Читать книгу: «Великий Наполеон»

Молодой офицер из провинции, живущий в бурные времена

I

Брак Летиции Рамолино, заключенный ею в 1764 году, особых разговоров не вызвал. Правда, невесте было всего 14 лет, но по тем временам в этом не было ничего необычного. К тому же и замуж она выходила не за какого-нибудь пожилого вдовца, а за пригожего 18-летнего юношу, Карло Буонапарте, дворянина с родословной, уходившей в XIII век. У него не было ни копейки, но семья Летиции особых возражений по этому поводу не высказывала – на Корсике богачей, в общем, не водилось, к тому же у молодого человека были перспективы на неплохое по корсиканским понятиям наследство: его дядя, Лючиано, был священником, детей, следовательно, у него не было, и он обещал те средства, которыми он располагал, оставить своему племяннику.

Так что брак состоялся, и вскоре у молодой четы пошли дети: Джузеппе, родившийся в 1767-м, Наполеоне, родившийся в 1769-м, Лючиано, родившийся в 1775-м, и Анна-Мария-Элиза, родившаяся в 1777-м.

Семья росла и требовала средств на ее содержание, а Карло Буонапарте особых успехов на пути к процветанию не достиг. Он был славный, добрый человек, и тот факт, что он как-никак окончил юридическую школу в Пизе, позволил ему получить в Аяччо официальный пост «королевского асессора». Но тех 900 франков в год, которые составляли его служебный оклад, было явно недостаточно. Хорошо хоть, что у семьи был в Аяччо свой дом, построенный на четырех уровнях, один из которых сдавался – это помогало сводить концы с концами.

Ведением дома и хозяйства занималась Летиция. Женщина она была простая, умела читать и писать по-итальянски, но книг не читала никогда, и французский оставался для нее тайной за семью печатями. А между тем язык этот был нужен. Дело тут было в том, что Генуя, владевшая Корсикой с 1347 года, потеряла остров в результате восстания, возглавленного неким Паскуале Паоли. В 1755 году он провозгласил Корсику независимой республикой. Однако генуэзцы сумели удержаться в прибрежных городах, а в 1764 году – в том самом, в котором Летиция вышла замуж, – продали Корсику Франции. Тогдашний король Франции, Людовик XV, был слишком занят другими делами, чтобы сразу вступить в свои права суверена, но к 1768 году сделать это все же собрался. Французские войска встретились с сопротивлением, но к 1769-му установили на острове некоторое подобие спокойствия. К 1770 году Корсику инкорпорировали в состав Французского Королевства как одну из 26 провинций Франции.

Так что в звании «королевского асессора», которое носил Карло Буонапарте, прилагательное «королевский» относилось к королю Франции, да и сам Карло в делах официальных теперь все чаще именовал себя Шарлем, на французский лад.

Кроме того, он вспомнил, что его род, хоть и отбросил аристократическую частицу «ди» в своем имени и именуется теперь не «ди Буонапарте», а просто «Буонапарте», тем не менее может доказать, что у Шарля Буонапарте есть требуемый минимум – наличие четырех поколений благородных предков.

На Корсике это мало что значило – но во Франции на вещи смотрели иначе.

II

17 декабря 1778 года Карло с двумя старшими сыновьями разместился на борту судна, уходившего из Аяччо к берегам Франции. Он надеялся пристроить детей в королевские школы – в качестве дворян у них было на это право. Старший, десятилетний Джузеппе, предназначался для духовной карьеры. Его брат, Наполеоне, или, на семейный лад, Набулио, должен был стать военным. Вместе с мальчиками на континент отправлялся и их 15-летний «дядя Феш» – сводный младший брат их матери.

Дело в том, что Анжела Рамолино, мать Летиции, овдовев, вышла замуж за швейцарца по фамилии Феш, отставного капитана, служившего когда-то Генуэзской Республике. Капитан умер в 1770 году, а его сына пригрел клан Буонапарте. «Дядю Феша» перекрестили из «Джузеппе» в «Жозефы» – жить и учиться ему предстояло во французской семинарии, он готовился стать священником.

Весьма скоро Жозефом стал и Джузеппе Буонапарте – в Отюнском колледже, где он учился, его уже по-другому и не называли.

Но вот для имени Наполеоне никакого французского эквивалента подобрать не удалось.

Может быть, еще и потому, что он становиться французом решительно не желал. Маленького роста, тощий, со своим плохим французским и со своим странным для французского уха именем, он выделялся из числа своих соучеников, и не в лучшую сторону. Его, разумеется, дразнили, а так как он был горд и самолюбив и немедленно вспыхивал, то удовольствие было двойным. Впрочем, трогать его вскоре перестали – дрался он без особого успеха, но просто отчаянно, так что желающим повеселиться надо было приискивать себе мишени полегче.

Учителями военной школы в Бриенне, где учился Наполеоне Буонапарте, были монахи, так что порядок в школе поддерживался строгий, а уклад жизни был вполне спартанским. Королевский инспектор, раз в год экзаменовавший каждого из учеников индивидуально, отметил «…выдающиеся успехи в математике…» Наполеоне Буонапарте, но по поводу его светских талантов, как-никак необходимых будущему офицеру, отозвался критически. В итоге он рекомендовал назначить его в артиллерию – род войск технический и в королевской армии непрестижный, вроде фортификации.

В военную школу в Бриенне Наполеоне Буонапарте поступил 15 мая 1779 года. На то, чтобы съездить на каникулах навестить свою семью, денег у него не было, и из дома ему тоже ничего не присылали. Своих родных он увидел только после 5-летнего перерыва, в июне 1784-го. Карло Буонапарте явился в Бриенн, и с ним вместе были его младшие дети – Анна-Мария-Элиза, которая теперь звалась просто Элиза, и Лючиано, наскоро переделанный в Люсьена. Элиза должна была поступить в школу для благородных девиц в Сен-Сире, а Люсьен должен был остаться в Бриенне, на год или на два. Совсем маленькие – Луи, родивший в 1778-м, Паола-Мария, или Полина (1780), Мария-Анунциата, она же – Каролина (1782), и Жером (1784) – остались дома, с матерью. Карло Буонапарте тем временем съездил в Монпелье – он давно хотел посоветоваться с хорошим врачом, а в Монпелье был старинный медицинский колледж. Диагноз был нерадостный – рак желудка. Ему сказали, что жить ему осталось от силы несколько месяцев. И действительно, он скончался в феврале 1785-го. Ему было всего лишь 39 лет.

Выпускники Бриеннской военной школы получали воинский ранг «благородного кадета» (cadet gentilhomme), что соответствовало бы более позднему званию вольноопределяющегося. B армии кадет нес службу наравне с рядовыми, но, как правило, был приписан к кому-нибудь из офицеров в качестве младшего адъютанта. От солдат кадеты отличались тем, что имели право на производство в офицеры – хотя и не сразу, а только после прохождения всей цепочки унтер-офицерских чинов.

Однако, как правило, «благородные кадеты» поступали в военную школу следующей ступени, в Париже. Она так и называлась – Военная Школа (École Militaire), была учреждена в 1750 году, при Людовике XV, предназначалась специально для сыновей бедных дворян и давала им возможность и послужить королю, и заработать на жизнь способом, не обидным для дворянской чести.

19 октября 1784 года эта школа приняла в ряды своих кадетов 15-летнего дворянина с Корсики, занесенного в списки как Наполеоне ди Буонапарте. Там у него тоже начались проблемы с маршировкой. Преподаватель строевой подготовки был им недоволен – мальчишка выполнял строевые команды кое-как, без всякой молодцеватости, и ружьем делал «На караул!» самым небрежным образом.

Как правило, в Школе учащиеся курсом постарше назначались инструкторами к новичкам, и инструктор кадета ди Буонапарте получил распоряжение:

«Цивилизовать этого дикого островитянина!»

Ну, у инструктора не очень получилось – маршировал его ученик теперь более сносно, но решительных улучшений все-таки не обнаружилось. Зато они подружились.

Отзывы прочих преподавателей о кадете Буонапарте были смешанными. Учитель немецкого признал его безнадежным и просто махнул на него рукой. Зато инспектор, экзаменовавший его по артиллерии, в отчете написал следующее:

«…К занятиям относится серьезно, любит читать, и при этом – хороших авторов. Превосходное знание математики… Очень горд и честолюбив. Заслуживает внимания и содействия…»

28 сентября 1785 года 16-летний Наполеоне ди Буонапарте окончил Военную Школу и получил чин 2-го лейтенанта артиллерии. Выпускников школ, как правило, ранжировали по критерию их успехов в учебе. Из 56 курсантов, окончивших Школу в одном с ним выпуске, он оказался 42-м.

6 ноября 1785 года 2-й лейтенант Буонапарте получил назначение в артиллерийский полк, стоящий гарнизоном в Валансе, на юге Франции.

Так началась его военная карьера.

III

Полк, в который он попал, был образцовым и служил как бы практической школой для всех артиллеристов французской армии. Жалованье юному лейтенанту положили в 920 франков – он мог быть горд, потому что в свои 16 лет уже превзошел на целых 20 франков наивысшее достижение Карло Буонапарте, своего отца, на пике его карьеры.

Хотя, конечно, жизнь во Франции была куда дороже, чем на Корсике. Расходов у юного лейтенанта было немного, и большую часть жалованья он отсылал матери.

Впрочем, на развлечения у него не было не только денег, но и свободного времени. Пребывание в столичной Военной Школе, где были первоклассные преподаватели, раскрыло ему глаза – он понял, как мало знает.

Количество и разнообразие предметов, которые его интересовали, поражает. Вот краткий и очень неполный список книг, которыми интересовался лейтенант родом из провинции, где и по-французски-то говорили немногие, и только в тех местах, которые на Корсике сходили за большие города:

1. «Республика» Платона – с подробнейшими комментариями, записанными в тетрадях, которые он завел для своих занятий.

2. «История арабских калифов», ученое сочинение аббата Мариньи.

3. Солидный труд, написанный де ла Гюссе и посвященный устройству правления Венецианской Республики.

4. Труды Макиавелли, и не только «Государь», но и весьма нелегкая в чтении «История Флоренции».

Он читал все, что мог найти, об Алкивиаде, он читал Аристотеля, он интересовался инками и ацтеками, он внимательно изучал труды греческих философов – и при этом нашел время тщательнейше ознакомиться с биографией английского премьер-министра, сэра Роберта Уолпола, вошедшего в историю своей страны как самый изощренный политический деятель и одновременно – как истинное воплощение бесстыдной коррупции.

Лейтенант Буонапарте не только много читал, но и много писал. Он написал основательное эссе об Уолполе, составил проект, связанный с полной реорганизацией артиллерийского полка, в котором он служил, написал четыре эссе о технических аспектах современной ему артиллерии и о перспективах ее развития и даже – по причинам, понятным разве только ему одному, – сочинил эссе, в котором провел детальное исследование государственного устройства Персии. Оно было написано по греческим источникам, нo, конечно, не в оригинале, а в переводе на французский.

Если подумать, то при всем этом немыслимом хаосе прочтенного и написанного его по-настоящему интересовали только два предмета: военное искусство и государственное управление.

Утверждается, что однажды, угодив на гауптвахту за какую-то мелкую провинность, он нашел там забытый том юстиниановского сборника – сугубо специального сочинения, посвященного римскому праву в свете знаменитого Кодекса Юстиниана. Он прочел этот сборник – весь, целиком.

И, как окажется впоследствии, – запомнил.

IV

Есть доброе старое практическое правило – чем больше в армии офицеров, тем хуже ее качество. Правило это, положим, эмпирическое, но французская королевская армия конца XVIII века его подтверждала целиком и полностью. По списочному составу 1787 года, в ней состояло 180 тысяч человек, при этом 9355 из них были офицерами. Особенно перегружен был ее высший эшелон – налицо имелось 18 маршалов Франции, 225 генерал-лейтенантов и 538 генерал-майоров (во Франции того времени офицеры этого ранга назывались странновато – «maréсhaux de camp»).

Таким образом, во французской армии того времени имелось чуть ли не восемь сотен людей в генеральских чинах, в то время как в победоносной армии Фридриха Великого на 193 тысячи солдат было только 103 генерала. Причем при более пристальном взгляде картина становилась еще более непригожей. По спискам за 1789 год в армии числилось уже не 180, а только 162 тысячи человек, а офицеры, состоящие на активной службе, делились на три категории:

1. Дворяне: 6333 человека.

2. Лица недворянского звания, происходившие из купеческих семей: 1845 человек.

3. Лица, произведенные в офицеры из рядов, за какие-то особые подвиги: 1100 человек.

Путь в чины выше капитанских для 2-й и 3-й категорий был, как правило, закрыт, хотя именно они-то располагали и наибольшим опытом, и наибольшим рвением.

Помимо офицеров, состоящих на действительной службе, были и офицеры отставные, отсутствующие по уважительным причинам, назначенные просто в силу своего высокого происхождения, но службы не несущие, и, наконец, те, которые числились в качестве запасных – в некоторых полках в ротах имелось по два капитана. Был и вовсе невероятный случай – в одном из полков (Régiment Deux Ponts) было 42 подполковника. Во избежание полного хаоса в командной системе полка им было воспрещено пребывание в гарнизоне расквартирования полка без специального на то приглашения.

Так что не следует удивляться решению командира полка, в котором служил лейтенант Наполеоне Буонапарте, разрешить ему длительный отпуск на родину, «…для устройства семейных дел...». Отпуск в дальнейшем был даже и продлен с нескольких месяцев до одного года. Осенью 1786 года лейтенант Буонапарте отправился на корабле, идущем из Тулона, в родные края и уже 15 сентября этого года высадился на берег в Аяччо.

Он как-то привел в порядок дела, оставленные отцом в большом беспорядке. В их числе был проект осушения болота и превращения его во фруктовые посадки. Такого рода работы поощрялись правительством и в принципе давали возможность получить несколько тысяч франков в качестве премии.

После года на Корсике он вернулся в свой полк и сразу же подал еще одно прошение об отпуске. Оно было удовлетворено все с той же легкостью, и он снова уехал на Корсику. На этот раз Наполеоне ди Буонапарте оставался там с января по июнь 1788-го.

Только для того, чтобы вернуться в третий раз – в сентябре 1789-го.

V

Бурные события, начавшиеся во Франции взятием Бастилии 14 июля 1789 года, на Корсике закрутились еще замысловатее, чем на континенте, потому что к требованиям политических реформ революционного размаха прибавился и пылко оспариваемый вопрос о независимости. Собственно, Национальное Собрание даровало Корсике автономию и восстановило «корсиканское гражданство» – но дальше никакой понятной программы не было. Общественное мнение металось между позицией церкви, стоящей за короля и веру, революционерами, создававшими политические клубы на манер парижских, и сторонниками полной независимости и немедленного отделения oт Франции – к которым, как ни странно, не примкнул возвратившийся из изгнания Паскуале Паоли, провозгласивший когда-то на Корсике независимую республику. Ему было уже 64, он многое в жизни повидал и теперь к поспешным опрометчивым действиям был вовсе не склонен.

Наверное, поэтому с братьями Буонапарте, Жозефом и Наполеоне, он и не поладил.

Возможно, он находил их слишком офранцуженными? Жозеф к 1789-му уже оставил свои занятия в богословском колледже и успел поучиться в юридической школе в Пизе, которую он, правда, не закончил. Но вкус к политике у него появился, и он выставил свою кандидатуру на местных выборах в Национальное Собрание. Что касается его брата, то он принес присягу на верность «…Нации, Королю и Законам Страны…»– как полагалось по новой формуле. К осени 1789-го его повысили в чине на один ранг – из 2-го лейтенанта он стал 1-м лейтенантом. Однако в горячие дни на Корсике Наполеоне оказался замешан в выступлениях местных сепаратистов против французского гарнизона. B принципе, его могли расстрелять…

Власти на Корсике были назначены королем, а не Национальным Собранием, поэтому чувствовали себя неуверенно – так что они ограничились запрещением лейтенанту Буонапарте покидать Аяччо.

На выборах Жозеф Буонапарте оказался побит другим кандидатом, Карло-Андреа Поццо ди Борго. Он тоже учился в юридической школе в Пизе, только более прилежно, чем Жозеф, и к тому же его поддержал Паоли. Семья Поццо ди Борго долгое время снимала 3-й этаж в доме, принадлежащем Буонапарте, – и оба брата Буонапарте, и Жозеф, и Наполеоне, восприняли успех Карло-Андреа как измену и предательство.

На Корсике появилась проанглийская партия – предполагалось, что флот Англии, занимавшей все более и более антифранцузскую позицию, «…защитит независимую Корсику от французских поползновений...». Братья Буонапарте, вполне естественно, принадлежали к партии профранцузской и стояли за сохранение связей с метрополией. В общем, дела обстояли не слишком обещающим для них образом, когда Наполеоне Буонапарте получил известие, что, поскольку он не испросил разрешение на продолжение своего отпуска из полка, его вычеркнули из списков личного состава с пометкой: «Отсутствие без позволения». Вообще говоря, это очень сильно попахивало обвинением в дезертирстве.

Ему следовало срочно принимать какие-то меры.

VI

Отчаянные хлопоты, предпринятые им в Париже, принесли хорошие плоды – все обвинения с него были сняты, он был восстановлен на службе в том же полку, в котором служил столь небрежно, и даже получил повышение – ему присвоили чин капитана. Сумятица была такой, что Наполеоне Буонапарте представил свои действия как «…мотивированные национальными интересами и проникнутые истинным патриотизмом…».

Занятно, что сразу после прибытия к месту службы он немедленно попросил об отпуске – его сестра Элиза больше не могла оставаться в пансионе Сен-Сир, и ее было необходимо сопровождать до дома на Корсике.

Отпуск был ему предоставлен.

На Корсике он ввязался в авантюру – у него, вдобавок к капитанскому чину во французской армии, был еще и чин подполковника местного ополчения. Он последовал распоряжению Паоли и принял участие в попытке корсиканской милиции захватить крошечный остров Сан-Стефано. Попытка эта с треском провалилась – капитан корабля с десантом передумал и на островке высаживаться не стал. A тем временем над головой семейства Буонапарте грянул гром.

18-летний Люсьен Буонапарте произнес в Якобинском клубе Тулона грозную речь, направленную против Паскуале Паоли, и назвал его «…предателем, готовым сдать остров англичанам…».

Клуб поддержал пылкого оратора и сообщил о принятой резолюции в Париж. Национальное Собрание приняло к сведению сообщение из Тулона и «…приняло административные меры…» – Паоли был смещен со своего поста губернатора Корсики, и было объявлено о немедленном аресте и его, и его видных сторонников, в том числе Карло Поццо ди Борго.

Трудно было придумать более надежное средство вызвать на Корсике восстание.

Братьям Люсьена Буонапарте пришлось бежать – их разыскивали. Несмотря на это, им удалось скрыться. На Корсике семейные узы ставили много выше так называемых национальных – их спрятал кузен.

Высадившиеся на острове французские войска под командованием депутатов Конвента, Лакомба и Саличетти, не только не добились никакого успеха, но им еще и пришлось бежать, буквально спасая свои жизни. Паоли объявил семейство Буонапарте вне закона, вся их собственность была конфискована.

В итоге вся семья 10 июня 1793 года бежала с Корсики в Тулон – их взялись переправить туда на маленьком суденышке.

Отьезд, если его можно так назвать, проходил ночью и в полном секрете. На этот раз на континент отправлялись не только братья Жозеф и Наполеоне, но и их матушка со всеми детьми. Унести с родины им удалось только то, что было на них надето.

Не считая, конечно, их собственных жизней.

VII

Есть предание, согласно которому после бегства с Корсики Летиция Буонапарте обратилась к своему сыну Наполеону с речью, в которой говорила ему, что Корсика – всего-навсего скала, в то время как Франция обширна и богата, и ему следует посвятить себя не борьбе за счастье Корсики, а борьбе за счастье Франции – так он принесет больше пользы человечеству. Нечто в этом духе упоминается даже в книге Ф. Кирхейзена «Наполеон I. Его жизнь и его время», которая, кстати, переводилась на русский. Вне всяких сомнений, предание не соответствует действительности.

Матушка Летиция не читала революционных брошюр того времени и изъясняться подобным слогом никогда бы не стала. В 1793 году ей исполнилось 43 года, но заботы о семье легли на ее плечи сразу после замужества, она тянула этот тяжкий груз уже без малого 30 лет и на патетику была решительно не способна.

Семья ее оказалась в Тулоне в безопасности, но совершенно без средств к существованию. Единственный ресурс – капитанское жалованье Наполеона, к которому что-то смог добавить и Люсьен. K тому времени, как им всем пришлось перебраться в Марсель, он сумел получить место ночного сторожа на складе.

В конце концов семейство выручил Жозеф – он съездил в Париж, связался со своими влиятельными друзьями и вернулся в сентябре 1793-го в Тулон с назначением – он стал военным комиссаром, ответственным за армейские поставки. Жалованье ему положили в 6 тысяч франков – увы, ассигнациями, а не звонкой монетой, но зато представилась возможность заработать на взятках от армейских поставщиков. Времена были смутные – король Людовик XVI был казнен в конце января 1793 года, все было смутно, шатко и неверно. Коррупция цвела пышным цветом.

30 ноября 1793-го Наполеон Бонапарт – он начал писать свои и имя, и фамилию на французский манер – был занят тем, что изучал панораму Тулона, занятого роялистами. К этому времени его уже произвели в майоры. Вообще говоря, быть здесь ему не следовало. Он получил назначение к генералу Жану дю Тейлю, брат которого командовал артиллерийским полком, в котором Наполеон не столько служил, сколько числился. Тем не менее лейтенант Бонапарт произвел на своего тогдашнего командира такое впечатление, что он рекомендовал его своему брату.

И тот поручил ему организацию подвоза артиллерийского снаряжения из Авиньона в Ниццу, где находилась его штаб-квартира. Это не было простым делом – весь Прованс был охвачен волнениями, выбить роялистов из Марселя удалось только в самом конце августа 1793-го.

Тем временем англичане высадили в Тулоне десант численностью в 17 тысяч человек, состоящий в основном из французов, сторонников Бурбонов, а еще пьемонтцев, неаполитанцев, испанцев и пары тысяч солдат английской морской пехоты.

Боевую ценность представляли только они.

VIII

Командовавший британской экспедицией в Тулон сэр Самюэл Худ (Hood) – почему-то в русскоязычной исторической литературе часто именуемый адмиралом Гудом – смотрел на вопрос удержания Тулона холодно-профессионально: ему выделили достаточно средств, чтобы попытаться зажечь в Провансе огонь повсеместного восстания. Раз это не удалось и войска Французской Республики успели наводнить провинцию и удержать ее – надо уходить.

Но с той же холодной профессиональностью в первые же дни высадки он организовал оборону своей базы: были обновлены существовавшие укрепления, выстроены новые батареи – и республиканцы не сумели ворваться в Тулон, как это им удалось в Марселе. Солдаты Республики были полны революционного энтузиазма. Но с организацией у них было плохо, и командовали ими далеко не лучшим образом. Революциям свойственно ломать устоявшийся порядок. В результате они часто выносят на поверхность людей случайных, a руководящие посты волей-неволей распределяются по принципу «…наибольшей (предполагаемой) верности Революции…».

Командовавший под Тулоном генерал Карто (Carteаux) Революции предположительно был предан всей душой, но по профессии был художником и особых талантов по части осад не обнаружил. К тому же начальник его артиллерийской части был ранен и помочь ему уже ничем не мог.

Представители грозного Комитета Общественного Спасения, направленные в Тулон, могли его сместить и казнить – но бесполезность этого мероприятия они видели вполне отчетливо. Одним из уполномоченных был Кристофоро Саличетти, знавший братьев Бонапарт по Корсике. Именно через него Жозеф и получил свою выгодную должность. Поэтому явившегося к нему засвидетельствовать свое почтение Наполеона Бонапарта, специальностью которого была артиллерия, он встретил как дар небес.

