные времена паслись в тенистых рощах этого предместья.

В это унылое место, самое имя которого до сих пор тщательно скрывали от сэра Домби, судьба и миссис Ричардс занесли маленького Павла.

– Вот мой дом, Сусанна! – сказала Полли, указывая на одну из лачужек.

– Неужели?

– Да. А вон у ворот стоит сестра Джемима с моим малышом на руках.

Полли пустилась бежать со всех ног, прискакала к воротам и променяла в одно мгновенье малютку Павла на своего сына к невыразимому изумлению молодой женщины, которой показалось, будто маленький Домби упал к ней с облаков.

– Как? Ты ли это, Полли? – восклицала Джемима. – Ох, как ты меня напугала! Кто бы мог подумать! Пойдем, пойдем. Дети с ума сойдут от радости, когда увидят тебя. Как ты похорошела, Полли.

Дети, действительно, точно сбесились, если судить по тому гвалту, с каким они взапуски бросились на мать и поволокли ее к низенькому стулу, где она уселась, как пышная зрелая яблоня, обремененная наливными плодами, которые, судя по розовым лицам, явно происходили от одного общего дерева. Впрочем, Полли возилась сама не менее детей, и уже тогда только, когда совершенно выбилась из сил, когда волосы ее в беспорядке растрепались по пылающему лицу и когда новое крестильное платье совсем было измято, суматоха немного приутихла, и семейство пришло несколько в себя.

– Посмотрите-ка, вот со мной пришла хорошенькая леди, – сказала Полли. – Посмотрите, какая она смирненькая, не как вы. Прекрасная маленькая леди, не правда ли? Это обращение к Флоренсе, которая, притаившись у дверей, пристально смотрела на трогательную сцену, обратило на нее внимание маленьких Тудлей. В это же время последовало формальное представление мисс Ниппер, которая уже начинала беспокоиться, что ее забыли.

– Ах, душенька, Сусанна, пойдите сюда, моя милая, посидите немножко, – проговорила Полли. – Вот моя сестра Джемима, рекомендую, сестрица; не знаю, что бы я стала делать, если бы не добрая Сусанна Ниппер: ведь без нее мне бы не быть здесь.

– Прошу покорно садиться, мисс Ниппер, – сказала Джемима.

Сусанна с важным и церемонным видом присела на край стула.

– Мне с вами чрезвычайно приятно познакомиться, мисс Ниппер, – продолжала Джемима, – в жизни никого я не встречала с таким удовольствием, как вас.

Сусанна немного оттаяла и снисходительно улыбнулась.

– Сделайте одолжение, снимите вашу шляпку, мисс Ниппер, будьте как дома, – говорила Джемима, – Здесь, как видите, очень бедно; но надеюсь, вы не осудите нас. Черноглазая девушка так смягчилась от этого почтительного обращения, что взяла к себе на колени маленькую Тудль, которая к ней подбежала.

– А где же мой мальчик? Где мой бедняжка? – сказала Полли. – Я ведь для того и пришла, чтобы посмотреть, каков он в своем новом платье.

– Ах, как жаль, – вскричала Джемима, – он умрет от тоски, когда узнает, что мать была здесь. Теперь он в школе, Полли.

– Уже?

– Да. Вчера он побежал туда в первый раз: бедняжка ужасно боится пропустить, что там у них учат. Но сегодня после обеда учебы у них не будет. Если бы ты крошечку подождала, Полли; он скоро придет домой.

Несмотря на отсутствие кочегара и его первенца, визит нянек мистера Домби далеко не пропал даром. Сестры разговаривали о семейных делах, между тем, как черноглазая гостья, совершив неоднократные путешествия по всем направлениям комнаты, внимательно рассматривала мебель, стенные часы, шкаф, камин, комод с красными и зелеными стеклами.

Когда разговор стал общим, Сусанна, в припадке откровенности, рассказала Джемиме всю подноготную, что только было ей известно, о мистере Домби, о его планах, замыслах, характере, о его родственниках. Вслед затем черноокая повествовательница наиподробнейшим образом перечислила разные принадлежности своего гардероба и, наконец, описала в главных чертах характеры своих родственников и друзей. Облегчив душу такой откровенностью, она с удовольствием выкушала добрый стакан портеру и обнаружила пламенное желание дать клятву в неизменной и вечной дружбе.

Флоренса тоже с своей стороны не пропустила случая воспользоваться новым знакомством. Обозрев грибы и другие редкости знаменитого сада под руководством маленьких Тудлей, она душой и сердцем вошла с ними в проект провести плотину через зеленую лужу, накопившуюся в одном углу. Она уже и приступила к работе со всем усердием доброго товарища, как вдруг, к общему неудовольствию, проект был остановлен на всем ходу Сусанной. Отыскав свою воспитанницу, черноокая повелительница не преминула дать ей подзатыльник, и потом, отмывая ее руки и лицо, прочла очень назидательное наставление относительно того, как неприлично умной девочке делать глупости и как она может свести в гроб седые волосы почтенного родителя, если только он узнает, чем занимается его детище. Вообще, Сусанна, всегда верная своей педагогической тактике, поступила очень строго, несмотря на смягчающее действие прохладительного напитка.

Наконец, посещение окончилось. Полли взяла от сестры маленького Домби, передав ей своего сына, и гости направились домой. Джемима кричала вдогонку, что если они свернут немного в сторону и пойдут по главной дороге в Сити, то непременно встретятся с мальчиком из школы.

– А как вы думаете, Сусанна, можно ли нам сделать небольшой крюк? – спросила Полли.

– Почему же нет? – отвечала мисс Ниппер с полной уверенностью.

И компания повернула на большую дорогу в Сити.

Жизнь бедного маленького Тудля, по милости форменного платья, сделалась со вчерашнего дня невыносимою. Уличные мальчишки терпеть не могли костюма «Благотворительного Точильщика», и всякий бродяга, при первом взгляде на него, считал своей обязанностью броситься на беззащитного парня и сделать ему какую-нибудь пакость. Его сталкивали в помойные ямы, в канавы, приплющивали к столбам, забрызгивали грязью, забрасывали камнями, и тот, кто видел его первый раз, считал за особое удовольствие сорвать с него желтую шапку и полюбоваться, как мелькнет она в воздухе. Его кривые ноги служили неистощимым предметом для издевательства: их ощупывали, дергали, щипали, и каждый зевака вдоволь потешался над колченогим воспитанником.

Таким образом бедный Тудль, возвращаясь домой, вынужден был выбирать глухие переулки, чтобы избежать своих мучителей; но все же ему никак нельзя было миновать главной дороги, и лишь только он выбрался на большую улицу, злосчастная судьба прямо натолкнула его на стаю ребятишек, которые под предводительством молодого, зверообразного мясника, уже давно искали случая позабавиться на чей-нибудь счет, «Благотворительный Точильщик», внезапно очутившийся посреди шайки, был для них находкой; озорники подняли оглушительный гвалт и бросились на горемыку с неистовым остервенением.

В это самое время Полли, безнадежно озираясь во все стороны и уже готовая повернуть на прямую дорогу, вдруг увидела суматоху. Испустив пронзительный крик, она мгновенно передала ребенка Сусанне и стремглав бросилась на выручку сына.

Беда, как известно, не приходит одна. Изумленную Сусанну Ниппер и ее двух подопечных вытащили чуть не из-под самых колес проезжавшего экипажа, и они не успели еще опомниться, как со всех сторон поднялась ужасная кутерьма и раздались крики: «Бешеный бык! Бешеный бык!»

День был базарный. Толкотня сделалась непомерная. Толпа бежала взад и вперед, кричала и давила друг друга; экипажи сталкивались, опрокидывались; бешеный бык приближался; между мальчиками шла остервенелая драка; кормилица подвергалась опасности быть истерзанной в куски. При виде всех этих ужасов Флоренса закричала и опрометью побежала. И долго бежала, и громко кричала она, приглашая Сусанну следовать за собой; наконец силы изменили девочке: она остановилась и всплеснула руками, вспомнив, что кормилица осталась в толпе. Но кто опишет ее изумление и ужас, когда, обернувшись назад, она увидела, что и Сусанны не было с ней. Одна, совершенно одна.

– Сусанна! Сусанна! – кричала Флоренса, всплескивая руками в припадке страха. – Ах, где они! Где они!

– Как, где они? – брюзгливо прошипела старуха, прихрамывая и припрыгивая с возможной скоростью с противоположной стороны переулка. – Зачем же ты от них убежала?

– Я испугалась, – отвечала Флоренса, – и я сама не знала, что делаю. Я думала, что они со мной. Да где же они?..

– Пойдем, я тебе их покажу, – отвечала старуха, взяв ее за руку.

Это была безобразная старуха, с красными закраинами вокруг глаз, со ртом, который чавкал и мямлил сам собой, когда она переставала говорить. Она была в гадких лохмотьях. По всему было видно, что она уже давно догоняла Флоренсу, потому что совершенно выбилась из сил, и, когда остановилась перевести дух, ее горло и желтое морщинистое лицо кривлялись пребезобразным образом.

Флоренсе сделалось страшно, и она с трепетным колебанием начала озираться во все стороны; но место было совершенно пустое: во всем переулке ни одной живой души, кроме ужасной старухи.

– Тебе нечего меня бояться, – сказала старуха, крепко удерживая ее за руку. – Пойдем со мной.

– Я… Я не знаю вас. Как вас зовут? – спросила Флоренса.

– Я миссис Браун. Меня зовут доброй бабушкой.

– А они недалеко отсюда? – спросила Флоренса, насильно увлекаемая вперед.

– Сусанна близехонько, а другие почти подле нее, – отвечала добрая бабушка.

– Никого не ушибли? – вскричала Флоренса.

– Никого; все целехоньки, – отвечала добрая бабушка.

Флоренса при этом известии заплакала от радости и охотно пошла за ней, хотя по временам украдкой взглядывала на ее шамкающий рот и спрашивала себя, какая же должна быть злая бабушка Браун, если такая существует на белом свете.

Некоторое время они шли по глухим местам, проходя по дворам, где обжигали кирпичи и делали черепицу. Наконец старуха повернула в темный переулок, где грязь лежала глубокими выбоинами среди дороги. Она остановилась перед скаредной избушкой с трещинами и скважинами со всех сторон, но запертой большим замком. Вынув из кармана ключ, она отворила дверь и впихнула ребенка в комнату, где в беспорядке разбросаны были на полу кучи лохмотьев, груды костей и пыли или пепла. Стены и пол казались вычерненными сажей, и во всей комнате не было никакой мебели.

У девочки от страху отнялся язык, и она чуть не упала в обморок.

– Что ты вылупила глаза как теленок? – сказала добрая бабушка, толкая ее в бок. – Не бойся, я тебя не побью. Садись на лоскутья.

Флоренса повиновалась и с умоляющим видом подняла сложенные руки.

– Больше часа я не задержу тебя, – сказала старуха. – Понимаешь, что говорю?

Девочка с большим затруднением выговорила: «да».

– Так смотри же, – продолжала старуха, усаживаясь на кучу костей, – не серди меня. Если не рассердишь, я тебя выпущу целехонькую, а если… то уж не пеняй, я задушу тебя, как котенка. От меня никуда не увернешься: я могу задушить тебя во всякое время, хоть бы лежала ты дома на своей постели. Ну, рассказывай: кто ты? что ты? все рассказывай. Ну, пошевеливайся.

Угрозы и обещания старухи, страх оскорбить ее, необыкновенная в ребенке привычка владеть собой, казаться спокойной и подавлять в себе чувства страха и надежды, все это доставило Флоренсе возможность выполнить грозное повеление и рассказать свою маленькую историю так, как она ее знала. Старуха с большим вниманием выслушала до конца.

– Так тебя зовут Домби? А? – спросила миссис Браун.

– Да.

– Ну, так слушай же, мисс Домби, – прошипела добрая бабушка, – мне нужно твое платье, твоя шляпка, и твои юбки, и все, без чего ты можешь обойтись. Ну, раздевайся! Флоренса, обратив испуганные глаза на старуху, торопливо начала дрожащими руками исполнять ее приказ. Когда она скинула с себя свои наряды, миссис Браун внимательно их осмотрела и, по-видимому, осталась довольна добротой и ценностью материи.

– Ум-м! – прохрипела старуха, оглядывая тоненькую фигуру девочки. – Больше ничего не видать на тебе, кроме башмаков.

– Давай сюда башмаки.

Флоренса проворно скинула башмаки, надеясь этой готовностью угодить миссис Браун. Тогда старуха начала рыться в куче лохмотьев и достала оттуда какое-то грязное платьице, старое пальтишко с разноцветными заплатами и бесчисленными прорехами по бокам и гадкую испачканную тряпицу, что-то в роде женской шляпы, вытащенную, вероятно, из помойной ямы или навозной кучи. Она приказала Флоренсе одеваться, и бедная девочка, надеясь на скорое освобождение, поспешно стала напяливать на себя эти лохмотья.

Надевая гадкую шапку, похожую на изорванное седло, Флоренса второпях запуталась в своих пышных волосах и долго не могла прилепить этой тряпки к своей голове. Миссис Браун схватила огромные ножницы, вдруг придя в неописуемое возбуждение.

– Почему ты не оставила меня в покое, – кричала старуха, – когда я была довольна? Глупая девчонка!

– Простите меня. Я не знаю, что я сделала, – лепетала Флоренса. – Я не виновата.

– Вот я тебе дам не виновата! – вопила старуха, неистово вороша локоны ребенка. – Другая на моем месте, прежде всего, сорвала бы с тебя эту гриву.

У Флоренсы отлегло от сердца, когда она увидела, что старухе нужны только ее волосы, а не голова. Она с кротостью обратила на нее глаза.

– Если бы у меня самой не было девки, которая так же, как и ты, щеголяла своими волосами, – сказала миссис Браун, я не оставила бы ни одного волоска на твоей башке. Но теперь далеко моя девка, далеко за морями, у-у!

Это восклицание, вовсе не мелодическое, но исполненное глубокой тоски и сопровождаемое дикими жестами костлявых рук, болезненно отозвалось в сердце Флоренс, и она еще больше испугалась. Взмахнув два-три раза огромными ножницами над ее головой, миссис Браун велела ей хорошенько запрятать волосы под шляпу и не подавать повода к искушению.

Одержав над собой такую трудную победу, старуха снова уселась на кучу костей, закурила коротенькую черную трубку, и губы ее зачавкали наистрашнейшим образом, как будто бы она хотела проглотить чубук.

Выкурив трубку, она велела Флоренсе нести кроличью шкуру, чтобы придать девочке вид своей обыкновенной спутницы, и сказала, что отведет ее на большую улицу, где она может спросить о дороге к своим друзьям. Но в то же время старуха с грозными заклятиями и под опасением страшного мщения, строго-настрого запретила своей жертве справляться об отцовском доме, который мог быть очень недалеко; она должна была расспрашивать об отцовской конторе в Сити, простояв сначала на одном месте, где будет указано, до тех пор, пока часы не пробьют трех. Все эти распоряжения миссис Браун подкрепила уверением, что за девочкой станут присматривать зоркие глаза, и ни одно ее движение не укроется от бдительного наблюдения.

Флоренса обещала со всей точностью выполнить приказания.

