Читать книгу: «Двадцать пятый кадр»

ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ КАДР

День уходит за днем, Чтобы к старости срок приближать. Год за годом идет. Но весна возвратится опять. Насладимся вдвоём, Есть вино в наших поднятых чашах, А цветов не жалей — Им ещё предстоит расцветать...

Омар Хайам

Пыльный август сменился мягким шуршащим сентябрем. Под ноги начали падать каштаны, раскалываясь на две колючие половины и являя миру гладкую шоколадную жемчужину, а девичий виноград, оплетающий школьный забор, стал красным, как советское знамя. Даже здесь, посреди мегаполиса, с газонов тянуло грибным духом. Юля не собиралась праздновать свой День рождения в офисе – канун Рождества Богородицы она предпочла бы провести в церкви, но Катя Морозова, всегда старавшаяся причинить добро как можно большему числу людей, решила, что сорок лет – это юбилей, и устроила что-то вроде утренника. С тортом, цветами, шариками, с участием всех сотрудников, даже из таких отделов, которые никогда прежде не пересекались. Чтобы несчастненькая незамужняя офисная крыска (не в обиду, она всех незамужних старше тридцати считала несчастными крысками) смогла увидеть всех офисных женихов-неудачников (удачливые в эту контору не попали бы – это раз, и не остались бы холостыми до таких лет – это два). Прирожденная общественница, Катя в своё время так сильно любила пионерскую организацию, что назвала сына Павликом. И пламенной пионеркой оставалась, несмотря на возраст. С Юлей Грушецкой они были одногодками. Вообще-то, примерно в этом возрасте Данте отправился в ад с Вергилием, посмотреть, что там и как. Ну, и тут похоже получилось.

Сегодня рано утром выйдя на кухню и включив свет, Юля увидела в раковине таракана. Осторожно сняв тапок и прицелившись так, чтобы не хлопнуть по оставленной в мойке кружке, она ударила и промахнулась. Таракан заметался, но выбраться не мог – стенки были гладкими, лапки скользили. Юля хлопнула ещё несколько раз, прежде чем прекратила эти судорожные метания. Помыв кружку и раковину, заварила растворимого кофе, но привычного прилива бодрости не ощутила. Вообще-то, она была жаворонком, и утро всегда несло ей исключительно радость, но после охоты на таракана остался неприятный осадок. Её мучило чувство вины. Ладно бы быстро прихлопнула, пока он не успел испугаться, но его пришлось долго загонять, он метался в ужасе, он боролся за жизнь и все равно погиб. Юля страдала. А тут приходится улыбаться, с восторгом принимать поздравления, ликовать по поводу собственного сорокалетия…

Надо уметь быть благодарной, убеждала она себя. Приятельствуя с коллегами и других друзей не имея, праздника как такового она могла бы и вовсе не увидеть, если б не горячее участие Кати.

После кризиса 2008 года, когда весь мир убедился, что богатые тоже плачут, бал правила оптимизация. В рекламном агентстве, где Юля трудилась в качестве дизайнера, половину служащих сократили, тех, кто согласился делать вдвое больше работы за прежние деньги, оставили. Острые на язык креативщики тут же перевели эту концепцию на соответствующий жаргон: напрячь терпил, чтобы работали сверхурочно, пайку не поднимать. Именно тогда бухгалтера Морозову нагрузили работой с кадрами. Когда же руководству стало известно, что Грушецкая грамотная, да ещё и из учительской семьи, к её обязанностям добавилась проверка макетов на грамматические ошибки.

Власти между тем не дремали, а, как умели, осложняли работу рекламщиков. Только компания приспособится к перетяжкам, как их запрещают. Заключит босс контракт с табачным магнатом – фигушки, уже нельзя с таким товаром в СМИ. Снимут креативщики красивый ролик с алкоголем – алкоголь в списке запрещенных для ТВ-рекламы продуктов. Руководство велело затянуть пояса потуже, отменило премии и тринадцатую зарплату. Переехали в офис похуже – на улицу Орджоникидзе, в краснокирпичное здание, где при старом режиме были казематы. Решетки, номера на камерах и окошки в железных дверях остроумное руководство решило сохранить и после ремонта – ради колорита. Именно тогда сотрудники – остались только настоящие энтузиасты – ради хохмы стали учить феню. В ходу были такие выражения, как ксива, шняга, малява, фуфло, вечер в хату. Над входом «на кичу» босс поместил изречение, заимствованное с какой-то европейской церквушки: «Спроси меня, который час, и я отвечу: честному человеку пора работать».

Юля перемен не любила. Начальник – бритоголовый и густо татуированный мужчина неопределенного возраста с роскошным именем Рюрик – был относительно нормальный, с юмором, а его потёртый клифт и ласковые матерки на летучках казались и вовсе родными. Кем был Рюрик до того, как занялся рекламным бизнесом, неизвестно, но в новом офисе смотрелся органично. По-борцовски поломанные уши босса вызывали в его подчиненных пиетет, граничащий с обожанием. Фирму он назвал «Месотос», что по-гречески значит чувство меры. Это было не только изящно, но и свидетельствовало о некоей эрудиции. Рекламу они делали высокохудожественную, без пошлости и назойливости, что позволяло сотрудникам сохранить остатки достоинства в этом беспринципном деле. В подвале, где раньше расстреливали, Катя убедила начальника сделать спортзал и душевую кабину. Самой Катерине без надобности, но она любила, когда мужчины тягают железо, и начальник её поддержал. Коллеги любили аббревиатуры: УГ – унылое говно, УО – умственно отсталый, художественно-эстетическое развитие – сокращённо ХЭР. Всё это Юлю забавляло и скрашивало трудовые будни. Неизвестно, каково будет на новом месте, каким уродом окажется новый пахан, каким гадюшником обернется новый «дружный» коллектив, – возможно, там практикуется принцип ОНП: остальных нужно потопить. Социум живёт по своему закону: кто чуть взобрался на жёрдочку – начинает повиноваться древнему родоплеменному инстинкту курятника: клюнь ближнего, погадь на нижнего, кукарекни осанну высшему. Надо благодарить Бога, что здесь, среди лязгающих решёток, не так. Да ещё и кормили бесплатно, что немаловажно. Взвесив все pro и contra, она осталась по уши в этой хохме, отчасти потому ещё, что жила недалеко, у Нескучного, и менять удобство на пару лишних рублей категорически не желала. Однако со времён кризиса прошло десять лет, а эпоха турбулентности всё никак не сменялась эпохой процветания, ситуация ничуть не улучшилась – скорее наоборот. Популярным мотивом было:

У моря, у синего моря

В просёре мы, в полном просёре…

Катя была благополучной в самом широком смысле женщиной, счастливой женой и матерью, увлечённой домашним хозяйством и идеей осчастливить всех окружающих. Любила фильмы про то, как весело рожать и воспитывать детей, в которых беременность – это чуть ли не главная тема для шуток. Умника лукавого, сказавшего, что «дети похожи на парусные лодки: они хорошо смотрятся в солнечный день и на расстоянии, но требуют большого ухода», Катерина не погнушалась бы треснуть скалкой. При кукольном личике и уютной пухлявости она обладала здоровым прагматизмом и непреклонной волей. В первом классе, готовясь к новогоднему утреннику, она сообразила, что её песенка – «и ромашки белые рву я на лету, я веночек сделаю, солнышко вплету» – плохо сочетается с нарядом снежинки, и потребовала другой костюм. Мать на ночь глядя делала из снежинки ромашку, благо и то, и другое белое: пришлось лишь отпороть серебристую мишуру, которая и так на соплях держалась, а вместо снежинки водрузить на голову ярко-жёлтый капроновый бант. Такой здравый смысл в первоклашке – восхищает, но вот требовательность!.. С годами её настойчивость лишь возрастала. Говоря метафорически, Катерина была похожа на зайчика с бензопилой. Своего мужа Катя подманила едой, как животное, и очень удивлялась, что её подруга не может поступить так же.