Бонапарту было поручено реорганизовать артиллерию осаждающей Тулон армии, а уладить дела с его начальством насчет такой непредусмотренной «…служебной командировки…» уполномоченные брались сами. Вообще-то, начальство спорить и не подумало – комиссары Конвента имели такую власть, что возражать им не следовало ни в коем случае. Наполеон Бонапарт (в момент его привлечения к осадным работам он был еще в чине капитана) взялся за дело. Вообще-то при наличии всего шести исправных орудий даже и думать о правильной осаде не полагалось – но нужные материалы можно было собрать в других местах.

24-летний артиллерист взялся за дело с неслыханной энергией. Каждый день в лагерь армии прибывали обозы, подвозившие пушки из Марселя, Авиньона и даже из Ниццы – он не постеснялся позаимствовать запасенный материал у своего собственного командира, генерала дю Тейля. Вместе с пушками подвозились и боеприпасы, и осадные материалы. Энергичный капитан Бонапарт повсюду выискивал специалистов – солдат, когда-либо служивших в артиллерийских частях. Имея полномочия, он немедленно переводил их к Тулону.

Выбор уполномоченного Саличетти оказался очень удачен. Комиссары Конвента просто не могли им нахвалиться. То, что Саличетти был очень доволен успехами своего протеже, понятно. Но ничуть не меньшее впечатление энергия капитана Бонапарта произвела и на другого комиссара.

Его звали Поль Франсуа де Баррас.

IX

Старое высказывание, известное в нескольких разных вариантах, которые приписываются разным людям, гласит, что «…революции замышляются святыми, осуществляются дураками, а пользу от них получают негодяи…». Поль Франсуа Жан Никола, виконт де Баррас (фр. Paul François Jean Nicolas, vicomte de Barras) мог бы послужить классическим примером такого негодяя. По рождению он принадлежал к одной из знатнейших семей Прованса и с юности был предназначен для военной карьеры. Конечно, в королевской армии служили самые разные офицеры, нередко среди них попадались и люди неподходящие, но все-таки далеко не каждого увольняли со службы с позором. В отношении виконта Барраса такая исключительная мера была применена – его разжаловали и изгнали из Лангедокского полка за кражу денег у сослуживца.

Тем не менее титул виконта и хорошие связи ему помогли – дело ограничилось переводом в Пондишери, французскую колонию в Индии. Он дослужился до капитана, вышел в отставку в 1783 году и с тех пор жил в Париже.

Его главным занятием вплоть до грозных раскатов грома Революции была игра – он был завсегдатаем всех игорных заведений столицы, и никак нельзя сказать, что играл он с безупречной честностью. Политикой Баррас не интересовался – но то, что перед энергичным человеком после взятия Бастилии открываются значительные перспективы, увидел сразу. Разумеется, он примкнул к радикалам, голосовал за смерть короля и был направлен Конвентом в качестве комиссара на Юг, в родной Прованс.

Баррас прибыл на Юг в качестве «…карающей руки Конвента…» и увидел в этом поистине золотые возможности. «Золотые» – в самом буквальном смысле слова. Репрессии давали большие возможности как с точки зрения прямого грабежа, так и с точки зрения вымогательства – уж очень много тогда зависело не столько от зыбких так называемых законов, сколько от их интерпретации, и главному интерпретатору было легко получить практически любое вознаграждение за чуть более снисходительную, чем гильотина, трактовку обнаруженных «…преступлений перед Республикой…».

Марсель он обобрал дочиста и теперь с большим интересом следил за осадой Тулона. Тем временем Карто был смещен и заменен другим генералом, который оказался не лучше. 16 ноября командовать осадой был наконец назначен толковый человек – генерал Дюгомье. Он назначил военный совет, в котором участвовал и Баррас. План взятия города, предложенный совету Бонапартом, встретил его горячее одобрение. Дюгомье план тоже понравился, и он его утвердил.

Суть предложенной операции заключалась в том, что следовало взять ключевую позицию – форт Эгильет, после чего открывалась возможность обстрела английских кораблей, стоящих в гавани. Бонапарт был уверен, что, если вынудить английский флот уйти, Тулон можно будет взять без особых усилий.

Общий штурм начался 17 декабря 1793 года.

X

Арест генерала Бонапарта, произведенный 10 августа 1794 года, был сделан на основании донесения комиссара Конвента Комитету Общественного Спасения. В донесении говорилось, что генерал этот был за рубежом, отправившись туда без должного позволения, и что в его отношении есть сильные подозрения как в измене, так и в хищениях. Донесение было подписано Кристофоро Саличетти… В те времена во Франции люди теряли голову на основании куда менее значительных обвинений – но в данном случае генералу Бонапарту повезло. Через две недели его освободили – в его бумагах не обнаружилось ничего подозрительного.

Вообще говоря, вся эта история нуждается в комментариях.

Во-первых – почему Бонапарт вдруг стал генералом? На этот счет есть вполне понятное объяснение: занятый на осаде Тулона капитан Бонапарт в октябре 1793 года был произведен в майоры. 19 декабря этого же года Тулон был взят – а уже 22 декабря Бонапарт был произведен из майоров сразу в бригадные генералы, минуя промежуточные два чина: подполковника и полковника.

Во-вторых – после успешной осады он вернулся в штаб-квартиру Итальянской армии в Ницце, где его встретили как героя и где распоряжались уже не Саличетти, Фрерон и Баррас, а совсем другие представители Комитета Общественного Спасения, одним из которых был Огюстен Робеспьер, брат всесильного Максимилиана Робеспьера, председателя Комитета. Он поговорил со свежеиспеченным генералом и решил, что в предлагаемом им плане реорганизации Итальянской армии есть здравое зерно. В итоге в июле 1794 года Робеспьер-младший послал генерала Бонапарта с миссией в Геную – надо было понять, не окажет ли Генуэзская Республика содействия возможным операциям Итальянской армии в направлении Италии?

В-третьих, и в самых главных, – 27 июля 1794 года (или 9-го термидора по новому революционному календарю) в Париже произошел переворот. Максимилиан Робеспьер и его ближайшие сторонники, включая его брата, Огюстена Робеспьера, были схвачены и без долгих церемоний обезглавлены на площади Революции. Людей, с ними связанных, арестовывали повсюду – а править стал новый Комитет, в состав которого вошли, например, побывавшие под Тулоном Фрерон и Баррас.

Дальше пошла цепная реакция – в надежде спастись от волны арестов и как можно быстрее встать на сторону победителей влиятельные люди начали писать доносы.

В частности, один такой донос, направленный против Наполеона Бонапарта, написал Саличетти. Мотивы свои он впоследствии не объяснял, но в письмах в Париж не преминул выразить свою «…радость по поводу свержения тирана Робеспьера…» и помянул Бонапарта как близкого сотрудника его младшего брата.

Какая была у Саличетти мотивация для столь очевидной подлости, сказать не могу. Огюстен Робеспьер как бы присвоил себе протеже самого Саличетти. Достать его в могиле было уже нельзя, но можно было обвинить Бонапарта в измене и тем косвенно подтвердить измену самого Робеспьера-младшего, и к тому же сделать нечто приятное новому лицу в составе Комитета Общественного Спасения, Фрерону, который Бонапарта встречал под Тулоном и с которым не поладил.

Совершенно неизвестно, как повернулось бы дело, но, по-видимому, Наполеона Бонапарта спасли хлопоты его брата, Жозефа, и тот факт, что его имя вспомнил Баррас. В итоге Саличетти все свои обвинения снял, а бригадного генерала Наполеона Бонапарта вызвали в Париж.

Его ожидало новое назначение.

Генерал Республики

I

Тереза Кабаррюс вышла замуж столь же рано, как и Летиция Рамолино – ей было тогда, в 1788 году, неполных 14 лет. Но на этом сходство между этими юными особами заканчивалось. Если Летиция Рамолино была девушкой необразованной и преданной семейным ценностям, то Тереза имела поистине артистические наклонности, серьезно училась искусству рисовать, а темперамент имела настолько бурный, что ее батюшка, почтенный испанский финансист, дон Франциско Кабаррюс, поспешил от греха подальше выдать ее замуж, ибо у нее намечался роман с юношей-французом на год ее старше, месье Лабордом, и дон Франциско опасался, что дело может зайти слишком далеко.

Таким образом Хуана Мария Игнация Тереза де Кабаррюс стала маркизой де Фонтане и в этом качестве была представлена ко двору Людовика XVI. В 1789-м она родила сына, но согласно злой молве его отцом был не ее супруг, а некий французский дворянин, сильно превосходивший его и умом, и внешностью, и галантностью.

Когда грянула революция и маркиз де Фонтане бежал из Франции, она не последовала за ним, а осталась в стране – все ее симпатии были на стороне нового строя. Даже обратилась однажды к Конвенту с петицией о предоставлении политических прав женщинам… Она взяла себе свою девичью фамилию и с мужем в 1791 году развелась – но Террора в версии Максимилиана Робеспьера она, конечно, не предвидела. Она решила бежать в родную Испанию, была задержана в Бордо и как «…жена эмигранта…» угодила в местную тюрьму. Дело могло бы окончиться очень плохо, но ей повезло – она досталась в качестве добычи уполномоченному Конвента в Бордо, некоему Тальену. Он был человек вроде Фрерона или Барраса и охотно использовал свои неограниченные полномочия не только для казней, но и для личных целей, вроде грабежа и вымогательства. Его отец был экономом в имении некоего маркиза, и, по-видимому, идея получить бывшую маркизу де Фонтане в качестве покорной наложницы грела его сердце.

Впрочем, очень скоро из рабыни «гражданина Тальена» – как с суровой республиканской простотой было принято тогда выражаться – Тереза стала скорее его госпожой. Он не на шутку в нее влюбился, слушался во всем и, когда окончился срок его «командировки», взял ее с собой в Париж. Робеспьер Тальена отказался принять. Он готовил новый виток Террора. В списках вероятных жертв в нем фигурировали многие из уполномоченных Конвента, обвиняемые в коррупции, в том числе Баррас, Фрерон и Тальен.

Терезу заключили в тюрьму. Она ожидала казни со дня на день – головы в те дни с плеч слетали легко. Тереза сумела тогда переправить Тальену записку, ставшую знаменитой:

«…Я умираю оттого, что принадлежу трусу…»

Утверждают, что это подтолкнуло его к участию в заговоре 9 термидора, свалившем Робеспьера, – но, честно говоря, это сомнительно. Он, безусловно, любил свою подругу, но свою жизнь, наверное, ценил не меньше, так что побудительных причин к действиям у него было достаточно и без записки. Заговор удался, на гильотину отправился сам Робеспьер. Тереза вышла из тюрьмы, а 26 декабря 1794 года вышла за Тальена замуж. Впрочем, она вскоре его оставила для Барраса.

В общем, она заслужила прозвище Notre-Dame de Thermidor, была признанной первой дамой, законодательницей мод и причуд, в ее салоне собирались самые интересные люди Парижа, которых хозяйка любила шокировать, появляясь перед гостями в платьях, сделанных из тончайшего прозрачного муслина. Есть ее портрет, на котором и этот откровенный наряд спадает с одного плеча так, что оставляет одну ее грудь совсем открытой. Баррас был в ту пору главой Директории, располагал практически неограниченными средствами, закатывал частные приемы, о которых ходили легенды, и содержал целый гарем красавиц, в котором состояла и Тереза Тальен, и ее близкие подруги.

О существовании бригадного генерала Бонапарта Тереза Тальен, по-видимому, знала – злая молва утверждала, что однажды он явился к ней с просьбой помочь с покупкой сукна на починку прохудившегося на локтях мундира – но она его вряд ли запомнила.

Так и продолжалось вплоть до октября 1795 года.

II

Зима 1794 года была для Наполеона Бонапарта неудачной. Он прибыл в Париж, где должен был получить назначение в артиллерию так называемой «Западной Армии», она вела войну в Вандее. Taм пылало роялистское восстание, обильно подпитываемое эмигрантами – людьми, деньгами и припасами. Доставлялось это все из Англии, с самым активным содействием со стороны английского правительства. Командовал на Западе генерал Гош, и ему требовались артиллеристы. Однако в силу каких-то непонятных бюрократических причин военное министерство предложило генералу Бонапарту назначение в пехоту. Он вспылил, отказался – и остался ни с чем.

Средств у него не было никаких, а вся свита состояла из двух адъютантов – Жюно и Мармона, которые не покинули своего генерала и в такой беде. В 1795-м ему удалось наконец устроиться в топографический отдел военного министерства, к Карно.

Крупный шанс ему выпал в октябре. В Париже полыхнуло роялистское восстание. Роялисты были уверены, что на этот раз они победят – на их сторону перешли многие части Национальной Гвардии. Конвент передал все полномочия по подавлению восстания Баррасу, которому понадобился «…решительный военный…».

Бонапарт получил назначение примерно так же, как и пост начальника артиллерии когда-то под Тулоном: у него была репутация хорошего специалиста и верного сторонника Конвента, он был знаком с Баррасом, и он подвернулся под руку. Все, что удалось наскрести на защиту Тюильри, где заседал Конвент, составляло 6 тысяч солдат, восставшие превосходили его численностью по крайней мере впятеро и вроде бы имели все шансы на победу. Но дело решили пушки: когда толпы роялистов хлынули на открытую площадь у церкви Святого Роха, их встретила картечь. Восстание было подавлено.

Конвент благодарил Барраса, называя его спасителем Отечества и вознося должную хвалу «…ему и его соратникам…» – в числе которых был и генерал Бонапарт. Его немедленно повысили в ранге до чина дивизионного генерала, а потом Баррас и вовсе передал ему командование Внутренней Армией, то есть всеми частями французской республиканской армии, которые не были на фронте. Теперь он был важной персоной и по Парижу уже передвигался не пешком.

Как знак своего нового статуса, он счел нужным обзавестись каретой. Теперь он был знаком с людьми круга Терезы Тальен, а за одной из ее подруг даже начал ухаживать. В марте 1796 года мадам Тальен получила приглашение на церемонию их бракосочетания.

Дело дошло до свадьбы.

III

Новобрачная в девичестве звалась Мари Жозефа Роза Ташер де ла Пажери, родилась она на Мартинике, a замуж вышла в 16 лет, став супругой виконта де Богарнэ. Несмотря на наличие двух детей, брак их не удался, мадам Богарнэ с мужем часто ссорилась, но в 1794-м судьба свела их вновь – оба были арестованы. Виконта казнили, а его жену – ставшую «вдовой Богарнэ» – спас переворот 9 термидора. В тюрьме она познакомилась с Терезой, и они подружились. Такие вещи, как совместное заключение и ожидание смерти на эшафоте, все-таки сильно сближают.

Они продолжали дружить и после счастливого спасения, хотя Роза де Богарнэ была и старше своей подруги Терезы на целых 12 лет. В голове у нее, в отличие от мадам Тальен, было довольно пусто, но она была весела, обладала живым характером, все еще была красива – и нравилась Баррасу, который, право же, ценил женщин не за их интеллектуальные качества. Она была его любовницей, неизменной гостьей на его частных приемах и, по слухам, танцевала для хозяина дома «…будучи без всяких покровов…», как деликатно выражались в ту далекую пору.

У нее были и другие «близкие друзья», помимо Барраса, – например, генерал Лазар Гош, тоже, как и она, угодивший в тюрьму и тоже спасенный термидорианским переворотом. Баррас против романов своей подруги Розы де Богарнэ не возражал – он не был ревнив. Среди ее окружения появился и еще один генерал – по сравнению с Гошем и Баррасом не столь счастливый, ибо он не делил с ней радости жизни, а лишь следил за ней с нескрываемым обожанием.

В конце концов она написала ему письмецо – оно было датировано 20 октября 1795 года, – в котором написала следующее:

«…Вы совсем забыли вашего друга, который к вам расположен, и больше не приходите навестить меня. Приходите ко мне завтра к обеду.

Доброй ночи, мой друг, я вас обнимаю (Mon ami, je vous embrasse)…»

Подписано письмо было как обычно – вдова Богарнэ.

Он ответил ей самым нежным образом, а уже в следующем письме обратился к ней на «ты», заменив формальное «vous» неформальным «tu». Принимая во внимание правила времени и среды, в которой эта переписка происходила, мы можем с уверенностью предполагать, что генерал наконец был осчастливлен интимной близостью с предметом своего обожания. Во всяком случае, влюбился он просто неистово. Настолько, что настаивал на том, чтобы называть свою возлюбленную Жозефиной, а не так, как все – Розой. Он хотел иметь для нее особое имя, которым называл бы ее только он сам. Во всяком случае, он – к немалому, надо полагать, изумлению своей подруги – настаивал на браке.

В итоге она посоветовалась со своими друзьями – в первую очередь с Баррасом. Тот посоветовал ей не отказываться – генерал был на виду, уже командовал Внутренней армией и должен был вскоре получить и другое назначение. Вдова Богарнэ согласилась с доводами ее давнего и преданного друга.

Она приняла предложение.

Бракосочетание происходило в мэрии. Свидетелями со стороны невесты были Жан-Ламберт Тальен, его супруга, Тереза Тальен, и Поль Франсуа Жан Никола (виконт де) Баррас, фактический глава правительства Франции. Жениха представлял только капитан Ле Маруа (Le Marois), а сам он прибыл на собственное бракосочетание с большим опозданием, когда мэр, уже и не чая его увидеть, ушел домой.

Тем не менее церемония состоялась. В документах Наполеон Бонапарт прибавил себе один год, указав, что родился в 1768-м (вместо 1769-го), и в силу каких-то непонятных причин сообщил, что местом его рождения является город Париж – вместо Аяччо.

Вдова Богарнэ со своей стороны убавила себе 4 года, записав годом своего рождения 1767-й вместо 1763-го. В довершение всего – что выяснилось уже много позже – свидетель генерала Бонапарта не имел права быть свидетелем (ему, несмотря на его капитанский чин, было всего 18 лет), а служащий мэрии, заменивший самого мэра по случаю его отсутствия, не имел законных прав на регистрацию браков.

Медовый месяц длился два дня. По истечении этого времени счастливый новобрачный, генерал Наполеон Бонапарт, отбыл в Ниццу, в штаб-квартиру Итальянской армии.

Его безутешная супруга осталась в Париже.

В английских журналах того времени (1797) публиковались карикатуры, изображавшие Барраса в обществе танцующих перед ним обнаженных Терезы Тальен и Жозефины Бонапарт – жен известных людей Республики.

Англичане всегда рады понасмешничать над важными лицами.

IV

Франция при Бурбонах в социальном смысле делилась на духовенство, дворянство и всех остальных. Это третье сословие включало в себя 96 процентов населения, платило все налоги – и не имело никакого голоса в принятии государственных решений, как бы серьезно они ни затрагивали его интересы. Люди, входившие в него, были лишены всех прав на серьезное продвижение, что воспринималось как нечто естественное во времена, когда огромное большинство податного населения составляли крестьяне, и как нечто совсем неестественное, когда в нем стали появляться люди вроде Вольтера.

Общее настроение, наверное, лучше всех выразил аббат Сийес с его знаменитым:

«Что такое третье сословие? – Все!

– Чем оно было до сих пор? – Ничем!

– Чем оно желает быть? – Чем-нибудь!»

Сказал он это в 1789-м, но система дала трещину чуть раньше – в 1787-м.

Государственные финансы Франции находились в состоянии кризиса еще со времен неудачной «войны за испанское наследство», с 1714 года. Правление Людовика XV превратило кризис в катастрофу: долги государства достигли фантастической суммы в четыре с половиной миллиарда ливров. Выплаты по ним оказались уже совершенно непосильны. В попытке поправить дело было созвано Национальное Собрание. Монархия как главная несущая конструкция государства рухнула.

К сожалению, вместе с ней рухнуло и государство. Жизнь во Франции пошла в точности так, как и указывал Гоббс в своем «Левиафане». Он умер за 100 лет до Великой французской революции, но угадал все совершенно верно – общество, живущее вне государственных структур, действительно делало «…жизнь людей в их естественном состоянии одинокой, бедной, неприятной, жестокой и короткой…».

Он, правда, не предусмотрел ни возможностей газетной травли, ни Террора, – но в этом смысле Демулен, Марат, Дантон и Робеспьер поправили его теоретические недоработки. Они убили очень многих – и погибли сами. Революция пожрала своих детей. После казни Робеспьера пожар поутих, время радикалов миновало.

Остались наследники – коррумпированный термидорианский режим, державшийся на людях вроде Тальена, Фрерона, Барраса. Желание как-то закрепить достигнутую шаткую стабильность, но оставить правление в своих руках привело к попытке ввести новую Конституцию. Ее главным положением, с их точки зрения, было правило, по которому две трети состава Конвента нового созыва гарантировалось тем депутатам, которые уже были в нем раньше.

Собственно, именно это и вызвало мятеж 13-го вандемьера (5 октября) 1795 года. Мятеж был подавлен решимостью правительства Барраса и пушками генерала Бонапарта. Баррас упрочил свое положение, а генерала щедро вознаградил.

Он вручил ему вдову Богарнэ и командование Итальянской армией.

V

«Ох, и нагнал же этот молодчик на меня страху!» – сказал генерал Ожеро после первого военного совета, на котором председательствовал новый командующий Итальянской армией, генерал Бонапарт. Это было сильное заявление, если принять во внимание личность того, кто это сказал. Пьер-Франсуа-Шарль Ожеро в королевскую армию Франции поступил в 17 лет – и успешно из нее дезертировал. Он послужил в войсках Пруссии, Саксонии, Неаполя. В 1792 году вступил в батальон волонтеров французской революционной армии. В июне 1793 года получил чин капитана, потом, в том же году, – подполковника и полковника, a в декабре – сразу, минуя чин бригадира, – дивизионного генерала.

К 1795-му из своих 38 лет жизни он провел в армии (той или иной) больше 20 лет – и назначению нового командира, моложе его самого больше чем на 10 лет и не отличившегося ничем, кроме Тулона да еще расстрела толпы в Париже, вовсе не обрадовался.

Генерал Массена насчет нового командующего держался того же мнения. В конце концов, сам Массена тоже был под Тулоном и командовал дивизией, а не какими-то там артиллерийскими батареями. Он был всего на год моложе Ожеро и до Революции чего только в жизни не делал – по слухам, даже занимался контрабандой. Но военный совет с участием генерала Бонапарта и на него произвел впечатление. По крайней мере, шуток насчет того, что «…Бонапарт получил Итальянскую армию в качестве приданого от Барраса…», никто уже больше не отпускал.

Как-то сразу стало понятно, что приказы Наполеона Бонапарта следует выполнять и что он ожидает не только их своевременного выполнения, но даже и предупреждения их отдачи – отсутствие инициативы у подчиненных он рассматривал как признак недостаточной компетенции.

Что же касается должной субординации, то рассказывался такой случай. Генерал Бонапарт сказал генералу Ожеро:

«Вы, генерал, на голову выше меня – но если вы будете мне грубить, я устраню это различие».

И Ожеро ему поверил…

Не поверить было трудно – в раздерганной, разбросанной, раздетой и голодной Итальянской армии установилась твердая дисциплина. Несмотря на то что в армии был некомплект личного состава, несколько бунтующих батальонов было расформировано, зачинщики беспорядков расстреливались, части приводились в порядок во всех отношениях – кроме материального снабжения.

Что же касается снабжения, то генералом Бонапартом был издан знаменитый приказ:

«Солдаты, вы не одеты, вы плохо накормлены. Я поведу вас в самые плодородные страны на свете…»

Воздействовать на солдат призывами к революционному братству он не надеялся, но зато обещал возможности для захвата хорошей добычи. Вообще говоря, тоже ничего особо нового.