Миссис Браун, выступая вперед, повела переодетую в лохмотья девочку по лабиринту тесных улиц, переулков и закоулков, которые через несколько времени вывели их на пустой огромный двор с воротами, откуда можно было слышать стук проезжавших экипажей. Указав на эти ворота, старуха на прощанье схватила свою спутницу за волосы и сказала глухим голосом:

– Ну, теперь ты знаешь, что делать. Стой тут до трех часов, да помни, я за тобою слежу.

Флоренса почувствовала облегчение, когда осталась одна. Верная строгим приказаниям, она робко остановилась в одном углу пустого двора и, обернувшись, увидела, что добрая миссис Браун выглядывает из-за забора, трясет головой и машет кулаком. Перепуганная девочка оглядывалась еще несколько раз, почти каждую минуту; но старуха уже исчезла.

Наконец, на колокольне пробило три. Флоренса оглянулась во все стороны, сделала шаг вперед, но тут же остановилась, опасаясь оскорбить этой торопливостью всемогущих шпионов миссис Браун. Потом, уверившись, что никто за ней не присматривает, она поспешно, как только позволяли большие, изорванные башмаки, выбежала из ворот, крепко держа кроличью шкуру.

Об отцовской конторе ей известно было только то, что она принадлежала Домби и Сыну. Так как с вопросами она обращалась исключительно к детям, – взрослых она боялась, – то получала малоудовлетворительные ответы. Мало-помалу она все же достигла до Сити, до этой огромной части города, которою управляет грозный лорд-мэр. Утомленная продолжительной ходьбой, измученная беспрестанной толкотней, оглушенная пронзительным шумом и суматохой, беспокоясь о своем брате и о потерянных няньках, устрашенная всем, что случилось и что еще могло с нею случиться, особенно когда явится она в этом рубище на глаза суровому отцу, Флоренса несколько раз останавливалась, облегчая сердце горькими слезами. Но толпа или вовсе не обращала внимания на маленькую нищую в лохмотьях, или равнодушно проходила мимо в том предположении, что ее выучили выманивать этим способом деньги. Призвав на помощь все присутствие духа, всю твердость характера, воспитанного на преждевременном печальном опыте, Флоренса, почти выбиваясь из сил, упорно продолжала идти к своей цели.

Уже вечером, после многих переходов, ей удалось из шумной, тесной улицы, загроможденной фурами и телегами, выбраться на пристань или набережную, где в беспорядке разбросаны были мешки, чемоданы, бочки, ящики. Здесь, под навесом деревянного домика на колесах, встретился ей толстый дюжий мужчина с пером за ухом и руками, опущенными в карманы. Он стоял, посвистывая и посматривая на ближайшие мачты и лодки, как будто дневная его работа приходила к концу.

– Проваливай, проваливай, моя милая. Тут нет ничего для тебя, – сказал толстяк, случайно обернувшись к маленькой девочке в лохмотьях.

– Скажите, пожалуйста, ведь это Сити? – спросила дрожащим голосом дочь Домби и Сына.

– Ну, да, Сити. Ты это знаешь не хуже моего. Проваливай, говорю тебе, ничего тут нет для тебя.

– Да мне ничего и не нужно, – робко отвечала девочка, – только позвольте спросить вас, где дорога и Домби и Сыну?

Толстяк, по-видимому, был очень озадачен этим вопросом. Посмотрев внимательно на Флоренсу, он сказал:

– А зачем тебе Домби и Сын?

– Мне надо знать, где их контора.

Толстяк еще внимательнее посмотрел на нее, и так крепко почесал в удивлении затылок, что шляпа слетела с его головы.

– Джо! – закричал он работнику, поднимая и надевая шляпу.

– Тут я! – сказал Джо.

– Где этот веселый мальчуган, который смотрит за товарами Домби?

– А он только что вышел в другие ворота, – ответил Джо.

– Позови-ка его на минуту.

Джо побежал, закричав во все горло, и вскоре вернулся с красивым и веселым юношей.

– Вы, любезный, кажется, в мальчиках у Домби? – спросил толстяк.

– Я служу в конторе Домби, мистер Кларк, – возразил мальчик.

– А взгляните-ка сюда! – сказал мистер Кларк.

Мальчик подошел к незнакомой девочке, никак не понимая, что ему с ней делать. Флоренса, между тем, слышавшая весь разговор, сообразила, что для нее не было теперь никакой опасности и что странствования ее приближаются к концу. При взгляде на веселого мальчика, она почувствовала такую радость, такое одушевление, что немедленно побежала к нему навстречу, обронив на дороге рваный башмак, и обеими руками ухватилась за его руку.

– Я заблудилась! – сказала Флоренса.

– Заблудилась! – вскричал мальчик.

– Да, я заблудилась нынешним утром, далеко отсюда; и у меня отняли мое платье, – и теперь на мне чужая одежда, и зовут меня Флоренсой Домби, – и я единственная сестра моего маленького братца, – и, о милый, милый, спасите меня, сделайте милость, спасите! – рыдая говорила Флоренса, давая полный простор детским чувствам.

В это время гадкая шляпка слетела с ее головы, и густые локоны в беспорядке растрепались по ее лицу, к невыразимому удивлению и соболезнованию молодого Вальтера, племянника Соломона Гильс, мастера всех морских инструментов.

Мистер Кларк, по-видимому, не помнил себя от изумления и заметил только, что никогда не случалось ему видеть такой истории на этой пристани.

Вальтер поднял башмак и проворно надел его на маленькую ножку, как сказочный герой, надевший туфли Сандрильоне. Он подал правую руку Флоренсе, повесил на левое плечо кроличью шкуру и, как новый Геркулес, он почувствовал, что страшный дракон бездыханный лежит у его ног.

– Не плачьте, мисс Домби! – сказал Вальтер, проникнутый необыкновенным восторгом. – Как я рад, что был в это время на пристани. Теперь вы в такой же безопасности, как если бы защищала вас целая рота храбрых моряков на военном корабле. – Я не стану больше плакать, отвечала Флоренса, – теперь я плачу только от радости.

Плачет от радости, – думал Вальтер, – и я причина этой радости.

– Пойдемте, мисс Домби. Вот и другой башмак вы обронили; наденьте лучше мои, мисс Домби.

– Нет, нет, нет, не беспокойтесь, – сказала Флоренса, останавливая юношу, когда тот поспешно начал разуваться. – Мне хорошо и в этих башмаках, право, хорошо.

– Ну, да, – сказал Вальтер, взглянув на ее ноги, – мои были бы слишком велики для вас. О чем я думаю! В моих вам вовсе нельзя идти. Пойдемте, мисс Домби. Посмотрим, какой мошенник решится теперь оскорбить вас?

И они пошли рука об руку, не обращая ни малейшего внимания на проходящих, которые с изумлением смотрели на странную чету. Вальтер был совершенно счастлив, и в глазах его искрилась беспредельная энергия. Становилось темно, полз туман, и уже начинал накрапывать дождь; но счастливая парочка не заботилась ни о чем и быстро продолжала идти вперед. Оба они совершенно погружены были в последние приключения, и Флоренса обо всем рассказывала с невинной откровенностью своего возраста, между тем как Вальтер слушал ее с напряженным вниманием, воображая себя не на грязной туманной улице Лондона, а на каком-нибудь пустынном тропическом острове. – Далеко нам идти? – спросила, наконец, Флоренса, подняв глаза на лицо своего товарища.

– Ах, да! – сказал Вальтер, останавливаясь, – куда это мы? Знаю, знаю. Но теперь контора заперта, мисс Домби. Там никого нет. Мистер Домби уже давно ушел. Нам надо идти к вам домой или… знаете ли, что? Пойдемте лучше к моему дяде: он живет отсюда близехонько. Там вы переоденетесь, отдохнете и поедете домой в карете. Не лучше ли этак?

– Я тоже думаю, – отвечала Флоренса, – не лучше ли этак? Как думаете?

Они остановились в раздумье среди улицы.

Потом Вальтер с беспокойством начал озираться, чтобы найти предмет для нового разговора, и когда Флоренса в эту самую минуту опять обронила несчастный башмак он вызвался донести ее на руках к дому своего дяди. Флоренса, несмотря на чрезвычайную усталость, с улыбкой отклонила эту услугу, и так как они уже были недалеко от деревянного мичмана, Вальтер вспомнил по этому поводу о кораблекрушениях и страшных несчастиях на море, рассказывая, как иной раз смелые мальчики, гораздо меньше его, выручали и спасали девочек гораздо старше Флоренсы. Этот интересный разговор был в полном разгаре, когда, наконец, пришли они к дверям мастера морских инструментов.

– Эй, дядя! дядюшка Соль! – закричал Вальтер, опрометью вбегая в магазин и начиная говорить без всякой связи, едва переводя дух.

– Удивительное приключение! Дочь мистера Домби заблудилась на улице, какая-то старая ведьма ограбила ее с ног до головы, а я ее нашел, привел к тебе, – да загляни же сюда, – эй, ты, дядя Соломон!

– Силы небесные! – воскликнул дядя Соль, отскакивая в ужасном волнении от своих любимых инструментов. – Может ли это быть? Смотри, я…

– Нечего тут смотреть, когда я тебе говорю! Иди-ка, придвинем к камину софу, – да поставь на стол тарелки, дядюшка Соль, да подай чего-нибудь пообедать, – она голодна. Сбросьте свои негодные башмаки, мисс Флоренса, – сядьте сюда подле камина, – вот так, положите ножки на решетку, ах, как они мокры! – Так-то, дядюшка Соль, – удивительное приключение! Ух, как я разгорелся!

Соломон Гильс разгорелся не менее племянника, когда начал хлопотать и возиться около неожиданной гостьи. Он гладил Флоренсу по голове, вытирал ее ноги своим платком, нагретым у камина, готовил для нее обед, просил ее есть и пить, и в то же время следил глазами за Вальтером, который метался из угла в угол, кричал, стучал, вдруг принимался за двадцать дел и не делал ничего.

– Вот что, дядя! – сказал он, наконец, схватив свечу, – ты погоди минуточку, а я сбегаю на чердак, переменю куртку, и – марш. Ведь вот оно, какие чудеса: не правда ли?

– Дружочек мой, – говорил Соломон, который с очками на носу и большими часами в кармане все время бегал между Флоренсой на софе и племянником во всех углах комнаты, – это такое необыкновенное…

– Ничего, ничего, дядя Соль. Ты угощай обедом. Мисс Флоренс, пожалуйста, ешьте.

– Ах, да, да, да! – вскричал Соломон, подавая огромную ногу баранины, как будто угощал великана. – Я уж похлопочу о ней, Валли. Бедняжечка. Как она голодна, я думаю. А ты ступай и будь готов.

Вальтер очень недолго был на чердаке, а между тем в его отсутствие усталая гостья задремала у камина. Соломон Гильс, начавший понемногу приходить в себя, затворил комнату и заслонил решеткой камин, чтобы огонь не беспокоил ребенка. Таким образом, когда мальчик воротился, Флоренса почивала очень спокойно.

– Славно, дядя, славно! – шептал он, хватая Соломона в охапку, так что у того краска выступила на лице. – Теперь я пойду. Только надо взять с собой ломоть хлеба: я ужасно голоден. Ты смотри, не разбуди ее, дядюшка Соль!

– Нет, нет, не разбужу, – говорил Соломон. – Прехорошенькая девочка.

– Еще бы, – сказал Вальтер, – я в жизни не видел такого личика. Так-то, дядюшка Соль. Ну, теперь я иду.

– Пора, пора. Ступай! – говорил Соломон.

– Дядюшка, а, дядюшка! – вскричал Вальтер, выглядывая из-за дверей.

– Ты еще не ушел, – сказал Соломон.

– Здорова ли она?

– Совершенно здорова.

– Ну, великолепно. Теперь, я иду.

– Теперь, конечно, уйдешь! – произнес про себя Соломон.

– Эй, дядя Соль! – вскричал Вальтер, высовывая голову из-за дверей.

– Ты еще не ушел! – сказал Соломон.

– Вот что, дядюшка Соломон. Как она теперь?

– Совершенно спокойна и счастлива, Валли, ступай.

И на этот раз он действительно ушел.

Соломон Гильс, потеряв аппетит, уселся по другую сторону камина и, внимательно наблюдая за спящей Флоренсой, начал строить великолепные воздушные замки самой фантастической архитектуры. В этом положении он, в своем валлийском парике и кофейном камзоле, был очень похож на таинственного волшебника, который держал молодую девушку в зачарованном сне.

Вальтер, между тем, помчался во всю прыть к дому мистера Домби, беспрестанно высовывая из кареты голову, чтобы заставить извозчика ехать скорее. Когда, наконец, остановились у подъезда, он мгновенно выскочил из экипажа и, доложив о своем приходе, прямо побежал в библиотеку, где господствовало в эту минуту великое смешение языков и куда собрались на общее совещание: мистер Домби, его сестра, мисс Токс, Ричардс и Сусанна Ниппер.

– Прошу извинить, сэр, – сказал Вальтер, быстро вбегая в комнату, мне очень приятно известить вас, что беды нет никакой. Мисс Домби нашлась.

Когда мистер Домби повернулся к вошедшему вестнику на своем кресле, он представлял поразительный контраст с этим живым запыхавшимся мальчиком, с открытым лицом и развевающимися волосами, который, по-видимому, весь проникнут был необыкновенным восторгом и одушевлением.

– Я говорил тебе, Луиза, что она найдется, – сказал мистер Домби, небрежно оборачивая через плечо голову к миссис Чик, которая заливалась слезами вместе с мисс Токс. – Скажите слугам, чтобы прекратили поиски. Мальчика я знаю: это молодой Гай, из конторы. Говорите, любезный, каким образом нашлась моя дочь? Мне известно, как ее потеряли.

Тут мистер Домби величественно посмотрел на бедную Полли.

– Но как она нашлась? – продолжал он, – и кто ее нашел?

– Мне сдается, сэр, – скромно отвечал Вальтер, – что нашел мисс Домби я. То есть, не то, что я мог бы вменить себе в заслугу, что я действительно ее нашел, сэр; но я оказался счастливым орудием ее…

– Это что значит? – сурово прервал мистер Домби, которому, по-видимому, крайне не нравилось, что мальчик гордился своим участием в этом деле, – не то, чтобы вы действительно нашли мою дочь, а оказались счастливым орудием?.. Говорите яснее. Вальтер кое-как объяснил весь ход дела и сообщил, почему мисс Домби осталась у его дяди.

– Слышишь, девочка? – сказал мистер Домби, обращаясь к Сусанне. – Возьми все, что нужно, ступай с этим молодым человеком и привези мисс Флоренсу домой. А вы, любезный, завтра получите награду.

– Вы слишком добры, сэр, – сказал Вальтер. – Уверяю вас, я не думал ни о какой награде.

– Вы еще слишком молоды, Вальтер Гай, – произнес мистер Домби почти гневно, – нет надобности знать, о чем вы думали или не думали. Вы вели себя, как следует, и этого довольно. Луиза, вели дать ему вина.

Мистер Домби очень неблагосклонно следил за Вальтером, когда тот, в сопровождении миссис Чик, выходил из комнаты, и нет сомнения, умственный взор его выражал еще большую неблагосклонность, когда услужливый мальчик ехал к своему дяде вместе с Сусанной Ниппер.