– Вот ведь как хорошо сделали: теперь на каждом продукте указывают количество калорий! – радовалась Катя. – Хорошо бы и со всеми другими вещами в жизни так было. При распитии спиртных напитков мы знаем наперед, что похмелье будет мучительным, знаем даже, сколько оно продлится. Мне бы хотелось, чтобы у каждого нашего поступка был ценник, чтобы знать заранее – соглашаться на эту цену или нет. Например, пирожные. Смотришь на ценник, а там написано: за это счастье к сорока годам ты разжиреешь, как свинья, и будешь несчастна до конца своих дней. Или на каком-нибудь красавчике: полчаса удовольствия и долгие годы беспросветного ада. Ну, и так далее, принцип ясен…

– Пирожные – не проблема! Физкультура необходима! – утверждала не понявшая всей философской глубины этого принципа Эля.

– В школе на уроках физкультуры нас учили перепрыгивать через козлов. Девочки, кому-нибудь из вас пригодилось это умение в жизни? – саркастически спрашивала пятидесятилетняя дизайнерша Ольга.

Народ смеялся. Юля согласно кивала. Она умела зевать, не разжимая челюстей, и это умение помогло ей оставаться во мнении коллег и подруг человеком на редкость внимательным и отзывчивым. Конечно, здоровый образ жизни – не самая праздничная тема, но ведь и дата не так чтоб очень радостная – суеверные люди вообще сорок лет не отмечают. В юности Юля не пошла на выпускной, так как была уверена, что впереди её ждет много балов. Но их больше не случилось. Выходов в свет было так мало, что даже на поминки она собиралась с воодушевлением, более свойственным для свидания: что надеть, какие украшения… Теперь вот даже День рождения приходится праздновать в тюремной столовой на прикрученных к полу столах... Тогда-то она и увидела знакомое лицо – распорядительница торжества Катя именно этому сотруднику поручила преподнести имениннице большой букет и конверт с «поздравлениями» от лица коллектива.

– А, это Феликс Орешкин, наша знаменитость! Про него ролик по сети ходил. Он после развода запил, чудить стал, ну и дочудился…– пояснила Катя позже. – Терминал С в Шереметьево закрывали на два часа, так как в багаже одного из пассажиров – нашего дорогого Феликса – обнаружился похожий на гранату предмет. Как оказалось, зажигалка. Сам-то он не курит, но вёз в подарок Антону, – Катя кивнула на неряшливого толстяка из IT-отдела. – От ментов прилетело резиновой дубинкой. На выходе этого мудака избили другие пассажиры, у которых из-за задержки рейса поломались все планы. Ибо нехер в такое страшное время с такими игрушками в самолет лезть. Так что прославился он не под своей фамилией, а под длинным названием: «чел, которого пассажиры ушатали».

Не всем идёт зрелость. Большинство людей хороши только в молочной спелости. Но знаменитому Феликсу были к лицу и лучики морщин у глаз, и жесткие складки у рта, и седина бы пошла, если бы он не брился наголо. Впрочем, волосы нужны только страшненьким, убожество прикрыть. Этот был и так хорош: идеальные пропорции и лица, и тела. Но не в сети видела его Юля, а живьём – примерно пару-тройку лет назад он поразил её в Нескучном саду. Лысый-с-хомячком — именно так Юля его тогда окрестила.

Лера, соседка по этажу, говорила Юле:

– Может быть, ты своего суженого встретишь на склоне лет. И что ты ему предложишь? Рыхлую бесформенную тушку? – вообще, всех толстых и вульгарных девиц она называла проститушками.

Поэтому, несмотря на полное отсутствие личной жизни, Юля по утрам выбегивала свою тоску в тенистых аллеях. Кроме того, усталость – это способ борьбы с бессонницей, а бессонница есть цена, которую приходится платить за безбрачие. И если юность, мягко говоря, не удалась, человек естественно возлагает надежды на то, что ему больше повезёт в зрелые годы. Есть же и среди фруктов поздние сорта. Оттого и ведёт здоровый образ жизни: вдруг счастье на пороге, а ты не в форме?! Юля считала, что её юность не удалась, а потому помнила Лерочкины советы и форму поддерживала.

Зожника с собакой приметила из-за его редкой пунктуальности – по нему можно было часы сверять. Бритоголовый мачо с мелким пёсиком в украшенном стразами ошейнике. Твёрдые мускулы, безупречное сложение, лоснящаяся от пота загорелая кожа и неуловимое сходство с хорошо кормленным конём. Поначалу досадовала: экий павлин ходит тут с голым торсом, старушек распаяет, у них потом тахикардия и сон беспокойный. Но со временем он стал необходимой частью пейзажа. Цуцик обязательно лез к ней обниматься, а хозяин не препятствовал, хотя сам тщетно пытался отвести глаза от Юлиной потной майки. Возможно, кто-то скажет, что настоящего мужчину должен сопровождать бульдог, лабрадор или служебная овчарка, но Юле казалась ужасно трогательной эта дружба между реальным мачо и козявкой в стразах. Однажды после дождя увидела, как мачо подобрал с тротуара червяка и аккуратно перенес его на газон, чтобы не затоптали.

У Юли был эпизод еще в гарнизонном детстве. Подруга развернула зеленый лист, обнаружила там паутину и множество личинок, с воплем бросила на землю и яростно раздавила ногой. Юля поморщилась, как от боли: «Люда, это же чьи-то дети!» Вокруг вообще много ненужной жестокости. Каждый день она встречала в парке людей, которые никогда не отпускали собаку с поводка, постоянно её дергали, не давали понюхать столбик, порыться в кустах и поиграть с другими собаками. Ей хотелось лишить таких людей родительских прав. Её трясло от гнева. И потому особенно приятно было видеть по-настоящему хороших людей – то есть собаковладельцев, которым собака была другом и товарищем, а не животиной.

На собачников женщины вообще смотрят иначе, чем на прочих мужчин. Телосложение, количество волос на голове и даже лицо – всё отходит на второй план, а важно лишь то, как он ведёт себя со своей собакой, сама ли она за ним бежит, или ему приходится волочить её на поводке. Юлю восхитило, что этот персонаж желал своей собаке здоровья, когда та чихала, а в сырую погоду переносил через лужи. А тут ещё и сочувствие к червячкам – это вообще чудо. Конечно, она слышала о питерских волонтерах, которые ежегодно в период миграции переносят через дороги тысячи жаб. Но ехать на Сестрорецкое болото ей было не по пути, а этот Франциск Ассизский оказался тут, рядом.