Захват добычи ожидался правительством Республики от всех ее армий.

VI

Дело тут было в том, что Национальное Собрание, реорганизовав управление Францией, надеялось разрешить финансовый кризис национализацией церковных земель и введением новых прямых налогов [1]. Под это и выпускались ассигнации – они обеспечивались результатами распродаж конфискованных имений. Все это, увы, провалилось. Собрать новые налоги не удалось, а выпуск все новых и новых ассигнаций привел к тому, что стоимость их упала вдесятеро, и выкуп церковных земель, за которые платили именно ассигнациями, средств правительству не давал, отчего они падали еще больше. Жозеф Бонапарт был не единственным чиновником, кто сожалел о том, что жалованье ему платят не звонкой монетой, а бумажками.

Уже правительству жирондистов, державшихся у власти в течение нескольких месяцев 1792 года, приходила мысль поправить дела посредством войны – помимо захватов и контрибуций, полезных для казначейства, это было и политически полезно, потому что могло сплотить нацию.

Военный министр Лазар Карно в речи перед Конвентом 14 февраля 1793 года определял цели внешней политики Республики в следующих терминах:

«Всякий политический акт, который полезен государству, уже в силу этого законен».

Между ноябрем 1792-го и мартом 1793-го Республика захватила и аннексировала Савойю, Ниццу, современную Бельгию – в то время австрийское владение – и некоторые германские территории.

Взявшие власть в июне 1793-го якобинцы во главе с Робеспьером продолжали ту же практику, они были в принципе против войны, считая, что сначала надо консолидировать завоевания Революции, но у них не было выхода. Расходы правительства превышали доходы в 5 раз – и армии Республики получили приказ выжимать все, что только возможно, с завоеванных территорий. Деятели Термидора, свалившие якобинцев, остановили Террор, но политики внешних захватов и контрибуций не изменили.

В пять месяцев – между сентябрем 1794-го и январем 1795-го – доходы государства составили 266 миллионов франков, а расходы – 1734 миллиона. Дефицит покрывался печатанием ассигнаций. Понятное дело, их курс покатился вниз. С завоеванных территорий в австрийских владениях в Нидерландах было собрано примерно 70 миллионов франков золотом, из которых около половины достигло Франции. Все остальное досталось армии – деньги, конечно, в основном пошли ее командирам, но и солдаты были сыты и одеты, их кормили за счет побежденных. Из завоеванной Голландии создали так называемую Батавскую Республику, что не помешало содрать с нее контрибуцию в 100 миллионов золотых флоринов.

Так что у голодных и оборванных солдат Итальянской армии были вполне разумные ожидания на то, что победы их и накормят, и оденут. Им очень хотелось надеяться, что новый командующий, генерал Бонапарт, способен повести их к победам.

Он их не разочаровал.

VII

Описывать Итальянскую кампанию 1796/97 года Наполеона Бонапарта в каких-то хоть более или менее оригинальных тонах – задача, примерно соответствующая по сложности попытке вырастить фиалку на голом бетоне. Существует совершенно необъятная библиография трудов, посвященная нашему герою, включающая буквально десятки тысяч названий книг и имен авторов, и ни одна из этих работ не обходится без упоминания о так называемой «Первой Итальянской кампании», сделавшей его имя известным по всей Европе. То есть поле утоптано так, что сказать нечего – можно разве что сравнить «крайние» случаи, определить границы оценок.

Если взять биографические книги, написанные на эту тему известными авторами на русском, то можно начать с Дм. Мережковского и его книги «Наполеон». Ну, приведем образчик стиля, в котором написан ее первый том, – вот что он пишет о властолюбии Наполеона Бонапарта:

«…Властолюбие сильная страсть, но не самая сильная. Из всех человеческих страстей – сильнейшая, огненнейшая, раскаляющая душу трансцендентным огнем – страсть мысли; а из всех страстных мыслей самая страстная та, которая владела им – «последняя мука людей», неутолимейшая жажда их, – мысль о всемирности…»

Вы что-нибудь поняли? Приходит в голову мысль, что тут, пожалуй, мы можем скорее узнать что-то про автора, чем про предмет его описаний. Сейчас, когда метафизическая патетика – или патетическая метафизика – несколько вышла из моды, читать весь этот высокопарный бред немного странно. Тем не менее автор в своем смешном захлебе дальше говорит и кое-что дельное. Например, он роняет замечание, что знакомиться с военными кампаниями Наполеона Бонапарта без подробнейших карт и объяснений, доступных разве что специалистам, понимающим предмет, – дело довольно бессмысленное. После чего добавляет бессмысленности собственного изобретения – он объясняет все успехи Итальянской армии тем, что душа солдат и душа их командующего были неким единым целым, связанным кровью (он имеет в виду полученные раны), и потому-то они летели от победы к победе.

На противоположном конце шкалы расположена работа Дэвида Чандлера «Военные кампании Наполеона», которая, кстати, была переведена на русский. Д. Чандлер, во-первых, специалист – он преподавал в Королевской Военной Академии в Сэндхерсте; во-вторых, он англичанин, и уже в силу этого к пафосу не склонен.

Так вот, он быстроту действий Итальянской армии объясняет тем, что армии революционной Франции всегда двигались быстро, потому что не имели ни обозов, ни тылов, а всегда рассчитывали добыть все нужное, захватив это на территории противника. Так что стремительный марш был стандартной тактикой BCEX армий Республики, и солдаты несли на себе только трехдневный запас продовольствия – в отличие от австрийских, располагавших девятидневным запасом, который волей-неволей надо было не нести, а возить.

Солдаты Франции отличались от солдат стран «старого режима» низким уровнем выучки – Революция не могла тратить год или больше на то, чтобы научить новобранцев стрелять аккуратными залпами или разворачиваться в строгие, геометрически выверенные боевые порядки. Зато дисциплина не сковывала их инициативы. Рассыпной строй стрелков, идущих через густой подлесок, для французов был нормой – солдаты не разбегались и без надзора сержантов и делали то, что нужно, без особой на то команды. И в атаки они ходили не развернутой цепью, а густыми тесными колоннами – потери их не смущали, а штыковой удар колонны приводил к прорыву на узком фронте и часто тем самым решал исход боя. В общем, все это – и быстрые марши, и использование вроде бы неподходящей для боя местности, и штыковые удары – все это было изобретено и до генерала Бонапарта.

Но сейчас, в Итальянскую кампанию 1796 года, этот уже хорошо известный арсенал использовал гений и виртуоз.

VIII

Полководцы Республики, как правило, могли рассчитывать на то, что у них будет численный перевес: генерал Дюмурье во время своей кампании 1791 года в Австрийских Нидерландах (современной Бельгии) имел около 50 тысяч человек против 15 тысяч австрийцев. Австрийцы долго держались за счет своего профессионального мастерства, но в конце концов вынуждены были уступить подавляющей массе противника. Итальянская армия отправлялась в поход, имея всего 37 тысяч человек.

Против нее были пьемонтские и австрийские войска, общим числом превышавшие 50 тысяч. Но генерал Бонапарт отличался от генерала Дюмурье – немедленно после вторжения в Италию он всеми силами, что у него были, атаковал австрийцев у Монтенотте. Их главнокомандующий, генерал Болье, с основной частью своей армии находился южнее и на помощь им не поспел. Уступая австрийцам в общем количестве солдат, Бонапарт за счет быстроты и решительности своих действий создал то самое подавляющее численное превосходство, которое имел Дюмурье, но не повсюду, а только в нужном ему месте, – и победил.

Тут же, не теряя ни минуты, он развернул свою армию против войск Пьемонта и разгромил их наголову. Позднее специалисты посчитали, что достигнутые Итальянской армией результаты – «…шесть побед в шесть дней…» – были на самом деле одним непрерывным шестидневным сражением. Уже 28 апреля Пьемонт запросил перемирия.

Оно было ему даровано, но на тяжелых условиях: король Пьемонта, Виктор-Амедей, сдавал без боя две сильные крепости, обязывался не пропускать через свою территорию никаких других войск, кроме французских, отказывался от Ниццы и от Савойи (уже, впрочем, и так оккупированных французской армией) и обязывался поставлять Итальянской армии все необходимые ей припасы. Но у Виктора-Амедея и выхода не было – ему грозили тем, что отберут у него его столицу, Турин.

Следующим пострадал герцог Пармы. Он, собственно, с Францией не воевал и всячески настаивал на своем нейтралитете. Генерал Бонапарт доводам его не внял. На Парму была наложена контрибуция в два миллиона франков золотом, и уж заодно – герцогству было велено немедленно выделить для нужд французской армии 1700 лошадей. Это было важно – Бонапарт начал поход, имея только две сотни мулов для всех своих транспортных нужд и практически не имея кавалерии.

10 мая 1796 года произошло знаменитое сражение при Лоди. Бонапарт сам со знаменем бросился на мост, под картечь. В завязавшейся отчаянной схватке он был ранен и даже сброшен с моста, уцелев просто чудом. На эту тему, многократно обсуждавшуюся в литературе, мы можем привести два крайне отличающихся друг от друга мнения.

Первое из них принадлежит истинному литератору и интеллектуалу, Дмитрию Сергеевичу Мережковскому:

«…Он упал в болото, угруз по пояс в тине; барахтался и только еще больше угрузал. Хорошо было стоять на мосту героем, но скверно сидеть лягушкой в болоте. Слышал, казалось, и сквозь шум сражения только тихий шелест сухих тростников над собой; видел только серое, тихое небо, и сам затих; ждал конца: то ли тина засосет с головой, то ли австрийцы зарубят или захватят в плен. А может быть, знал – «помнил», что будет спасен…»

То есть храбрый генерал «знал – помнил», что будет спасен, и во всем происшедшем Дмитрию Сергеевичу виден Перст Судьбы. Этот речитатив «знал – помнил» он вообще повторяет на страницах своей книги очень охотно.

Дэвид Чандлер [2], профессор военной истории в Королевской Военной Академии, преподававший также в военных школах США и получивший от Оксфорда почетную докторскую степень, куда более прозаичен. Про эпизод с мостом в ходе сражения при Лоди он сказал просто:

«Повезло...».

IX

15 мая 1796 года французские войска вошли в Милан. За день до этого генерал Бонапарт отправил Директории в Париж донесение:

«Ломбардия принадлежит Республике».

Город Ливорно был занят без боя – просто туда был направлен отряд под командой расторопного и исполнительного офицера. Звали его Иоахим Мюрат, и он был знаком Бонапарту по Парижу. B день 13 вандемьера, при подавлении роялистского восстания, он послал его в пригородный военный лагерь за пушками – приказ был выполнен быстро, и пушки доставлены вовремя. Так что в Ливорно отправлялся человек надежный, и он не подвел и на этот раз.

Генерал Ожеро занял Болонью. Великое герцогство Тосканское было занято, можно сказать, мимоходом, хотя, как и Парма, было нейтральным – но такие мелочи генерала Бонапарта не интересовали. Убийством пяти французских драгун в Луго (недалеко от Феррары) он заинтересовался гораздо больше. Туда был послан карательный отряд, который разгромил и разграбил город до основания, истребив в нем все мужское население в возрасте старше 16 лет. Количество изнасилований учету не поддается.

Армия, не задерживаясь в Тоскане, двинулась на осаду неприступной крепости Мантуя, где засел австрийский гарнизон. Уже под Мантуей Бонапарт получил известие о том, что на выручку крепости из Тироля идет сильная австрийская армия под командой генерала Вурмзера. Этот генерал оказался орешком покрепче разбитого французами Болье – он шел к Мантуе, невзирая на все попытки задержать его, и сумел разбить сперва корпус Андре Массена, а потом – Ожеро.

В тылу у французов был Пьемонт, через который и шли все коммуникации между Итальянской армией и собственно Францией, и что может там случиться, наглядно показал случай в Луго.

В таком трудном положении Бонапарт снял осаду Мантуи. Войска Вурмзера вошли туда, можно сказать, с триумфом – и тут узнали, что тем временем французы напали на австрийский корпус, который шел к Милану. Вурмзер двинулся на выручку, но не успел – корпус был к этому времени вдребезги разбит, и ему самому пришлось думать уже не о победе, а о спасении.

Генерал не посрамил своей репутации – Бонапарт его не поймал, и он смог уйти от него и запереться в Мантуе – но теперь Вене надо было думать о том, как выручить из беды самого Вурмзера. В Северную Италию была направлена спешно собранная австрийская армия, уже третья по счету, под командой генерала Альвинци.

В ноябре 1796 года она была отброшена французами в сражении при Арколе и отступила с большими потерями.

Через полтора месяца после этого, в битве при Риволи 14–15 января 1797 года, Альвинци был разбит окончательно, наголову, и с остатками своей армии буквально бежал к перевалам через Альпы, только и надеясь на то, что ему удастся спастись в Тироле.

В итоге, потеряв всякую надежду на выручку, в начале февраля Вурмзер капитулировал и сдал Мантую. Наполеон Бонапарт принял генерала Вурмзера самым дружеским образом. Видимо, оценил в коллеге профессиональные качества.

А потом пошел на север, угрожая уже самой Австрии.

X

В начале апреля 1797 года генерал Бонапарт получил послание из Вены – его уведомляли, что австрийский император Франц хотел бы начать переговоры о мире. Дело было в том, что собранная с бору по сосенке новая австрийская армия, на этот раз под командованием эрцгерцога Карла, после нескольких неудач отступала, а в Вене уже и вовсе шептались, что в Шенбрунне пакуют коронные драгоценности и куда-то их увозят.

Переговоры начались в Леобене, небольшом городке в Штирии, и окончились до того, как правительство Франции успело сказать хоть слово. Генерал Бонапарт сам переговоры провел, сам их окончил, сам подписал все необходимые документы и мнением Директории при этом ничуть не озаботился. Вообще весной 1797 года он занимался главным образом проблемами политическими и дипломатическими, а вовсе не военными.

Даже его февральская военная экспедиция против Папской области – и то носила политический характер. Папские войска потерпели поражение, и с побежденных была взыскана огромная контрибуция в 30 миллионов франков золотом, не считая того, что армия награбила на месте, так сказать, по ходу дела. В Париж отправлялись картины, скульптуры и, самое главное, звонкая монета, которая помогала держаться шаткой системе французских государственных ассигнаций.

Вот это последнее обстоятельство – как и то, что немалая часть денег прилипала к рукам высоких персон в правительстве Республики, – и давало генералу Бонапарту нужный ему политический эффект. Он становился лицом несменяемым, и его даже не пожурили за самостоятельное заключение перемирия с австрийцами, хотя это явно выходило за пределы его полномочий.

Он не постеснялся и окончательный мир с Австрией заключить сам – в мае 1797 года его войска, прицепившись к инциденту в Венеции, заняли все владения Светлейшей Республики. Теперь, в Кампо-Формио, он предложил австрийцам компенсацию за их потери. Владения Венеции в Италии переходили к созданной им Цизальпинской Республике, а сам город на лагунах, так уж и быть, он отдавал Австрии.

Генералы все-таки не так уж часто создают вассальные государства для своей страны по собственной инициативе, но Бонапарту простили и это. Он сумел оказать Директории важную услугу – его подчиненный, генерал Бернадотт, перехватил в Триесте некоего графа Д’Антрага, эмиссара роялистов.

В бумагах, найденных у него, обнаружились неопровержимые доказательства заговора, в котором участвовал генерал Пишегрю, отважный завоеватель Голландии, а ныне – президент Совета Пятисот, главного органа законодательной власти Республики.

Документы были срочно отправлены Баррасу. Тот не стал торопиться, а сперва подтянул к столице верные части, дождался посланного ему из Италии генерала Ожеро, получил срочно отправленные Бонапартом в Париж 3 миллиона франков – естественно, в золоте – и только тогда начал действовать. 4 сентября 1797 года в Париже прошли массовые аресты, в число подозреваемых включили и двух членов Директории, чьи имена оказались упомянуты в захваченных в Триесте бумагах, – Бартелеми и Карно, и дело было сделано.

Баррас в сентябре полностью победил своих соперников в Париже, а в октябре Наполеон Бонапарт заставил австрийцев подписать в Кампо-Формио тяжелый для Австрии мир, куда больше походивший не на мир, а на капитуляцию.

В ноябре он получил извещение из Парижа: «…его присутствие в столице совершенно необходимо…» Его ждала там триумфальная встреча – и даже день для нее был уже назначен.

10 декабря 1797 года.

Примечания

1. Politics and War, by David Kaiser, Harvard University Press, 1990, page 216.

2. Дэвид Чандлер, английский историк, специалист по Наполеоновской эпохе. Преподавал в Сэндхерсте, английской Военной Академии, и в нескольких высших военных учебных заведениях США. Получил докторат в Оксфорде.

Неспособность повиноваться и последствия этой неспособности

I

Генералу Бонапарту приписывается следующее изречение: «…взбунтовавшуюся армию необходимо или распустить, или залить кровью…».

Сказано так, как он обычно и выражался, – коротко и ясно. Так что, возможно, эта четкая формулировка действительно принадлежит ему. Однако достаточно простого здравого смысла, чтобы понять, что для любого правительства офицер, «…потерявший способность повиноваться…», – вещь крайне неудобная. И в этом смысле генерал Бонапарт представлял собой явную опасность. Он сам говорил, что в Италии он скорее государь, чем генерал, – и члены Директории ощущали это очень отчетливо. Они пытались принять какие-то меры – ну, например, послали ему подмогу под командой Келлермана, причем Келлерман должен был действовать сам по себе, независимо. Бонапарт резко восстал против разделения командования, заявил, что один плохой командующий лучше, чем два хороших, и предложил свою отставку. Менять популярного военного лидера в момент, когда он шел от успеха к успеху и слал в Париж огромные трофеи и просто поток золота, на котором держалось казначейство Республики, было не с руки. Уж не говоря о чисто частных ответвлениях этого потока в карманы чрезвычайно влиятельных лиц…

Так что его оставили на месте, в надежде убрать в тот момент, когда кампания закончится. Однако генерал Бонапарт заканчивать военные действия и не думал, а все расширял и расширял их, и волей-неволей приходилось посылать ему подкрепления и одобрять задним числом сделанные им распоряжения – а когда Директория сделала попытку перехватить у своего слишком способного полководца инициативу и закончить войну с Австрией победоносным миром, Бонапарт подписал договор с австрийцами самостоятельно – и в глазах общественного мнения вся заслуга досталась ему.

Он явно не собирался покидать Италию.

Тогда Директория начала принимать определенные меры. Генерала Ожеро, посланного Бонапартом в Париж для помощи Баррасу и его коллегам в подавлении «заговора Пишегрю», наградили и назначили командующим Рейнской армией, сравняв его в статусе с его бывшим командиром. Бонапарта это не смутило – Ожеро он уже знал и ровни себе в нем не видел. Тогда был измыслен ход похитрее. Начальник штаба Итальянской армии, генерал Бертье, явившийся в Париж с трофеями и захваченными знаменами, получил распоряжение от правительства: немедленно возвратиться в Италию и передать, что Бонапарта ждут в столице. Героя ожидает встреча, достойная его подвигов, а сменить его на посту командующего Итальянской армией должен он, генерал Бертье.

Делать было нечего – неподчинение означало бы мятеж. Надо было выбирать между триумфом и мятежом.

Генерал Бонапарт выбрал триумф.

II

Церемония «…встречи героя…» была обставлена пышнее некуда. Прием был устроен в Люксембургском дворце, под грохот артиллерийского салюта. Присутствовали все пять членов Директории во главе с Баррасом, одетые чрезвычайно пышно. Приветствие от лица Республики зачитал министр иностранных дел Республики, гражданин Талейран, облаченный в шитый золотом парадный костюм, в шелковых чулках, скорее подходивших бы не «…верному слуге Республики...», a самому изысканному из маркизов двора Людовика XV.

Его речь соответствовала его костюму: она содержала множество комплиментов, a больше всего превозносилась «…классическая простота и скромность генерала Бонапарта, спасителя Отечества, презирающего пустую пышность и устремленного лишь к вершинам духа…». Кончалась речь тоже сильно: благодаря деянием генерала Бонапарта «…вся Франция будет свободна, кроме разве что только его самого – ибо его ведет вперед сама Судьба…».

Наполеон Бонапарт ответил речью короткой и лишенной особых риторических высот. Он просто сказал, что Республика была вынуждена сражаться против королей старой Европы, не желавших признать ее свободу. Он сказал, что две тысячи лет в Европе правили феодализм, религия и монархии и что эра демократии, правления народа, только начинается. И добавил, что подписанный им в Кампо-Формио мир дает свободу и другим нациям – он имел в виду вновь учрежденные «республики» вроде Батавской или созданной им Цизальпинской. Речь кончалась так: «Как только судьбы Франции будут прочно устроены на твердой основе естественных законов, Европа тоже станет свободной». Гром аплодисментов. Скромно поклонившийся оратор, истинное воплощение республиканских добродетелей, в обычном мундире (он не надел парадной формы даже ради такого случая, как чествование его побед), сел в свое кресло.

Вслед за ним говорил Баррас. Он сказал примерно то же самое, что и Талейран, только не так красиво. Окончив речь, он заключил «…лучшего полководца Франции…» в свои объятия. В зале шептались, что с куда большим удовольствием он обнял бы его жену. Ее, правда, в то время в Париже не было – она была все еще в пути. Путешествовать со скоростью своего супруга она не умела и добиралась из Италии еще долго, добрый месяц после его прибытия в столицу.

Церемония закончилась. Генерал Бонапарт удалился в свой скромный дом, который он приобрел после возвращения в Париж. От участия в празднествах и банкетах он всячески уклонялся, разве что иногда показывался публике в театре. Вел себя подчеркнуто скромно и говорил, что его единственной радостью была надежда посвятить себя науке. И действительно, охотно беседовал с Лапласом.

Во всем этом скромном и в высшей степени достойном поведении была и другая сторона. В частном письме членам Директории, написанном еще из его ставки, о новоучрежденных республиках в Италии было сказано следующее [1]:

«Вы воображаете себе, что свобода подвигнет на великие дела дряблый, суеверный, трусливый, увертливый народ… В моей армии нет ни одного итальянца, кроме полутора тысяч шалопаев, подобранных на улицах, которые только грабят и ни на что не годятся…»

Он еще добавил, что держать тамошнее население в руках можно только с помощью «…суровых примеров…».

Народным ликованием он тоже особо не обольщался и говорил, что народ с такой же поспешностью бежал бы за ним, если бы его везли на гильотину. По-видимому, много думал о своих отношениях с Директорией. Устроенный ему государственный прием был, конечно, очень хорош. Но в сентябре 1797 года в Вецларе, в Германии, внезапно скончался Лазар Гош, известный и популярный генерал.

Говорили, что он был отравлен.

III

28-летний воитель и герой просто неизбежно становится объектом пристального внимания лучшей половины рода человеческого, и генерал Бонапарт в этом смысле не стал исключением. Самые разные дамы очень и очень добивались близкого с ним знакомства, и при желании он мог бы завести роман с любой из самых интересных женщин Парижа. Особенно домогалась его дружбы супруга шведского посла во Франции, баронесса де Сталь (Анна-Луиза Жермена де Сталь (баронесса де Сталь-Гольштейн; Anne-Louise Germaine baronne de Stal-Holstein), известная просто как мадам де Сталь).

Супругой своему мужу она была, впрочем, вполне номинальной – они уже были негласно разведены, но продолжали жить в одном доме. Мадам де Сталь была хозяйкой самого блестящего интеллектуального салона столицы, была окружена талантливыми людьми и довольно влиятельна. Утверждалось, например, что назначение «…гражданина Талейрана…» на пост министра иностранных дел устроила именно она.

Так вот, за генералом Бонапартом она форменным образом ухаживала. Возможно, в ней говорила страсть коллекционера – у нее уже был в жизни пылкий роман с графом Нарбонном, бывшим военным министром Франции.