Между тем Флоренса успела отдохнуть, пообедать и теснейшим образом подружиться с дядюшкой Соломоном, с которым она с полной откровенностью разговаривала о всякой всячине. В этой беседе застала ее черноглазая нянька, которую, впрочем, теперь можно было назвать красноглазой, – так много плакала она нынешний день. Не говоря ни слова, не сделав ни малейшего выговора, она заключила свою воспитанницу в объятия и была, по-видимому, совершенно счастлива этой встречей. Она с большим старанием одела Флоренсу в ее собственное платье, и через несколько минут гостеприимные хозяева увидели перед собой настоящую мисс Домби.

– Доброй ночи, – сказала Флоренса, обращаясь к Соломону. – Вы были со мной очень добры.

Старик Соль был совершенно счастлив и от избытка нежности поцеловал свою маленькую гостью.

– Доброй ночи, Вальтер! – сказала Флоренса.

– Прощайте, – сказал Вальтер, подавая ей обе руки. Прощайте!

– Я никогда не забуду вас, – продолжала Флоренса, – никогда, никогда. Прощайте, Вальтер.

И в невинности благодарного сердца, девочка подняла к нему лицо. Вальтер склонился к ней и тут же выпрямился. Лицо его пылало, и он смущенно смотрел на дядю. – Где же Вальтер? Ну, доброй ночи, Вальтер! Прощайте, Вальтер! Дайте руку, Вальтер, вот так! Прощайте, прощайте! – восклицала девочка, когда Сусанна усаживала ее в карету, и даже, когда экипаж двинулся с места, она несколько раз махнула платком. Вальтер, стоя на крыльце, весело отвечал на ее поклоны, устремив взор на удаляющийся экипаж, между тем, как деревянный мичман позади него, казалось, так же, как и он, посылал прощальные приветствия гостье, ни на что больше не обращая внимания.

Скоро Флоренса подъехала к родительскому дому и вошла в библиотеку, где опять господствовало смешение языков. Карете велено было дожидаться «для миссис Ричардс», как таинственно прошептала горничная, когда Сусанна проходила мимо.

Возвращение пропадавшего ребенка произвело весьма слабое впечатление на отца. Мистер Домби, никогда не любивший своей дочери, небрежно поцеловал ее в лоб и сделал наставление, чтобы вперед она не смела выходить из дому с неверными слугами.

– Ричардс, – произнес мистер Домби, – вы оставляете этот дом, потому что осмелились уйти с моим сыном, – с моим сыном, – мистер Домби с особой выразительностью повторил эти два слова, – в такой притон и в такое общество, о котором нельзя подумать без содрогания. Что же касается до приключения с Флоренсой, я считаю его в некотором смысле счастливым и благоприятным обстоятельством, потому что без него никогда бы не узнал вашей вины, между тем как теперь вы сами вынуждены были рассказать обо всем. Луиза, – продолжал мистер Домби, обращаясь к сестре, – другая нянька, думаю я, может остаться, потому что она еще слишком молода и поневоле увлечена была соблазнительным поведением кормилицы. Теперь потрудись распорядиться, чтобы извозчику заплатили до, – здесь мистер Домби приостановился и сделал презрительную мину, – до садов Стэггса.

Здесь мисс Ниппер громко зарыдала.

Когда бедная Полли пошла к дверям, Флоренса уцепилась за ее платье и заплакала преотчаянным образом, упрашивая добрую няню не уходить из дому. Какой удар для гордого отца! Видеть, как собственное детище, собственная плоть и кровь, от которой нельзя же было отказаться, вешается в его присутствии на шею посторонней презренной женщины, – да это то же, что кинжал в сердце, или острая стрела в мозг. Ему, правда, никакого не было дела, кого любит или ненавидит его дочь; но его обдало смертельным холодом при одной мысли, что тоже самое могло со временем повториться и с его сыном. Как бы то ни было, на этот раз его сын плакал всю ночь. И не удивительно: бедный Павел терял свою вторую мать, или вернее, первую, которую ему пришлось узнать. Жизнь его снова омрачалась. Тот же удар лишил его сестру единственного друга, и Флоренса горько рыдала до глубокой полночи, пока печальный сон не сомкнул ее глаз. Но это не относится к делу; не станем тратить понапрасну слов.

Глава VII
Дальнейшие успехи Павла, его рост и характер

Сны Павла постепенно менялись. Сознание крепло. Предметы и впечатления во множестве зароились вокруг нового жителя мира, растревожили его покой, и он незаметно перешел от младенческого возраста к детскому, стал говорящим, ходящим, удивляющимся Домби.

После изгнания Ричардс, детский департамент в хозяйственном министерстве мистера Домби поступил в заведывание временного комитета, главными членами которого, разумеется, оказались миссис Чик, и мисс Токс. Эти особы с изумительным усердием принялись за дело.

Однако, маленький Павел, несмотря на их неусыпную заботливость и настойчивые попечения, развивался туго. Слабенький от природы, он, лишившись кормилицы, начал тосковать, сохнуть, чахнуть и долго, казалось, искал свою потерянную мать.

Каждый прорезывающийся зуб был для него страшным барьером, каждый прыщик во время кори – каменной стеной, через которую приходилось перепрыгивать с большой опасностью. Он сваливался при каждом припадке коклюша, и тут без пощады давила его целая стая детских болезней, долго мешавших ему подняться на ноги.

Переохлаждение при крещении нанесло ему большой удар, поразив, по-видимому, какую-то чувствительную часть его организма, и он не мог оправиться под холодной кровлей родительского дома. С того дня он стал несчастным ребенком, и это мнение о нем не раз высказывала миссис Виккем.

Миссис Виккем была женой трактирного слуги. Спустя два или три дня после мучительного отнятия Павла от груди, она вступила в должность няньки. Миссис Виккем была женщина смирная с бледным цветом лица, с бровями, всегда поднятыми кверху, с головой, всегда опущенной вниз. Она беспрестанно жаловалась на собственную горестную судьбу, горевала о несчастиях других и с благодарностью принимала соболезнования о себе самой.

Почти нет надобности говорить, что мистер Домби решительно ничего не знал о каких-либо неудобствах маленького Павла. Он решил, что ребенок необходимо должен проходить по всем этим мытарствам детских недугов и чем скорее он пройдет их, тем лучше. Если бы он мог откупить от них своего сына или поставить вместо него наемное лицо, как это бывает при рекрутских наборах, то он был бы очень рад воспользоваться таким средством на самых щедрых условиях. Но так как этого, очевидно, сделать было невозможно, то он проявлял лишь по временам гордое изумление насчет непостижимых распоряжений природы и утешался мыслью, что вот еще благополучно пройден верстовой столб на трудной дороге жизни, и великая цель путешествия становится все ближе. Господствующим его чувством, разгорающимся по мере возрастания Павла, было нетерпение. Нетерпение дождаться, наконец, того времени, когда торжественным образом осуществятся его блистательные надежды.

Однако, он любил своего сына, как только мог любить. Если оставалось еще теплое местечко в этом ледяном сердце, оно принадлежало сыну; если на затверделой его поверхности мог отражаться чей-нибудь образ, то это был образ его сына, не младенца сына, и не отрока, а взрослого сына, представителя фирмы. Вот почему торопился он скорее пробежать первые страницы его истории и с нетерпением заглядывал в отдаленное будущее. Вот почему, также, при всей своей любви, он мало или вовсе не заботился о ребенке, рассчитывая, что так или иначе, ребенок непременно станет взрослым, для которого он каждый день строил проекты, как будто перед ним лицом к лицу стоял представитель торгового дома в полном расцвете молодости и красоты.

Наконец, Павлу минуло пять лет. Он был красивый мальчик, но на его бледном, худощавом лице отражалась болезненная задумчивость, так что миссис Виккем, посматривая на него, многозначительно качала головой и вздыхала из глубины сердца. По некоторым признакам можно было заключить, что характер у него будет повелительный: он уже начинал понимать свое достоинство и то, что окружающие его вещи и лица сотворены для подчинения. По временам угрюмость его проходила, и он резвился, как другие дети; но зато иной раз задумчиво сидел на своем крошечном кресле и мечтал или говорил глубокомысленно, как столетний старичок, утомленный мирной суетой. Случалось, иногда играл он в детской с Флоренсой или погонял хлыстиком мисс Токс, которая служила для него лошадкой; но потом вдруг, совершенно неожиданно, овладевало им уныние, и он жаловался на усталость. Всего чаще находила на него эта хандра вечером после обеда, когда по обыкновению маленькое кресло переносили в гостиную, где сидел он вместе с отцом подле камина. Это была самая странная чета, какую когда-либо освещал каминный огонь.

Мистер Домби, не покидая важной осанки, величаво взирал на яркое пламя, а маленькая копия его, со стареньким лицом, созерцала это красное явление с напряженным вниманием мудреца. Мистер Домби обдумывал многосложные планы и предположения, а в голове маленькой копии копошились несвязные мечты, полузрелые мысли и туманные образы. Мистер Домби неподвижно держал голову вверх от гордости и от накрахмаленного галстука; маленькая копия сохраняла такую же позу по наследству и по бессознательному подражанию. Оба удивительно походили друг на друга и в то же время были чудовищно противоположны.

В одном из таких случаев, когда оба они долго безмолвствовали, и мистер Домби знал только, что сын его не спит, потому что, случайно взглянув, увидел в его глазу яркое отражение огненного изумруда, маленький Павел прервал молчание таким образом:

– Папа, что такое деньги?

Внезапный вопрос так совпал с предметом размышлений мистера Домби, что он был совершенно озадачен.

– Что такое деньги, Павел? – отвечал он, – деньги?

– Да, – сказал ребенок, облокачиваясь на ручку кресла и обращая странное лицо на мистера Домби, – что такое деньги?

Мистер Домби был поставлен в затруднение. Он хотел бы дать ученый коммерческий ответ, определяя деньги общим мерилом ценности вещи и распространяясь о курсе, о возвышении и понижении курса, об ассигнациях, векселях, золотых слитках, о сравнительной ценности благородных металлов, и так далее, но взглянув, на кресло, низенькое, очень низенькое кресло, сказал только:

– Золото, серебро и медь. Гинеи, шиллинги, полу пенсы. Ты же знаешь их?

– Ну, да, я знаю, – отвечал Павел, – но я не об этом думаю, папа. Я хочу знать, что такое деньги?

– Земля и небо! Каким стариком казался он, когда опять поднял глаза на своего отца.

– Что такое деньги? – сказал мистер Домби с крайним изумлением, отодвигая свой стул, чтобы лучше рассмотреть самоуверенного крошку, предложившего такой смелый вопрос…

– Да, папа, я хочу знать, что деньги могут сделать? – отвечал Павел, складывая на груди свои руки (они были уже довольно длинны) и посматривая то на огонь, то на отца, опять на огонь и опять на отца.

Мистер Домби придвинул стул на прежнее место и погладил сына по голове.

– Со временем ты лучше узнаешь эти вещи, – сказал он, – деньги, друг мой, делают всякие дела.

Говоря это, мистер Домби взял маленькую руку сына и слегка начал хлопать ею по своей. Но сын при первой возможности высвободился и с нетерпением стал тереть ладонью о кресло, как будто его ум заключался в ладони и нужно было настроить его. Потом еще раз взглянул он на камин, как будто огонь был его советником и суфлером. Помолчав, он сказал:

– Всякие, папа?

– Да, почти всякие, – отвечал мистер Домби.

– Всякие… Значит, все, не так ли, папа? – спросил сын, не замечая, или, быть может, не понимая разницы между этими словами.

– Да, деньги могут все сделать.

– Так почему же деньги не спасли мою маму? – возразил ребенок. – Не жестоко ли это с их стороны?

– Жестоко! – сказал мистер Домби, поправляя галстук и собираясь с мыслями.

– Нет, хорошая вещь не может быть жестокой. Если деньги хорошая вещь и могут сделать все, – задумчиво говорил мальчик, обратив глаза на камин, – я удивляюсь, почему они не спасли мою маму.

Он уже не спрашивал отца. Быть может, с детской проницательностью, он увидел, что разговор этот не нравился мистеру Домби. Но он вслух повторил эту мысль, как будто она давно занимала и крайне тревожила его. Положив подбородок на руку, он впал в глубокую задумчивость, не спуская вопрошающих глаз с пылавшего огня.

Мистер Домби, оправившись от изумления, но не от некоторой тревоги, – в первый раз его сын заговорил с ним о покойной матери, хотя они почти каждый вечер сидели в гостиной подле камина, – старался по возможности объяснить, что деньги хотя и всемогущи, однако не могут спасти человека, если ему пришло время умереть, и что, к несчастью, все мы, даже в Сити, рано или поздно должны умереть, как бы ни велико было наше богатство.

– Но деньги, – говорил мистер Домби, – доставляют нам всеобщий почет, уважение, удивление других людей. С деньгами мы можем прославиться и навести страх на все, что нас окружает, а случается, и очень нередко, что можно деньгами отдалить от себя даже самую смерть, на весьма долгое время. Так, например, твоя мать за деньги пользовалась услугами мистера Пилькинса и знаменитого доктора Паркера Пепса. Этого врача ты не знаешь, а мистер Пилькинс очень часто помогал и тебе. Словом, деньги делают все, что только можно сделать.

И еще много таких же мыслей старался мистер Домби вложить в голову своего сына. Ребенок слушал внимательно и, казалось, понимал почти все, что ему говорили.

– А ведь вот, папа, деньги не могут меня сделать здоровым и сильным, – сказал Павел после короткой паузы, потирая крохотные ручонки.

– Ну, ты вполне здоров и силен, – возразил мистер Домби, – разве не так?

Маленький старичок с лукавым видом поднял на отца печальные глаза.

– Ты здоров и силен, как все дети в твоем возрасте, не правда ли? – сказал мистер Домби.

– Флоренса, правда, старше меня, и я не могу быть так здоров и силен, как она, я знаю, – возразил ребенок, – но, когда Флоренса была так же мала, как я, она, я думаю, играла, сколько хотела, и никогда не уставала. А если бы знал ты, как я иногда устаю! Все кости болят у меня, – Виккем говорит, что это кости, – и уж я не знаю, что мне делать.

И маленький Павел, грея руки, пристально смотрел через каминную решетку, как будто в камине фантастические духи разыгрывали для него комедию.

– Это, видно, бывает с тобой по вечерам, – сказал мистер Домби, ближе подвигаясь к сыну и тихонько положив руку на его спину.

– О, нет, папа, – возразил ребенок, – дети всегда устают вечером и потом спят по ночам очень крепко. Это бывает со мной днем. Я лежу тогда у Флоренсы на коленях, и она поет мне песни. А по ночам я вижу во сне диковинные вещи.

На этот раз мистер Домби был очень встревожен и решительно не знал, что говорить. Он подвинулся к сыну и безмолвно смотрел на его лицо, при слабом блеске огня, продолжая держать левую руку на его спине, как будто она притянута была магнетической силой. Однажды он попробовал правой рукой повернуть к себе его голову, но ребенок тотчас же принял прежнюю позу и уже не отрывал глаз от порхающего пламени, пока нянька не пришла звать его в постель.