«Боже, единомышленник! Если его сердца хватило на дождевого червя, может быть, и на меня хватит».

Предчувствие романа – самое вдохновляющее время. Ещё ничего не сказано, не сделано ни решительных шагов, ни фатальных ошибок. Это самая интересная пора, когда каждый миг наполнен незамутненным счастьем, вспышками и озарениями. Говорят, утро может быть любимым временем суток только у тех, кто счастлив, кто уверен, что день принесёт ему именно то, чего он ждёт. В тот период Юля просыпалась с восходом солнца, с нетерпением ждала утра, потому что оно сулило новую встречу. Встретившись глазами с избранником, который, собственно, ещё ни сном ни духом, и уловив в ответ еле заметную улыбку, весь день она сияла, на душе было легко и работалось с удовольствием. И если с утра по причине дурной погоды она не ходила на прогулку, то до конца дня не отпускало ощущение чего-то не сделанного, важного. На свете не так много людей, способных ценить простые радости. И человек, получающий удовольствие от ежедневной прогулки с собакой, уже заслуживает внимания. Сама Юля свою рутину ценила и считала, что доверять человеку, который легко меняет свои привычки, опрометчиво: от такого можно ожидать чего угодно. Ей даже однажды кошмар приснился, что она вышла замуж, а муж, скотина такая, поломал все её многолетние привычки.

Спеша на прогулку в Нескучный, а если честно – на встречу с упругим физкультурником, Юля чувствовала себя как мадам Сван, которая Булонский лес считала своим личным садиком, выходила туда гулять в домашнем платье, рвала цветочки и находила кавалеров. Оправдывало Юлю лишь то, что любовалась она этими упругостями совершенно бескорыстно, как лебедями и белками. В юности грезила совершенством, и эта встреча с безупречным и притом сострадающим всему живому парнем была ей послана неспроста, а как ответ на её мольбы, словно в Божественной Канцелярии подошла наконец её очередь. Красота – это одно из имен Божьих, как истина и благо. При всем его совершенстве он был ей интересен не со стороны эроса. То есть – не только. Между людьми случаются вещи более интимные, чем секс, и притяжение, замешанное на этих вещах, посильнее телесного. То, что она влюбилась после многих лет апатии, само по себе уже было счастьем. Увидеть красоту, доброту и достоинство в одном человеке – большая удача. Того, кому посчастливилось встретить такое чудо, Господь особенно любит, а чувствовать себя божьим любимцем вообще бесценно.

Именно тогда Юля особенно расцвела, посвежела, стала чаще улыбаться. Встречные мужчины оборачивались и смотрели ей вслед, а самые смелые останавливали, чтобы сказать комплимент её улыбке, хотя ничего особенного она с собой не делала, а улыбалась своим мыслям – о нём и о том, что Купидоном для неё стал дождевой червяк.

Юля не хотела первая проявлять инициативу. Если девушка становится инициатором знакомства, она потом всю жизнь мучается сомнениями, потому что трудно разобраться, хотел этого её избранник или уступил из вежливости. Да и бабушка намекала, что если мужчина не сможет ей ответить взаимностью по объективным причинам физиологического свойства, его ждет тяжкая психологическая травма, которую трудно изжить. Кроме того, одолевали сомнения. Физкультурник – это, конечно, здорово. Но что, если он не слишком умный? Что, если он работает охранником в магазине женского нижнего белья? Или инструктором в ближайшем фитнес-центре? Практически пустая голова – это обязательное условие спортивных успехов. А вдруг он порноактёр или, прости господи, модель?! А вдруг он смотрит бокс? А вдруг близкое знакомство разобьёт последнюю иллюзию о том, что на свете существует человек во всех смыслах достойный? Мы приписываем благородные качества лишь тем, кого недостаточно хорошо знаем. Хотелось бы, чтобы он как минимум умел читать. С другой стороны, если бы оказалось, что он жиголо, она скорее всего изыскала бы деньги, чтобы быть с ним. Принесёт ли это счастье – другой вопрос. Такие и похожие мысли удерживали Юлю от решительных шагов. Счастливая от одного лишь предвкушения счастья, она понимала, что шансы на реализацию этой мечты минимальны, но Пелагея в наушниках подначивала:

Не пошлёт ли мне Господь ай доли счастливой,

Не возьмёт ли меня замуж молодец красивый.

Однажды она решилась послать ему прямой невербальный сигнал: поймала его взгляд и задержала на долгих десять секунд. Молодец отвел взгляд, как ей показалось, с досадой и отвернулся, и тогда она поняла, что нет, и ей совсем не хотелось знать, почему – нет. Ну, не понравилась, бывает…

Так бы оно и тянулось неизвестно сколько, но вскоре мечты о единомышленнике пришлось задушить на корню. Было воскресенье, и вместе с героем её грёз была жена – владелица этого милого хомячка. Пёсик по привычке полез к Юле обниматься. Какая неосторожность! Хозяйка отшлёпала его за то, что позволил себя погладить чужой тётке, а хозяин с сочувствием посмотрел и на тётку (т.е. Юлю), и на пёселя, и в глазах его была жалоба: «Она и со мной так же обращается».

Свободное сердце может выбирать. Юля же была влюблена: после эпизода с червяком никакого выбора у неё уже не было. Другие – те, на кого можно было бы переключить внимание – были для неё словно из папье-маше. Приходила на память поэтическая строчка: «Есть мир вокруг, но вас не заслоняет».

Она отгораживалась от мира наушниками, но случайные фразы прохожих вклинивались в музыку и словно искушали Юлю воспринять их как пророчества. «Это твое счастье!..» – провозгласила на эскалаторе кавказского вида женщина, а в другой раз на Ленинском проспекте женщина славянская припечатала: «Твоя главная проблема – совесть!» Действительно, соглашалась Юля. Ну, женат, и что?! Если бы он нашел в своем плотном графике пару часов в неделю для неё, она была бы на вершине блаженства, а если бы не захотел найти – восславила бы Господа за то, что он хороший семьянин. Однако молиться стало труднее. Как сформулировать? Не скажешь ведь, Матушка Богородица, отдай мне чужого мужа! Но на радугу и на сирень с пятью лепестками загадывала: «Пусть всё же найдет возможность быть со мной». А в августе Юля спешила на дачу, где небо не такое засвеченное и можно увидеть звездопад и загадать желание – всё то же, единственное, как в песне «Пташечка». В любом случае, радость её от того, что она могла видеть его в парке по утрам, смотреть на мужчину без ставшего уже привычным презрения, – о, эта радость была бесценна!..

Потом он пропал, и больше года Юля его не видела и пыталась (не всегда успешно) не вспоминать. И вот, оказывается, Феликс гнул спину на тех же галерах, но в отделе IT. «Программиста атлетического телосложения практически невозможно встретить в природе», – вкрадчиво прозвучал голос Николая Дроздова в Юлиной голове. Остальное она сама додумала: обедали они в разное время, а потому никогда не встречались даже в столовой. Если выдавался свободный час, гладенький качок проводил его в «пытошной» с железом. Других общих пространств в их офисе не было – все сидели по камерам. Даже на проходной пересечься им было не суждено, так как начальник IT приходил первым и уходил последним.