Генерал Бонапарт отнесся к ней скорее холодно – если к красивым женщинам он был довольно равнодушен, то умных определенно не переносил. Она, однако, будучи особой возвышенной, чрезвычайно интеллектуальной (в 15 лет написала комментарии к очень серьезному труду своего отца, великого финансиста Неккера, о состоянии налоговой и финансовой системы Франции) и будучи наделена литературным даром, оставила потомству интересное описание Наполеона Бонапарта – такого, каким она его видела в 1798 году:

«…лицом он худ и бледен, но не неприятен. Он маленького роста, и лучше выглядит на коне, чем на ногах. Манеры у него странные, хотя он вовсе не застенчив… Когда он говорит, то пленяет тем впечатлением превосходства, которое производит, хотя у него нет никаких качеств ни человека из хорошего общества, ни человека из круга ученых. Когда он говорит о чем-то, что он пережил сам, в нем видно живое воображение итальянца. Но я всегда помню о глубокой иронии, с которой он относится ко всему – и к самому высокому, и к самому прекрасному, и даже к собственной славе…»

Это все вещи, так сказать, фактические, по-видимому, она просто описывает то, что видит.

Дальше, однако, следует пассаж, который как-то невольно наводит на ум воспоминания о стиле Д.С. Мережковского:

«…Он не хорош и не плох, не добр и не жесток, он уникален, он и не возбуждает, и не испытывает привязанности, он и больше, чем человек, и меньше, чем человек…»

Эта последняя деталь – «…больше чем человек и меньше чем человек…» – особенно умилительна. Трудно найти более выразительный пример высокопарного вздора – истинный Дмитрий Сергеевич.

Ho потом она говорит следующее:

«[для него] …все человечество в целом – противник в шахматной партии, которому он надеется поставить мат…»

Вот это уже похоже на правду.

IV

Назначенный командующим так называемой Английской армией, то есть совокупностью всех тех частей, которые Республика предназначила для вторжения в Англию, генерал Бонапарт уехал из Парижа в инспекционную поездку на побережье. Начал он с Дюнкерка. Тщательнейшим образом проверялись порты, подсчитывалось количество судов, как военных, так и транспортных, на учет были взяты все баржи, которые могли быть использованы для перевозки войск через Ла-Манш, вся артиллерия, имеющаяся в крепостях недавно завоеванных Австрийских Нидерландов (теперешней Бельгии), Голландии и в бретонских портах собственно Франции.

Он уехал из Парижа 10 февраля 1798 года и был страшно занят – в числе прочей своей деятельности он проводил подробнейшие опросы местных рыбаков, торговцев, занимавшихся каботажным плаванием, и даже попросил устроить ему разговор с кем-нибудь из знающих дело контрабандистов, чем несколько смутил таможенные власти.

Однако уже 24 февраля он спешно вернулся в Париж – его настоятельно звал туда Талейран. Шли общие переговоры о мире, и министр иностранных дел находил присутствие победоносного генерала Бонапарта в столице очень желательным.

Директории генерал Бонапарт представил доклад о состоянии дел с вторжением – и доклад был негативным. Абсолютно никаких шансов на успех он не усматривал. Например, в Бресте имеется только 10 военных кораблей, и на них нет никакой подготовленной команды. Однако у него имелись встречные предложения: во-первых, можно было захватить принадлежащий Англии Ганновер (в Англии после смерти королевы Анны правила так называемая «ганноверская» династия), во-вторых, была возможность захвата Египта. И сам генерал рекомендовал именно эту альтернативу: это даст Франции богатую колонию взамен отнятой у нее Канады, резко оживит всю французскую торговлю в Восточном Средиземноморье, даст возможность добраться до Красного моря и устроить там современный европейский арсенал и откроет дорогу в Индию. Кстати, подробный, хорошо разработанный план, связанный с Египтом, уже однажды был представлен Директории, и его автором был Талейран. Что же касается необходимых для этого предприятия войск, то они найдутся – сейчас, когда с Австрией заключен мир, потребность в них не столь велика.

В общем, имелись разумные доводы в пользу экспедиции в Египет.

Вопрос был передан на рассмотрение исполнительному совету при Директории, а все связанные с ним документы были направлены также и членам самой Директории, в первую очередь, конечно, Баррасу. Впрочем, 24 февраля его секретарь получил и еще одну коротенькую записку, предназначенную для его сведения [2]:

«…Бонапарт неожиданно вернулся сегодня вечером. Прошу вас, передайте Баррасу, как глубоко я сожалею о том, что не смогу быть у него сегодня на ужине. Скажите ему, чтобы он меня не забывал. Вы-то знаете, в каком положении я нахожусь,

Подписано: [Жозефина] Ла Пажери Бонапарт».

V

Формально меморандум об экспедиции в Египет был подан Директории 5 марта 1798 года. Но фактически все уже было решено, и колеса государственной машины «…Франции VI года Республики...» завертелись с не свойственной им обычно быстротой. Серия декретов последовала сразу, в день подачи меморандума. Была образована «Комиссия по Вооружениям Средиземноморского Побережья», предложенная Наполеоном Бонапартом для координации всего процесса. Отданы распоряжения о накоплении запасов продовольствия и амуниции в портах Тулона и Марселя. Министру флота было велено подготовить военные корабли и снарядить их всем необходимым для трехмесячного похода. Пункт назначения держался в строгом секрете, о нем знала только дюжина людей, близких генералу Бонапарту, все приготовления велись с большой энергией – правительство Директории присвоило им высокий приоритет. Уже в середине марта 1798 года военное министерство уведомило армейских интендантов юго-востока страны о том, что через их территории проследуют войска, нужды которых они обязаны обеспечить как продовольствием, так и транспортом. Армейские части стягивались отовсюду – и с Рейна, и из Италии, и из внутренних районов Франции – к Лиону, откуда Роной отправлялись на баржах к берегу Средиземного моря.

Секретность была столь велика, что даже генерал Клебер, назначенный в главный штаб Английской армии, то есть вновь формируемой армии, предназначенной для действий против Англии, не знал, куда он, в сущности, направляется, приказы предписывали ему только то, что он должен явиться в Лион. Министр флота был извещен о реальной цели экспедиции только в середине марта. Что интересно: Директория, которая под самыми разными предлогами отказывала Бонапарту в накоплении войск на побережье у Дюнкерка, сейчас делала все возможное, чтобы ускорить накопление войск у Тулона. По-видимому, ее члены не хотели, чтобы под командой отважного генерала Бонапарта собирались части, которые он мог использовать неизвестно как. А если известно, куда они будут направлены – и это «куда» далеко, за морями, то процесс отправки следовало ускорить, и при этом – максимально ускорить. 30 марта 1789 года генерал Бонапарт известил главу интендантской службы армии, что ему потребуется снабжение для пяти дивизий на срок в два месяца. Дивизиям были выделены пять портов, в которых они должны были сконцентрироваться: Марсель, Тулон, Генуя, Аяччо (Корсика), Чивитавеккья. К его войскам приписывался медицинский персонал в составе 18 докторов и хирургов и трех сотен помощников докторов и фармацевтов. Отплыть собирались 9 апреля, но собрать достаточное количество морского транспорта к этому времени не удалось.

Первого апреля по промашке редакции полуофициальная газета «Moniteur» сообщила своим читателям, что научная и военная экспедиция отправляется в Египет. В целях сократить ущерб через три дня был опубликован официальный материал, связанный с «…ожидающимся прибытием генерала Бонапарта в Брест…». Тем временем была заказана походная типография, оснащенная в том числе арабскими и греческими шрифтами, к экспедиции был приписан целый отряд ученых: астрономы, математики, геолог, химик, археологи, переводчики, инженеры, взятые взаймы в департаменте мостов и туннелей, и даже специалист по воздушным шарам – он мог потребоваться армии для организации воздушного наблюдения. В довершение всего генерал Бонапарт, испытывая нужду в наличных, именем Директории предписал командующему французской армии, размещенной в Швейцарии, захватить в казначействе Берна три миллиона франков золотом и под усиленной охраной отправить эти деньги ему. Англичане характеризовали генералов Французской Республики как «…разбойников…», и самым талантливым разбойником считали Бонапарта.

Ну, как мы видим – у них были для этого известные основания.

VI

Дамам, имеющим секреты, лучше не ссориться со своими горничными. Эта мысль – казалось бы, очевидная – не приходила в голову Жозефине Бонапарт. Как существо впечатлительное, думала она не головой… И она, поскандалив с одной из своих горничных, уволила ее. Та, будучи обиженной до глубины души, явилась к генералу Бонапарту и рассказала ему о романе его жены с неким лейтенантом Шарлем. Имя оказалось знакомым. Лейтенант Луи-Ипполит Квентин Шарль служил в Итальянской армии, был адъютантом полковника Леклерка и побывал весной 1796 года в Париже, где и познакомился с женой командующего. Потом сопровождал ее в поездке в Италию и вообще бывал в ее кругу. Генерал Бонапарт, по-видимому, не поверил горничной, но попросил своего старшего брата, Жозефа, проверить, что же все-таки там произошло…

Жозеф навел справки – и явился к брату с отчетом, от которого у того потемнело в глазах. Потому что горничная много знала про свою хозяйку, но мало что понимала в сложных вопросах армейского снабжения. А вот Жозеф Бонапарт, занимавшийся этими делами еще с тех времен, когда его брат, Наполеон, был всего лишь капитаном, разбирался в них очень основательно.

Ну, и он доложил, что, помимо всяких мелочей – вроде оргии, устроенной этой парой в Венеции, – и Жозефина, и лейтенант Шарль вложили некоторые деньги в компанию, занимавшуюся военными контрактами для Итальянской армии и переключившуюся впоследствии на операции с покупкой и продажей «…национализированной собственности…» в оккупированных французской армией регионах, в основном недвижимости, принадлежавшей монастырям и аббатствам. Эти операции приносили им обоим солидные дивиденды. Так что к пламенной страсти примешалась и дурно пахнущая коммерция, и было совершенно очевидно, что схему и выдумал, и осуществил лейтенант Шарль, а мадам Бонапарт замешал в нее в основном в целях защиты от возможного расследования. Между супругами состоялся крайне неприятный разговор. Жозефина прибегла к следующей тактике защиты: она все отрицала, твердила, что ее оклеветали, – а попутно заливалась слезами. Странным образом метод оказался успешным. Наполеон сделал ей строгое внушение, велел в будущем вести себя поскромнее и переключился на другие дела.

Почему он решил так сделать – и неизвестно, и непонятно. Предлагались самые различные объяснения, например, указывалось, что одним из пайщиков компании, куда инвестировал свои деньги оборотистый лейтенант Шарль, был Баррас, и устраивать скандал братьям Бонапартам было не с руки. А может быть, Наполеону Бонапарту в тот момент было не до супруги, потому что как раз в это время случился инцидент в Вене – там сорвали флаг Республики и устроили шумную антифранцузскую манифестацию. Австрию решили припугнуть – и генерал Бонапарт был вызван в Париж. Пугало страшнее было трудно придумать – австрийцы немедленно пошли на попятный. Сам он, по-видимому, рассчитывал на назначение где-нибудь на Рейне или даже на то, что его инкорпорируют в Директорию. Но нет… Бонапарту было сказано: согласно законам, он в свои 28 лет не может быть членом Директории, что минимальный возраст для этого – 40 и что теперь его долг – немедленно вернуться к своим войскам и отправиться морем в Египет, чтобы выполнить миссию, возложенную на него Республикой. Он так и сделал.

В числе его адъютантов с ним вместе отправился за море и его пасынок, 17-летний Эжен де Богарнэ, сын Жозефины от первого брака.

VII

Французский флот вышел из портов Тулона и Марселя только 19 мая 1798 года. Отплытие несколько раз откладывалось – слишком уж много проблем оказались нерешенными. Генералу Бонапарту пришлось, например, иметь дело с форменной забастовкой моряков, которым не заплатили их жалованье: колеса бюрократической машины действительно вертелись быстрее, чем обычно, но вот обычный тогдашний уровень хищений меньше не стал, и отпущенные казначейством деньги, помимо своего прямого предназначения, разошлись еще и по множеству маленьких ручейков. Не хватало очень многих предметов снабжения, но косвенным образом этой беде помогла другая – высокий уровень дезертирства. Некоторые части потеряли до четверти своего состава. Не всегда помогала и погода – перед самым днем отплытия разразился огромный шторм. Тем не менее в конце концов флотилия двинулась в путь, и она была огромна: 365 самых разнообразных судов, транспортных и военных.

Они были буквально набиты людьми и припасами. Флагманский корабль, «Ориент», вооруженный сотней пушек, нес на своих трех палубах до 2000 человек – вдвое больше, чем считалось возможным. К тому же на нем было собрано необычайно большое число офицеров в высоких чинах – на корабле размещалось все военно-морское и все армейское руководство экспедиции, со всеми своими ассистентами и адъютантами. К кораблям, вышедшим из французских портов, присоединились те, что вышли из Генуи и Чивитавеккья, последней к флоту присоединилась группа судов с Корсики, из Аяччо.

Всю эту армаду надо было держать хоть в каком-то порядке, и движение шло той скоростью, на которую были способны медленные транспортники, вовсе не предназначенные для участия в парусных гонках.

Огромной удачей оказалось то, что удалось обмануть англичан – они пришли к выводу, что целью экспедиции была Ирландия, и сторожили французский флот у Гибралтара. В результате первая цель похода, переход до Мальты, оказалась достигнутой без помех.

Мальтийские рыцари организовать эффективное сопротивление не смогли – у них было мало сил, артиллерия крепостей устарела, городское ополчение, срочно мобилизованное на защиту острова, оказалось совершенно небоеспособным – и Мальта капитулировала. 13 июня 1798 года в приказе по армии генерал Бонапарт провозгласил, что «…знамя свободы развевается над фортами Мальты…». Вскоре он известил Директорию, что в церкви Святого Иоанна, где хранилась казна Мальтийского ордена, захвачена сумма в один миллион девятнадцать тысяч пятьдесят один франк. Особенно трогателен этот одинокий франк, пришпиленный в конце счета, – так и видна поистине бухгалтерская забота о точности. Отчет добавляет также, что дополнительные суммы были найдены во дворце Великого магистра ордена и в церкви Святого Антония, что всего собрано сто двадцать семь тысяч сто сорок четыре франка и что примерно миллион франков остается на Мальте для покрытия нужд гарнизона, который генерал Бонапарт предполагает оставить на острове.

Согласно сведениям, приводимым Аланом Скомом [3], еще примерно 5 миллионов золотых франков в отчете не появились, не считая предметов роскоши и драгоценностей – еще миллиона на два, по самой скромной оценке. Добыча была значительной – и генерал Бонапарт предпочел оставить ее себе и своим генералам.

Поддерживать золотом Директорию он больше не желал.

VIII

Английская эскадра вошла в Средиземное море во второй половине мая 1798 года и двинулась к французскому побережью. Но в ночь с 20 на 21 мая она попала в шторм, и ее флагманский корабль, 74-пушечный «Vanguard», получил такие повреждения, что едва не погиб. Эскадра была невелика – три линейных корабля и четыре легких фрегата, так что ее командующий, контр-адмирал Нельсон, счел за благо запросить о поддержке и повернул к Гибралтару. 7 июня он встретился с посланными ему на подмогу судами и получил инструкции: выяснить наконец, куда же направляется французский флот?

Нельсону в июне 1798 года было неполных 40 лет, но он уже успел потерять в сражениях глаз и руку и приобрести орден Бани, чин контр-адмирала и репутацию храброго офицера, с большой инициативой, которому можно доверить рискованное дело. Но французский флот успел уйти из Тулона и прочих портов, собраться вместе и двинуться в поход еще в последних числах мая, и Нельсону оставалось только гадать, куда же он направится. Выбор был широк: Неаполь, Сицилия, Испания, Египет, Сирия, возможно – даже Стамбул. Не следовало забывать и возможность того, что первоначальная оценка Адмиралтейства – французы пойдут к Гибралтару с целью прорваться к побережью Ирландии – тоже могла оказаться верной.

17 июня эскадра Нельсона подошла к Неаполю и узнала, что французы тут не появлялись. 22-го числа английский флот подошел к Мессине и получил сообщение, что французские войсковые конвои подошли к Мальте, заняли ее крепости и ушли в неизвестном направлении. Нельсон решил, что цель Бонапарта – Египет, и уже к 28 июня примчался к Александрии. Там о французах и не слыхивали.

Позже выяснилось, что угадал-то он правильно, но, поскольку английский флот не был связан охраной медленных транспортов, то он обогнал своего противника, и оба флота в ночь на 23 июня, следуя параллельными курсами, прошли в сотне километров друг от друга, не обнаружив при этом ничего подозрительного.

Эскадра Нельсона двинулась из Александрии к Кипру, обследовала Родос, повернула к черноморским проливам, ушла южнее, к Криту, и в итоге вернулась в Сицилию, встав в порту Сиракуз.

Там-то Нельсон и узнал о том, как феноменально не повезло ему и как феноменально повезло Бонапарту – французы были уже в Египте.

«У чертовых детей чертовское везение!» (The devil’s children have the devil’s luck!») – воскликнул эмоциональный британский адмирал. Выражение это впоследствии настолько привилось, что журнальные карикатуристы его даже проиллюстрировали, изобразив дьявола собственной персоной, держащего на коленях запеленутого младенца с лицом Бонапарта.

Но кто бы ни помогал французам – черт, дьявол или все силы Ада, – Горацио Нельсон собирался положить этому конец.

Он направил свою эскадру к Александрии.

IX

Ближе к вечеру 1 августа 1798 года генерал Клебер, назначенный губернатором Александрии, увидел на горизонте яркую вспышку, а через пару минут до него донесся и приглушенный расстоянием грохот. Он, конечно, не понял в тот момент, что произошло, но при желании мог бы прикинуть расстояние от места, где случилось что-то необычное, до домика в Александрии, в котором он разместил свой штаб. Разница в скорости распространения света и скорости распространения звука для образованных европейцев была уже понятна – ее измерил еще Уильям Дерхэм, друг и помощник Ньютона. Если бы Клеберу удалось засечь время разницы между мгновением вспышки и первым раскатом грохота, то измеренная таким образом дистанция равнялась бы примерно 25–30 километрам – расстоянию по прямой между Александрией и стоянкой флота у Абукира. В ту секунду, когда в Александрии увидели вспышку на горизонте, взорвался флагман французской эскадры, громадный трехпалубный «Ориент».

Контр-адмирал британского флота Горацио Нельсон наконец настиг своего врага… В английскую историю это событие вошло как «Битва при Ниле». Нельсон одержал блестящую победу, полностью разгромив противника.

Наполеон Бонапарт, в числе прочих своих талантов, умел формулировать принципы своего представления о военном искусстве в виде коротких афоризмов. Одним из афоризмов был такой:

«Армия баранов, которой предводительствует лев, сильнее армии львов, которой предводительствует баран».

Интересно приложить эту максиму к тому, что произошло у берегов Египта в один месяц, с 1 июля и по 1 августа. Английский бриг капитана Харди разминулся в Александрии с французским фрегатом «Юнона» всего на два часа – «Юнона» пришла в порт, когда англичан там уже не было. Узнав, что английский флот где-то неподалеку, генерал Бонапарт мигом поменял все свои планы и приказал начать высадку на берег немедленно, не дожидаясь даже захода в порт. Времени было мало, причалов не было вообще, и людей надо было на необорудованный берег доставлять шлюпками. Сам он ступил на берег в час ночи 1 июля 1798-го, с ним было всего 5000 человек, и он немедленно повел их на Александрию. Это было очень рискованным делом, но генерал рассудил, что риск проведения активных действий меньше риска пассивного бездействия.

Он и дальше действовал так же и после взятия Александрии, разгрузив наконец в ее порту транспортные корабли, повел свою армию на Каир. Идти пришлось пустыней, местность была не разведана, вокруг его войск вились вражеские всадники, отставших от колонн, как правило, убивали – но он дошел до пирамид, дал бой войску мамлюков, разбил их и занял столицу Египта.

Командующий флотом адмирал Брюйес, подчиненный ему, сперва был озабочен тем, чтобы выгрузить на берег армейские части. Когда это удалось сделать, он выяснил, что войти во «внутренний» порт Александрии он не может, потому что у его кораблей слишком большая осадка и что его экипажам не хватает ни воды, ни продовольствия. Пополнить запасы ему было негде, стоять на открытом рейде было нежелательно, подойти ближе к берегу, под прикрытие пушек нового французского форта на мысе Абукир он не может из-за мелей, и надо что-то делать. Выход был: очень рискованный из-за нехватки припасов переход к острову Корфу – там имелась французская военно-морская база. Как мы видим, генерал Бонапарт в аналогичной ситуации выбрал рискованный поход в неизвестность. Адмирал Брюйес остался на якоре у Абукира – и простоял там вплоть до 1 августа. Там его и застигла английская эскадра.

У Нельсона было около тысячи пушек – против тысячи двухсот у французов. Он не знал здешних вод и рисковал нарваться на мели.

Тем не менее поступил он «по-бонапартовски» – атаковал противника с ходу, причем рискнул направить часть своих кораблей мелкой водой, втиснувшись между берегом и стоящей на якоре французской эскадрой. Один из них действительно сел на мель, но остальные прошли, и французские корабли оказались в незавидной позиции – их суда один за другим брались под перекрестный огонь с двух сторон, не имея возможности помочь друг другу. Французы дрались как львы – но командовал ими, увы, «баран». Французский флот был разгромлен.

Чертовской удаче Бонапарта пришел конец.

Примечания

1. Цитируется по «Наполеону» Е.В. Тарле, изд. Академии наук СССР, 1959, стр. 58.

2. Napoleon, by Emil Ludwig, translated to English, Garden City Publishing Company, New York, 1924, page 115.

3. Napoleon Bonaparte, by Alan Schom, Harpers Collins, NY, 1997, page 105.

Поход в Египет

I

13 мая 1798 года российский император Павел Первый направил адмиралу Ушакову следующий рескрипт:

«Господин вице-адмирал Ушаков,

Коль скоро получите известия, что французская военная эскадра покусится войти в Черное море, то, немедля сыскав оную, дать решительное сражение, и мы надеемся на Ваше мужество, храбрость и искусство, что честь нашего флота соблюдена будет, разве что оная [эскадра] была бы гораздо превосходнее нашей, в таком случае делать Вам все то, чего требует долг и обязанность, дабы всеми случаями мы могли воспользоваться к нанесению вреда неприятелям нашим» [1].

Таким странным эхом отозвались дошедшие до Санкт-Петербурга слухи о подготавливаемой в Тулоне экспедиции генерала Бонапарта на Восток. Царь и его советники рассудили, что тщательно скрываемой целью этого похода может быть Черное море – Турция, возможно, собиралась вступить с Францией в союз и помочь ей атаковать российские берега, а так как Ф.Ф. Ушаков прославил себя в морских битвах с турецким флотом, то ему дело организации обороны и поручалось.

Когда же оказалось, что французский флот к Стамбулу вовсе не пошел, а вместо этого взял да и захватил Мальту, то Павлу Первому, гроссмейстеру Мальтийского ордена, пришла в голову уже совершенно обратная мысль – он предложил Турции вступить с ним в союз. Что еще более примечательно, такие же предложения султану Селиму III были сделаны и со стороны Англии и Австрии. Они в то время усиленно сколачивали так называемую Вторую Коалицию – союз государств, направленный против Франции.

Для австрийцев это был вопрос самозащиты – Франция отбирала у них территорию за территорией. Англию беспокоило совсем другое. Совершенно осознанным принципом английской политики было недопущение ситуации, при которой на континенте Европы появлялась бы держава-гегемон. Поэтому Англия всеми силами противилась захватам еще Людовика XIV – а уж по сравнению с тем, что делала в этом отношении Французская Республика, захваты короля Людовика выглядели детскими шалостями. Так что в Санкт-Петербург писались и из Вены, и из Лондона самые настойчивые уговоры – помочь избавить свет от якобинской чумы французской экспансии.