– Я хочу, чтобы за мной пришла Флоренса, – сказал Павел.

– Разве вы не хотите идти со своей бедной няней, мистер Павел? – спросила Винкем, испуская глубокий вздох.

– Но хочу, – отвечал Павел, усаживаясь на своем кресле, как господин, которому должны повиноваться.

Призывая благословение на его невинность, миссис Виккем ушла, и через минуту вместо нее появилась Флоренса. Ребенок мгновенно воодушевился и, вскочив с кресла, очень бойко раскланялся с отцом, пожелав ему доброй ночи. Лицо его повеселело и приняло такое детское выражение, что мистер Домби не мог надивиться внезапной перемене.

Когда дети вышли из комнаты, ему вдруг послышался нежный голосок, распевавший какую-то песню. Припомнив слова Павла о поющей сестре, он отворил дверь и взглянул. Флоренса взбиралась по ступеням огромной и пустой лестницы, держа на руках маленького брата, который, положив голову на плечо сестры, обвился руками вокруг ее шеи. И пока всходили они, Флоренса пела, Павел слабенько подтягивал, а мистер Домби безмолвно смотрел на них. Дети, иногда останавливаясь, добрались до верха, вошли в комнату и скрылись из виду, а мистер Домби все еще стоял у дверей с глазами, обращенными кверху, и только когда бледный свет луны осветил его через тусклое окно в потолке, он побрел в свою спальню.

На другой день миссис Чик и мисс Токс получили приглашение на домашнее совещание. Мистер Домби, без всякого предварительного объяснения, открыл заседание вопросом:

– Что происходит с Павлом? Что думает о нем мистер Пилькинс? Ребенок не так здоров, как желательно было бы видеть.

– Удивляюсь твоей проницательности, дорогой Павел, – отвечала миссис Чик, – ты сразу угадал истину. Да, малютка наш не так здоров, как желательно бы видеть. Дело в том, мой милый, что его умственные способности развиваются с непостижимой быстротой. Его великому духу тесно в маленьком теле. Как умно, как рассудительно говорит этот дивный ребенок! Никто бы не поверил. Помнишь, Лукреция, как рассуждал он вчера о похоронах!

– Я опасаюсь, – сказал мистер Домби, недовольно прерывая сестру, – что некоторые нескромные особы внушают моему сыну неприличные мысли. Вчера вечером он вдруг заговорил со мной о своих костях. Желал бы я знать, кому какое дело до костей моего сына. Надеюсь, он не живой скелет.

– Далеко от этого! – сказала миссис Чик с неописуемым выражением.

– Надеюсь, – сурово отозвался брат. – И еще похороны. Кто смеет говорить моему сыну о похоронах! Мы не гробовщики, я думаю, не могильщики!

– Далеко от этого! – сказала миссис Чик с тем же невыразимым чувством.

– Кто же смеет, говорю я, внушать моему сыну такие черные мысли? Вчера он не на шутку напугал меня. Тебя спрашиваю, Луиза, кто вбил ему в голову такие вещи?

– Тут, кажется, нечего долго расспрашивать и допытываться, – отвечала миссис Чик после минутного размышления. Если сказать правду, нянька у нашего малютки не очень веселого нрава. Но зато миссис Виккем рачительна, внимательна, усердна. Это самая скромная и смирная женщина, какую только я знаю. Если наш малютка немного ослаб после своей последней болезни, если теперь он не так здоров и силен, как желательно было бы видеть, если, вообще, он расстроился и должен на некоторое время потерять возможность…

После гневного выговора за болезнь в костях, миссис Чик не смела произнести страшное слово и, не зная, как закончить фразу, дожидалась вдохновенной выручки от своей приятельницы, которая на этот раз не совсем решительным тоном проговорила:

– Потерять возможность ходить…

– Ходить? – повторил мистер Домби.

– Домашний лекарь сегодня поутру говорил, кажется, о ногах, моя милая, не правда ли? – сказала мисс Токс.

– Ну, да, мой друг, он говорил о ногах, – с кротким упреком, возразила миссис Чик. – Зачем вы спрашиваете меня? Я очень хорошо слышала, как он говорил. Стало быть, вот видите ли, если наш милый Павел может на время лишиться возможности ходить, так беспокоиться решительно не о чем: все дети в его возрасте бывают подвержены таким недугам, и чем раньше он их перенесет, тем лучше. Ты сам это знаешь, дорогой брат.

– Я не сомневаюсь, Луиза, – заметил мистер Домби, – в твоей искренней привязанности к будущему главе моего дома.

– Мистер Пилькинс говорил о Павле сегодня утром.

– Да, сегодня утром, – отвечала сестра, – мы это слышали вместе с мисс Токс: мы тут были. И что это за доктор мистер Пилькинс, удивительный доктор! Он еще осматривал его за несколько дней перед этим и говорил, что ничего, все идет как следует. Это мы слышали вместе с мисс Токс, и ты должен успокоиться, милый Павел. А сегодня мистер Пилькинс рекомендовал нашему малютке морской воздух, и я с ним совершенно согласна – совет очень благоразумный.

– Морской воздух? – повторил мистер Домби, глядя на сестру.

– Да, морской воздух. Беспокоиться тут решительно не о чем, – сказала миссис Чик. Моим детям, Джорджу и Фредерику, тоже предписывали морской воздух, когда они были в этом возрасте; да и сама я пользовалась несколько раз морским воздухом. Что ж тут удивительного? Морской воздух очень полезен. Я с тобой совершенно согласна, Павел, что, может быть, иной раз по неосторожности рассуждали в детской о таких вещах, которые должны быть чужды младенческой душе, но посуди сам, как скрыться от ребенка с такими живыми способностями? Если бы это был обыкновенный ребенок, так ничего бы не случилось, уверяю тебя. Я должна сказать, то есть мы вместе с мисс Токс должны сказать, что кратковременный отъезд из этого дома, брайтонский воздух и особенно физическое и умственное воспитание под руководством такой опытной, благоразумной женщины, как например, миссис Пипчин…

– Это что еще за миссис Пипчин, Луиза? – спросил мистер Домби, раздосадованный фамильярным разговором о неизвестной ему женщине.

– Миссис Пипчин, дорогой Павел, – отвечала сестра, – почтенная пожилая леди. С некоторого времени она посвятила себя исключительно воспитанию и образованию маленьких детей с таким успехом, который доставил ей известность во всех лучших домах.

– Быть может, насчет миссис Пипчин я обязана сказать вам сэр, – заметила мисс Токс, покраснев как вишневая ягода, – что похвала вашей милой сестрицы нисколько не преувеличена. Многие леди и джентльмены, – самое лучшее украшение нынешнего общества, обязаны своим воспитанием этой почтенной леди. Наша покорная слуга также пользовалась ее наставлениями. Самые знатные фамилии поручают ей своих детей.

– Насколько я понимаю вас, мисс Токс, – благосклонно сказал Мистер Домби, – эта почтенная леди содержит учебное заведение?

– Не знаю, право, можно ли миссис Пипчин назвать владелицей учебного заведения. Видите ли, это не то, чтобы какое-нибудь подготовительное училище, вовсе нет, а заведение ее в некотором роде, так сказать, воспитательно-образовательный приют для благородных детей.

– Куда принимаются только дети из самого высшего круга, – добавила миссис Чик, выразительно взглянув на брата.

– О, конечно, – подтвердила мисс Токс, – да и то не иначе, как по протекции.

Все эти сведения мистер Домби признал удовлетворительными.

Домашний медик советует его сыну переменить обстановку и отлучиться на некоторое время из родительского дома. Нечего и говорить, что тут нельзя медлить. Мистер Домби был бы в отчаянии, если бы для сына оказались остановки на пути к достижению великой цели. На рекомендацию сестры и ее приятельницы можно было положиться: уж если они решаются на некоторое время разлучиться со своим ненаглядным питомцем, то конечно совершенно уверены в благодетельных последствиях этой разлуки.

– Кто же поедет с маленьким Павлом, если завтра, после предварительных справок, мы решимся отправить его в Брайтон к этой леди? – спросил мистер Домби после некоторого размышления.

– Мне кажется, братец, – отвечала миссис Чик, – его теперь никуда нельзя отправить без Флоренсы. Он слишком привязался к сестре и не отстанет от нее: у ребенка всегда свои капризы, мой милый.

Мистер Домби повернул голову, медленно пошел к шкафу и взял на удачу какую-то книгу.

– А еще кто, кроме Флоренсы, Луиза? – сказал он, несмотря на сестру и небрежно переворачивая листы.

– Еще Виккем, разумеется, то есть, я хочу сказать, что кроме Виккем никому и не нужно с ним ехать, – отвечала сестра. – Павел будет теперь в таких руках, что всякий другой надзор только помешал бы миссис Пипчин. Впрочем, разумеется, братец, тебе не худо будет самому, по крайней мере раз в неделю, ездить в Брайтон.

– Разумеется, – сказал мистер Домби и целый час после этого смотрел в книгу на одну страницу, не видя ни одного слова.

Знаменитая миссис Пипчин была очень невзрачная старая леди, с крючковатым носом, с перегнутой спиной, с лицом, испещренным как дурной мрамор, и жесткими серыми глазами, которые как будто можно было колотить на наковальне молотком, без всяких последствий. Воспитывая детей, она действительно приобрела громкую славу, и весь секрет ее искусства состоял в том, что она всегда давала детям то, чего они терпеть не могли, и никогда не давала того, что они любили: это, видите ли, смягчало буйные наклонности детей. Вообще, миссис Пипчин была в значительной степени сварливая и вздорная женщина.

«Замок» этой мучительницы детей находился в Брайтоне, недалеко от морского берега, на меловатой, кремнистой и бесплодной почве, где в палисадниках, перед хрупкими, сухопарыми домами ничего не могло расти, кроме крапивы и ноготков. Воздух в летнее время никогда не проникал в укрепленное жилище миссис Пипчин, а зимой ему нельзя было выбраться оттуда на волю.

Страшная духота увеличивалась еще более от глиняных, стоявших на окнах горшков с черноземом, который по всему заведению распространял свои земляные испарения. Так как миссис Пипчин запрашивала всегда огромную цену за своих пансионеров и притом умела держать себя величественно перед всеми, кто в ней нуждался, то ее считали решительной леди, в совершенстве знакомой с характерами детей.

Спустя три дня после того, как заговорили о ней в доме мистера Домби, она заключила весьма выгодные условия с знаменитым капиталистом, приняв в свой замок Флоренсу и ее маленького брата.

Миссис Чик и мисс Токс, совершив путешествие в Брайтон, сдали с рук на руки своего воспитанника и на другой же день вернулись в Лондон.

Миссис Пипчин, прислонившись к камину, осматривала новичков с ног до головы, с опытностью старого солдата. Между тем племянница миссис Пипчин, подчиненная ей раба, женщина средних лет, тощая, с угрями на носу, снимала чистый воротничок с шеи воспитанника Байтерстона. Другая и последняя пансионерка, мисс Панки, была на этот раз заключена в «тюремный замок» за то, что неосторожно фыркнула три раза в присутствии гостей. Тюремным замком называлась пустая комната, назначенная для карцера.

– Ну, сэр, – сказала мисс Пипчин, обращаясь и Павлу, – нравлюсь ли я тебе?

– Я думаю, вы никогда мне не понравитесь, – отвечал Павел. – Мне надо уехать отсюда – это не мой дом.

– Конечно, нет, тут я живу, возразила – Пипчин.

– Прегадкий дом, – отвечал Павел.

– А есть местечко еще похуже, – сказала миссис Пипчин, – куда запирают дурных детей.

– Был он когда-нибудь в том местечке? – спросил Павел, указывая на Байтерстона. Миссис Пипчин, в знак согласия, кивнула. И Павлу в этот день было достаточно дел – он усердно изучал своего нового товарища Байтерстона, пережившего такой таинственный и даже страшный опыт.

В час пополудни подали обед из разных мучных блюд и овощей. К этому времени явилась и мисс Панки, кроткая маленькая девочка с голубыми глазами, которую каждое утро полоскали и терли до того, что скоро, по-видимому, должны были стереть все тело с ее костей. Миссис Пипчин, освободив ее из заключения, не преминула сделать соответственное случаю назидание, доказывая весьма убедительно, что всякий, кто фыркает при гостях, не попадет на небо. Укоренив эту глубокую истину в сердце преступной воспитанницы, она предложила для ее насыщения жиденький суп из риса. Племянница миссис Пипчин, Беринтия, получила на свою долю порцию холодного поросенка; а сама миссис Пипчин кушала особо для нее приготовленное блюдо, бараньи котлеты, распространявшие очень приятный запах – ей, по слабости здоровья, предписано было употреблять всегда горячие кушанья и преимущественно бараньи котлеты.

После стола все дети, по заведенному порядку, должны были читать благодарственную молитву со включением в нее особенного пункта, где изъявлялось благодарение хозяйке за хороший обед. Миссис Пипчин поспешила лечь в постель: отдых после горячих котлет необходим был для ее здоровья. Дети, между тем, вместе с Беринтией или Берри, удалились в тюремный замок, так как дождь не позволял на этот раз гулять по морскому берегу. Комната, получившая такое название, выходила своим окном на медовую стену, подле которой стояла бочка с водой. Этот угрюмый карцер был, однако, сейчас, единственным веселым местом во всем доме.

Дети начали резвиться, и Берри приняла деятельное участие в их играх, которые, впрочем, ко всеобщему огорчению, скоро были прекращены обеспокоенной хозяйкой, сердитым стуком в стену…

Тогда Берри шепотом стала рассказывать разные любопытные истории, и эта беседа продолжалась вплоть до сумерек. За чаем пансионеры насыщались молоком, водой, хлебом и маслом. Миссис Пипчин наливала себе из особого черного чайничка и вкушала с большим аппетитом поджаренный на масле хлебец, только что вынутый из печи. Однако ни горячие котлеты, ни горячий чай с горячим поджаренным хлебом, по-видимому, нисколько не разогрели холодную внутренность миссис Пипчин, она все так же была брюзглива.

В урочный час дети прочли молитву на сон грядущий и отошли в свои постели. Мисс Панки боялась спать одна в темноте, и потому миссис Пипчин каждый вечер своеручно погоняла ее наверх, как овечку; но и после того малютка долго еще хныкала в своем уединенном чуланчике, так что миссис Пипчин по временам заходила журить ее. В половине десятого миссис Пипчин вынула из печи горячий сладенький пирожок, ей никак нельзя было уснуть без сладенького пирожка, – и в комнате распространилось очень приятное благоухание, изменившее на несколько минут обыкновенный запах.

Через полчаса весь замок погрузился в глубокий сон.

Завтрак на другой день был почти такой же, как вечерний чай, с той разницей, что миссис Пипчин кушала булку вместо поджаренного хлебца и казалась еще сердитее обыкновенного.

Мистер Байтерстон читал вслух родословную из книги бытия, спотыкаясь на собственных именах, как хромая лошадь на мельнице. После этого назидательного чтения маленькую Панки погнали в ванну, а мистер Байтерстон должен был выдержать какую-то особую пытку в морской воде, откуда вышел посинелый и крайне расслабленный. Павел и Флоренса ходили гулять по морскому берегу в сопровождении Виккем, которая все это время заливалась горючими слезами и более, чем когда-либо, жаловалась на горемычную судьбу.