– Но он ведь женат, – уточнила Юля у кадровички.

– Был женат трижды, но уже нет! Даже не сомневайся – совершенно свободен. Болтается как хризантема в проруби. Я паспорт видела, – и, видя скепсис на лице подруги, Катя добавила: – Прости, девственников в нашей крытке нет ни одного!

Сидя в тюремной столовой за тортиком, коллеги болтали о своём, о наболевшем, причем общего разговора не получалось. Мальчики в одном углу говорили о качестве незамерзайки, марках машинного масла и хранении летних покрышек, а девочки на другом конце стола обсуждали здоровый образ жизни. Про умные часы, шагомер в телефоне, смузи и постоянный подсчет калорий. Мать и бабка называли зожников физкультурниками, и Юля переняла это слово, как и много других устаревших слов. Физкультурник из Нескучного сада Юлю не узнал.

В каждом коллективе найдется стерва, которая испортит аппетит людям, нацелившимся на вкусное, разговорами о плохом холестерине и несгоняемых жировых отложениях. Нашлась такая и здесь – Ольга Синичко. Катя негодовала:

– Не надо мне фуфел впаривать про кардиотренировки! Объясните мне, зачем повышать нагрузку сердцу, если оно и так трудится 24/7? Это же не ляжки, которые обрастают жиром от бездействия!

Девочки помоложе наперебой бросились убеждать Катю в пользе кардиотренировок. Кто-то даже добавил, что эндорфины при беге сами вырабатываются, даже если нет никакого повода для радости.

– То есть, если у меня достаточно в жизни радостей, мне можно не бегать?.. И хватит порожняк гонять…

Юля надеялась, что Феликс включится в разговор о спорте, но этого не случилось. Герой её грез взял чай (не шампанское!) и ушёл в свою камеру, и ей тоже стало неинтересно – она вернулась на рабочее место. Надо было просмотреть почту и сообщения в рабочем чате. Примерно месяц назад у нее глючил комп, макеты не грузились, и она общалась с программистами в чате. Да, вот эта переписка! С Феликсом Орешкиным! Когда нужно было что-то делать руками, приходил другой компьютерщик, Антон Желудков, рангом пониже (Рюрик нарочно произносил его фамилию с ударением на У, чтобы подразнить). Но в тот раз именно Феликс, недосягаемый айтишный босс, всё наладил удалённо – теперь это модно, равно как и переводить в мессенджеры всё общение. Множество переписок стали приметой времени. Правда, общество при этом разделилось на грамотных и не очень, но в целом было удобно. Вздохнула с облегчением: в сообщениях Феликса ошибок не было. И всем своим видом он опровергал стереотипное мнение, что все компьютерщики – задроты.

– Сто мало, полтораста много, лей по двести пятьдесят, – горланил Рюрик, когда Юля вернулась в столовую. Прицепилась Катя – мол, кончай фармазонить, вливайся в коллектив, там ещё люди празднуют твоё сорокалетие. Ещё вон того вина попробуем. Что там было такое, чтоб непременно попробовать? Аликанте с затонувшего испанского галеона?! Юля поддалась уговорам… и стала жертвой зверской пьянки. Когда она наконец собралась домой, коллеги пели романс «Гори, гори, моя звезда», что является бесспорным признаком здорового микроклимата в сообществе.

С некоторых пор в Юлин рабочий чат была добавлена и мама – для оперативности. Сегодня мать попросила уточнить у старших коллег или в инете название того хваленого слабительного. Юля уточнила название, отписала матери: «Попробуй вот это, только держись за поручни, иначе взлетишь», – и, добавив подмигивающий смайлик, отчалила домой.

В понедельник утром Феликс поджидал её возле кулера:

– Действительно, отличное средство! Вы сами тоже им пользуетесь? – и ехидно подмигнул, как тот смайлик. Оказывается, воодушевившись бокалом какой-то дешёвой дряни, Юля отправила своё игривое сообщение вовсе не маме, а в рабочий чат.

***

Первый раз Феликс женился еще в институте на своей однокурснице. Потом он отслужил в ВДВ (качалки в ту пору были в каждом дворе, и в десантники его взяли за хорошую физподготовку), побывал в тех краях, где погиб Юлин отец, и даже привёз оттуда шрамы; матерым плечистым дядькой вернулся в институт, где доучился вместе с женой (она тоже прерывала учебу из-за рождения ребёнка). Вместе устроились на работу, получили квартиру как перспективная семья. При разводе (Феликс был уличён в неверности) всё оставил жене и сыну – честно-благородно, сам поселился в просторной сталинской двушке, унаследованной от родителей.

Вторая жена была помешана на ревности и контроле. Впрочем, чему тут удивляться, ведь именно она – вторая – была главной виновницей распада первого брака. А потому допрашивала его с пристрастием:

– Дорога от работы до дома занимает ровно час, а ты где-то шлялся полтора. Я должна знать, где и с кем.

– Ты думаешь, я за полчаса успел сбегать к другой бабе?!

– Да тебе бы и десяти минут хватило!

Все последующие события можно было предсказать ещё на свадьбе, когда молодые кусали каравай, а веселые гости должны были по укусу определить, кому в доме быть хозяином. Невеста закусила вместе с караваем край серебряного подноса.

Как на дороге раздражают глупые, неаккуратные или склонные к опасной езде водители (это колоссальный стресс), так же или даже ещё сильнее раздражает дурак рядом, в повседневной жизни, особенно если это – супруг. Супруга. Природой подразумевалось, что пара сделает человеческую жизнь легче и приятнее. Пара не должна её осложнять. Если осложняет, значит, это не твоя пара. Вместо счастья Феликс, само имя которого переводится как счастливец, ощущал тотальную заклёванность. Даже когда Орешкин хоронил дядю – последнего своего родственника – Драконица (так он её мысленно называл) донимала его звонками и расколотила его компьютер, потому что он не вернулся домой по первому её требованию.

Однажды Феликс сходил с первой женой на школьный концерт ребенка, разговорились, забыли, что разведены, пришли домой, поужинали, легли спать, с толком воспользовались утренней эрекцией, спохватились, но решили, что раз так вышло, то пусть так и будет: дальше прожили вместе ещё пару лет, не устраивая бунтов во имя свободы, но разбитого не склеишь... Второй брак, само собой, тем временем распался, но поскольку и его Господь благословил потомством, унаследованную от родителей квартиру пришлось делить. Драконица, будь её воля, выбросила бы блудодея во двор прямо на голубиный помет, но закон есть закон. В итоге с большой доплатой удалось выменять нормальную двушку для жены с ребёнком и так называемую квартиру-студию для Феликса. Камера-одиночка, которую он занимал на работе, была примерно такой же площади.

Это был сокрушительный облом. А дальше алкоголь, беспорядочные связи и дурацкие шутки, как, например, шутка с гранатой в аэропорту. Говоря языком галантного века, чудил.