В общем, уже 24 августа русский флот под командой Ф.Ф. Ушакова пришел в Константинополь. Ему выделили 6 линейных кораблей и 7 фрегатов, так что в общем он располагал 794 артиллерийскими орудиями – примерно 80 процентов от того, что было у Нельсона. Союз с Турцией действительно состоялся, и турки добавили Ушакову еще 4 линейных корабля и десяток фрегатов. Общее командование соединенным флотом было поручено ему – турки прекрасно помнили его успехи в Русско-турецкой войне и не сомневались, что для общей пользы русский адмирал предпочтительнее турецких.

Первой целью соединенного русско-турецкого флота были назначены так называемые «венецианские острова».

II

Так именовались бывшие владения Венецианской Республики в Архипелаге: Корфу, Кефалония, Итака, Занте и так далее. После того как генерал Бонапарт росчерком пера уничтожил Венецию как государство, поделив ее с Австрией, острова отошли Франции. Насколько Федор Федорович Ушаков интересовался Итакой как «…родиной Одиссея…», сказать трудно – скорее всего, его это не занимало. А вот островом Корфу он наверняка был озабочен – там в венецианской крепости стоял французский гарнизон.

Именно там, на острове Корфу, и собирался было найти себе прибежище французский флот, уничтоженный Нельсоном у Абукира, который успел соорудить там и новые вполне современные укрепления. Ну, адмирал Ушаков дело свое знал – операции по очистке «венецианских островов» начались в октябре 1798 года и окончились в феврале 1799-го капитуляцией крепости Корфу. Заодно уж французов изгнали и с Итаки…

Но это было только частью операций Второй Коалиции – куда более серьезные дела шли на суше. Русско-австрийская армия под командованием А.В. Суворова начала вторжение в Северную Италию. В своем роде это была «Итальянская кампания наоборот» – в короткий период времени с апреля по август 1799 года Суворов очистил долину реки По, взял Милан и ликвидировал Цизальпинскую Республику. Из всех завоеваний Бонапарта в руках французских войск оставалась только Генуя. Дальше, правда, начались серьезные затруднения. В Голландии предполагалось высадить русско-английский десант. Замысел состоял в том, чтобы и учрежденная Батавская Республика исчезла с карты Европы. На помощь к десанту направлялись австрийские войска, которые переводились туда из Швейцарии. На смену им из Италии в Швейцарию переводился корпус Суворова. Однако этот маневр вышел союзникам боком. Генерал Массена ровней Бонапарту не был, но полководец он был отважный и инициативный. Он атаковал союзников в тот момент, когда большая часть австрийских войск из Швейцарии уже ушла, а войска Суворова еще не прибыли. В сражении под Цюрихом он разбил соединенную русско-австрийскую армию, и 23-тысячный отряд Суворова оказался перед лицом сил Французской Республики, превосходящих его войска по крайней мере втрое. Он, однако, умудрился уйти от верного разгрома через альпийские перевалы, осенью обычно непроходимые. Афоризм Наполеона Бонапарта о «…льве в роли командующего…» оправдался вполне – даже Массена, упустивший верную победу, всячески хвалил своего противника. В общем, из Швейцарии французы союзников все-таки выдавили. Десант в Голландии тоже не удался, его пришлось эвакуировать.

А в октябре 1799 года произошло событие, и серьезное, и в высшей степени огорчительное для союзников, – во Францию вернулся генерал Бонапарт.

III

Идея использовать рабов в качестве воинов может показаться странной, но для турок, умелых скотоводов, называвших покоренных христиан «райей» – «стадом», она была довольно естественной. Если можно пользоваться людьми как «овцами», почему бы не завести и людей-«овчарок»? Детей, взимаемых с побежденных в качестве своего рода налога, забирали из их семей, обращали в ислам и воспитывали в качестве воинов. Юридически они становились рабами султана и обычно предназначались или для службы во дворце, или в массе своей – для службы в так называемых «новых войсках» – «ени чери», в европейской традиции превратившихся в янычар.

Было время – это были лучшие войска Оттоманской империи. Но с течением времени их перестали пополнять новыми наборами рабов, выгодная служба стала наследственной – и к концу восемнадцатого века янычары выродились в малоуправляемую вооруженную массу, куда более опасную для султана, чем для его врагов.

Этот же вариант – приобретение детей-рабов, выращиваемых для войны, – в Египте принял и вовсе странный оборот: они, называемые мамлюками, сами стали там правящим сословием, а их беи – властью в стране. Правда, статус воина-мамлюка по наследству не передавался, сыновья мамлюков получали состояние своих отцов, но не их статус. Новых мамлюков покупали на невольничьих рынках, «сырье» шло главным образом с Кавказа. Они вырастали фанатично преданными исламу, прекрасными воинами, мастерски владевшими и саблей, и конем, но с точки зрения европейских военных представляли собой чистый анахронизм.

Теперь им предстояло помериться с силами с современной французской армией.

Между высадкой французской армии в Египте в июле 1798 года и возвращением ее вождя во Францию в октябре 1799-го прошло немногим больше года. Предприятие это, несмотря на огромные трудности, началось успешно. В битве у Пирамид 21 июля 1798 года французская армия полностью разбила войско мамлюков – и все время между этим днем и 1 августа – днем разгрома французского флота Нельсоном – провела в увлекательной «рыбалке»: на согнутый штык привязывалась длинная веревка, и из Нила выуживали тела погибших беев. В полном соответствии с традицией они шли в бой на чистокровных конях, с выложенными самоцветами саблями и в пышных одеждах, увешанных драгоценностями. Ну, пыл, натиск и прекрасный конь – весь этот рыцарский набор, годный для Средневековья, в XIX веке оказался слабым оружием.

В Европе к этому времени методы борьбы с лихой кавалерией были уже отработаны до автоматизма – пехота строилась в каре и ощетинивалась штыками, в углах этих импровизированных квадратов ставились полевые пушки, нападающих встречали залпом – и конница рассыпалась в прах. Единственным отклонением от установившегося шаблона была разве что команда генерала Бонапарта, получившая широкую известность: «Ученых и ослов на середину!» Целью ее, собственно, было поставить в центр каре наиболее ценные элементы французских походных колонн – драгоценный транспорт и специалистов, но, как отмечает Е.В. Тарле, в данном случае необходимая краткость военной команды шла в ущерб принятым нормам вежливости.

Так что египетское войско оказалось разбитым в пух, кто уцелел – пытался бежать, многие тонули в Ниле, и у предприимчивых удильщиков недостатка в «улове» не было. Солдаты вряд ли сразу поняли, что, собственно, произошло у Абукира. Офицеры высокого ранга, однако, в вопросах стратегии разбирались получше. То, что армия отрезана от Франции – и, следовательно, не получит ни помощи, ни снабжения, ни подкреплений, – им стало понятно. И о том, что отойти армии теперь некуда, они тоже догадывались. Вопрос был в том, что делать дальше?

Египет – всего лишь эпизод долгой и совершенно уникальной, невероятной военной, политической и государственной карьеры Наполеона Бонапарта. Тем не менее этот эпизод оставил огромный след и в истории, и в литературе. Многое, что случилось в Египте в 1798–1799 годах, поразило воображение современников. И то, что он сказал своим генералам, что если пути в Европу больше нет, то есть путь в Азию. И то, что он действительно попытался этот путь открыть и в тяжелейшем походе пересек Синайский полуостров и дошел до города Акра в современном Израиле, и то, что во время отступления, еще более тяжелого, чем сам поход, отдал под раненых всех лошадей, включая собственную. Точно так же, как в рассказах об Итальянской кампании, мнения исследователей колеблются между изумлением перед рассказом о посещении госпиталя, где лежали его солдаты, умирающие от чумы (на эту тему есть даже стихотворение А.С. Пушкина), и холодным замечанием англичан о расстреле пленных турок, которых он не мог ни вести с собой, ни отпустить. Все это общие места, которые, право же, не хочется тиражировать в тысячу первый раз.

Есть, однако, два менее заметных аспекта деятельности Наполеона Бонапарта в Египте, поговорить о которых все-таки хотелось бы.

IV

На первый из них (если брать во внимание авторитетную литературу на русском языке) обратил внимание Е.В. Тарле. Его заинтересовал вопрос об организации управления завоеванным Египтом Наполеоном Бонапартом. И он находит это устройство превосходным: страна была разделена на административные округа, во главе каждого из них был поставлен губернатор – начальник французского гарнизона, при котором создавался так называемый «диван» из местных нотаблей. Мечети и духовенство пользовались полной неприкосновенностью, сбор налогов был упорядочен таким образом, чтобы армия получала все ей необходимое за счет местных ресурсов. Имения мамлюкских беев «национализировались». Мобилизация ресурсов, как известно, может носить характер конфискаций. Это не требует ничего, кроме силы, но занимает много времени, потому что необходимые ресурсы всячески укрываются. Или же мобилизация может делаться посредством закупок – это можно сделать быстро, все необходимое будет найдено заинтересованными в сделке продавцами. Однако им надо платить.

Генерал Бонапарт признал, что наличные деньги необходимы ему как инструмент ведения войны. На богатых торговцев-оптовиков были наложены персональные контрибуции. Одного богача из Александрии обвинили в «государственной измене» и отправили в Каир. Там ему заявили, что если он не выложит 300 тысяч франков золотом, то его казнят. Он решил положиться на судьбу и отказался. По распоряжению генерала Бонапарта ему отрубили голову [2] – зато остальные арестованные таким же образом уплатили немедленно – и казна армии получила 4 миллиона франков.

В общем, вышеописанный случай дает некоторое представление об административных методах Бонапарта. Пожалуй, их в сумме можно описать буквально парой слов – безжалостная эффективность.

Вторым интересным аспектом французской оккупации Египта был своеобразный «эффект домино», когда одно действие производит форменную лавину других, совершенно вроде бы не связанных с «…первоначальным камешком, толкнувшим лавину…». Экспедиция была задумана как дело учреждения французской колонии в Северной Африке, и номинальному владельцу Египта, султану Турции, это предполагалось преподнести как жест дружбы. Его непочтительные «вассалы», мамелюкские беи, силой приводились к повиновению – вот и все. А к султану, в Стамбул, собирался отправиться сам «гражданин Талейран», министр иностранных дел Республики, с предложением союза и всестронней помощи. Эта возможность рассматривалась в Санкт-Петербурге настолько серьезно, что ожидалась возможность войны, и на Черном море делались приготовления к тому, чтобы дать отпор франко-турецкому флоту.

Однако захват Мальты поменял весь предполагаемый политический расклад. Россия вошла во Вторую Коалицию, к ней присоединилась и Турция, и теперь Бонапарту в Египте следовало уже не ждать из Стамбула помощи, а опасаться турецкой армии. Англичане туркам помогли и снаряжением, и транспортом, и морским эскортом – и в результате в июле 1799 года под Абукиром высадилась целая турецкая армия. 25 июля генерал Бонапарт напал на нее и полностью уничтожил. Вклад Турции в военные усилия Второй Коалиции на этом закончился. Русские победы в Северной Италии, однако, оставались. Летом 1799 года они были серьезнейшим фактором, влиявшим на всю политическую жизнь Франции.

Директория оказалась дискредитированной.

Примечания

1. Цитируется по тексту собрания сочинений Е.В. Тарле, том Х, стр. 111.

2. Цитируется по тексту собрания сочинений Е.В. Тарле, том VII, стр 69.

Меч и тога

I

Ребенок, родившийся 3 мая 1748 года в скромной семье чиновника, управлявшего почтой в портовом городке Фрежюс, был вполне обыкновенным маленьким мальчиком, и никакая гадалка в мире не нашла бы у него никаких особых признаков, сулящих ему долю потрясателя основ. Эммануель Сийес и дальше двигался по жизни более или менее предсказуемой тропой: его родители верили в блага, даваемые образованием, и сын их поучился сперва в иезуитской школе во Фрежюсе, а потом в более продвинутом учебном заведении, которое вели отцы из ордена Доктринариев.

В возрасте 17 лет он поступил в так называемую Малую семинарию Св. Сульпиция (младшее отделение весьма аристократической семинарии Св. Сульпиция, где учился, в частности, Шарль Мори́с Талейран-Перигор), но через 5 лет его попросили оттуда уйти. Причины этого оглашены не были.

Ему пришлось два года доучиваться в другой семинарии, у отцов-лазаристов, и только два года спустя, 28 июля 1772 года, Сийес получил наконец сан священника. Блестящих дарований не обнаружил – в классе из 80 человек, согласно полученным оценкам, он оказался 54-м. Церковную карьеру аббат Сийес тоже делал довольно скромную – он служил секретарем епископа в Бретани, пока не был переведен, в составе свиты своего епископа, Жозефа де Люберзака, в Шартр. Тот относился к своему секретарю вполне благожелательно и сделал его главным викарием Шартрского собора. Должность была довольно значительной – всего в соборе было 30 викариев, и Сийес был их главой – но деятельность аббата сводилась главным образом к делам хозяйственным.

Это аббата Сийеса вполне устраивало – главной областью его интересов было отнюдь не богословие. Он усердно читал Монтескье, Руссо и Декарта, а с особым вниманием знакомился с трудами англичан, вроде Гоббса [1].

Прославился он перед самой Революцией как публицист – написал памфлет «Что такое Третье Сословие?», который стал прямо-таки программным документом для депутатов Национального Собрания. Аббата довольно быстро оттеснили куда более активные люди, больше его подходившие для наступающих бурных времен, но он успел обнаружить одно замечательное качество: он всегда совершенно точно отражал общественное настроение и следовал ему тоже совершенно точно. Человек, склонный по натуре не вылезать на авансцену, с очень скромными данными оратора, и вот вовсе не лидер и не демагог, он иногда выступал в защиту очень резких шагов, но только тогда, когда ощущал за своей спиной поддержку значительного большинства.

Например, в январе 1793 года он голосовал за казнь короля Людовика XVI. Однако в дела Комитета Общественного Спасения он старался не влезать, занимаясь главным образом орагнизацией школьного образования, и когда в мае 1795-го Конвент приказал арестовать всех членов этого столь недавно страшного учерждения, имени аббата в списке подозреваемых якобинцев не оказалось. Когда его спрашивали, чем он занимался во время Террора, он отвечал коротко: «Оставался в живых» – и это его высказывание на свой лад отражало общественное настроение столь же точно, сколь это сделал в последние предреволюционные годы его знаменитый памфлет о Третьем Сословии. Когда летом 1795-го была принята так называемая Конституция Третьего Года Республики, он отклонил первоначальное предложение войти в Директорию – остался только в Совете Пятисот, служившем чем-то вроде нижней палаты парламента Республики [2]. И только позднее, после долгих колебаний, согласился стать одним из директоров – тем, кто занимался вопросами просвещения и образования.

Генерала Бонапарта он терпеть не мог – его самоуправные действия в Италии противоречили убеждениям Сийеса о том, как должны вести себя военные в отношении своих гражданских начальников.

В 1798 году Сийес решил, что положение члена Директории становится позицией не слишком надежной. Он ушел и устроил так, что его отправили в Берлин, на сравнительно спокойный пост Полномочного Посла Французской Республики.

Но уже весной 1799 года все вокруг него закачалось. Французские войска были разбиты в Италии Суворовым. Совет Пятисот посчитал, что «…республиканские основы Директории…» должны быть укреплены, и официально потребовал у Директории отчета в ее действиях.

A Сийес был срочно отозван из Берлина – его заочно избрали в Директорию.

II

В июне 1799 года все во Франции выглядело так, как будто бы дух Сен-Жюста готов снова вырваться на свободу: генерал Журден предложил провести заем в размере 100 миллионов франков, который должен был быть проведен в жизнь конфискационными методами. Совет Пятисот принял «закон о заложниках», позволяющий правительству в случае убийства официальных лиц Республики захватывать «подозрительных» – в количестве четырех за одного – и ссылать их в колонии вроде каторжной Гвианы.

Сийес, как поплавок, точно отражающий колебания волн, немедленно призвал «…к дальнейшему подъему революционного духа, ибо враг у ворот и должен быть отражен любой ценой…». Сказано было в истинно республиканском духе, копировавшем античные образцы, – только в роли «…Ганнибала, подступавшего к вратам Рима…», выступал граф Александр Васильевич Суворов, право же, на эту роль не покушавшийся. Однако летом 1799-го он и впрямь подходил к границам собственно Франции. 15 августа генерал Жубер (человек с твердой репутацией верного республиканца) был убит в сражении с русскими под Нови. В Тулузе началось роялистское восстание, в Голландии англичане высадили десант…

B общем, надо было что-то делать, и срочно. Однако память о Терроре сидела слишком глубоко – и первым врагом, против которого Директория направила свои удары, стали якобинцы. Их клуб в Манеже был запрещен, генерал Бернадотт смещен с поста военного министра – с делами он справлялся превосходно, но мог стать на сторону «левых» – а на место министра полиции был назначен Жозеф Фуше, сам бывший якобинец. Он имел репутацию человека, который крови не побоится.

Однако было понятно – эти меры недостаточны. Нужно было что-то более радикальное – и Сийес очень носился с мыслью реорганизовать Республику. Опять-таки, по античной формуле, выдвинутой Цицероном, требовался союз меча и тоги. Или, если использовать словарь, более соответствующий времени, – была нужна «шпага».

Тога, символ закона, должна была занять положенное ей первое место. Роль ее носителя Сийес отводил себе – у него уже был готов проект новой Конституции. Оставалось найти «шпагу». Он думал было о Жубере – но тот был убит. Генерал Моро, выслушав предложение, от него отказался – он «…не хотел покидать почвы закона...». Но 13 октября во Франции появился другой человек, который, в принципе, на законы смотрел куда более широко и сомнений такого рода не испытывал. Наполеон Бонапарт вернулся из Египта.

Генерал Бонапарт был готов «…спасти родину…», очень спешил, сразу же, едва сойдя на берег, устремился в путь и уже 16 октября оказался в Париже.

Жены в столице он не застал.

III

Новость о прибытии Бонапарта во Францию была доставлена в Париж в течение одного дня – чудо революционной техники, оптический телеграф, опередило не только обычную почту, но и самых быстрых курьеров. Новость произвела ошеломляющее воздействие – люди на улицах обнимались под возгласы: «Республика спасена!» Люди, стоявшие повыше и будучи в силу этого более осведомлены о ходе дел, полагали, что «…у Директории могут возникнуть проблемы…». Но, наверное, сильнее всех в столице была поражена Жозефина Бонапарт, супруга вернувшегося героя, которая обычно не занимала политическими размышлениями свою хорошенькую головку. Собственно, головку эту обычно не занимало ничего, что не касалось удовольствий ее легкомысленной хозяйки, да и то в пределах ближайшей пары дней.

Однако в данном случае задуматься пришлось даже ей. Уж очень грешна была прелестная Жозефина перед своим супругом – она не только наделала огромных долгов, купив себе поместье Мальмезон, но и жила там вдвоем со своим милым, ненаглядным Ипполитом Шарлем, совершенно открыто поселившимся в Мальмезоне на правах хозяина.

Мысль о том, что ей, нагруженной всем этим грузом, придется теперь предстать перед своим грозным мужем, произвела на мадам Жозефину Бонапарт магическое действие – она не впала в ступор, а немедленно помчалась ему навстречу.

Видимо, у нее появилась идея немедленно заключить мужа в свои любящие объятья, а там – уж как получится. В любом случае это не помешает – после столь явного выражения супружеской привязанности ему будет трудней разразиться гневом… Однако она с ним разминулась, и он успел встретиться со своими братьями и подробно их расспросить…

Когда Жозефина вернулась в Париж, муж не пустил ее на порог. Она заливалась слезами, но он был непреклонен. Тогда к ее молениям присоединились ее дети, Эжен и Гортензия, – и тут Наполеон дрогнул… Супруги примирились. Баррас, собственно, уверял, что примирил их именно он.

Посетив 17 октября 1799 года – на следующий день после его приезда – разгневанного генерала Бонапарта, он выслушал его тирады и сказал ему, что развод, конечно, дело возможное, но генералу предстоит играть важную политическую роль, и лучше бы сейчас не отвлекаться на дела второстепенные, а к прискорбному факту неверности супруги можно отнестись и философски…

Вообще говоря, это был сильный довод. Генерал, конечно, прибыл в Париж спасать Отечество – на этот счет лично он, Баррас, никаких сомнений не имеет. Но вот некоторые депутаты Совета Пятисот требуют предать генерала Бонапарта суду за оставление доверенной ему армии без разрешения правительства, ну, и есть такой бесспорный факт, как административное нарушение: все путешественники, прибывающие с Востока, обязаны провести 40 дней в карантине, чтобы убедиться, что они, помимо своего багажа, не привезли с собой оттуда еще и чумы – a генерал примчался в Париж немедленно.

Наполеон Бонапарт выслушал члена Директории, гражданина Барраса, и, по-видимому, признал, что в его доводах есть нечто рациональное.

Он простил супругу – и занялся делами, требовавшими его немедленного и неукоснительного внимания.

IV

Если считать, что революции готовятся на площадях, а перевороты – в салонах, то события, происшедшие в Париже 8–9 ноября 1799 года, бесспорно, были переворотом. В течение примерно трех недель – с середины октября, то есть с момента прибытия Наполеона Бонапарта в столицу, и вплоть до решающих дней начала ноября – в городе непрерывной чередой шли торжественные приемы, официальные обеды, частные встречи в узком кругу и совсем уж конфиденциальные беседы с глазу на глаз, и все это делалось с целью создать личные связи, примирить личные разногласия, обеспечить личные интересы, ну и, конечно, обговорить детали предстоящей «реформы» – так обтекаемо называлась предполагаемая смена режима правления.

Элементы создававшейся комбинации были более или менее определены с самого начала: член Директории Сийес, вкупе с примкнувшим к нему членом Директории Роже-Дюко, действуя с ведома члена Директории Барраса, собирались эту самую Директорию устранить, заменив ее Консулатом в составе трех консулов: Сийеса, Роже-Дюко и генерала Бонапарта – молодого отважного военного, популярного в войсках, но политически человека совершенно неопытного. Члены Директории Гийо и Мулен оставались в неведении – и так и должно было быть, но вот позиции видных военных следовало выяснить заранее.

Опасаться следовало генералов с якобинскими симпатиями – в первую очередь Журдана. Как ни странно, Бонапарт не мог твердо рассчитывать на генерала Ожеро, бывшего своего соратника по Итальянской кампании, – у того были собственные амбиции. Генерал Мюрат был вполне лоялен, и на него можно было рассчитывать – ему обещали руку Каролины Бонапарт, так что он становился членом клана, как бы братом и Наполеону, и Жозефу, и Люсьену. На генерала Леклерка, проделавшего с Бонапартом Египетский поход, можно было положиться как на скалу – он был мужем его сестры, прелестной Полины.

Особый случай был с Бернадоттом – с одной стороны, он был как бы родственником, его жена Дезире была сестрой Жюли, жены Жозефа Бонапарта. Более того, сам Наполеон когда-то ухаживал за Дезире и определенно чувствовал к ней слабость и по сей день. Он был бы рад приветствовать ее супруга в качестве соратника – только вот супруг был очень уж умен, ловок и совершенно не склонен играть роль второй скрипки в оркестре…

Одним из решающих факторов оказалась позиция генерала Моро – 8 ноября в личной беседе он сказал Бонапарту следующее:

«Я устал от ига этих адвокатов, которые губят Республику, предлагаю вам свою поддержку для ее спасения» [3].

Интересно, что Моро ничего не хотел для себя лично – просто он действительно «…устал…» от дикой коррупции режима правления Директории и думал, что любая замена этого режима будет к лучшему – чувство, по-видимому, разделяемое многими военными.