В десять часов открылось утреннее чтение.

Относительно воспитания миссис Пипчин была тех мыслей, что детский ум покрыт толстой корой невежества и нужно сразу разрывать эту кору, как устричную раковину; поэтому уроки ее производили на детей бурное и оглушительное действие. Предметом чтений обыкновенно был злой мальчик, которого под конец истории пожирал лев или медведь. Миссис Пипчин не подозревала, что дитя, как распускающийся цветок, требует постепенного развития, сопровождаемого осторожными поощрениями.

Такова была ежедневная жизнь в замке миссис Пипчин. В субботу вечером приезжал мистер Домби, и Флоренса с Павлом должны были отправляться и нему в гостиницу пить чай. Они оставались у отца все воскресенье и обыкновенно выезжали перед обедом гулять. Злость миссис Пипчин в это время доходила до остервенения. Мисс Панки возвращалась из Роттерлина от своей тетки в глубокой печали. Что касается мистера Байтерстона, у которого все родные были в Индии, он должен был по воскресеньям отстаивать все церковные службы, а в промежутки между ними неподвижно сидеть на одном месте со сложенными накрест руками, не смея пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Эта церемония до того надоела бедному пареньку, что однажды в субботу вечером он обратился к Флоренсе с покорнейшей просьбой, не может ли она указать ему дорогу в Бенгалию.

Вообще, все были уверены, что миссис Пипчин мастерски обходилась с детьми. Ребенок мог быть весел и жив, но, прожив два-три месяца под этой кровлей, возвращался домой присмиревшим. Говорили также, что этот образ жизни делает большую честь любящему сердцу миссис Пипчин.

Павел обычно сидел в маленьком кресле подле камина и смотрел во все глаза на эту почтенную леди. По-видимому, он вовсе не знал, что такое скука, если с таким отчаянным вниманием мог рассматривать миссис Пипчин. Он не любил и не боялся ее; но что-то в чертах ее лица притягивало его. И он сидел, смотрел на нее, грел руки, и опять смотрел, не спуская глаз с нее до тех пор, пока миссис Пипчин, при всей своей храбрости, не приходила в замешательство от этого взгляда. Однажды, когда они остались одни, миссис Пипчин спросила, о чем он думает.

– О вас, – отвечал Павел без малейшего смущения.

– Что же ты обо мне думаешь? – спросила миссис Пипчин.

– Я думаю, что вы должно быть очень стары, – сказал Павел.

– Об этом ты не должен говорить, юный джентльмен, – возразила старая леди, – впредь не делай этого.

– Почему? – спросил Павел.

– Потому что это неучтиво, – сказала брюзгливо миссис Пипчин.

– Неучтиво? – повторил Павел.

– Да, неучтиво.

– А вот Виккем говорит, что неучтиво есть горячие котлеты и поджаренный хлеб, когда другие едят черствые булки, – отвечал Павел с наивным видом.

– Твоя Виккем, – возразила миссис Пипчин, побагровев от гнева, – злая, бесстыдная, наглая бестия.

– Что это такое? – спросил Павел.

– Тебе незачем это знать, – отвечала – Пипчин. Вспомни историю о мальчике, которого до смерти забодал бешеный бык за то, что тот беспрестанно задавал вопросы.

– Как же бешеный бык, – сказал Павел, – мог узнать, что мальчик задает вопросы? Никто не подойдет к быку, если он взбесился, и не станет ему ябедничать. Я не верю этой сказке.

– Ты не веришь? – спросила миссис Пипчин с изумлением.

– Не верю, – сказал Павел.

– Ну, а если бык этот был не бешеный, а прирученный? – возразила миссис Пипчин.

Так как Павел еще не рассматривал вопроса в таком свете, замолчал. Но сейчас же начал вникать, соображать, устремив пытливый взор на свою собеседницу, так что миссис Пипчин благоразумно удалилась, чтобы выждать, пока он не забудет о разговоре.

С этого времени миссис Пипчин почувствовала такое же странное влечение к маленькому Павлу, как и Павел чувствовал к ней. Она стала сажать его подле себя у камина, и он располагался в углу между миссис Пипчин и каминной решеткой, так что маленькое лицо его совершенно поглощалось черным фланелевым платьем. В этой позиции он, казалось, еще пристальнее начал изучать каждую черту, каждую морщинку на лице своей соседки и с такой проницательностью всматривался в серые глаза ее, что миссис Пипчин иногда принуждена была закрывать их и притворяться спящей.

У миссис Пипчин был старый черный кот, который тоже располагался у камина, мурлыкал самым эгоистическим образом и моргал глазами на огонь до тех пор, пока зрачки его не принимали формы восклицательных знаков. Когда вся эта компания вечерком усаживалась у камина, миссис Пипчин, не в обиду будь ей сказано, чрезвычайно была похожа на старую ведьму, а Павел и черный кот казались служащими ей духами, и после этого никто бы не удивился, если бы все они в бурную ночь вдруг выскочили через трубу для своих воздушных похождений.

Здоровье Павла немножко поправлялось, хотя он был все так же слаб, как при первом прибытии в этот дом, и прогулка по морскому берегу его крайне утомляла. Чтобы не ходить ему пешком, соорудили для него маленькую колясочку, в которой он мог лежать очень привольно с азбукой в руках и другими элементарными книгами.

Верный своим странным выходкам, ребенок отослал от себя краснощекого дюжего мальчишку, который вызвался возить его коляску, и взамен выбрал для этой должности его дедушку, старого дряхлого брюзгу, в истасканном клеенчатом камзоле, от которого несло запахом соли и морской травы.

С этим замечательным возницей, в сопровождении Флоренсы подле коляски и плаксивой Виккем, которая должна была идти позади не иначе, как на значительном расстоянии, Павел каждый день выезжал на берег океана и сидел или лежал там по целым часам. В это время никто так не досаждал ему, как маленькие дети, кроме, разумеется, Флоренсы.

– Отойди от меня, пожалуйста, – говорил он обыкновенно, если подходил к нему какой-нибудь мальчик. – Благодарю тебя, да только отойди.

Случалось, детский голосок с участием спрашивал, как он себя чувствует.

– Очень хорошо, благодарю тебя, – отвечал Павел, – да лучше бы тебе отойти подальше. Иди, играй.

И когда мальчик убегал, он оборачивал голову к Флоренсе и говорил:

– Нам не нужно других, не правда ли? Поцелуй меня, Флой.

Ему также, более, чем когда-либо, не нравилось общество Виккем, и он был очень рад, когда она уходила сбирать раковины или потолковать с кумушками. Он любил оставаться совершенно один, вдали от всяких гуляк, и когда подле него сидела за делом Флоренса, читала ему или рассказывала что-нибудь, а ветер, между тем, дул ему в лицо, и вода подступала к колесам его постели – ему ничего более не нужно было.

– Флой, – сказал он однажды, – где эта сторона… Индия, что ли, где живут родственники Байтерстона?

– О, это далеко отсюда, ужасно далеко, – ответила Флоренса, отрывая глаза от работы.

– На целые недели? – спросил Павел.

– Да, мой милый, целые недели надо плыть днем и ночью.

– Если бы ты, Флой, была в Индии, – сказал Павел, помолчав с минуту, – я бы… как это… то, что мама сделала?… Все забываю.

– Полюбил бы меня? – подсказала Флоренса.

– Нет, нет. Разве я не люблю тебя, Флой! Ах, что же такое? Да, да. Умерла. Если бы ты была в Индии, Флой, я бы умер без тебя.

Флоренса поспешно бросила работу, опустила голову на подушку и стала ласкать его.

– И я бы умерла, сказал она, если бы тебя разлучили со мной. Но зачем об этом думать. Кажется, теперь тебе лучше.

– О, мне теперь хорошо, очень хорошо, – отвечал Павел. – Но я не об этом думаю. У меня все не выходит из головы, что я умер бы от тоски, если бы тебя со мной не было.

В другой раз на том же месте он заснул и спал спокойно долгое время; но вдруг он пробудился, сел на подушку и стал вслушиваться.

Флоренса спросила, что ему почудилось.

– Я хочу знать, – отвечал он, пристально всматриваясь в ее лицо, – что оно говорит? Скажи мне, Флоренса, что говорит море?

Она отвечала, что это только шумят волны.

– Да, да, – сказал он, волны шумят, но я знаю, что они всегда говорят что-нибудь. И всегда говорят одно и то же. А что такое там, за волнами?

Он встал и упорно глядел на горизонт.

Флоренса отвечала, что там другой берег и другая страна, но он сказал, что не об этом думает. Он думал о том, что было дальше, еще дальше.

Очень часто, после этого, среди живого разговора, он вдруг замолкал и вслушивался внимательно, стараясь понять, о чем говорит морская волна; потом поднимался и долго смотрел на невидимую страну, там, далеко за горизонтом.

Глава VII
Беда с деревянным мичманом

Молодой Вальтер Гэй ни на минуту не забывал удивительного приключения Флоренсы с доброй бабушкой и, подстрекаемый страстью ко всему загадочному, постоянно думал о нем.

Дядя Соль и капитан Куттль своими тонкими намеками еще больше разгорячали кипучую фантазию молодого человека. Каждое воскресенье они считали непременной обязанностью ненароком потолковать о Ричарде Виттингтоне, об этом знаменитом герое в английской истории, который, как известно, поехал в Индию без копейки в кармане, с одной только мошной, а возвратился оттуда в славе и богатстве и, – о чудо из чудес, три раза был лорд-мэром, начальником и членом городского совета.

К довершению очарования, капитан Куттль промыслил на рынке древнейшее народное стихотворение очень замечательного содержания, в котором рассказывается достоверная быль о том, как один молодой человек, угольщик, не более, влюбился в некую красавицу, именем Пегги, а красавица почувствовала сердечное влечение к угольщику, и как, наконец, молодые люди увенчали свою любовь веселой свадьбой, несмотря на многочисленные препятствия со стороны отца красавицы, знаменитого капитана ньюкастльского корабля. Эта история, намекавшая на Вальтера и Флоренсу, приводила капитана Куттля в самый яростный восторг во все семейные праздники, и особенно в день рождения Вальтера.

В этот торжественный день капитан Куттль уходил в заднюю комнату, затягивал свою любимую песенку и, воодушевляясь постепенно, кричал, наконец, на всевозможные голоса, заливаясь самой громкой трелью при имени П-е-г-г-и.

Между тем сам Вальтер, веселый, беззаботный, простодушный Вальтер, никак не думал отдавать себе отчет в собственных чувствах. Он очень полюбил набережную, где впервые встретил Флоренсу и улицы, где проходил с ней, хотя, по правде говоря, замечательного в них ничего не было. Гадкие башмаки, с которыми столько было хлопот, он берег у себя в комнате и сидя по вечерам на своей постели, рисовал от безделья фантастические портреты доброй бабушки. Он стал, пожалуй, повнимательнее к своему костюму и в свободное время не пропускал случая пройтись по улице, где находился дом мистера Домби, в надежде встретиться с маленькой Флоренсой. Но все это было совершенно невинно и не выходило за пределы детской натуры.

Флоренса очень миленькая девочка, и, разумеется, приятно было полюбоваться на хорошенькое личико. Флоренса беззащитна и слаба. Мысль, что можно оказать ей покровительство и помощь, – весьма привлекательная мысль для юноши, сознающего свою силу. Флоренса благодарное создание, и было истинным наслаждением видеть, как озаряется ее личико искренним чувством признательности. Флоренса была оставлена, забыта гордым отцом, и сердце Вальтера наполнялось живейшим участием к отверженному ребенку.

Шесть или семь раз в год молодые люди встречались на улице и раскланивались. Миссис Виккем, знавшая подробности приключения, не обращала внимания на это знакомство, а мисс Ниппер была очень рада встречам: се привлекало веселое лицо юноши, и она была уверена, что у него превосходное сердце. Таким образом, Вальтер вместо того, чтобы забыть или потерять из виду Флоренсу, еще более сближался с ней. Удивительное начало этого знакомства и другие маленькие подробности, придавшие ему романический характер, были в глазах его прекрасным материалом для фантастических картин, в которых, разумеется, Флоренса всегда стояла на первом плане.

«Но что из всего этого выйдет? – думал он. Ничего, решительно ничего. Однако было бы не плохо, если бы тотчас же после первой встречи с Флоренсой, я отправился куда-нибудь подальше, в Индию, например, и вступил в службу на военном корабле. Вот я проявляю чудеса храбрости, беру в плен тысячи неприятелей, открываю неизвестные острова, обо мне говорят в парламенте, пишут в журналах и газетах, и лет через пять, может через десять, Вальтер Гэй приезжает в Лондон адмиралом всех морских флагов, или по крайней мере капитаном первого ранга, не менее. Флоренса будет тогда еще девушкой, и какой чудной девушкой будет Флоренса! Она увидит меня в полном цвете лет, в блестящем мундире, знаменитым и славным и… будь у мистера Домби галстук еще выше, цепочка еще длиннее, я отниму у него дочку, женюсь и торжественно повезу ее… куда я ее повезу? Ну, на какой-нибудь из открытых мною островов».

Вальтер шел, по обыкновению, очень скоро, когда строил эти воздушные замки. Но все мечты его разбивались в дребезги о медную доску конторы Домби и Сына, и когда капитан Куттль с дядей Соломоном затягивали свою вечную песню о Ричарде Виттингтоне и капитанской дочке, он более, чем когда-либо, понимал свое скромное положение в купеческой конторе. В Пипчинский период Вальтер возмужал, но весьма не значительно, и все еще был тем же простодушным и ветреным мальчиком.

– Что с тобой, дядя Соль? – сказал однажды Вальтер, всматриваясь с озабоченным видом в печальное лицо мастера всех морских инструментов, – ты сегодня ничего не ел, и, кажется, твое здоровье очень расстроилось. Не сходить ли за доктором, дядюшка?

– Доктор не поможет, мой милый, – отвечал дядя Соль, – не сыскать ему для меня… – Чего, дядюшка, покупателей?

– Да, да, – сказал Соломон с глубоким вздохом, – покупатели пригодились бы.

– Ах, ты, шут их побери! – вскричал Вальтер, ударяя рукой по столу, – когда я вижу всех этих зевак, которые снуют перед нашими окнами, меня так и подмывает притащить кого-нибудь за шиворот в магазин и заставить дружка отсчитать фунтов пять-десять чистоганом за свою покупку. Ну, чего ты смотришь! – продолжал Вальтер, обращаясь к старому джентльмену с напудренной головой, так, разумеется, чтобы тот не слыхал. – Выпучил глаза на телескоп, да и стоит себе. Экая штука. Ты войди-ка, любезный, да купи, а глаза-то, пожалуй, я за тебя выпучу.

Но старый джентльмен, удовлетворив любопытство, тихонько поплелся от магазина.

– Ушел, сказал Вальтер, – ушел! Вот тут и надейся на них. Да только вот что, дядя… эй, послушай, дядюшка! – прибавил Вальтер, видя, что старик закручинился и не обращает на него внимания, унывать не следует, решительно не следует. Что делать? Посидим, подождем. Уж если пойдут заказы, так привалит их такая пропасть, что тебе век не переделать.