Пока шёл развод и размен, он временно поселился у друга: когда-то вместе служили, теперь вместе работали, коллеги. Антон, такой же айтишник, человек семейный, несчастливый отец некрасивых толстых дочек, приобрёл полицейскую форму, чтобы разнообразить свою унылую сексуальную жизнь. Феликс после какой-то пьянки эту форму спёр, обрядился в неё и отправился куда глаза глядят. Глядели глаза на тот момент в Горьковском направлении, и он ввинтился во владимирскую электричку. По вагонам, расталкивая тех, кому не удалось сесть, в том числе и Феликса, шёл почти синий кент и клянчил денег на «корм для котят». Видя его физиономию, никто в котят не верил и денег не дал.

– Мне обидно, что вы меня не услышали! – оскорблённым тоном заявил бич. – Вот сейчас вам солнышко светит, а как доедете до места, погода испортится, это я вам обещаю!..

Но Феликсу было совершенно наплевать на погоду – до Владимира он не поехал, сошёл раньше. Где-то в Реутове, на привокзальной площади необычайно нарядный и тёпленький Орешкин останавливал прохожих, представлялся по форме и предлагал обняться. Ни один не отказался. Симпатичный добрый полицейский! Никого из аборигенов не смутило даже то, что форма – американская. Такой креативный подход к загулу позволял Феликсу сохранить самоуважение в самые тёмные времена: то есть не «упился до изумления», а «провёл интересный день».

На работе терпели. Программистом Орешкин был классным. Если он чего-нибудь не знал о своём деле, то этого вообще никто не знал, а потому Рюрик не придирался (как поступил бы любой другой руководитель), а познакомил Феликса с хорошей женщиной («Для себя берёг, но тебе нужнее, брателла»).

Человек разводится, чтобы сменить образ жизни, а не для того, чтобы иметь всё те же проблемы с другим партнёром. Третья жена не была похожа на предыдущих, она научила его ЗОЖ. Нудная, как болеро Равеля, она вытащила его из пропасти, в которую он катился. Он въехал в её хоромы на площади Гагарина, сдав свою конуру молодому охламону из братской республики, привёл себя в хорошую физическую форму, полюбил утренние прогулки с её мелким пёсиком, да и самого собакена полюбил тоже. Гламурные девушки заводят маленьких собачек не потому, что собака – друг человека, а потому что это модно. Феликс отказывался понимать, как живое существо оказалось причислено к «статусным» вещам, вроде сумок и часов, и впустил этого мыша в свое сердце, о чём ни разу не пожалел.

В соцсетях есть энтузиасты, спасающие кошек и собак, они помещают фото подобранного с улицы зверя, а рядом другое фото – как он преобразился за год. Феликса тоже можно было бы поместить в такую фотогалерею. Он стал гладким и ухоженным, как и подобает респектабельному джентльмену средних лет. Но тут как на грех – политический разворот, и Феликс с ужасом узнал, что проголосовали они с женой по-разному. Из-за одной галочки в бюллетене любимый муж, тщательно оберегаемый от холестерина и глютена, мгновенно стал в глазах жены «ватником», «отсталым соглашателем» и «прихвостнем кровавого режима». Политические разногласия были такой силы и глубины, что она даже назвала этого Адониса мерзкой рожей.

– Мелкобуржуазное быдло готово жить при любом фашистском режиме, лишь бы не трогали его убогий мещанский мирок! – звучало ему вдогонку. И – нет, Феликс не был соглашателем, он считал, что хороший политик стремится к осуществлению не того, что он считает правильным в теории, а того, что возможно и наиболее оптимально на практике, в имеющейся наличной ситуации. С этих позиций действующий нацлидер был хорошим политиком, а голосовать за оппозиционного клоуна лишь потому, что это модно, ниже человеческого достоинства.

Феликс готов был в третий раз вернуться к своей первой любви, но она к тому времени уже вышла замуж и родила новому мужу еще двоих. Обременять собой семейного товарища тоже было неловко, и он попросил квартиранта съехать и вернулся на свою законную жилплощадь, выражаясь по-японски, в два татами. Новый дом, роскошный вид из окна, с постели можно дотянуться до любого предмета…

Друзья язвили: «К пятидесяти годам дотрахался до каморки Папы Карло». Ехидный Антон подарил ему фотографию камина, оправленную в красивую рамку («Месотос» тогда как-раз делал проект для интерьерного журнала), – чтобы сходство с той каморкой было полным. Камера-одиночка. Единственный питомец, которого Феликс мог себе позволить, – паучок, да и то не слишком крупный. Даже приводить к себе подружек счастливый обладатель стильной квартиры-студии стеснялся. В последние годы в среде городской интеллигенции возник тренд на минимализм, ЗОЖ и самодостаточность, даже какое-то хитрое название для него существует, вот этому тренду Феликс, хотя и вынужденно, следовал. Одиночество он переносил легко, но была вероятность поперхнуться – и некому будет по спине постучать. С другой стороны, от этого и семейные люди не застрахованы. В решающий момент пара может оказаться в другом месте или, что ещё хуже, в ссоре: будет слышать, что кашляешь, и не подойдёт... Впрочем, если сосредоточиться на выплате алиментов и кредитов, то совершенно некогда осознавать себя несчастным…

***

Юля родилась в гарнизоне на границе с Китаем. Отец обладал непомерной гордыней, боялся прослыть генеральским сынком, а потому после окончания военного училища пожелал служить «как все», в результате чего семья кочевала с одной заставы на другую, пока он не был командирован в Афган, где и погиб за пару недель до вывода советских войск. Хоронили в Москве, со всеми воинскими почестями, и именно там, на продуваемом лютым ветром кладбище, Юля впервые увидела свою вторую бабушку – Ирину Павловну Грушецкую, генеральскую вдову, заслуженного педагога. Коллеги, а за ними и ученики прозвали её Эринией, намекая на её гневливость и мстительность.

Сын выбирал невесту «как мама», то есть учительницу, но Эриния решительно не видела в снохе ни малейшего сходства с собой. То, что мелкая и вертлявая вдова на похоронах была в красном берете и красном же шарфе с кистями, а вместо скорби стреляла по сторонам подведенными глазами, упало тяжёлым камнем в копилку обид. После похорон бабка год молчала, и лишь после годовщины пригласила сноху к себе жить: мол, тебя в свою школу на работу устрою, а внучке квартиру отпишу. Юле оставался всего лишь год до выпускного, но было решено: если уже трижды школу меняла, то и четвёртый раз не повредит. Тем более раз уж там бабушка преподаёт, авось никто не обидит.

Дом на Ленинском проспекте был такой старый, что важные усатые тараканы заходили в лифт организованными колоннами и ехали на нужный этаж. Бабка предложила Юле занять комнату отца, которую он покинул в 14 лет, отправившись в военное училище. На полках были бюстики Наполеона и Суворова (не бронзовые, из туфты), на стене политическая карта мира, в ноябре 1989 утратившая актуальность, книги о героях… Менять что-либо в убранстве бабка запретила, даже глянцевый плакат с Томасом Андерсом и Дитером Боленом попросила спрятать с глаз долой. На что она рассчитывала? Что внучка воплотит мечты её сына и завоюет мир?!