Что касается лиц гражданских, то большую помощь генералу Бонапарту оказали его братья, Жозеф и Люсьен, особенно Люсьен. Пылкий оратор и защитник истинно республиканских добродетелей, он был популярен.

Поистине бесценные услуги оказал министр иностранных дел, Шарль-Морис Талейран – без всякого шума, оставаясь в тени и ничем себя не компрометируя, он сглаживал все шероховатости, устранял все препятствия и добился в результате необходимого ему сближения Сийеса и Бонапарта, вообще-то не выносивших друг друга.

Наконец, свои услуги предложил министр полиции правительства Директории Жозеф Фуше. В заговоре, направленном на свержение Директории, участвовала добрая половина правительства, включая даже и шефа безопасности.

Предприятие имело все шансы на успех.

V

И тем не менее предприятие это едва не сорвалось. 28 октября 1799 года генералу Бонапарту в Совете Пятисот был сделан грозный запрос: от него потребовали отчитаться в суммах, полученных им от правительства в период Итальянской кампании. Генерал был возмущен до глубины души – как, его обвиняют в коррупции? Он не отрицал того, что военные действия его обогатили – трудно было отрицать очевидное. Хотя сам он жил в скромном доме в Париже, достаточно было посмотреть на загородные резиденции его жены или его брата Жозефа. Но генерал настаивал на том, что все, что он получил, – это просто военная добыча, на которую он, как и всякий старший офицер, имел законное право, и что никто не смеет обвинять его в том, что он воспользовался хоть одним-единственным франком из выделенных армии фондов для личных целей. Вообще говоря, формально он был прав – в период Итальянской кампании поток золота шел не из Парижа в Италию, а из Италии в Париж. Но поскольку тонкое различие между военной добычей Республики и военной добычей, полагающейся ему лично, он определял сам, то простой бухгалтерской проверки распределения фондов, захваченных, скажем, на Мальте, хватило бы на то, чтобы навсегда похоронить его политические надежды – такого неприкрытого грабежа не позволял себе даже имевший репутацию грабителя Массена.

Дело, однако, заглохло, не начавшись – многие члены Совета Пятисот в той или иной форме были осведомлены о грядущих переменах, Сийес сделал все возможное, чтобы замести мусор под ковер, и, наконец, успокоению много посодействовал новый, только три дня назад избранный председатель Совета, Люсьен Бонапарт. Собственно, он не имел права быть избранным, потому что ему было только 24 года, а требовалось не менее 30 – но он отважно заявил, что ему уже 30. Должность председателя носила ротационный характер, они сменялись ежемесячно, и квалификационная комиссия в данном случае просто принимала на веру заявления самих кандидатов на должность. Так что все обошлось.

Курьезный факт – Баррас примерно в это время получил подробный отчет о происходящих событиях от Жозефа Фуше, которому такие вещи полагалось знать по должности. Член правящей Директории и министр полиции Директории обсудили в деталях назревающий заговор против Директории – и пришли к выводу, что делать им ничего не надо, ибо разоблачение заговора повредит им обоим.

Переворот двинулся намеченным путем и начался довольно парадоксально – завтраком у гражданки Жозефины Бонапарт, назначенным на необычно ранний час, 8:00. На него было приглашено много народу – в частности, приглашение было послано председателю Директории Гойе [4], а также и его супруге. Явилась, однако, одна только мадам Гойе – ее муж заподозрил ловушку и послал жену разузнать, в чем там дело.

Он был прав – его собирались задержать.

VI

Бурьен, секретарь Наполеона Бонапарта, был в числе приглашенных на «…завтрак к Жозефине…», но ни в какие детали его, конечно, не посвящали. Так что он был очень удивлен, увидев возле скромного дома четы Бонапарт огромное количество военных, облаченных в парадную форму.

Накануне, 8 ноября 1799 года, на приеме в доме министра юстиции Камбасереса было решено, что Сийес и председатель Совета Старейшин Лемерсье проведут ранним утром следующего дня срочную сессию Совета, где будут приняты два важных постановления: о переносе заседаний в предместье Сен-Клу, дабы оградить депутатов от возможного насилия, и о назначении генерала Бонапарта командующим 17-м Военным округом (включавшим в себя Париж) вместо генерала Лефевра. Так и было сделано, и к моменту «завтрака» Совет Старейшин уже собрался на свое экстренное заседание, а Талейран тем временем получил у Барраса документ с прошением об отставке. Талейран получил значительные ассигнования на то, чтобы получить подпись Барраса под прошением о его отставке, но деньги ему не понадобились – Баррас был настолько уверен в своем неминуемом падении, что подписал бумаги без возражений. Талейран, говорят, его даже обнял. Как отмечает Е.В. Тарле, это было необычно, но вполне возможно, министр иностранных дел был и в самом деле тронут – ему удалось оставить себе не часть выделенной на подкуп Барраса суммы, а всю сумму целиком.

Затруднение, правда, возникло у дома Бонапарта – явившийся туда генерал Бернадотт (он приехал вместе со своим близким родственником по жене, Жозефом Бонапартом) громко протестовал и говорил, что он не потерпит никакого заговора против Республики. Генерал Наполеон Бонапарт, однако, заверил «…дорогого друга и родственника, генерала Бернадотта…», что ни о каком заговоре и речи быть не может и что он, по долгу своей новой должности командующего парижским военным округом, намерен действовать в строгом соответствии с законом, подчиняясь решениям Совета Старейшин.

Оба генерала на этом и расстались – и оба с чувством горького сожаления. Генерал Бонапарт сожалел о том, что ему не удалось перетянуть на свою сторону генерала Бернадотта, а генерал Бернадотт – о том, что слишком поздно сообразил, куда дует ветер.

Тем временем в Совете Пятисот дружно проголосовали и за то, чтобы перенести заседания в Сен-Клу, и за смену командующего 17-м военным округом.

Генерал Бонапарт произнес речь перед войсками, в которой заявил, что Республика в последнее время плохо управлялась, что это надо поправить, а на улицах Парижа была расклеена прокламация, гласившая, в частности, следующее:

«Находясь в теперешних трудных обстоятельствах, [нация] нуждается в единодушной поддержке и доверии всех искренних патриотов. Необходимо сплотиться, ибо это единственное, что позволит укрепить основания Республики на твердом фундаменте гражданских свобод, национального процветания, победы и мира».

Напечатана прокламация была под присмотром министра полиции Жозефа Фуше.

VII

Все, что нужно было сделать в первый день переворота, 9 ноября 1799 года, было сделано хорошо: Гийо и Мулен, члены Директории, не бывшие в заговоре, были помещены под домашний арест, Баррас самоустранился, генералы Моро, Сюрерье, Мюрат и Макдональд взяли под контроль и Люксембургский дворец, и Версаль, и Сен-Клу, и даже генерал Лефевр, смещенный командующий 17-го военного округа, перешел на сторону своего преемника по этой должности. Они поговорили, Лефевр принял подаренную ему саблю из дамасской стали, воскликнул: «Давно пора перетопить в Сене всех этих адвокатишек!» и примкнул к остальным офицерам, поддержавшим Бонапарта.

Неприятности начались на второй день, 10 ноября. Желая во что бы то ни стало провести свой незаконный переворот максимально законными методами, он решил обратиться к заседавшим совместно обеим палатам – и к Совету Пятисот, и к Совету Старейшин – с речью и убедить их в необходимости самороспуска. Как знать, если бы он попробовал сделать это 9 ноября, в горячке событий, у него был бы некоторый шанс на успех. Но к 10-му числу якобинская фракция Совета уже пришла в себя – генерала Бонапарта освистали. Если члены Совета Старейшин слушали его в ошеломленном молчании, то депутаты Совета Пятисот кричали: «Hors la loi!» – «Вне закона!» Во времена якобинского Конвента это означало смертную казнь. Генерал Бонапарт насилу выбрался из зала заседаний – помог Ожеро, вставший на сторону своего бывшего командира. Он сопровождал его с эскортом гренадеров и сумел расчистить путь к дверям. Вслед за Наполеоном Бонапартом пришлось вытаскивать из зала и его брата Люсьена.

Тот оказался чрезвычайно полезным – немедленно обратился с речью к солдатам, выстроенным фронтом, и сказал им, что он, как председатель Совета Пятисот, просит их помощи в том, чтобы «…освободить большинство Собрания от кучки бешеных…». Люсьен Бонапарт в роли оратора, безусловно, превосходил своего брата, Наполеона – его послушались. Забили барабаны, Мюрат скомандовал: «Вышвырните-ка мне всю эту публику вон!» (эти его слова – «Fuetez-moi ce monde dehors!» – вошли в историю), и под барабанный бой гренадеры живо очистили помещение. Впрочем, Наполеон Бонапарт велел отловить нескольких беглецов, которые и поставили свои подписи под решением о роспуске и Совета Старейшин, и Совета Пятисот.

Свидетели этой сцены уверяли, что буквально выпрыгивающие из окон депутаты – к счастью, заседание происходило в зале, расположенном на первом этаже, – были так перепуганы, что подписали бы и собственный смертный приговор, настолько им было не до чтения предложенных им на подпись документов. Отныне вся власть в Республике передавалась трем лицам, названным консулами, – это были Бонапарт, Сийес и Роже-Дюко.

Конституция Третьего года Республики была объявлена отмененной.

VIII

Цитировать Е.В. Тарле иной раз доставляет истинное удовольствие. По поводу общих результатов переворота 9–10 ноября (18–19 брюмера) он сказал, что шаг этот повел к установлению диктатуры, но не трех консулов, а одного, и добавил следующее:

«[Бонапарт] знал также, что два его товарища ни малейшей роли играть не будут, и разница между ними лишь та, что немудрящий Роже-Дюко уже сейчас убежден в этом, а глубокомысленный Сийес еще пока этого не подозревает, но скоро убедится».

И он действительно убедился в этом буквально через пару дней, потому что ему очень ласково было сказано: консульские обязанности отвлекают его от более важного дела – составления новой Конституции – и ему лучше сосредоточиться именно на этом, передав хлопоты по мелким каждодневным вопросам людям менее одаренным, чем он сам. Вслед за ним из правящей тройки выставили и Роже-Дюко, которому даже и говорить ничего не стали.

Сийеса и Роже-Дюко заменили Камбасерес и Лебрен, и уже всем, включая их самих, было понятно, что есть Первый Консул и есть они, его сотрудники и подчиненные.

Аббат Сийес оканчивал семинарию, соответственно латынь знал хорошо – и не только труды отцов церкви, но и классический канон. И он помнил, конечно, высказывание Марка Туллия Цицерона после подавления им заговора Катилины: «…меч отступил перед тогой…».

Проблема тут, однако, была в том, что Цицерон, будучи представителем законной власти, во-первых, мятеж подавлял, а во-вторых – сделал это успешно. А вот аббат Сийес в мятеже участвовал. Он помог свалить донельзя коррумпированный, буквально до костей прогнивший режим – но сделано это было не парламентским красноречием, а оружием. Теперь правила предписывала не «…тога законодателя…», а «…шпага победителя…».

Эммануель Сийес был человеком самолюбивым. Даже не просто самолюбивым, а – не откажем себе в удовольствии еще раз процитировать Евгения Викторовича Тарле – «…почтительно влюбленным в самого себя…». Но, в конце концов, не зря же он сумел благополучно пережить не только лидеров жирондистов, но и Дантона, и Сен-Жюста, и Робеспьера. Он знал, когда следует отступить и, если можно так выразиться, «…не высовываться…». Так что он без споров последовал доброму совету и сосредоточился на написании Конституции. Тем более что Первый Консул дал на этот счет довольно определенные инструкции.

«Да, да, – сказал он, – пишите так, чтобы было коротко и непонятно».

Примечания

1. Томас Гоббс. Английский философ. Государство, которое Гоббс уподобляет мифическому библейскому чудовищу Левиафану, – результат договора между людьми, положившего конец естественному состоянию «войны всех против всех». Основные сочинения: «Левиафан» (1651), «Основы философии» (1642–1658).

2. Верхней палатой служил так называемый Совет Старейшин, состоявший из 250 депутатов.

3. Phipps, vol. V, p. 445. Русский текст цитируется по «Военным кампаниям Наполеона», Д. Чандлер, стр. 171.

4. Пост председателя Директории функционировал на такой же ротационной основе, как и пост председателя Совета Пятисот.

Первый Консул

I

Великая в своем роде фраза: «Парламент – не место для дискуссий», – которой, по утверждениям прессы, спикер российской Думы обогатил мировую копилку курьезов, – была сформулирована с такой чеканной простотой совсем недавно, но исторические корни у нее были.

«Конституция VIII года республики», за разработку которой теоретически отвечал Сийес, представляла собой механизм, построенный именно для того, чтобы пресечь все дискуссии, так сказать, в зародыше. Правда, винить в этом самого Сийеса было бы несправедливо – у него был влиятельный референт по имени Наполеон Бонапарт, и спорить с ним было бы крайне неосмотрительно.

Согласно Конституции, вся полнота власти сосредотачивалась в руках Первого Консула, его теоретические «коллеги», Второй и Третий Консулы, имели право всего лишь совещательного голоса. Первый Консул получал полномочия на 10 лет и по своему выбору своей властью назначал Сенат в количестве 80 человек. Всех министров и прочих важных должностных лиц назначал тоже он, и ответственность они несли только и исключительно перед ним. Две палаты, обозначавшие как бы парламент – Законодательный Корпус и Трибунат, – заполнялись депутатами по выбору Сената из числа нескольких тысяч кандидатов, которые избирались по крайне сложной формуле, позволявшей без особых проблем отсеивать лиц, в силу каких бы то ни было причин рассматриваемых как нежелательные.

Работал этот «парламент» так: правительство вносило законопроект в Законодательный Корпус. Поработав над ним, Законодательный Корпус передает его в Трибунат, имеющий право обсуждать предлагаемый законопроект, но не имеет права выносить никаких решений. А Законодательный Корпус не имеет права обсуждения законопроекта, а только право «…выносить решения…». Утверждает законопроект, однако, не Законодательный Корпус, а сам Первый Консул – после чего процесс заканчивается и законопроект становится законом. Машина была создана нелепой, скорее всего – намеренно нелепой, сделанной так, что функционировать сама по себе она не могла и всецело зависела от Первого Консула. К тому же существовал способ «закоротить» ее – Первый Консул для «ускорения хода дела» мог внести законопроект непосредственно в Сенат, который и выносил так называемый «сенатус-консульт», имевший силу закона.

Кроме этих учреждений, был создан еще Государственный совет, где, собственно, серьезные дела и решались. Конституция была готова уже через месяц после ноябрьского переворота, утвердить ее должен был всенародный плебисцит, но правительство объявило, что действовать Конституция начинает немедленно, дабы не оставлять опасной пустоты и неуверенности, а саму процедуру плебисцита оно назначает на 25 декабря 1799 года (4-е нивоза VIII года Республики) и возлагает ответственность за его проведение на министерство внутренних дел и лично на министра внутренних дел, гражданина Люсьена Бонапарта.

II

Вот по поводу гражданина Люсьена Бонапарта есть смысл поговорить подробнее. Ему в 1799 году было 24 года, и выделялся он главным образом буйным красноречием – именно из-за него семье Бонапартов в 1793-м и пришлось бежать с Корсики. Образование Люсьена оставляло желать лучшего, его административный опыт равнялся нулю, в правительстве, составленном его братом, Наполеоном Бонапартом, на все ключевые посты назначались чрезвычайно квалифицированные люди, вне зависимости от их, так сказать, «…партийных родословных…» – почему же важнейшее в тот период министерство было поручено именно Люсьену? Первый Консул совершенно не посчитался с якобинским прошлым Жозефа Фуше и оставил ему его должность министра полиции. Талейран как был министром иностранных дел при Директории, так им и остался – его способности были настолько очевидны, что перевешивали все его грехи. Конечно, все знали, что Наполеон Бонапарт хорошо относится к своим родственникам, но, право же, Люсьену можно было найти какую-нибудь хорошо оплачиваемую синекуру, а не доверять надзор за плебисцитом, от результатов которого зависело столь многое.

Плебисцит, кстати, дал блестящие результаты – три миллиона одиннадцать тысяч семь голосов проголосовали за новую Конституцию, и только одна тысяча пятьсот шестьдесят два голоса было подано против нее. Именно эти цифры приводят все без исключения источники, и они повторены в классической работе Е.В. Тарле без малейших возражений. Говорится, правда, о том, что солдаты в армии голосовали кое-где по полкам и отвечали на вопросы своих командиров хором – но это и понятно, ибо в армии было много неграмотных, и в целом она так или иначе стояла на стороне Бонапарта.

Но вот в англоязычной литературе [1] высказывается мнение, что результаты плебисцита были грандиозной подделкой, что всего было подано около 5 миллионов голосов, и за Конституцию проголосовало не более полутора миллионов человек – а исключительно удачный для Первого Консула исход голосования есть в чистом виде результат махинаций с избирательными бюллетенями, и проделали эти махинации сотрудники министерства внутренних дел по указанию и под надзором самого министра, гражданина Люсьена Бонапарта – и что и назначен-то он был на этот пост именно с целью обеспечить «…правильные результаты…».

Честно говоря, предположение это кажется чрезвычайно правдоподобным. Мы уже видели, как изобретательно был составлен финансовый отчет генерала Бонапарта о добыче, взятой им на Мальте, – из нескольких миллионов франков в золоте в Париж было отправлено чуть больше 100 тысяч, все остальное в бумагах даже и не появилось. Зато отчет содержал «…тщательно документированные цифры…», подсчитанные с точностью до одного франка. Так вот, подсчет количества голосов «за», показавший превышение над голосами «против» примерно в две тысячи раз – три миллиона против полутора тысяч – и подсчитанный с точностью до единицы, как-то разительно напоминает «мальтийский» финансовый отчет.

Составление такого отчета и впрямь следовало поручать близкому родственнику – на его лояльность можно было положиться, даже если он не был годен ни на что другое.

И он действительно не был годен – очень скоро Первому Консулу Республики, гражданину Наполеону Бонапарту, пришлось уволить министра внутренних дел, гражданина Люсьена Бонапарта, за грандиозные растраты.

Беднягу перевели на дипломатическую работу, послом в Мадрид.

III

Секретарь Наполеона Бурьен вспоминал потом, что тот любил принимать горячие ванны и мог по два часа кряду лежать в воде, куда время от времени подливался чуть ли не кипяток. Во всяком случае, ванная комната настолько клубилась паром, что сидевший рядом с ванной Бурьен не всегда мог различить лицо своего шефа. А сидеть рядом с ванной Первого Консула Бурьену приходилось по долгу службы, потому что в это время он работал: читал своему начальнику вслух поступавшие отчеты и делал на них отметки, следуя отдаваемым ему распоряжениям и указаниям: Первый Консул работал по 17–18 часов в сутки и прерываться не хотел. А тот факт, что он лежит в горячей воде и в силу этого сам просматривать бумаги не может, непреодолимым препятствием не считал. Итак, верный Бурьен читал вслух все, что ему было велено: свежие газеты, памфлеты, рабочую документацию – и записывал накладываемые на все это резолюции, которые следовало воспринимать очень и очень серьезно. Процитируем по этому поводу слова Д.Чандлера, английского историка, читавшего в Сэндхерсте курс по Наполеоновским войнам:

«…из паров консульской ванны, как из облаков, окутываших гору Синай в Ветхом Завете, исходил Закон…»

Кстати – о свежих газетах. Одним из первых распоряжений новой власти было закрытие 60 из 73 парижских газет. Первый Консул не столько сокращал своему секретарю объем работы, сколько закрывал рот «…источникам недостоверных слухов и непроверенных сведений, идущих во вред национальным интересам…».

Заботу о национальных интересах Наполеон Бонапарт брал на себя. В течение всей зимы его правительство делало попытки найти какой-то работающий компромисс с Англией и с Австрией – было очень желательно остановить войну. Было известно, что российский император Павел Первый рассорился со своими союзниками, было известно, что Пруссия присоединяться к Второй Коалиции не хочет, но мятеж роялистов в Вандее все шел и шел, и Франция, уставшая от войн, хотела успокоения. Так что, скорее всего, уверения Первого Консула о его стремлении к миру были вполне искренними. Другое дело, что сторговаться с противником никак не получалось: англичане считали, что мир с Францией при условии продолжающейся французской оккупации Голландии и теперешней Бельгии невозможен, а австрийцы вовсе не горели желанием вернуть Республике итальянские завоевания, сделанные генералом Бонапартом в славном 1796 году.

В общем, велись и приготовления к военной кампании. У Наполеона Бонапарта зимой 1799–1800-го имелась, помимо широких масс, одобривших переворот (хотя бы и с действенной помощью Люсьена Бонапарта), так сказать, и «…вооруженная часть электората…» – армия. Вот за ней самовластный Первый Консул очень и очень ухаживал. И не без успеха. Приведем цитату из частного письма другу, написанного в то время генералом Сультом:

«…Счастливое действие этой перемены [имелся в виду переворот 9–10 ноября 1799-го] и внимание Первого Консула почувствовались очень быстро. Вскоре в армию стало поступать довольствие, начали выплачивать давно задержанное жалованье, личный состав пополнен новобранцами нового призыва…» [2].

Армию за зиму действительно пополнили и привели в настолько пристойное состояние, насколько позволяли финансы: Директория оставила новому режиму совершенно пустую казну, и понадобились огромные усилия для наведения в этой сфере хоть некоторого порядка. К концу января теоретически Республика имела под ружьем 380 тысяч человек, из них 285 тысяч были действительно готовы действовать.

Главные силы, численностью в 120 тысяч, сосредоточили на Рейне и отдали под командование генерала Моро.

IV

Пристальный взгляд на вроде бы хорошо знакомые вещи приводит иногда к неожиданным результатам – обнаруживается что-то совсем непредвиденное. Всякий человек, интересовавшийся карьерой Наполеона Бонапарта, знает, что так называемая Вторая Итальянская кампания была им выиграна, естественно, в Италии, в сражении у местечка под названием Маренго, и что попал он в Италию, неожиданно для австрийцев перейдя Альпы через перевал Сен-Бернар, что считалось невозможным.

Приведем обширную цитату из биографии Наполеона, написанной Д.С. Мережковским:

«…6 мая Первый Консул выехал из Парижа, а 15-го началось восхождение на Альпы сорокатысячной резервной армии – битва человеческого муравейника с ледяными колоссами, Симплоном, Сен-Готаром и Сен-Бернаром.

Главный переход был через Сен-Бернар, от Мартиньи на Аосту. В тесном ущелье, на линии вечных снегов, по обледенелым, скользким тропинкам, над головокружительными пропастями, где и одному человеку трудно пройти, шла бесконечным гуськом пехота, конница, артиллерия. Снятые с лафетов пушки вкладывались в выдолбленные сосны, округленные спереди и плоско обструганные снизу, чтобы могли скользить по снегу; канониры запрягались в них и тащили на веревках, сто человек каждую. Снежная буря била в лицо; изнемогали, падали, вставали и снова тащили.

В самых трудных местах играла музыка, барабаны били в атаку, и солдаты штурмовали кручи, как крепости…»

Как мы видим, дело обстояло в высшей степени романтично. Ну, и если поглядеть этот же текст подальше, то мы увидим, что в трудном положении под Маренго генерал Бонапарт не растерялся и был внешне совершенно спокоен. Приведем еще одну цитату:

«…«А вот и генерал Дезэ!» – проговорил Бонапарт все так же спокойно, как будто знал – помнил, что это будет – было; глубоко вздохнул, встал, вскочил на лошадь и полетел в сражение, как молния…»

У нас уже был случай отметить, что «…знал-помнил…» есть любимое выражение Дмитрия Сергеевича, и оно, ввиду непрерывного его употребления, несколько раздражает, но в целом все вполне соответствует сложившемуся канону.