– Да! Мне их, действительно, не переделать, мой друг, – с горечью возразил Соломон, – заказы придут, когда меня не будет в этой лавке.

– Да не тужи, сделай милость, говорю я тебе, ну что толку, если станешь все хандрить. Эх ты, дядя Соль! Не падай духом!

Соломон старался принять веселый вид и улыбнулся, как мог, взглянув через стол на племянника.

– Ведь особенного ничего не случилось, не так ли, дядя Соль? – продолжал Вальтер, облокачиваясь на чайный поднос и нагибаясь и старику, с пытливым и ласковым видом. – Будь откровенен со мной, дядюшка, не скрывай ничего.

– Нет, нет, нет, – скороговоркой отвечал Соломон, – все идет, как шло, ничего особенного, право, ничего.

Вальтер недоверчиво покачал головой.

– Поди ты, толкуй с ним! – сказал он, – вижу по всему, что у тебя есть что-то на душе, а еще туда же вздумал притворяться! Эх, ты, дядя Соломон!

– Нет, нет, возразил Соломон, – что за секреты? У меня нет от тебя никаких секретов.

– Ну, так в чем же дело, дядюшка? Говори, рассказывай, ну!

Соломон Гильс с отчаянным упрямством начал уверять, что ничего особенного не случилось. Вальтер, скрепя сердцем, притворился убежденным.

– Однако, дядя Соль, если сверх чаяния…

– Да говорю тебе, ничего нет, решительно ничего.

– Очень хорошо, – сказал Вальтер, – перестанем же толковать об этом; мне пора в контору. Часа через два я как-нибудь вырвусь оттуда и наведаю тебя. Только смотри, дядя Соль, если я узнаю, что ты меня обманул, так уж прошу не прогневаться: впредь не поверю тебе ни на слово. Помни это, дядюшка Соломон.

Соломон Гильс в знак согласия улыбнулся и махнул рукой.

Вальтер побежал в контору Домби и Сына с озабоченным видом и в крайне невеселом расположении духа.

В это время, недалеко от Сити, жил маклер и оценщик, производивший торговлю подержанной мебелью. Мистер Брогли был розоволицый, жестковолосый дюжий мужчина, наделенный от природы значительным запасом расторопности и сметливости. Как Марий на развалинах Карфагена, восседал он на развалинах чужого счастья, очень веселый и довольный судьбой. По временам заглядывал он в лавку Соломона, разузнать насчет делишек мастера всех морских инструментов, и Вальтер вообще знал его довольно, чтобы раскланиваться с ним при встрече на улицах.

Знакомство с маклером самого Соломона Гильса тоже не простиралось далее этих шапочных приветствий, и потому Вальтер был очень изумлен, когда, верный своему обещанию, забежал из конторы в лавку и увидел мистера Брогли, глубокомысленно сидящего в гостиной с руками в карманах.

– Здравствуй, дядя Соль! – сказал Вальтер, – как ты себя теперь чувствуешь?

Старик неподвижно сидел у стола с очками на глазах (а не на лбу, как обыкновенно) и в глубоком раздумье. При входе племянника он приподнял голову и безмолвно указал на маклера. Вальтер оторопел…

– У вас дела с моим дядей, сэр? – спросил он, едва переводя дух.

– Не беспокойтесь важного ничего нет, – отвечал мистер Брогли.

Вальтер в безмолвном изумлении смотрел на маклера и на дядю.

– Вот видите ли, – сказал мистер Брогли, – за вашим дядюшкой небольшой должок, – триста семьдесят фунтов стерлингов с небольшим. Срок-то, знаете, прошел, и у меня документ. Надо, с вашего позволения, вступить во владение комнаты.

– Во владение! – вскричал Вальтер, поводя глазами вокруг.

– Да, – сказал мистер Брогли вкрадчивым голосом, бросая дружелюбные взоры, – вы не беспокойтесь, пожалуйста. Мы сделаем сейчас опись этим вещицам, и больше ничего; сами сделаем, полюбовно и без шума. Вы видите, я пришел без полиции, – зачем нам полиция? Обойдемся и без нее. Вы меня знаете.

– Ах, дядюшка, – пролепетал Вальтер.

– Милый Валли, – сказал дядя, – первый раз свалилось на меня такое несчастье, а я уж старик.

С этими словами он сбросил очки, потому что бесполезно было скрывать свое волнение, закрыл рукою глаза и заплакал навзрыд, проливая слезы на свой кофейный жилет.

Вальтер, увидев рыдающего старика, оцепенел от ужаса.

– Дядюшка, милый дядюшка! – проговорил он, наконец. – Не плачь, о, не плачь! Успокойся! Мистер Брогли, что мне делать?

– Я бы советовал вам, – сказал мистер Брогли, – поискать какого-нибудь приятеля и переговорить с ним.

– Именно так! – вскричал Вальтер, ухватившись за эту мысль как за последнюю надежду. – Благодарю вас, сэр. Дядюшка, я сию минуту побегу к капитану Куттлю и мигом вернусь. А вы, мистер Брогли, поберегите старика, сделайте милость; утешьте его, как можете. Не отчаивайся, дядюшка. Капитан Куттль все устроит.

С этими словами Вальтер, не слушая больше старика, опрометью бросился из комнаты и, забежав на минуту в контору извиниться под предлогом внезапной дядиной болезни, помчался во всю прыть к жилищу капитана Куттля.

Капитан Куттль жил на краю небольшого канала подле доков, где находился подъемный мост, открывавшийся по временам для проведения кораблей и барок с различным грузом. Когда Вальтер постучался у дверей, капитан выставил из окошка голову и закричал: «Здорово, любезный»!

На нем была клеенчатая шляпа и всегдашний синий балахон, из-под которого наподобие паруса, выставлялись толстые высокие воротнички его рубашки. Капитан, не снимая шляпы, сидел за обедом, состоявшим из холодной баранины, бутылки портера и вареного картофеля, который обыкновенно готовил он сам на плите в большой кастрюле, откуда по мере надобности вытаскивал по одной штуке. Перед обедом он отвинчивал свой железный крюк и, вместо него, приделывал к черенку столовый ножик, которым теперь начал очищать одну картофелину для Вальтера. Его комнаты, сильно пропитанные табачным запахом, были очень невелики, но довольно уютны.

– Как поживает Соломон? – спросил капитан.

При этом вопросе Вальтер живо представил цель своего посещения и заплакал навзрыд.

– Ах, капитан Куттль! – сказал он, едва переводя дух.

Никакое перо не опишет ужаса Куттля. Он бросил картофель, бросил бы, разумеется, ножик, если бы мог, и вилку, оцепенев от испуга, смотрел на молодого человека, как будто Вальтер принес ему весть о полнейшем разрушении Сити, как будто страшный провал проглотил его старого друга вместе с кофейным камзолом, светлыми пуговицами, хронометром, очками, со всем магазином.

Но когда Вальтер объяснил суть дела, Куттль, после минутного размышления, вскочил со стула и заметался во все стороны с необыкновенной торопливостью. Он открыл комод, стащил с верхней полки жестяную чайницу и, высыпав оттуда весь запас наличных денег, – тринадцать фунтов стерлингов с пол кроной, – положил их в карман своего синего сюртука и потом туда же засунул вытащенные из шкатулки две чайных ложки, серебряные щипчики, затем вынул из кармана огромные серебряные часы и осмотрел их с большим вниманием, как бы определяя их ценность. Сделав все эти манипуляции, он привинтил неизбежный крюк к правой руке, схватил свою толстую сучковатую палку и попросил Вальтера идти.

– Живей, Валли, живей, – говорил капитан, ускоряя шаги.

За всю дорогу не обменялись они ни одним словом, пока, наконец, не подошли к деревянному мичману, обозревавшему, казалось, через свой телескоп весь горизонт в надежде отыскать друга-спасителя, который бы вывел его из напасти.

– Гильс! – вскричал капитан, поспешно вбежав в комнату и нежно пожимая руку печального друга, – держись крепче против ветра, и мы выберемся. Это прежде всего, дружище, – продолжал капитан торжественным тоном, как философ, которому удалось наконец привести в ясность одно из главнейших правил человеческой мудрости, – держись крепче против ветра, и мы выберемся.

Старик Соль крепко пожал его руку и поблагодарил за совет.

Тогда капитан Куттль с подобающей важностью выгрузил из кармана две чайных ложки, сахарные щипчики, серебряные часы и наличные деньги. Положив все это на стол, он с гордым видом обратился к мистеру Брогли.

– Ну, что вы теперь скажете, господин маклер и присяжный оценщик?

– Неужели вы серьезно думаете, сэр, – возразил маклер, – что весь этот хлам годится на что-нибудь?

– Почему же нет?

– Да потому, что ваш почтенный друг должен более трехсот семидесяти фунтов стерлингов.

– Экая штука, – возразил капитан, струхнув, однако, при таком огромном счете, – триста фунтов! Да ведь и это чего-нибудь стоит. Всякая рыба хороша, коль на уду пошла, говорит пословица.

– Конечно, – возразил присяжный оценщик, но карась за кита не сойдет.

Эта философия сразила капитана. Он безмолвно прошелся по комнате и, махнув рукой, отозвал в сторону мастера морских инструментов.

– Гильс, – сказал капитан, – как это тебя угораздило попасть в такой просак? Кто настоящий кредитор?

– Молчи, молчи! – возразил старик. – Пойдем отсюда. Не надо, чтобы услышал Вальтер. Это, видишь ты, поручительство за его отца, старинное поручительство. Я уже много выплатил, Нед, но теперь пришли худые времена, и сил моих не хватает. Сказать правду, я все это предвидел, да что прикажешь делать? Ни слова Вальтеру. Ни гугу.

– Да ведь у тебя, кажется, были деньжонки? – прошептал капитан.

– Ну, да, да, – отвечал старик Соль, – Я скопил малую толику, но из этой суммы, милый Нед, ничего не возьмешь. Я, видишь ли, пустил их кое-куда. Понимаешь, я уже стар, и отстал от времени, а Вальтеру нужны деньги. Ну, вот, их и не соберешь… Все равно, как бы их и не было. Да у меня и нет их.

И он дико повел глазами вокруг комнаты, как полоумный скряга, который совершенно забыл, куда запрятал свои деньги.

В самом деле, капитан начинал думать, что приятель его того гляди полезет в трубу или в погреб и вытащит оттуда несколько фунтов. Но Соломон Гильс думал другое.

– Я отстал от времени, любезный друг, – говорил он, – далеко отстал. Поздно, да и не к чему догонять его. Продам все эти вещи, выплачу долг, да и пойду куда-нибудь сложить свои старые кости. Дух мой ослаб, силы меня оставили. Лучше все покончить разом… Пусть возьмет инструменты, пусть возьмет и его, – с усилием проговорил старик, указывая на деревянного мичмана. – Пора нам обоим на покой.

– Полно, дружище, полно! – сказал капитан. – На кого ж ты Вальтера-то оставишь? Забыл? Посиди тут, Соломон, а я за тебя подумаю… Ах, черт побери, не стал бы я долго думать, если бы пенсион был побольше. Дело вот в чем, – скажу я тебе: держись крепче против ветра, и все пойдет как по маслу.

Старик Соль поблагодарил его от всего сердца и прислонился головой к камину. Капитан Куттль скорым шагом и с самым решительным видом начал маршировать по комнате, опустив густые брови до самого носа и заложив левую руку назад. Вальтер затаил дыхание и не смел пошевелиться, из опасения остановить поток глубоких размышлений капитана. Мистер Брогли разгуливал по магазину и, насвистывая какую-то мелодию, заглядывал в телескопы, барометры, ощупывал компасы, магнитные стрелки.

– Валли! – воскликнул, наконец, Куттль, – теперь я знаю, что делать!

– Неужели! – вскричал Вальтер с величайшим одушевлением.

– Поди-ка сюда, любезный, – продолжал капитан. – Магазин – одно обеспечение; мои вещи – другое. Твой адмирал даст нам денег.

– Кто, мистер Домби? – с испугом спросил Вальтер.

Капитан с важностью кивнул и, указывая на Соломона Гильса, продолжал:

– Взгляни-ка на него, пристальнее взгляни. На нем лица нет. Если продать все эти вещи, он умрет непременно: я его знаю. Мы должны перепробовать все средства, и теперь тебе надо ухватиться…

– За мистера Домби? – робко пролепетал Вальтер.

– Ты прежде всего сбегай в контору и справься, там ли он, – сказал капитан, толкая в спину озадаченного юношу. – Живей!

Взглянув на дядю, Вальтер убедился, что необходимо повиноваться капитанской команде. Он побежал со всех ног, и через несколько минут вернулся с печальным известием, что мистера Домби нет ни дома, ни в конторе. Была суббота, и он уехал в Брайтон.

– Вот что, Валли, – сказал капитан, по-видимому, приготовивший себя к этому известию, – Мы поедем в Брайтон. Я тебя не выдам. Надейся на меня. Мы поедем после обеда первым дилижансом.

При всем уважении к достоинствам капитана Куттля, Вальтер думал, не без основания, что мистер Домби едва ли придаст большой вес словам моряка. Тем не менее, молодой человек удержался от всякого намека, потому что сам капитан был о себе совершенно другого мнения и притом горел таким дружеским усердием, что даже малейшее сомнение со стороны юноши было бы неуместно. Простившись на скорую руку с Соломоном Гильсом, капитан Куттль сложил в свой карман наличные деньги, ложечки, щипчики и серебряные часы, с очевидным намерением, как с ужасом думал Вальтер, произвести этими вещицами оглушительное впечатление на мистера Домби, – и немедленно побежал к дилижансу, беспрестанно повторяя по дороге, что он ни на минуту не покинет своего Валли.

Глава ІХ
Последствия беды с деревянным мичманом

На другой день, в воскресенье, когда мистер Домби, миссис Чик и мисс Токс сидели за завтраком, Флоренса вдруг вбежала в комнату с разгоревшимся лицом и с глазами, блестевшими живейшей радостью.

– Папа! – воскликнула она. – Папа! Вальтер здесь! Он не смеет войти.

– Кто? – переспросил мистер Домби. – Что это значит? О ком говоришь ты?

– Вальтер, папа, – сказала робко Флоренса, испуганная своей смелостью. – Тот самый, что нашел меня, когда я потерялась.

– Неужели она говорит о молодом Гэе, Луиза? – проговорил мистер Домби, нахмурившись.

Поведение этой девочки ни на что не похоже. Не может быть, чтобы это был Гэй. Справься, кто там.

Миссис Чик поспешила в переднюю и через минуту сообщила, что там стоит молодой Гэй с каким-то очень странным мужчиной. Они сказали, что они не смеют войти, пока мистер Домби завтракает.

– Пусть мальчик войдет сию же минуту, – сказал мистер Домби. – Что вам надобно, Гэй? Зачем вас послали? Разве, кроме вас, некому приехать ко мне?

– Извините, сэр, – отвечал Вальтер, меня никто не посылал. Я осмелился приехать по собственной надобности; надеюсь, вы простите меня, когда узнаете, почему я вас беспокою.

Но мистер Домби, не обращая внимания на эти слова, с нетерпением старался разглядеть какой-то предмет позади Вальтера.