Началась притирка характеров. Провинциальность невестки (Тая происходила из посёлка Хохотуй Байкальской области) генеральскую вдову повергала в уныние: сын – потомственный военный, на трёх языках свободно изъяснявшийся, подцепил её, училку младших классов с деревенским именем, в благовещенском Доме офицеров на танцах. Первым делом Эриния выбросила к чертям красный шарф с беретом и дала невестке свой, черный, из настоящего кашемира, а заодно, порывшись в закромах, подобрала и для Юли серо-голубой, под цвет глаз, но уже три дня спустя увидела серый шарф на Таисии. У Таи тоже были серые глаза, голодные до всего – не только до деликатесов, но и до модных тряпок, и до мужского внимания. Ей хотелось всего, что она видела у других, даже если речь шла о петушке на палочке у сонного ребенка, понуро бредущего в детский сад, или о разноцветных шнурках на кроссовках подростков. Поменявшись с дочерью шарфами, она сказала:

– Юленька, ты и так молодая и прекрасная, мне нужнее. Абгемахт? – и была совершенно искренна в своём порыве выцыганить у судьбы хоть небольшую тряпочку.

– Шалава, верни шарф ребёнку! – гулкую квартиру с высокими потолками сотряс командный голос. Ирина Павловна была дама корпулентная, с сильными лёгкими.

Буквально через неделю после этого эпизода у Таи появился зонт-трость. Эриния посмотрела, как та его носит – остриём вверх – и вынесла вердикт:

– Ты им кому-нибудь в метро глаз выколешь. Очень неудобно.

На что Таисия легкомысленно отмахнулась:

– Это неудобно для других, а мне в самый раз.

– Ладно бы это сказала какая-нибудь выпускница ПТУ с полным карманом семечек. Но ты же педагог, носитель культуры!.. Фи! – и снова громогласно загудела педагогическая ругань под высокими сводами. Однако Тая не любила, когда ей делают замечания. Высшее образование зародило в ней ложную иллюзию, что она достаточно умна и никто уже не может научить её чему-то новому и полезному, а тот, кто пытается – чмо и гнида, поэтому жизнь в семье протекала не слишком тихо. Ей и без дурацких замечаний было нелегко, она попала в дом, где слишком много столовых приборов, а потому считала, что вправе требовать у Вселенной компенсацию.

Тая и в учительской спорила так, что казалось, будто вот-вот перейдёт к фазе смертоубийства, но если кто-то с перепугу говорил: «Тая, ты права», она ещё долго пыхтела, как кипящий чайник. Ей не хотелось, чтобы спор заканчивался так быстро. Впрочем, если московские учителя её побаивались, то со свекровью ей это не грозило – та тоже долго бурлила, разозлившись.

– Не лязгай на меня зубами, Ирина Павловна! – Тая обращалась к свекрови на ты, но по имени отчеству, словно к члену Политбюро.

Ирина Павловна, получившая старое воспитание, на дух не переносила эту шаболду, но ради внучки решила потерпеть, тем более что терпеть осталось всего ничего. Словно назло Таисии, свекровь годами продолжала общаться с той девочкой, Лерочкой, а теперь уже замужней дамой и матерью двоих детей, что числилась невестой её сына в школе и на которую возлагались большие надежды. Интеллигентная семья, мама – засракуль (заслуженный работник культуры), папа из Госбезопасности, к тому же соседи по этажу – одни плюсы. Даже сопровождать себя на диспансеризацию Эриния доверяла не своей простодырой снохе, а несостоявшейся невестке. Сноха замечала пренебрежение, злилась и кипятилась, что лишь роняло её еще ниже.

И кто её такую только в пединститут принял? – недоумевала бабка. Хотя в своей школе она видела, что теперь принимают всякий сброд. Сама Ирина Павловна трижды уходила на пенсию и всякий раз триумфально возвращалась, так как заменить её было невозможно. Преподавала она французский, но могла подменить и англичанку, и немку, и математичку, да хоть начальную военную подготовку или трудовика. Так что разница между Эринией и Таисиий действительно была, но не в одной только провинциальности, а в таланте педагога. В этом смысле Тая была абсолютно не на своём месте, и пединститут она выбирала не сердцем, не по призванию, а от безвыходности. Если бы не пед, то быть бы ей маляром-штукатуром. Ни в одной из школ, где ей довелось работать, дети Таисию не любили, и это было взаимно. Преподавание – это сочетание неприятного с бесполезным, – таково было её отношение к профессии. Она умела так себя поставить, что каждому ученику казалось, что именно его она особо ненавидит. Двойки она ставила за то, что тетрадка не в ту клеточку. Ситуацию усугублял слишком высокий, неприятный по тембру голос – как у чайки – учительская профдеформация, что мешало рассмотреть в ней хорошие черты – а они, разумеется, были. К особенной досаде свекрови Тая вдохновлялась похабными поговорками вроде «Баба ягодка опять» и сохраняла девичью игривость, плохо согласующуюся с почётным званием педагога.

Однажды, ещё в Благовещенске, она задала второклашкам уравнения с одним неизвестным, которых ещё не объясняла, чем повергла тридцать семейств в скандалы, плачь и скрежет зубовный. Дети верещали и клялись, что они этого не проходили, а родители, само собой, не верили: ты, наверное, на уроке ворон считал, вот и не понял ничего. На следующий день учительница сказала с самым невинным видом, что ошиблась. «Но вы, наверное, разобрались? Перейдём к следующей теме». То есть переложила на родителей все сложные объяснения. Те, с кем родители не занимались, уже никогда не смогли дотянуть хотя бы до среднего балла. Это был тот самый класс, где училась Юля, и обрести друзей среди одноклассников после этого эпизода стало проблематично.

Юлин отец до Суворовского учился в школе, где преподавала его мама, и сохранил самые приятные воспоминания. Юля же похвастать приятными воспоминаниями не могла. Теперь же благодаря бабкиным хлопотам она попала в якобы специализированное учреждение, «для элитных щенков». На самом деле школа была старого образца, с четырьмя белыми медальонами по фасаду, но на волне перестройки три старых алкоголика стали преподавать детям изобразительное искусство: рисунок, живопись, композицию, историю искусств и проектную графику. Юля, уже имевшая за плечами изостудию, пришлась ко двору.

На новом месте она вообще не хотела никому рассказывать, что её мать — учительница, тем более что младшие классы размещались на другом этаже, и они могли бы не встречаться, но мать обязательно подходила к ней на перемене, чтобы поправить воротничок или дать какие-нибудь ценные указания, вызывая смущение и досаду. Однажды Тая устроила в школе бузу из-за общественно-полезного труда. Империя трещала по швам, но школьников всё ещё отправляли в подшефные детсады помогать по хозяйству. Вот в такой подшефный сад и попала Юля, и поручили ей там чистить сортир. Не стоило рассказывать об этом маме, потому что мама схватила дочь за руку и поволокла разбираться: «Как вы смели?! Школьников привлекают присматривать за детьми, а не выполнять за вас, лодырей, грязную работу, хрен вам за шиворот! – ну и так далее, короче, стыд сплошной, – я свою дочь не к такой профессии готовлю, свою посылайте толчки чистить!» Юля потом долго не могла смотреть в глаза завучу, на которого все эти помои обрушились. Тае же косые взгляды коллег были нипочём.