Однако, если поглядеть повнимательнее на текст, то одно место как-то немного царапает:

«…15-го началось восхождение на Альпы сорокатысячной резервной армии…».

Почему, собственно, Первый Консул командует РЕЗЕРВНОЙ армией, а не основной? Посмотрим, что есть на эту тему в классической работе Е.В. Тарле «Наполеон». В главе VI, значительная часть которой как раз и посвящена Маренго, мы находим следующее:

«…Лютый холод снежных вершин, зияющие пропасти под ногами, обвалы, метели, ночевки в снегу – все это узнали в Альпах солдаты Бонапарта в 1800 г., как узнали это там же солдаты Суворова в 1799 г. и воины Ганнибала за две тысячи лет до Суворова и Бонапарта. Только теперь в пропасти летели не слоны, как при Ганнибале, а пушки, лафеты, зарядные ящики. Впереди шел генерал Ланн с авангардом; за ним, растянувшись громадной линией между круч и утесов, следовала вся армия Бонапарта. 16 мая начался подъем на Альпы; 21 мая сам Бонапарт с главными силами был на перевале Сен-Бернар, а впереди, на склонах, ведущих в Италию, уже начались авангардные стычки со слабым австрийским заслоном, который был там расположен. Австрийцы были опрокинуты…».

Ну, конечно – Е.В. Тарле не чета Д.С. Мережковскому. Тем не менее – отвлечемся на минуту от блистательного стиля автора и зададим себе простые вопросы: почему в такой трудный поход пошла резервная армия и почему этой, по-видимому, второстепенной армией командовал лично Первый Консул?

Ответа на эти вопросы мы в книге Тарле не находим.

V

Вообще говоря, есть смысл посмотреть на хронологию событий. Резервная армия была создана двумя декретами – первый датирован 3 января 1800 года, второй, по сути дела повторяющий первый, 3 марта, после того, как удачные действия генерала Брюна в Вандее освободили некоторые его части для перевода в Дижон – место формирования резервов. К весне там было собрано около 50 тысяч человек, и было общеизвестно, что войска собираются быть использованными в Италии. Австрийцы там собирались отобрать у Республики последний ее итальянский оплот – Геную, так что все выглядело вполно логично. Австрийское командование оценивало Резервную армию довольно низко – она состояла или из солдат старших возрастов, или из зеленых рекрутов, и снабжение ее очень и очень хромало. Тем временем в Дижоне удалось накопить 100 тысяч пар сапог, но вот почему-то запасы сухарей – до двух миллионов рационов – складировали в Швейцарии: в Цюрихе и в Люцерне.

2 апреля 1800 года командующим Резервной армией был назначен генерал Бертье – он при этом смещался с важного поста военного министра, и заменил его вернувшийся из изгнания Лазар Карно, сотрудничавший еще с Робеспьером.

Дальше мы можем привести соображения самого Наполеона – в декабре 1799 года он набросал первый план военной кампании на следующий, 1800 год, и в плане этом главным направлением признавалась Германия. Там, на Рейне, действовала главная армия австрийцев, и против нее направлялась главная армия Республики, 120 тысяч человек под командой Моро. Резервная армия выдвигалась из Дижона в Швейцарию, и предполагалось, что она при случае сможет помочь армии Моро. Швейцария географически расположена так, что разделяет собой два фронта – в Германии и в Италии, и такое ее центральное положение было бы выгодно использовать. Бонапарт также отмечал, что поскольку Первому Консулу, согласно недавно принятой Конституции, нельзя лично командовать армией, то он предполагал двигаться вслед за наступлением, руководя и Германской армией Моро, и Резервной армией Бертье.

План оказался сорванным, и даже не действиями неприятеля, а действиями генерала Моро. Он полагал, что сам знает, как ему распорядиться своими войсками, и следовать директивам Первого Консула совершенно не собирался. Интересно, что генерал Бонапарт проглотил афронт, устроенный ему генералом Моро, и 16 марта написал ему самое что ни на есть ласковое письмо, в котором, в частности, говорилось следующее:

«…я с радостью обменял бы свой консульский пурпур на эполеты бригадного генерала, сражающегося под вашей командой…»

План был пересмотрен 25 марта 1800 года: теперь Моро должен был действовать по своему усмотрению, а Резервную армию предполагалось использовать в Италии. Но и его пришлось пересматривать, потому что австрийцы перехватили инициативу. Они довели свои силы в Италии до 97 тысяч человек и перешли в наступление на Геную. Они ожидали подкреплений из Неаполя, а англичане обещали десант в тылу у французов численностью в 10 тысяч человек, и брали на себя снабжение австрийской армии, когда она после взятия Генуи вторгнется в пределы собственно Франции и пойдет берегом Средиземного моря на Марсель и Тулон.

Единственным заслоном на их пути стояла Итальянская армия под командой генерала Массена.

VI

Австрийцы начали свое наступление против Итальянской армии Массена в начале апреля 1800 года. Моро сорвал план еще раз – он не передал Бертье обещанный ему корпус числом в 25–30 тысяч человек. Тот ожидал обещанных подкреплений, следовал инструкциям, полученным им от Лазара Карно, а время проходило. 26 апреля Моро наконец начал что-то делать, добился некоторых успехов – но корпус так и не послал. 2 мая Бонапарт послал депешу Бертье, требуя от него наступления в Италию с теми войсками, которые есть под рукой. Карно он послал на Рейн, к Моро, с распоряжением – добиться наконец передачи корпуса Бертье. А 5 мая, в полночь, Бонапарт спешно выехал в Швейцарию сам. На запрет Конституции, не допускавший личного командования Первым Консулом, он попросту наплевал. В Женеве он был уже 8 мая. Там он узнал, что Моро в очередной раз подвел его – вместо сплоченного корпуса ветеранов из 25 тысяч человек ему было направлено 11 тысяч солдат, набранных с бору по сосенке из всех частей Рейнской армии. Вот в таких условиях Бонапарт и двинулся через Альпы. Он сменил Бертье в роли командующего Резервной армией и пошел в поход во главе примерно 30 тысяч человек, с тем снаряжением, которое было под рукой.

Бонапарт двинулся против 120-тысячной австрийской армии генерала Меласа, имея вчетверо меньше сил. Моро, по-видимому, он рассматривал не как подчиненного генерала, а как возможного соперника, и не считал возможным спорить с человеком, который контролировал добрых 40 процентов вооруженных сил Республики. А противника собирался разбить, использовав скорость и внезапность как замену силы и массы войск, которых у него не было. Наполеон говорил впоследствии, что хороший генерал – что-то вроде «квадрата». Его интеллектуальные способности должны быть равны силе его характера, потому что человек умный, но слабый увидит, что нужно сделать, но у него не хватит воли этого добиться, а человек решительный, но глупый просто не увидит подворачивающейся ему возможности. Во Второй Итальянской кампании Бонапарт продемонстрировал и огромную волю, протащив свою маленькую армию через заснеженные Альпы, и точный расчет – австрийцы действительно растерялись, когда у них в тылу вдруг появились французские войска, отрезавшие их от Австрии. 24 мая Наполеон написал своему брату, Жозефу:

«…мы упали с небес, как молния. Противник не ожидал нас и все еще, по-видимому, не может поверить в это…»

30 мая Мюрат дошел до реки Тичино – теперь до Милана ему было рукой подать. 2 июня в Милане уже был и сам Бонапарт, а генерал Ланн со своим отрядом вошел в Павию, где ему удалось захватить целый артиллерийский парк.

В общем, все шло совершенно замечательно, когда из перехваченных австрийских депеш Бонапарт узнал ужасную новость: 4 июня 1800 года Генуя, в которой держался Массена, наконец-то сдалась. Тем не менее он кампанию не прекратил и через 10 дней, 14 июня 1800 года, столкнулся с австрийцами под Маренго.

VII

Ну, что было дальше, мы уже знаем: французской армии пришлось отступать, сражение было уж совсем проиграно – но тут на помощь подоспел генерал Дезе со своим отдельным корпусом. Дезе погиб, но Наполеону Бонапарту опять улыбнулась удача. Под Маренго им была одержана полная победа. Вообще говоря, формулу генерала Бонапарта о необходимом для успешного генерала «квадрате» – сила его характера должна равняться силе его ума – хочется немного дополнить. В отношении его самого говорить следует, видимо, не о «квадрате», а уж скорее о «кубе», потому что удача его была поистине феноменальной. Бежав с горстью своих людей из Египта, он на небольших суденышках добирался до французских берегов целых семь недель и за все это время не напоролся на английские корабли. С высадкой во Франции ему повезло еще больше – будь политическая обстановка в стране немного другой, его мог бы ждать не пост главы государства, а военный трибунал за дезертирство.

Разумеется, говорится это все вовсе не для того, чтобы приуменьшить его собственные достоинства и достижения. В ходе дальнейшей своей карьеры Наполеон Бонапарт при рассмотрении кандидатуры на высокую военную должность часто спрашивал про кандидата: «А ему везет?» И, надо полагать, имел он в виду не слепую удачу, а то, способен ли данный человек мгновенно воспользоваться подвернувшимся ему мимолетным шансом. Сам-то он умел это делать виртуозно…

И вот тут закономерно возникает вопрос: что было им сделано после выигранной битвы у Маренго? В 1796 году в ходе Первой Итальянской кампании генерал Наполеон Бонапарт после достигнутых им успехов двинулся на Вену и вынудил Австрию подписать мир в Кампо-Формио. В 1800 году в ходе Второй Итальянской кампании глава французского государства Наполеон Бонапарт не сделал ничего подобного.

Победа при Маренго была одержана 14 июня 1800 года. 17 июня 1800 года Бонапарт срочно выехал в Париж. 23 июня 1800 года особым приказом он расформировал Резервную армию, которой командовал, и слил ее с Итальянской армией генерала Массена, оставив его командовать всеми этими объединенными частями.

С австрийцами в Италии было заключено перемирие, и остаткам их армии было позволено уйти – Первый Консул торопился и, как мы видим, уехал в Париж на третий день после одержанной им победы. Интересно здесь то, что он уехал именно в Париж, а не в Рейнскую армию. Казалось бы, в свете недавних событий ему следовало сместить Моро, возглавить его войска самому и закончить наконец войну с Австрией?

Сделать это Первый Консул не посмел.

VIII

Всякая власть на чем-то стоит. Она может стоять на традиции, на равновесии интересов разного рода элит, на страхе перед неизбежным наказанием, на ожидании награды за преданность и за заслуги – и даже на бескорыстной преданности идее, на которой власть стоит. Разумеется, всегда имеет место взвешенная смесь всего вышеперечисленного – и еще дюжины разных и неупомянутых компонентов.

Власть в Европе, если смотреть на вещи с системной точки зрения, делилась в основном на две категории монархии – абсолютистскую и конституционную. При абсолютистской источником власти был монарх, правящий по наследственному Божественному Праву Королей. При конституционной – Парламент, определяющий, например, правила престолонаследия. Такая форма правления прижилась только в Англии, при королеве Анне Первой.

Французская Республика в этом смысле была чем-то новым и совсем до той поры небывалым – и дело даже не в тех громадных социальных изменениях, которые она породила, отменив у себя и церковь, и аристократию. Повсюду, куда она только могла дотянуться военной силой, Республика крушила старые формы правления, создавая новые дочерние образования-республики, названия которых брались из истории времен Цезаря: Батавская Республика – на месте Голландии, Гельветическая Республика – на месте Швейцарии, и даже какие-то и вовсе непонятные Цизальпинские, Римские и Партенопейские Республики, выкроенные в Италии. На чем держалась власть в этих «республиках», было понятно без слов – на завоевании. Но на чем держалась власть внутри, так сказать, «системообразующей» Республики – Французской?

Теоретически – на «…волеизъявлении народа…». Волеизъявление же принимало разные формы: начав с красноречивых дебатов в Законодательном Собрании, оно довольно быстро дошло сперва до уличных казней, а потом – и до организованного Террора, объявленного Конвентом и осуществляемого Советом Общественного Спасения. Эта «…форма волеизьявления…» была пресечена термодорианским переворотом и установлением Директории, которая держалась, подавляя одну попытку путча за другой, пока наконец она не была смещена очередным заговором, который удался.

Власть Первого Консула держалась на том, что Франция хотела наконец хоть какого-то покоя и хоть какой-то предсказуемости. Новый режим пользовался поддержкой, и у нас есть на этот счет свидетельства понадежней, чем результаты плебисцита, проведенного под «…наблюдением…» Люсьена Бонапарта. B самые дни 18 и 19 брюмера началось повышение французских 5 процентов государственных ценностей, перед переворотом с трудом продававшихся по 7 франков за 100. Повышение продолжалось с колебаниями в течение всех следующих месяцев и достигло в конце 1800 года 44 франков. Это необычно – биржа резких изменений не приветствует, а тут курс государственных бумаг Франции пошел вверх, и не только внутри страны, но и за границей.

Директория к концу 1799-го воспринималась как шайка воров и казнокрадов. Установление единоличного, ответственного правления вместо существовавшей при ней вакханалии дикой коррупции приветствовалось повсеместно.

Но кто, собственно, сказал, что единоличным правителем должен быть именно Наполеон Бонапарт?

IX

Скажем, Люсьен Бонапарт совершенно определенно считал, что он, как политик, одареннее брата и что его заслуги не оценены должным образом. Во всяком случае, вел он себя настолько независимо, что летом 1799-го, будучи все еще министром внутренних дел, написал политический памфлет, в котором сравнивал Цезаря, Кромвеля, Монка и Бонапарта друг с другом, распечатал его за государственный счет и разослал по паре тысяч адресов – и все людям влиятельным, с положением.

Припомним, что после переворота 18–19 брюмера всякая «партийная» деятельность была прижата, множество газет закрыто, а те, что уцелели, поставлены под цензурный надзор. Так что понятно – политические рассуждения на такие скользкие темы, как Кромвель (разогнавший Парламент), Цезарь (убитый в Сенате) или Монк (призвавший обратно изгнанную династию), вовсе не приветствовались.

Зачем же Люсьен это сделал? Он хотел показать, что ему закон не писан, или желал продемонстрировать избранной публике свои способности полемиста? Вопрос этот так и остался загадкой, потому что отвечать на него разгневанному Наполеону он отказался – за что, собственно, и был отправлен в Мадрид. Его злоупотребления бюджетом министерства были, скорее всего, вопросом относительно второстепенным.

По сравнению со своим братом Люсьеном Жозеф Бонапарт был сама корректность. Он получил намного лучшее образование, интересовался литературой, занимался финансами всей семьи, и Наполеон уважал его и доверял ему настолько, что поделился с ним даже горем, связанным с легкомыслием Жозефины. Конечно, и Жозеф ухватился за фалды удачи Наполеона и к 1800 году успел пройти большой путь с того времени, когда приданое его жены, Жюли Клари, дало ему необходимый стартовый капитал. Когда он устроил у себя в загородном доме прием по случаю подписания договора между Французской Республикой и Соединенными Штатами Америки, к нему собралось около трех тысяч гостей – его супруге пришлось очень постараться, чтобы все прошло на должной высоте. В то время, когда она жила в доме родителей, ей подобные торжества и не снились.

Но и Жозеф чувствовал себя ущемленным в своем достоинстве старшего в клане и выражал это, особо не скрываясь. Делал он это, конечно, на свой лад. Например, навещал литературный и политический салон мадам де Сталь, которую его брат, ставший «Первым Слугой Республики», не одобрял политически и не выносил лично.

Генерал Бернадотт, тоже как бы не чужой (как мы помним, он был женат на Дезире Клари, сестре жены Жозефа Бонапарта), не только не выражал Первому Консулу должного почтения, но и вообще считался способным на резкие поступки. Год назад, летом 1799-го, он открыто примкнул было к Клубу Манежа (новой версии якобинского клуба), несмотря на то, что Директория распорядилась о его закрытии. Указа Директории генерал Бернадотт не устрашился и пересмотрел свое поведение только тогда, когда получил записку от министра полиции Фуше, сообщавшую ему о том, что он либо охладит свою голову, либо ее потеряет. Записка начиналась обращением, к которому генерал вряд ли привык: «Imbecile!» – «Идиот!» – но Фуше был не тот человек, на которого стоило обижаться.

Когда он говорил, что «…смахнет голову…», ему верили. На службе Робеспьеру он приобрел репутацию человека совершенно безжалостного, его называли «Палач Лиона». Как комиссар Конвента, он очищал город от «…скверны Контрреволюции…» не только расстрелами и гильотиной – он вовлекал в этот процесс и революционные массы. Одной молодой монахине в Лионе революционные массы в лице толпы рыбных торговок отпилили голову ножиками для разделки рыбы – и процесс это занял долгое время.

Жозеф Фуше ревностно служил якобинцам. Потом, как мы знаем, столь же ревностно служил Директории – и даже бесстрашный генерал Бернадотт не посмел ему перечить. Сейчас Фуше служил Первому Консулу.

Но, может быть, его-то Первому Консулу и следовало опасаться в первую очередь.

X

Режим, сделавший Наполеона Бонапарта «…главой Франции…», был установлен в ноябре 1799-го, а уже в феврале 1800-го он принял самые серьезные меры по установлению твердого административного порядка, и при этом подотчетного только ему. Деление всей французской территории на департаменты было сохранено и упрочено, во главе каждого из них был поставлен префект с очень широкими полномочиями – своего рода местная копия Первого Консула. Идея сама по себе была позаимствована из административных установлений «старого режима», но теперь ей придали куда больше действенной силы. При префектах учреждался совет префектуры, составленный из местных нотаблей. Они, как это ни покажется странным, даже избирались – но только из числа людей, назначаемых правительством из предлагаемых избирателями списков.

В округах при супрефектах [3] состояли тоже назначаемые правительством окружные советы. В городах городским хозяйством должны были заведовать назначаемые мэры. Все управление сверху донизу делалось строго централизованным – однако попытка Фуше организовать нечто подобное для министерства полиции встретила резкое сопротивление Первого Консула. Он понимал необходимость централизованного учета накапливаемых полицейских досье – надо иметь возможность сличать и дополнять информацию, собранную на местах. Но отдавать весь этот процесс в одни руки – а уж тем более в такие руки – он решительно не хотел. В результате сведения из провинции поступали в министерство полиции для обобщения и учета – но одновременно с этим само министерство было реорганизовано.

Префект парижской полиции Дюбуа получил право прямого доклада Первому Консулу, и одной из его задач (негласно, конечно) сделалось наблюдение за Жозефом Фуше, своим номинальным шефом. Очень вероятно, что и самого мэтра Дюбуа Первый Консул не оставил без присмотра и наблюдения…

12 августа 1800 года, меньше чем через два месяца после Маренго, была образована комиссия по подготовке общего гражданского свода законов. Первый Консул был любознателен и обладал феноменальной памятью – так что чтение «Кодекса Юстиниана», которым он когда-то заполнял время на гауптвахте, ему поистине пригодилось. У него использование на практике полученных где бы то ни было сведений вообще вошло в принцип. Своему пасынку, Эжену Богарнэ, он говорил:

«Если вы попадете в незнакомый город, то не скучайте, а постарайтесь его хорошенько осмотреть. Откуда вы знаете – может быть, когда-нибудь вам придется его брать?»

Наполеон Бонапарт, говоря о взятии города в каком-то непредвидимом сейчас будущем, вовсе и не думал придавать своему замечанию узковоенный характер. Taк, дружеская рекомендация заботливого отца…

Хотя, конечно, и о войне забывать не следовало. 3 декабря Моро наконец-то добился большого успеха – у местечка Гогенлинден, недалеко от Мюнхена, он разбил австрийскую армию. Австрии пришлось начать переговоры. Было заключено перемирие…

Рождество во Французской Республике перестало быть тем добрым старинным праздником, которым оно было при «старом режиме». Официальный революционный календарь устранил Христа (теперь летоисчисление шло от года провозглашения Республики), заменил недели декадами, а месяцы переименовал. Так что даже такого месяца – декабрь – и в помине не было, его прежние дни оказались разделены между месяцами фример (месяц заморозков) и нивоз (месяц снега). Рождество 1800 года приходилось на 4-е нивоза.

Всем, включая Первого Консула, хотелось встретить его с надеждой на мир.

Примечания

1. Napoleon, by Alan Schom, Harpers Collins Publishers, 1997, page 235.

2. Д. Чандлер. Военные кампании Наполеона, стр. 175.

3. Приставка «су» или «суб» означала младшую степень должности. Первый военный чин Наполеона Бонапарта официально назывался сублейтенант, или «2-й лейтенант», или «младший лейтенант».

Диктатура

I

Выражение «…Нет великого человека для его камердинера…» настолько широко известно, что его знал и камердинер Наполеона Бонапарта – и был с ним решительно не согласен. Хозяина он почитал вполне искренне, несмотря на близкое знакомство… и его восхищение великим человеком, которому он служил, не уменьшало ни постоянное близкое общение, ни то, что, конечно же, он знал все его слабости. Камердинера звали Констан, он был еще совсем молод, но в дом к мадам Жозефине Бонапарт его устроили чем-то вроде мальчишки на побегушках уже довольно давно, и он успел послужить и в штате слуг самой мадам, и личным слугой ее сына, Эжена де Богарнэ, и наконец, сам хозяин выбрал его для того, чтобы он сопровождал его в Италию. Так что Констан, можно сказать, побывал под Маренго… Впрочем, он видел, как сильно занят хозяин и в мирное время, и много чего про него знал. Знал, например, что в его кабинет можно было попасть не только через обычную прихожую, где сидел дежурный адъютант и хозяина дожидались просители и вызванные на доклад сановники Республики, но и по тайной винтовой лесенке, ведущей из помещения этажом выше.

Лесенкой пользовались отнюдь не нимфы, навещавшие хозяина с целью скрасить его досуг, а его секретарь, Бурьен, с портфелем, полным деловых бумаг, документов и отчетов.

Что же до нимф, то про них Констан тоже знал куда больше, чем огромное большинство слуг, занятых в резиденции Первого Консула. Начать с того, что в Италии хозяину понравилась певица, синьора Грассини, и, как пишет Констан в своих записках, «…она не захотела показаться жестокой…» по отношению к генералу Бонапарту. Так что завтрак он подавал им на троих – третьим был начальник штаба Резервной армии, генерал Бертье, потому что любовь любовью, а дело делом. Времени же у Первого Консула было мало, работал он даже за завтраком, генерал Бертье был ему необходим – ну, а синьоре Грассини Констан подкладывал что-нибудь особенно вкусное, чтобы она не скучала…

Однако то, что годилось на войне, в мирной жизни было решительно невозможно. Вернувшись после Маренго домой, хозяин, как правило, не приглашал своих дам к себе – процитируем Констана: «…он был слишком для этого деликатен, и ни за что не хотел бы задеть чувств мадам Бонапарт...» Поэтому он пробирался к ним сам, разувшись, чтобы не шуметь, и высылая Констана вперед, чтобы не наткнуться на какую-нибудь излишне любопытную женщину из штата мадам Жозефины. Поскольку однажды это произошло, то служанке, которой так некстати не спалось, пришлось пригрозить увольнением. Она вняла предупреждению, промолчала, и все обошлось, но генерал Бонапарт, как настоящий военный, не желал наткнуться на засаду еще раз – поэтому Констану случалось выступать в роли передового дозора.

Личное обслуживание Первого Консула осуществлялось усилиями команды из четырех человек. Они менялись – каждый из них находился с хозяном полные сутки, все 24 часа, после чего сдавал дежурство своему коллеге. Хозяин, однако, выделял двух из них: самого Констана и мамлюка Рустама, которого он привез из Египта. Он был Наполеону Бонапарту больше, чем просто слуга: он был раб, которого в Каире ему подарили как приложение к арабскому скакуну. Слово «раб» для Рустама (которого иногда называли также «Рустан») было не пустым звуком, а родом службы, в которой жизнь его принадлежала его господину. Он принимал это совершенно всерьез, в самом буквальном смысле слова. Во всяком случае, имел обыкновение спать на полу у входа в спальню хозяина и не расставался с кинжалом.