– Что там такое? – сказал он, наконец. – Кто это там? Эй, сэр! Вы, кажется, ошиблись дверью!

– Мне очень неприятно, что я не один вас беспокою, – поспешил сказать Вальтер, – но это, сэр, это капитан Куттль.

– Не робей, Валли. Держись крепче! – заметил капитан Куттль густым басом. И в ту же минуту из-за спины Вальтера выдвинулась фигура с шишковатым носом в синем камзоле и в рубашке с высочайшими воротничками. Капитан Куттль учтиво поклонился мистеру Домби и еще учтивее махнул перед дамами железным крюком, держа в левой руке клеенчатую шляпу, от которой обозначался на лбу свежий знак, точно красный экватор на глобусе.

Мистер Домби с изумлением и негодованием осматривал этот феномен. Маленький Павел, вошедший за Флоренсой, попятился и мисс Токс, как будто приготовилась к защите, когда капитан начал размахивать железным крюком.

– Ну, Гэй, – сказал мистер Домби, – что же вам надо?

Капитан Куттль еще раз счел за нужное ободрить робкого юношу:

– Валли, держись крепче!

– Я очень опасаюсь, опустив глаза, начал Вальтер дрожащим голосом, что вы сочтете большою дерзостью мою просьбу, но мне непременно нужно высказать ее вам, сэр. Быть может, я никак бы не осмелился войти сюда, если бы не имел счастья встретить мисс Домби и…

– Без предисловий, – сказал мистер Домби, следя глазами за Флоренсой и невольно хмурясь, когда она ласковой улыбкой ободряла молодого человека, – говорите прямо.

– Да, да, хорошо сказано, – заметил капитан, считая нужным поддержать мистера Домби, как человек, знающий толк в хорошем обращении, – говори прямо, Валли.

Если бы видел капитан, каким взглядом одарил его мистер Домби! Но, к счастью, невинный друг мастера всех морских инструментов не замечал ничего и, обращаясь к мистеру Домби, значительно прищурил левый глаз и помахал крюком, давая понять, что молодой малый очень застенчив, но это скоро пройдет.

– Меня привело сюда, сэр, совершенно частное, мое личное дело, – говорил Вальтер, запинаясь на каждом слове, – и капитан Куттль…

– Здесь я! – вскричал капитан, давая понять, что уж он под рукой и не покинет молодого человека.

– Капитан Куттль – добрейший человек и старый друг моего бедного дяди, – продолжал Вальтер, поднимая глаза на мистера Домби с мольбой за капитана, – был так добр, что вызвался поехать со мной, и мне никак нельзя было отказаться…

– Еще бы! – заметил снисходительно капитан, – конечно, нельзя. Об этом и речи не могло быть. Продолжай, Валли.

– И поэтому, сэр, – говорил Вальтер с мужеством отчаяния, – поэтому я приехал вместе с капитаном Куттлем, чтобы сказать вам, сэр, что бедный мой дядя находится в крайне затруднительных обстоятельствах. Заведение его постепенно пришло в упадок, и он не в состоянии заплатить долг по заемному письму, представленному ко взысканию. Теперь в магазине его собираются делать опись; он может потерять все и, вероятно, не переживет этого несчастья. Между тем, сэр, вы знаете моего дядю, как честного и почтенного человека; если бы вы благоволили вывести нас из этой крайности, мы никогда бы не забыли вашей помощи.

Вальтер заплакал. На глазах Флоренсы тоже засверкали слезы, и отец хорошо заметил это, хотя, по-видимому, смотрел только на Вальтера.

– Сумма весьма значительная, – продолжал молодой человек, – больше трехсот фунтов. Дядя мой совершенно упал духом и ничего не способен предпринять. Ему даже неизвестно, что я осмелился обратиться к вам. Вы изволили спросить, сэр, что мне нужно, – прибавил Вальтер после некоторого колебания, – я не знаю, как сказать, но… но, кажется… я даже уверен, что других требований не будет на товары моего дяди, и капитан Куттль, с своей стороны, предлагает также обеспечение. Что ж касается до меня собственно, я – не могу… я не смею… мое жалованье невелико… но, если позволите, экономия… труд… исподволь… как-нибудь… надеюсь… дядя мой почтенный и великодушный старик…

Еще несколько бессвязных слов, и Вальтер остановился, повесив голову, с трепетом ожидая решения своей участи. Эта минута показалась капитану Куттлю самою удобной. Он подошел к столу, где завтракал мистер Домби, расчистил между тарелками сколько было нужно места, выложил серебряные часы, наличные деньги, ложечки, щипчики и, расположив все это искуснейшим образом, облегчил себя такими словами:

– Полбулки лучше, чем совсем без хлеба. Пригодятся и эти крохи. Да еще годовой мой пенсион, сотня фунтов стерлингов, тоже к вашим услугам. Ежели есть на свете человек с головой, напичканной познаниями, так это, рекомендую вам, старик Соломон Гильс. А если есть на свете молодой парень, у которого будущность – обетованная земля, текущая млеком и медом, так это, скажу я вам, племянник старика Соля.

И капитан отошел на прежнее место и удовлетворенно разгладил своим крюком волосы, как человек, счастливо окончивший трудное предприятие.

Когда Вальтер перестал говорить, глаза мистера Домби обратились на маленького Павла, который, видя, что сестра плачет с опущенной головой, подошел ее утешить и в то же время выразительно посматривал на Вальтера и своего отца. После храброй выходки капитана Куттля, принятой с высокомерным равнодушием, мистер Домби опять обратил глаза на своего сына и смотрел на него несколько минут, не говоря ни слова.

– Каким образом Гильс задолжал такую сумму? – спросил наконец мистер Домби. – Кто кредитор?

– Он этого не знает, – отвечал капитан, положив руку на плечо Вальтера. – Я знаю. Это поручительство за одного приятеля, теперь уже покойника, который стоил старику Гильсу многих сотен фунтов. Подробности, если угодно, сообщу вам наедине.

– Людям с ограниченным состоянием, – сказал мистер Домби, продолжая смотреть на своего сына и не обращая ни малейшего внимания на таинственные знаки капитана Куттля за спиной Вальтера, – следует исключительно заниматься собственными делами и не наживать себе проблем безумными обязательствами за других людей. Это нечестно и самонадеянно, – прибавил мистер Домби с важностью, – слишком самонадеянно даже для богача. Павел, подойди сюда.

Когда ребенок подошел, мистер Домби посадил его на колени.

– Если бы у тебя были деньги, – сказал мистер Домби, – смотри на меня.

Павел, глядевший на сестру и на Вальтера, поднял глаза на лицо отца.

– Если бы теперь было у тебя столько денег, – говорил мистер Домби, – сколько нужно молодому Гэю, что бы ты сделал?

– Я бы отдал их его старому дяде, – отвечал Павел.

– То есть, ты дал бы их старому дяде взаймы, да? – поправил мистер Домби. – Хорошо. Ты уж вырос довольно для того, чтобы распоряжаться моими деньгами; мы станем вместе вести дела.

– Домби и Сын, – прервал Павел, уже приученный к этой фразе.

– Домби и Сын, – повторил отец. – Начни же быть теперь Домби и Сыном; хочешь дать взаймы денег дяде молодого Гэя?

– Хочу, хочу, папа, – отвечал Павел, – И Флоренса тоже хочет.

– Девочкам, – сказал мистер Домби, – нечего делать при Домби и Сыне. Хочешь ли ты попробовать?

– Да, папа, да.

– Ну, вот ты и дашь ему взаймы, – заключил отец. – Видишь теперь, Павел, продолжал он, понизив голос, – как могущественны деньги и как жаждут их люди. Молодой Гэй с отчаяньем ехал сюда добывать денег, а ты, человек богатый, великий, располагая деньгами, оказываешь ему величайшую милость и одолжение.

Молодой Павел слушал внимательно и смотрел на отца, как старец, исполненный глубоких размышлений; но его лицо мгновенно приняло веселое и совершенно детское выражение, когда он соскочил с колен отца и побежал к Флоренсе с радостной вестью, что Вальтеру сейчас дадут деньги и что не надо больше плакать.

Мистер Домби повернулся к столу и начал писать. В этот промежуток времени Павел и Флоренса втихомолку завязали разговор с Вальтером, и капитан Куттль смотрел на прелестную компанию с такими торжественными и самонадеянными мыслями, каких, конечно, и не грезилось гордому владельцу знаменитой фирмы.

Когда записка была написана и запечатана, мистер Домби подозвал Вальтера и сказал:

– Завтра поутру вы отдадите мистеру Каркеру, и он даст немедленное распоряжение, чтобы за вашего дядю заплатили его долг. В то же время пусть будут приняты меры, чтобы сумма возвращена была в контору, сообразно с новыми договоренностями. Вы должны помнить, что все это делает для вас молодой Павел.

Вальтер, переполненный радостью, хотел выразить свою благодарность; но мистер Домби круто остановил его:

– Вы должны помнить, говорю я, что все это сделал молодой Павел. Я объяснил ему сущность дела, и он все правильно понял. Ни слова больше.

И он указал на дверь.

Вальтер поклонился и вышел. Когда вслед за ним хотел идти и капитан Куттль, мисс Токс, проливавшая обильные потоки слез вместе с своей приятельницей, обратилась в тревожном волнении к мистеру Домби:

– Извините меня, о, великодушнейший из смертных, ах, извините меня… но вы, в порыве высокой души вашей, забыли некоторые подробности…

– Какие мисс Токс? – спросил мистер Домби.

– Этот джентльмен… с инструментом, – продолжала мисс Токс, взглянув на капитана, – оставил на столе подле вашего локтя…

– Что такое? – сказал мистер Домби, сметая сокровища капитана Куттля, как хлебные крошки. Возьмите отсюда эти вещи. Очень вам благодарен, мисс Токс. Эй, сэр, уберите отсюда эти вещи.

Капитан Куттль увидел настоятельную необходимость повиноваться. Сложив в один карман чайные ложки и сахарные щипчики, в другой наличные деньги и серебряные часы, он с безмолвным изумлением поглядел на бескорыстного благодетеля, отказавшегося от таких сокровищ, и в порыве восторженного сердца, мощно схватив правую руку мистера Домби в свою левую, так притиснул ее железным крюком, что мистер Домби затрепетал всем телом от этого прикосновения горячего чувства и холодного железа.

Наконец капитан Куттль, ловко рисуясь перед дамами, с большой любезностью поцеловал несколько раз свой крюк и распрощался особенным образом с Павлом и Флоренсой, провожавшими Вальтера из комнаты. Флоренса, в порыве усердия, побежала за ними, чтобы передать поклон старику Солю, но мистер Домби сурово отозвал ее.

– Неужели ты никогда не станешь настоящей Домби, моя милая! – сказал миссис Чик с патетическим упреком.

– Тетенька, проговорила Флоренса, – не сердитесь на меня; я не знаю, как благодарить папу.

Она бы хотела побежать и броситься к нему на шею; но, не смея этого сделать, робко остановилась среди комнаты и глядела на отца благодарными глазами. Мистер Домби изредка посматривал на взволнованную дочь, но главным образом наблюдал он Павла, который между тем ходил по комнате с чувством нового достоинства, гордясь, что ссудил деньгами молодого Гэя.

А молодой Гэй, Вальтер – что с ним?

Он летел к своему дяде с приятной вестью и не помнил себя от радости при мысли, что не далее, как завтра, еще до обеда, он очистит жилище старика Соломона от всяких маклеров и присяжных оценщиков. Он не мог не радоваться, живо представляя, что с завтрашнего вечера мастер всех морских инструментов опять спокойно будет сидеть в своей гостиной с капитаном Куттлем, опять почувствует, что деревянный мичман – его неотъемлемая собственность. Но, при всем том, молодой Гэй, несмотря на глубокую благодарность к мистеру Домби, чувствовал унижение. Вальтер понимал, что это новое ужасное падение положило неизмеримую бездну между ним и фамилией Домби; прежние дерзкие мечты разлетелись теперь вдребезги. И вместе с тем, он подозревал, что со временем, в неопределенном будущем, они могли бы блистательно осуществиться со всеми радостями счастливой жизни.

Капитан смотрел на это по-другому. По его мнению, от этой встречи Вальтера с Флоренсой до обручения оставался один шаг, максимум два, и не было ни малейшего сомнения, что в жизни молодого Гэя повторится история Ричарда Виттингтона, знаменитого начальника городского совета. Проникнутый этим убеждением и вместе с тем ободренный веселостью старого приятеля, он три раза за один вечер пропел свою любимую балладу и даже сделал в ней некоторые, очень удачные изменения, поставив вместо «Пеги», героини стихотворения, имя Флоренсы, так ловко, что в стихе не расстроились ни размер, ни рифма.

Глава Х
Павел выступает на новую сцену

Уже двенадцать месяцев миссис Пипчин занималась воспитанием маленького Павла и его сестры. За это время три раза они ездили домой, и однажды пробыли в Лондоне несколько дней. Мистер Домби с неизменной точностью каждую неделю приезжал в Брайтон и останавливался в гостинице. Мало-помалу Павел несколько окреп и уже мог ходить пешком по морскому берегу, хотя он все еще был крайне слаб и казался таким же старым, спокойным, сонным ребенком, каким увидели его при первом появлении в этом доме.

Однажды в субботу, после обеда, в сумерки, во всем замке поднялась ужасная суматоха, когда неожиданно доложили, что мистер Домби желает видеть миссис Пипчин. Мгновенно все народонаселение гостиной, как будто на крыльях вихря, полетело наверх, захлопало дверьми, затопало ногами, и когда, наконец, по восстановлении тишины и спокойствия, миссис Пипчин, поколотив хорошенько молодого Байтерстона, явилась в гостиную в своем черном платье, мистер Домби уже был там и глубокомысленно наблюдал пустое кресло своего сына и наследника.

– Как ваше здоровье, миссис Пипчин? – сказал мистер Домби.

– Покорно благодарю, сэр, – отвечала миссис Пипчин, – я чувствую себя очень хорошо, если взять в расчет…

Миссис Пипчин всегда употребляла такую форму ответа. Собеседник уже сам должен был взять в расчет се добродетели, пожертвования и так далее.

– Совершенно здоровой мне, конечно, и быть нельзя, – говорила миссис Пипчин, придвигая стул и переводя дух, – но я благодарна и за то, что есть.

Мистер Домби слегка наклонил голову и после минутного молчания продолжал:

– Я взял на себя смелость зайти к вам, чтобы посоветоваться относительно моего сына. Уже давно было у меня это намерение, но я отлагал его день ото дня, дожидаясь, пока Павел не выздоровеет совершенно. Как вы теперь находите его здоровье, миссис Пипчин?

– Брайтонский воздух, по моему мнению, принес ему большую пользу, – отвечала миссис Пипчин.

– Я предполагаю продолжить его пребывание в Брайтоне, – сказал мистер Домби. Миссис Пипчин потерла руки и обратила глаза на камин.

– Но, быть может, – продолжал мистер Домби, – теперь необходим другой образ жизни, нужна перемена в его состоянии. Об этом-то я и пришел с вами посоветоваться. Сын мой по дороге жизни идет вперед, миссис Пипчин, быстро идет вперед.