Надо жить умеючи, надо жить играючи, припеваючи, –

Таисию совершенно не парило, что подобные песенки исполняли отрицательные персонажи, она провозглашала эти глупости своим кредо. Она себя принимала такой, какая есть, и вы все, будьте добры, принимайте. Из школы возвращалась злая и свои родительские обязанности презирала. Дзынь-дзынь! Гав-гав! Это мама с работы пришла.

– Не доставай меня, мне на работе хватает общения с дебилами, дома я хочу отдохнуть! – отвечала она на любые Юлины вопросы. Современный стиль преподавания – это держаться подальше от маленьких ублюдков, и Таисия следовала этому стилю неизменно.

У бабки была своя медсестра, своя парикмахерша, маникюрша, свой стоматолог и мастер по ремонту обуви – вот эти люди и стали друзьями ее снохи. Вместе они могли отвести душу и посплетничать про «эту грымзу».

Приятельница Ирины Павловны, такая же старая училка, оказавшись в похожей ситуации – без сына, но со снохой, – чтобы оградить ребёнка от влияния матери-сектантки, лишила ту родительских прав и услала за сто первый километр. Эриния считала, что это, конечно, перебор, но, когда Тая слишком забывалась, напоминала ей, что и её может постигнуть та же участь.

Дискуссии же о методах воспитания Юли, последней представительницы славного рода Грушецких, которые велись в её присутствии, причём на повышенных тонах, привели к тому, что она навсегда вычеркнула профессию педагога из возможных.

– Родители, предоставляющие детям даже минимальную свободу, не знают, чем дети заняты, а знают только те, которые достают детей слежкой и контролем, – таких дети ненавидят. Так что неизвестно, что хуже, – парировала Тая все бабкины нападки.

Это был выпускной класс, нужно было срочно определяться с выбором: «Нахер-нахер, только не пед!» – и Юля нашла курсы компьютерного дизайна, которые вкупе с ее художественной школой дали ей возможность начать зарабатывать немедленно. Однако, хотела она того или нет, воспитание продолжалось и после совершеннолетия. Ну не может заслуженный педагог – прирождённый педагог – спокойно смотреть на пробелы в воспитании девушки с хорошими задатками. А в хороших задатках внучки Эриния ничуть не сомневалась – это ж генетика! Резкость суждений, поступков, подростковый максимализм и принципиальность на грани идиотизма – всё, что считается обязательной приметой юности, было Юле не свойственно. Спокойная рассудительная девочка, воспитывать такую – одно удовольствие. И хотя внешне внучка была почти клоном матери – те же бездонные глаза цвета милицейской формы, в её характере угадывалась порода Грушецких, это следовало культивировать.

И первым делом Эриния постаралась отучить Юлю от немосковского выговора:

– Какой ещё павук?! – возмущалась бабка. – Мало того, что ты, учительская дочь, таракана пауком называешь, так ты еще и выговорить нормально не можешь! – и, кстати, в Таисьиной речи «павук» так и остался, повергая мелких отпрысков московских интеллигентов в безудержное веселье. Но ту было поздно переучивать, она, к примеру, говорила «зачуфанить» – от китайского «еда» – и другие неприемлемые с точки зрения Эринии слова.

Или же, например, правильный вкус к музыке, по мнению Ирины Павловны, это уже половина счастья. В коллекции ее пластинок преобладали Дин Мартин, Фрэнк Синатра и Конни Фрэнсис, а музыки новее, чем Энгельберт Хампердинк, она и вовсе не признавала. У группы «Ласковый май» не было ни малейшего шанса проникнуть в этот дом.

– Да, Высоцкий – поэт, но ты же не поставишь Высоцкого фоном для выполнения какой-нибудь домашней работы, для романтического свидания и вкусного ужина. Под него только водку пить да рыдать. А вот, к примеру, Луи Армстронг для всего годится, – учила Эриния внучку.

Или же заметит одинаковый лак на ногтях у матери и дочери. Ну ладно, в советское дефицитное время один лак на весь город был, а теперь-то, когда появились коммерческие ларьки на каждом шагу, почему?! Кто из вас повторюшка – тетя Хрюшка?

В новых коммерческих магазинах действительно было изобилие, хотя острые на язык Юлины коллеги задавались ехидным вопросом: а разве бывают магазины некоммерческие?.. Но у нее так много чего не было, что глаза разбегались, и она уходила из магазина, так ничего и не купив, не сумев для себя решить, что ей нужно в первую очередь, а с чем можно повременить. Видя внучкину нерешительность, Ирина Павловна отдала ей свои шёлковые и крепдешиновые платья – черные в мелкий цветочек или горошек, под горлышко, с воротничком или бантом, в общем, учительские. Юля, как настоящая художница, перешила их на новый лад. То, что раньше называлось тряпьём и старьём, теперь носило гордое имя винтаж.

– Юля, кругом жлобьё и сникерсы. Избегай всего, что кричит о своей цене, своей новизне или своей исключительности, – внушала Эриния, заметив, что внучка повелась на какую-то рекламу из женского журнала. – Уверенная в своей привлекательности женщина одевается, как ей нравится, а не как велит мода. Все эти высокие каблуки, длинные ногти и прочие ухищрения нужны только страшненьким, чтобы хоть какой-нибудь дурак обратил внимание. Тебе ведь не нужно внимание дураков? Красивую женщину умный мужик и без всех этих глупостей разглядит, он смотрит на суть, а не на рюшечки.

Или же, например, кухня. У капитана Ахава был белый кит, а у Ирины Павловны – соус бешамель, который всё никак не удавался. Она надеялась, что если приучить внучку любить всякие кухонные бебехи и кулинарное творчество, то рано или поздно соус бешамель удастся.

Главной же отрадой было для Эринии политическое шоу. В последние годы у нее сильно отекали ноги, и она очень жалела, что не может себе позволить поучаствовать в бурной жизни страны: по Москве гуляли танки, шумели митинги, в Государственной Думе царил вдохновенный мордобой, а Ирине Павловне приходилось утешаться злоехидным шоу «Куклы» по ТВ.

– Правительство — это не тот орган, где, как многие думают, можно только языком, – вещал один из любимых её персонажей, и старая училка хохотала до слёз, хватая внучку за руку и удивляясь, почему та относится к этой комедии без восторга.

***

Неудачи на личном фронте начались у Юли еще в гарнизонной школе на Дальнем Востоке. Как все офицерские жены, Тая вела обширную переписку: родня, дальние подруги, однокурсницы. И естественным хобби стало коллекционирование марок. И, как у всех прочих коллекционеров, образовалась целая куча дублей, которыми Юля и похвасталась в школе. Но мальчика, который хотел с Юлей дружить и марками меняться, Тая прогнала, а то мало ли – обманет ребенка, подсунет какую-нибудь ерунду. Мальчик, кстати, был хороший, из тех, что становятся солистами в Большом детском хоре. Мать могла бы поприсутствовать, чтобы не обманул, но «у меня своего геморроя хватает, а тут ещё с Юлькиными друзьями нянчиться».