3 нивоза (24 декабря) 1800 года, как раз накануне старорежимного Рождества, хозяин Констана собрался в Оперу. Мадам должна была последовать сразу вслед за ним, в другой карете.

День этот был для Констана выходным, с дежурства он уже сменился, так что его даже и в резиденции не было. Он гулял неподалеку, когда услышал страшный взрыв и увидел, что началось смятение. Он кинулся к дому – и наткнулся на оцепление Консульской Гвардии.

На хозяина было совершено покушение.

II

Констан считал, что жизнь Первому Консулу в тот памятный канун Рождества 1800 года спасла его дурная привычка – приказывать кучеру рвать карету с места сразу галопом. Это было плохо для упряжи и еще хуже для лошадей. Все конюшие Наполеона Бонапарта доказывали ему с кавалерийским уставом в руках, что так делать нельзя, надо сначала двинуться шагом, постепенно перейти на рысь и уж потом, когда кони разогреются, лететь вперед, но он никого не слушал и продолжал делать по-своему. Более квалифицированные люди – например, занимавшийся расследованием покушения префект полиции Парижа – полагали, что скорость скоростью, а на самом деле решающую роль в спасении Первого Консула сыграли два фактора: его легендарная удача и то, что ехал он именно в Оперу. Дело было в том, что взрыв случился тогда, когда его карета миновала телегу, нагруженную двумя бочками с порохом. Взрыв был огромный, и если бы карета продолжала движение по той же улице, на которой стояла телега, то ей совершенно точно не поздоровилось бы. Но кучер правил в Оперу – и, миновав мешавшую ему телегу, он сразу свернул за угол. Вот угол-то и помог – он прикрыл карету от ударной волны, и Первый Консул и три его адъютанта, Ланн, Бессьер и Лористон, оказались невредимы.

A вот кому дурная привычка и правда спасла жизнь, так это мадам Жозефине – ее карета должна была следовать прямо за каретой хозяина, но она в последнюю минуту решила что-то изменить в своем туалете и немного задержалась. Не случись этого – и она, и ее дочь, мадмуазель Гортензия, несомненно, были бы убиты.

Первый Консул вошел в Оперу совершенно спокойным, так, как если бы ничего не произошло. Его наградили аплодисментами – и потом наградили ими еще раз, когда в театре стало известно, что произошло. Оба раза он поклонился публике – но вел себя так, как будто ничего, кроме музыки Гайдна, его не интересовало.

И уж только вернувшись домой, он дал волю своему гневу. Досталось и министру полиции Фуше, и префекту Дюбуа, но гневаться на них не имело смысла: расследование уже началось. Свидетелей опрашивали, их показания тщательно сличались, и выяснено было следующее: какие-то неизвестные люди (их было трое) поставили свою сильно нагруженную телегу так, чтобы кучер проносящейся мимо них кареты Первого Консула был вынужден придержать лошадей, после чего разделились. Один из них отошел к воротам резиденции Бонапарта, по-видимому, чтобы вовремя дать сигнал. Второй подозвал девочку лет 12–13, дал ей монетку и попросил подержать лошадь под уздцы, а сам отошел к задней части телеги. Услышав сигнальный свист своего товарища, он поджег фитилек – и скорым шагом ушел в сторону и за угол. Взрыв разнес в клочья и лошадь, и девочку, убил пару дюжин посетителей кафе «Аполлон», сидевших за своими столиками, и поранил еще человек 60–70. Расспросить тех, кто видел заговорщиков вблизи, префект парижской полиции уже, конечно, не мог – от них ничего не осталось.

Тогда он взялся за лошадь.

III

Совершенно понятно, что лошадь он не мог бы расспросить и при самых лучших обстоятельствах, а уж от лошади, разорванной в клочья, вроде бы добиться толку было и вовсе затруднительно – но месье Дюбуа так не думал. Он велел собрать все, что от нее осталось, и вызвал двух лучших ветеринаров Парижа. В итоге довольно скоро он получил детальное описание того, чем лошадь была при жизни: ее масть, примерный возраст, рабочее состояние и прочее. Лошадей в Париже, конечно, много, но у него была и дополнительная информация – удалось найти одно копыто убитой лошади, а на копыте была подкова.

Походив по каретным дворам и прочим местам, где ковали лошадей, его агенты сумели найти и кузнеца – и тот припомнил хозяина лошадки. Его звали Ламбель. Его, понятное дело, живо нашли и показали ему и останки лошади, и то, что осталось от телеги. Мэтр Ламбель не колебался ни секунды – он опознал и свою бывшую скотинку, и телегу и сказал полиции, что продал и лошадь и телегу двум гражданам за 200 франков, и даже получил от них 6 франков сверху на то, чтобы обмыть дельце, что он вместе с ними и сделал. Выпивка же состоялась 20 декабря 1800 года, так что было маловероятно, что они успели свою покупку перепродать.

Теперь у Дюбуа появились приметы подозреваемых. Все это было проделано к 26 декабря. Вскоре выяснилось, что описанию внешности отвечает по крайней мере один человек, фамилии которого никто из опрошенных не знал, но кто-то слышал, что его прозвище Малыш Франсуа. Оказалось, что на улице Сен-Мартен на 7-м этаже живет некая женщина по имени мадам Карбон, что у нее есть брат, называемый Малыш Франсуа, и что у него есть особая примета, числящаяся и в описании внешности одного из подозреваемых, – большой шрам над левой бровью. Попутно выяснилось, что человек с таким же шрамом попросил огоньку для своей трубки у одного из солдат Консульской Гвардии, стоявших у резиденции Первого Консула, – и солдат его запомнил.

Обыск жилища мадам Карбон обнаружил мужскую одежду, патроны и некоторое количество пороха хорошего качества. Ну, ее живо арестовали вместе с ее двумя дочерьми, и они припомнили, что их дядюшка, Франсуа, водил компанию с двумя монахинями, и они даже припомнили обитель, к которой они принадлежали. Все это пахло отнюдь не якобинским заговором, в котором был совершенно уверен Первый Консул, а уж скорее заговором шуанов. Мадам Карбон и ее брат были из бретонских крестьян – что общего могло быть у них с сестрами, принадлежавшими к аристократическому монастырю? 16 января 1801 года, всего через три с половиной недели после покушения, парижской полицией была устроена облава – и в резиденции монахинь был и в самом деле обнаружен Франсуа Карбон, поговорить с которым префект просто жаждал. Арестовали его в 7 утра, и на допросе он продержался довольно долго – до четырех часов дня. К этому времени у месье Дюбуа оказались два имени: Пьерро и Бомон. Дальнейшее расследование установило, что это были два генерала подпольной вандейской армии шуанов, что они подчинялись напрямую вождю повстанцев, Кадудалю, и что тот получил все необходимые ему деньги и другую помощь от англичан, которые хотели посодействовать ему в его плане «…похитить генерала Бонапарта…», где слово «похитить», конечно, следовало понимать как эвфемизм.

Взрыв пары бочек пороха – все-таки довольно необычное средство для организации похищения.

IV

Последствия «…попытки похищения…» начались чуть ли не на другой день. Первый Консул не стал ждать результатов расследования, а распорядился «…принять энергичные меры…», и немедленно. Виновными были назначены якобинцы – но «…назначение…» не было сделано на пустом месте. Якобинский заговор и в самом деле существовал – в октябре 1800 года Наполеона Бонапарта предполагалось зарезать в театре, и четверо заговорщиков уже двинулись было к его ложе, когда их арестовали. Полиция была в курсе дела с самого начала, и в Париже ходили сплетни, что кинжалами злодеев снабдил сам Жозеф Фуше, чтобы обеспечить их эффектный «…арест на месте преступления…».

Кинжал как оружие покушения звучит слабовато, но его не следует недооценивать – по тем временам подойти вплотную к высокопоставленному лицу было хоть и трудно, но возможно, и в самый день Маренго Бонапарт узнал, что генерал Клебер, на которого он оставил армию в Египте (не известив его заранее, а просто поставив его перед фактом), был убит каким-то сирийцем, и именно кинжалом. Убийце французы сожгли руку, а потом посадили его на кол, но Клебера это не вернуло…

В общем, аресты и высылки бывших якобинцев шли уже вовсю, когда Дюбуа представил неопровержимые доказательства того, что на самом деле заговор был составлен и чуть было не осуществлен роялистами, да еще их прославленным вождем, Кадудалем. Первый Консул с ним встречался, и даже лично – в случае встречи он обещал ему безопасность. Они поговорили с глазу на глаз. Кадудаль надеялся убедить генерала Бонапарта «…передать власть законному королю, Людовику XVIII…», а Бонапарт надеялся убедить Кадудаля «…прекратить войну против родины и принять генеральские эполеты, с тем чтобы сражаться против внешних врагов Франции…».

Они друг друга не убедили. Но тем не менее Кадудаль не задушил Первого Консула – такие опасения высказывались приближенными Бонапарта, но он предостережениями пренебрег. И Первый Консул сдержал слово – отпустил Кадудаля и дал ему уйти из своего дворца невредимым. Они оба явно надеялись на какое-то соглашение в будущем, но после взрыва 24 декабря 1800 года стало понятно, что надеждам этим теперь уже никак не сбыться…

На рабочем расписании Первого Консула такого рода соображения не отразились. В феврале 1801-го удалось наконец-то заключить так называемый Люневильский мир с Австрией. Новость была встречена в Париже с ликованием – без австрийцев англичане воевать на континенте Европы были не в состоянии, и ожидалось, что шансы на общее прекращение военных действий существенно возрастут. Тем более что Первый Консул не собирался почивать на лаврах – он начал интенсивнейшие переговоры с русским императором Павлом Первым. Он собирался вернуть в Россию пленных, взятых в свое время в Швейцарии Массена, – и даже без обязательного в таких случаях требования обмена «…всех на всех…». Все шесть тысяч русских солдат и офицеров возвращались на родину без всяких условий, в новых мундирах своих полков, подаренных им на прощание… Император Павел был очень тронут. Переписка между Парижем и Петербургом завязалась самая дружеская. Первый Консул выражал свое искреннейшее восхищение перед истинно рыцарским характером российского государя, говорил о том, что Мальта, разделившая было главу французского народа и российского императора, удерживается англичанами, которые не хотят передавать остров его законному владельцу, гроссмейстеру Мальтийского ордена, по совместительству являющемуся русским царем, – в общем, собеседники нравились друг другу все больше и больше, и разговоры уже шли о союзе и о совместном русско-французском походе на Индию, когда в марте 1801-го в Париж пришли нехорошие новости.

Павла Первого задушили в его столице, в Михайловском дворце.

V

Во Франции убийство императора Павла Первого считалось результатом успешного заговора англичан. Этой же версии держался и сам Первый Консул, который говорил, что «…англичане промахнулись по мне 3 нивоза (24 декабря 1800 года), но попали в Петербурге…».

Конечно, у людей есть склонность ставить себя в центр событий, даже к ним и не относящихся, а уж у такого человека, как Наполеон Бонапарт, такая манера даже и понятна. Но все-таки надо признать, что убийцы Павла Первого в Петербурге мало беспокоились о том, чтобы насолить Первому Консулу в его далеком Париже – для того, чтобы удушить своего суверена, у них с избытком хватало и собственных побуждений.

Так что нет, убийцы Павла Первого метили никак не в Наполеона Бонапарта.

Второй тезис – все это задумали англичане – тоже выглядит очень сомнительно. Достаточно упомянуть, что в заговор входила пара сотен людей из высшего общества, что сочувствовали заговорщикам очень и очень многие и что после убийства в Петербурге только что не рукоплескали. Достаточно посмотреть на список заговорщиков – в нем значились такие люди, как командиры элитных гвардейских частей: Талызин, командовавший Преображенским полком, командир Семеновского полка Депрерадович и Уваров, командир кавалергардов. Техническое руководство осуществлял генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф Пален – какие уж тут англичане?

Наконец, последнее положение – заговор был оплачен англичанами – по всей вероятности, или полная неправда, или огромное преувеличение. Основывается оно вот на чем: к заговору самым деятельным образом примкнул Платон Зубов, последний по времени фаворит Екатерины Второй. Павел окружение матери не выносил, саму ее считал «…похитительницей престола…», а уж к ее «миньонам» относился и вовсе со смесью презрения и ненависти. В опалу попало все семейство Зубовых, включая и замужнюю сестру Платона, Ольгу Жеребцову. Ее супруг, помимо неблагозвучной фамилии, имел три крупных достоинства: он был знатен, он был богат, и он настолько не вмешивался в жизнь своей супруги, что она делала решительно все, что ей только хотелось, и могла выбирать себе любовников без всякой оглядки на супруга, руководствуясь только движениями собственной души.

Так вот, в то время, в 1800–1801 годы, ее душа стремилась только к одному предмету – к Чарльзу Уитворту, послу Англии при дворе Павла Первого, Императора Всероссийского. О заговоре он, несомненно, знал – и поддерживал его всей душой. Но точно так же о заговоре знали и вице-канцлер Панин, и посол России в Великобритании C.P. Воронцов, и даже наследник престола, Александр Павлович.

Что же касается самой идеи «…убийства российского императора на английские деньги…», то можно с большой вероятностью указать ее первоисточник.

Петр Васильевич Лопухин, близкий родственник O.A. Жеребцовой, рассказывал о ней:

«…Витворт через посредство Жеребцовой был в сношениях с заговорщиками; в ее доме происходили сборища, через ее руки должна была пройти сумма, назначенная за убийство или по меньшей мере за отстранение императора Павла от престола… За несколько дней до 11 марта Жеребцова нашла более безопасным для себя уехать за границу и в Берлине ожидала исхода событий… После смерти Павла в Лондоне она получила от английского правительства сумму, соответствовавшую 2 млн руб. Эти деньги должны были быть распределены между заговорщиками, в особенности между теми, которые принимали участие в убийстве. Но Жеребцова предпочла удержать всю сумму за собою, будучи уверена, что никто не отважится требовать заслуженного вознаграждения…»

VI

Мемуары пишут люди, а людям, как известно, свойственно ошибаться – когда нечаянно, по наивности, а когда и намеренно, исходя из собственных соображений о пользе. Что прямо-таки поражает в вышецитированном пассаже «…близкого родственника О.А. Жеребцовой…» – так это его уверенность в глубокой порядочности английского правительства. То, что Ольга Александровна может не поделиться предположительно полученной ею огромной суммой с другими заговорщиками, даже с родными братьями, – это ему кажется очень вероятным. Ну, конечно же, как им осмелиться требовать с нее причитающееся, не по суду же?

Идея о том, что и английское правительство может не захотеть заплатить за убийство, так сказать, post factum, – это почему-то ему в голову не приходит. Ну как же – «…нация просвещенных мореплавателей...», как скажет через много лет после описываемых событий персонаж пьесы Сухово-Кобылина, – как же им не заплатить за заказанное убийство, раз дело сделано? Святость заключенных контрактов и все такое прочее? Расплюев, персонаж пьесы «Свадьба Кречинского», уверенный в благородстве просвещенных мореплавателей, темен он, как грязь, и, как простой жулик, уверен, что сам-то он и сплутует, но уж английские-тo лорды наверняка «…действуют по понятиям…»?

Однако князь П.В. Лопухин, в недалеком будущем министр юстиции Российской империи, а потом и вовсе председатель Кабинета Министров – мог бы, казалось бы, иметь о лордах более реалистические представления? Однако если навести о нем справки, то окажется, что при Павле был он, как тогда говорили, «…в случае…», что дочь его, княгиня Анна Гагарина, была любовницей императора, что князем-то сам П.В. Лопухин стал только в 1799-м, и как раз в связи с благоволением Павла Первого к его дочери – причем благоволил к ней российский император настолько, что за нелестные слова об ордене Св. Анны, которые он посчитал хулой на его подругу, приказал влепить провинившемуся офицеру тысячу палок [1].

Так что князь Лопухин всех Зубовых просто ненавидел, а что касается Ольги Жеребцовой и «…выданных ей двух миллионов рублей…», то дело тут в том, что Ольга Александровна и вправду отправилась в Англию вслед за своим ненаглядным лордом Уитвортом, только для того, чтобы узнать, что он там женился. Понятное дело, женщина с темпераментом Ольги Александровны не оставила дело просто так: она устроила грандиозный скандал и лорду, и его новой супруге (вдове недавно скончавшегося герцога Дорсетского) и причинила множество неприятностей российскому послу С.Р. Воронцову [2], после смерти Павла вновь вступившему в должность российского посла в Лондоне, и даже осталась на довольно долгое время в Англии, «…подружившись...» с тогдашним принцем Уэльским, – но на этом история и заканчивается, и никаких двух миллионов рублей, выдуманных князем Лопухиным, в ней не возникает.

Уитворт и про заговор знал, и какие-то деньги туда подкидывал – скорее всего, платил за информацию, и не своей пылкой любовнице, а другим – например, ее вечно безденежному брату Николаю Зубову, игроку и кутиле. Но уж конечно, не «…грудами золотых гиней…», как полагалось бы в рамках романтических легенд о несметно богатых и необыкновенно щедрых английских лордах.

K мемуарам, да и к «…прямым свидетельствам современников…» надо все-таки подходить с долей разумной осторожности.

VII

Наполеон Бонапарт в бытность свою всего лишь генералом славился умением моментально реагировать на любые изменения на поле боя и использовать их к своей пользе. Оказавшись во главе государства и правительства, он это умение не утратил и сделал все возможное, чтобы обратить себе на пользу и покушение в Париже, которое не удалось, и покушение в Петербурге, которое, к его огромной досаде, принесло успех заговорщикам. Раз его возможный союзник, император Павел, убит, и с англичанами не получилось вести войну так, как хотелось бы Первому Консулу, – с ними можно заключить мир. По мирному договору с Австрией, подписанному в феврале 1801-го, он получил все, что хотел, – почему же не предложить такую же схему и Англии? Момент был благоприятный – усталость от войны наблюдалась не только во Франции, он вполне мог рассчитывать на благоприятный отклик…

Что же касается покушения на него лично – то для укрепления его личной власти можно использовать и это… Так что к трудам Первого Консула, связанным с изменением системы сбора налогов… и с оздоровлением финансов, и с систематизацией законодательства, и с укреплением централизованной «…властной вертикали…», и к дипломатическим усилиям, связанным с переговорами с Англией и с государствами континентальной Европы, прибавились и заботы, связанные с подавлением всей и всяческой оппозиции.

Это пришлось очень кстати, потому что в июле 1801 года Первый Консул провел грандиозный политический поворот – был подписан договор с папой римским о конкордате. Законом он станет позднее, в апреле 1802-го, но основы были заложены уже в 1801-м. Католицизм был признан «…религией огромного большинства французского народа…». В обмен государство получало право церковного патронажа – все епископы и архиепископы назначались им, папа имел право только на утверждение решений, уже принятых светской властью. Более того, священники, назначавшиеся епископами, в должность могли вступить только после утверждения их кандидатур государством. Конфискация церковных земель, проведенная Революцией, молчаливо признавалась окончательной, к большому облегчению их новых владельцев.

В месяцы, отделявшие предварительные постановления по конкордату от их окончательного утверждения в виде закона, Первый Консул создал орден Почетного легиона. Идея состояла в том, чтобы создать новое дворянство, «…дворянство личных заслуг…». Отныне высокий социальный статус переставал быть связанным с именем и родословной, да и достижения теперь не обязательно измерялись только накопленным состоянием, как было при Директории.

Возвращалось понятие корпоративной чести, что для Первого Консула было важно, в числе прочего, возможно, и как дополнительная мера по ограничению коррупции.

Заодно была проведена и реформа народного образования. Она была проделана настолько основательно, что по большей части ее учреждения существуют во Франции и по сей день.

Наконец, 25 марта 1802 года в Амьене был подписан мирный договор с Англией.

Его приветствовали по обе стороны от Ла-Манша – и Франция и Англия получали наконец-то желанный мир. Даже ехидные английские карикатуристы, не признававшие ничего святого, и то выражали свой восторг. Конечно, на свой собственный, ехидный лад – известнейшая карикатура того времени изображала худого и изогнутого, как щепка, генерала Бонапарта, обнимающего пышную леди – Великобританию. Подпись под карикатурой гласила:

«Первый поцелуй за 10 лет».

Первый Консул тоже отметил Амьенский мир, и тоже – на собственный лад.

2 августа 1802 года он был вновь объявлен Первым Консулом, теперь уже пожизненно. Понятное дело, был проведен и плебисцит, которым руководил возвращенный ради такого случая на пост министра внутренних дел Люсьен Бонапарт.

Результаты он обеспечил: «за» проголосовало 3 568 885 человек, «против» – 8374. По всей вероятности, пара миллионов голосов были изъяты или подкорректированы – но разницы в итогах голосования они, скорее всего, уже не сделали бы, даже в том случае, если бы их учли.

Первый Консул получал пожизненные полномочия диктатора Франции.

Примечания

1. 2 мая 1800 г., штабс-капитан Кирпичников.

2. См. очерк «Ольга Жеребцова»: М.А. Алданов. Портреты. Москва, изд. «Новости», 1994.

Неспособность считаться с препятствиями и последствия этой неспособности

I

Первый прием дипломатической миссии англичан в Париже прошел с большим успехом – мы знаем об этом из многих источников. Констан, камердинер Наполеона Бонапарта, добавляет к этому общему сообщению и ряд интересных деталей. Ну, например, в своих воспоминаниях он пишет, что Первый Консул приказал принять лорда Корнуэллса, представившего свои верительные грамоты, как можно более пышно. Он сказал: «…англичане не должны думать, что мы тут обеднели до нищенства...» – и отдал соотвествующие распоряжения. В результате «двор» – как уже полуофициально стали называть окружение Первого Консула – поистине сиял. Констан сообщает нам, что мундиры присутствующих были украшены пышной позолотой, прически дам – страусиными перьями, а от сияния бриллиантов просто слепли глаза. Уже после прибытия всех приглашенных перед присутствующими появился сам Первый Консул – в отличие от своей блистательной свиты одетый в простой мундир и белые кавалерийские лосины. Констан сообщает нам, правда, что на эфесе его шпаги сиял бесценный брильянт, имевший даже собственное имя – «Регент» [1]. Он входил в набор королевских драгоценностей, при Директории был заложен, выкуплен Первым Консулом и помещен им на достойное такой редкости место, на рукоять «…первой шпаги Франции…». Против обыкновения, мадам Бонапарт тоже была одета очень просто – в белое платье, а из украшений не выбрала ничего, кроме нити очень дорогого жемчуга. Сделано это было, по-видимому, по настоянию ее супруга. На государственной церемонии он счел нужным позаботиться и о туалете жены – это был своего рода театр, и пренебрегать деталями, которые могли бы помешать ему создать желательное впечатление, он счел неразумным.

Как известно всем любителям сцены – «…короля играет свита…». Свите следует быть как можно более пышной. А вот королю, чтобы отделиться от свиты, нужно использовать внешние знаки ранга, вроде короны.

Наполеон Бонапарт, Первый Консул с полномочиями пожизненной диктатуры и с правом назначить себе преемника, государь Франции во всем, кроме разве что названия «государь», избрал знаком отличия не корону или скипетр, а «…полное пренебрежение деталями…». Это подчеркивало уникальность его позиции куда заметнее, чем любая парча, а для посвященных неплохим символом этой уникальности служил бесценный «Регент», помещенный не на груди и не на отсутствующей пока короне – а на рукоятке его шпаги.

Первый Консул обладал способностью к необыкновенно быстрому обучению.