Была какая-то меланхолия в торжественном тоне, когда мистер Домби произнес эти слова. Ясно, что для него слишком длинным казался детский возраст его сына, и что, по его понятиям, было еще далеко, очень далеко до той счастливой поры, когда наступит, наконец, исполнение его заветных желаний. Мистер Домби был почти жалок в эту минуту, хотя понятие жалости никак не вязалось с этим гордым и холодным джентльменом.

– Ему уже шесть лет, – сказал мистер Домби, поправляя галстук, быть может, для того, чтобы лучше скрыть едва приметную улыбку, мелькнувшую на ледяной поверхности его лица. – Не успеешь оглянуться, как шестилетний мальчик превратится в шестнадцатилетнего юношу.

– Ну, десять лет, сэр, не скоро пройдут! – прокаркала мрачная старуха, мотая головой.

– Это зависит от обстоятельств, – возразил мистер Домби. – Во всяком случае, сыну моему уже шесть лет, и нет сомнения, он в своих понятиях отстал от многих детей своего возраста. Но дело вот в чем: сын мой должен быть не позади, а впереди, далеко впереди своих ровесников. Для него уже готово высокое поприще – и сыну ли моему встречать препятствия или неудачи на первых ступенях общественного воспитания? Путь его жизни, ясный и чистый, был предопределен и предусмотрен еще прежде его рождения, как же отсрочивать образование молодого джентльмена с таким возвышенным назначением? Я не допущу, я не потерплю никаких недостатков, никаких пробелов в его воспитании. Все должно быть устроено наилучшим, наисовершеннейшим образом.

– Вы правы, сэр, – отвечала миссис Пипчин, – я ничего не имею против ваших намерений.

– Я и не сомневаюсь в этом, миссис Пипчин, – благосклонно сказал мистер Домби, особа с вашим умом поймет, должна понять всю важность высоких целей Домби и Сына. – Много вздора, много нелепостей болтают нынче о том, будто не надо слишком торопиться развитием молодых умов, – проговорила миссис Пипчин. – Я очень рада, сэр, что мои мысли в этом случае совершенно согласны с вашими: «Торопи, толкай ребенка, если хочешь из него сделать человека». Вот мое правило.

– Не даром же вы, почтенная миссис Пипчин, приобрели такую прекрасную репутацию, – возразил мистер Домби. – Прошу вас быть уверенной, что теперь, более чем когда-либо, я совершенно доволен вашей методой детского воспитания и поставлю себе за величайшее удовольствие рекомендовать вас при всяком случае, если только моя скромная рекомендация принесет вам какую – нибудь пользу. Я подумал о докторе Блимбере, миссис Пипчин.

– О моем соседе? – сказала миссис Пипчин. – У доктора, по моему мнению, превосходное образовательное заведение. Молодые люди, как я слышала, учатся там с утра до ночи, и порядок во всем удивительный.

– И цена весьма значительная, – прибавил мистер Домби. – Я уже говорил с доктором, миссис Пипчин, и, по его мнению, Павел созрел для ученого образования. Он приводил многие примеры, что дети именно в этом возрасте начинали учить греческий язык. Но я не об этом беспокоюсь, миссис Пипчин; дело, видите ли, вот в чем: сын мой, вырос без матери, сосредоточив всю привязанность на своей сестре, и любовь эта, конечно, детская, но все же чрезмерная, признаюсь вам, беспокоит меня. Разлука их не будет ли…

И, не окончив фразы, мистер Домби погрузился в глубокое раздумье.

– Ба, ба, ба! – воскликнула миссис Пипчин, взъерошивая платье и мгновенно принимая свой привычный вид детской гонительницы.

– Не о чем беспокоиться! Да если ей не угодно будет с ним расстаться, на это у нас с вашего позволения найдутся ежовые рукавички.

Добрая леди тут же извинилась, что употребила слишком простонародную фразу. «Я всегда так обращаюсь с ними», – сказала она и совершенно особенным образом закинула свою безобразную голову, как будто собиралась привести в трепет целую толпу непокорных мальчиков и девочек.

Мистер Домби терпеливо выждал окончание этого припадка и, когда его собеседница пришла в себя, сказал спокойным тоном:

– Не о ней думаю я, миссис Пипчин: с ним что будет?

Миссис Пипчин с одинаковой уверенностью могла бы похвалиться, что она точно такой же способ врачевания готова употребить и для маленького Павла, но ее серые проницательные глаза благоразумно усмотрели, что мистер Домби не мог одобрить этого рецепта в отношении к сыну, хотя допускал для дочери. Поэтому она тотчас же очень основательно начала доказывать, что новые предметы, новый образ жизни, новое общество в заведении Блимбера и, наконец, новые, разумеется, довольно трудные занятия, все это мало-помалу и незаметным образом заставит умного мальчика выбросить из головы свою сестру. Эти рассуждения совершенно согласовались с надеждами и предположениями самого мистера Домби.

Было ясно, что мистер Домби заранее обдумал свой план, состоявший в том, что маленький Павел на первое полугодие поступит к доктору Блимберу, как пансионер, а сестра его останется у миссис Пипчин и будет принимать к себе брата по субботам. Такой порядок, – думал отец, – исподволь отвлечет сына от предмета его привязанности; вероятно, он помнил, как неосторожно первый раз младенец был оторван от своей кормилицы.

Заканчивая свидание, мистер Домби выразил надежду, что миссис Пипчин удержит за собой должность верховной надзирательницы над его сыном, пока тот будет учиться в Брайтоне. Потом он поцеловал Павла, подержал руку Флоренсы, искоса взглянул на белый парадный воротничок молодого Байтерстона и погладил по голове мисс Панки, отчего бедная девочка громко заплакала, потому что нежность как раз пришлась по тому месту, где миссис Пипчин суставами своих пальцев стучала по голове, как по винному бочонку. Уходя, мистер Домби еще раз выразил уверенность, что так как сын его уже вырос и совершенно поправился в здоровье, то, нет сомнения, образование его пойдет блистательно, как скоро доктор Блимбер возьмет его в свои руки.

И правда, как только молодой джентльмен попадал в руки к Блимберу, он всегда чувствовал некоторое довольно плотное давление, как будто сжимали его тисками. Доктор брал на воспитание только десять мальчиков, но у него всегда было в запасе заданий по крайней мере для целой сотни молодых голов, и этот несчастный десяток был завален по горло всякой всячиной, и к полному удовлетворению мудрого педагога. Учебное заведение доктора. Блимбера представляло собой, собственно говоря, ни больше, ни меньше, как огромную теплицу, где пускались в ход всевозможные средства для повышения урожайности. Умственный зеленый горох обыкновенно поспевал к Рождеству, а духовную спаржу можно было добывать ко всякое время года. Математический крыжовник, насаженный опытной рукою Блимбера, мгновенно приносил плоды, немножко кислые, но все-таки годные для употребления. Природа тут была не при чем. Доктор Блимбер, не обращая внимания на климат, так или иначе, заставлял всякую почву взращивать какие угодно плоды.

Все это было чрезвычайно остроумно, но система принуждения сопровождалась печальными последствиями. Скороспелые фрукты не отличались свойственным им вкусом и хранились недолго. Один молодой джентльмен, старший в заведении, малый с огромной головой и раздутым носом, уже благополучно прошел через все педагогические мытарства, как вдруг, в одно прекрасное утро, совершенно отказался цвести и навсегда остался в заведении, как оголенный стебель. Говорили, будто доктор чересчур переучил молодого Тутса, и бедняга вдруг потерял рассудок, как только появился пушок на его подбородке. Зато вскоре у него выросли густые бакенбарды и прорезался чудесный басистый голос. Он пришпиливал к рубахе красивую булавку и носил в жилетном кармане маленькое колечко, которое украдкой надевал на мизинец всякий раз, когда воспитанники выходили гулять.

Доктор Блимбер был дюжий, толстый джентльмен в черном платье с панталонами, засученными под чулки и перевязанными у колен красивыми лентами, как щеголяли в старину английские денди. У него красовалась на голове светлая лысина, а голос звучал громко и басовито. Маленькие глаза были всегда наполовину закрыты; рот змеился иронической улыбкой, как будто в эту самую минуту доктор ставил в тупик маленького шалуна.

Когда доктор закладывал правую руку в боковой карман своего сюртука, а левую закидывал назад, и при этом слегка покачивал головой, делая самые обыкновенные замечания, его фигура в совершенстве походила на сфинкса.

У доктора был в Брайтоне очень хороший дом на морском берегу, архитектуры, правда, весьма невеселой, даже, можно сказать, совершенно печальной. Темные гардины, скудные и тощие, скрывались в углублении окон с каким-то мрачным унынием. Стулья и столы расположены были рядами, как цифры на таблице умножения; камины в парадных комнатах почти никогда не растапливались и походили на колодези, а в столовой не было ничего напоминавшего, что здесь можно надеяться получить еду или напиток. Во всем доме ни малейшего шума, кроме громкого тиканья стенных часов, висевших в передней, звук которых слышался даже на чердаке. Общее безмолвие нарушалось только глухим бормотанием молодых джентльменов, ворковавших за своими уроками наподобие печальных голубей, запертых в голубятне.

Мисс Блимбер, тонкая и довольно грациозная девушка, нимало не расстраивала своей особой общей степенности докторского дома. В этой девице, носившей коротенькие курчавые волосы и зеленые очки на носу, не оказывалось ни малейших следов ветрености и легкомыслия, свойственных ее полу и возрасту. Она, по-видимому, высохла, работая в душных подземельях мертвых языков, а живые наречия не существовали для мисс Блимбер. Языку непременно надлежало умереть, превратиться в камень, и тогда только мисс Блимбер начинала выкапывать его, как вурдалак, питающийся мертвечиной. Маменька ее, миссис Блимбер, была женщина неученая, однако с большими претензиями на ученость и, по обыкновению, говаривала по вечерам, что, если бы, со временем, пришлось ей познакомиться с Цицероном, она умерла бы спокойно.

Мистер Фидер, магистр и помощник доктора Блимбера, был чем-то в роде органа с одним валом, на котором постоянно, без всяких вариаций, разыгрывалось несколько однообразных арий. Ученики его ни на минуту не находили отдыха в туманной атмосфере окаменелых глаголов, одичалых существительных и страшных могильных привидений омертвелого синтаксиса, преследовавших их и во сне. Благодаря насильственной системе воспитания, молодой человек через три недели навсегда расставался со здравым смыслом; через три месяца взваливал на свои плечи все заботы мира, в четыре проникался самыми горькими чувствами против родственников или опекунов; в пять становился совершенным мизантропом; в полгода начинал завидовать бездонной пропасти Квинта Курция, а в конце первого года он приходил к решительному и неизменному заключению, что все мечтания поэтов и уроки мудрецов были не что иное, как собрание слов и грамматических правил без всякого внутреннего значения и смысла.

И все же слава мудрого доктора достигала необозримой высоты, когда он отправлял, наконец, свои зимние растения под кров родственников и друзей.

Однажды на пороге докторского дома остановился с трепещущим сердцем маленький Павел, ведомый за одну руку отцом, за другую Флоренсой. Позади, как зловещий ворон, шествовала миссис Пипчин, со своим черным плюмажем и крючковатым носом. По-видимому, она задыхалась от усталости, потому что мистер Домби, исполненный великих мыслей, шел очень скоро. С трудом переводя дух, она прокаркала охриплым голосом, чтобы отворили дверь.

– Вот, Павел, – сказал мистер Домби торжественным тоном, – вот действительное средство стать истинным Домби и Сыном и научиться добывать деньги. Ты уже почти человек.

– Почти, – отвечал ребенок.

Даже детское волнение не могло пересилить лукавого, странно трогательного взгляда, каким сопровождался этот ответ. На лице мистера Домби выступило неопределенное выражение досады, но в эту минуту отворилась дверь, и он быстро совладал с собой.

– Дома ли доктор Блимбер? – сказал мистер Домби.

– У себя, – отвечал слуга, посматривая на Павла, как на маленькую мышь, которая попалась в западню.

Доктор сидел в своем огромном кабинете, заваленный книгами, с глобусом у каждого колена. Над дверью стоял Гомер, а над камином красовалась Минерва.

– Как ваше здоровье, сэр? – спросил он мистера Домби, – и как поживает мой маленький друг?

Величав был голос доктора Блимбера, как звук органа. Когда он закончил, Павлу показалось будто стенные часы начали за ним повторять: как – по-жи-ва-ет мой-ма-лень-кий-друг-как – по-жи-ва-ет-мой-ма-лень-кий – друг, и так далее, и так далее, до бесконечности.

Не видя маленького друга из-за книг через стол, доктор Блимбер делал на своем кресле бесполезные попытки разглядеть его из-под стола. Мистер Домби облегчил задачу, взяв сына на руки и посадив его на маленький стол посреди комнаты, прямо перед глазами доктора.

– А! – сказал доктор, величаво облокачиваясь на ручки кресла. – Теперь я вижу моего маленького друга. Как ваше здоровье?

Но стенные часы, не изменяя формы приветствия, по-прежнему повторяли: как-по-жи-ва-ет-мой-ма-лень-кий-друг-как – по-жи-ва-ет-мой-ма-лень-кий-друг.

– Очень хорошо, благодарю вас, – сказал Павел, отвечая часам и доктору.

– Ага! – сказал доктор Блимбер. – Должны ли мы сделать из него взрослого человека?

Павел молчал. Мистер Домби, обращаясь к нему, спросил:

– Слышишь, Павел?

– Должны ли мы сделать из него взрослого человека, – повторил Блимбер.

– Я желал бы лучше остаться ребенком, – отвечал Павел.

– Неужели? – сказал доктор. Почему же?

Ребенок сидел на столе с выражением невольной грусти. Он смотрел на доктора и в то же время упрямо ударял одной рукой по колену, как будто выступали у него слезы, и он хотел подавить их. Но другая рука его протягивалась все дальше и дальше, до тех пор, пока не улеглась спокойно на шее Флоренсы. – «Вот почему желал бы я остаться ребенком», как будто хотел он сказать, и слезы, долго удерживаемые, ручьями полились из его глаз.

– Миссис Пипчин, – сказал отец недовольно, – мне крайне неприятно это видеть.

– Отойдите от него, мисс Домби, отойдите, – проговорила старуха.

– Ничего, ничего, – сказал доктор, ласково кивая и удерживая миссис Пипчин. – Ничего: скоро развлекут его новые впечатления, новые заботы. Мы постараемся. Вы хотели бы, мистер Домби, чтобы мой маленький друг приобрел…

– Он должен приобрести все, любезный доктор, – отвечал мистер Домби твердым голосом.

– Да, – сказал доктор со своей обычной усмешкой.

Он, казалось, наблюдал маленького Павла с напряженным любопытством естествоиспытателя, который собирался потрошить нового зверька.

– Да, – повторил доктор с некоторой живостью, – это так. Мы обогатим разнообразными познаниями нашего маленького друга и быстро подвинем его вперед. В этом я могу поручиться.

– После наших предварительных переговоров, – начал мистер Домби, взглянув еще раз на доктора Блимбера, и после этой, довольно продолжительной встречи, я нахожу, что нет более необходимости отнимать у вас драгоценное время, и поэтому…

Бесплатный фрагмент закончился.