В московской школе за полгода до выпускного, на почве подготовки к экзаменам, у Юли завёлся приятель Олег. Мальчик с античными чертами лица, но начисто лишенный азарта, согласный на ничью в любой игре, словно смолоду признавший себя недостойным победы. Слишком мягкие безвольные руки, как варёные макароны. «Для этого дела нужен живой человек, у которого внутри шкворчит, а если у него глаза снулой рыбы, то на кой ляд он сдался», – шептала мать Юле на ухо, но никого другого, у которого бы шкворчало, Юля в Москве не знала. Была настолько придавлена новым окружением, что даже шевелиться не могла. Ну, пусть будет хоть такой приятель. Седовласая интеллигентная бабушка в присутствии юного гостя напевала про какого-то заиньку серенького, у которого «штаны рваные худые, ножки тонкие кривые», и мальчик смутно чувствовал, что это имеет к нему самое непосредственное отношение. Позже он услышал, что Таисия называла его Олегофрендом, и дружба совсем разладилась.

– Это всё из-за ваших шуток! – злилась Юля на домашних, но бабка лишь пожимала плечами, а мать по обыкновению говорила, что «ты себе в тыщу раз лучше найдешь». И, словно жалея, что шутка быстро закончилась, они подарили Юле на выпускной керамического козлика с грустной мордой, в очках, с книжкой, и дружно хихикали: «Смотри, как на твоего Олегофренда похож!»

На курсах компьютерного дизайна у Юли появился новый друг по фамилии Гандзюк, и понятно, как его звали в группе. Бабушка вообще сказала... Впрочем, опустим то, что сказала бабушка, суть в том, что после этого Юля уже не могла всерьёз его рассматривать как жениха. Парня с фамилией Нычкин постигла та же судьба.

Следующий был Илюша, музыкант, лауреат конкурса Чайковского. Интеллигент в восьмом поколении. Юля встретила его на стихийных развалах у магазина «Тысяча мелочей», где он покупал струны для рояля. Там вообще можно было найти всё, чего душа пожелает. Люди из самых разных социальных слоёв раскладывали на расстеленных газетах свой товар: между смесителями и отвертками встречались выкидухи, нунчаки, наручники – все необходимые в хозяйстве вещи. К Юлиной сумке пристроился карманник, и молодой человек, похожий на Листа, его шуганул. Благодарная Юля тут же повела своего спасителя домой пить чай и знакомиться с семьёй, он же в ответ пригласил её на концерт классической музыки. Завязалась робкая дружба.

Он никогда не возмущался по поводу хамства: «Ах, скотина!», а цедил сквозь зубы: «Вам место на пастбище»; не «петух», а «рыцарь зари». Юля тоже из вежливости называла брехло синоптиком, а потому смотрела на Илью, как на чудо из Алмазного фонда, и ей уже слышались свадебные колокола, но тут опять вмешалась Эриния:

– Юленька, мы не можем себе позволить мужика с роялем! Будь у него какая-нибудь дудка или балалайка, ещё куда ни шло, а рояль ставить негде! – действительно, в генеральской резиденции было тесно: книжные полки начинались в прихожей и опоясывали всю площадь по периметру. Говорят, размер квартиры определяется не тем, можно ли в ней танцевать, а временем, затрачиваемым на уборку. Гонять пыль с бесконечных полок, занятых не только библиотекой, но и разнообразными сувенирами, привезенными отовсюду, где Эриния побывала в качестве жены военного (а побывала она везде от Харбина до Дрездена), занимало у Юли уйму времени. Ей была созвучна мысль Уильяма Мориса: «Не помещайте в свой дом что-то, чью пользу вы не знаете или в чью красоту не верите», – и рука её то и дело порывалась что-нибудь сплавить в скупку, но ей не позволяли: как же, память! Каждую весну семья собиралась переклеить обои, но потом, уныло обозрев неподъёмный фронт работ по перемещению всего богатства с полок неизвестно куда, отказывались от этой мысли, так и жили с облезлыми. – Или у него есть своя квартира?

– Есть. В Иркутске.

– Во-от!..

– Он здесь нужен как хер на ужин, – припечатывала Тая то, чего не могла в силу своей воспитанности произнести Эриния.

Причем вот это «мы», «нам» звучало рефреном. Юля должна была не себе жениха найти – на игрушки, а мужика в дом, чтобы поставить его во главу семьи и нагрузить традиционно мужскими обязанностями: добытчика, плотника, сантехника, ну и, само собой, защитника ото всех мирских зол. А тут, видишь ли, рояль. Поэтому каждого входящего оценивали придирчиво.

– Мэрилин Монро говорила: «С мужчиной должно быть хорошо. Плохо жить я и сама смогу», – цитировала Эриния источник, по какой-то причине казавшийся ей авторитетным, и Юля не спорила.

Следующим был скоробрёх Алик, новый русский. Ну, как русский… Скорее, российский. Распуская павлиний хвост перед невестой, он демонстрировал громадный словарный запас, составлял сложносочиненные ругательства с причастными и деепричастными оборотами, а ещё у него был дофигалион денег, и он умел читать «Витязя в тигровой шкуре» с грузинским акцентом. Один герой хвастливый, другой – плакса. Хотя нет – оба плаксы, – это если вникать в сюжет. А если не вникать, а только слушать – обхохочешься. И нос как раз подходящий для чтения подобной литературы.

– Юленька, твой новый друг триздит как Поцкий! – выносила свой вердикт бабушка. Женским безошибочным чутьём она угадывала в мальчике прохиндея. А тактичная, как гаубица, Тая потрепала дочкиного жениха по густым кудрявым волосам и спросила:

– Мальчик, ты – еврей? – и, получив утвердительный ответ, продолжила. – Хорошие волосики, еврейские, – тон её был ласковый, мечтательный. Так, наверное, начальник концлагеря оценивал поступивший в его распоряжение человеческий материал. Понятно, Алик после этого исчез из поля зрения.

Ещё встречались молодые люди, которые знали, как ей будет лучше (как, например, повзрослевший и возмужавший сосед Маркуша, сын Лерочки), но такие напрягали и настораживали, а поскольку она с детства была приучена и вообще-то за людей не особенно держаться (мамина присказка при каждом переезде: ты себе на новом месте ещё лучше найдешь), то этих она близко к себе не подпускала. Друзья – явление сезонное, как блохи у котов, это ещё у Екклезиаста сказано. К женихам эта мудрость тоже вполне применима.

– Я, когда с собакой гуляю, и то более интересных кавалеров встречаю, чем ты, – сокрушалась Эриния. У нее была старенькая тонконогая собачка Лорелея (в просторечии Лейка) размером с кошку, она выгуливала её в Нескучном саду в розовом одеяльце, с радугами и единорогами. Собачка-принцесса. Поставит на землю на попис, а потом снова заворачивает в одеяльце и гуляет дальше. Поначалу Тая пыталась возмущаться: шерсть на всех горизонтальных поверхностях! Но бабка пресекла всякий ропот, мол, собака моя чистая, а следовательно, и шерсть у неё чистая, хоть в чай клади. Лейка умерла в августе 1998 года, видимо, сражённая шоком дефолта. В последние дни, страдая от боли, собачка делала бровки домиком и смотрела на Эринию с немым упрёком: «Как же ты такое допустила? Ты же говорила, что любишь меня!», сталкивая свою хозяйку в глубочайшую шахту вины.