Читать книгу: «Золотая лодка»
Эта книга посвящается Мастеру ХОРА, современному дзенскому мастеру-мистику и создателю транс-эволюционного учения и Практики ХОРА, с помощью которой у меня появился неимоверный шанс взглянуть на мир другими глазами.
Глава 1. Потайной схрон.
Весна 1991 года. Сарайшык. Гурьевская область1. Казахстан.
В первые дни апреля, когда в степи потеплело, два друга, Мансур Омаров и Баубек Нуржанов, вместо того чтобы вернуться домой после занятий в школе, рванули на своих велосипедах на рыбалку. Мансур катил на стареньком «Уральце», доставшийся ему в наследство от старших родственников, а Баубек держался рядом с ним на новенькой «Каме» – недавний подарок родителей. Хотя рыбалка в нерест запрещена, ребята все же решили рискнуть: порыбачить на обычные удочки, чтобы принести домой немного свежей рыбы. Времена наступили тяжелые, в селе Сарайшык многие выживали за счёт Яика2.
Ребята ехали по проселку вдоль реки – ведущему в соседнее село Жалгансай. На втором километре пути рос у дороги одинокий раскидистый карагач, служа им одновременно и ориентиром, и местом для привала.
Смуглый, темноволосый и худощавый Мансур выглядел старше, крепче и решительнее Баубека, тот был полноватым, светловолосым и слегка неуклюжим. Мансур уверенно налегал на педали и периодически вырывался вперед. Баубек пыхтел, но изо всех сил старался не отставать от друга.
Друзья перекликались, шутили и громко смеялись.
Степная природа с приходом весны постепенно оживала. На тугайных3 деревьях и кустарниках, росших у реки, только что полопались почки, и со стороны казалось, что они покрылись светло-зеленоватой пылью. Кругом из-под земли проклевывалась молодая трава.
Хотя в воздухе все еще ощущалась легкая и прохладная свежесть, солнце, стоявшее в зените, светило по-летнему ярко. Оно прогревало всю округу. От тепла из нор повылезали суслики, проснувшиеся от спячки после долгой и морозной зимы.
Исхудалые грызуны суетливо бегали в поисках пищи среди сухих прошлогодних кустарников и оттаявших от снега песчаных холмиков. Конечно же, они остерегались степных хищников – лис и орлов в весенней степи было предостаточно, – но зверьками двигал голод, заставлявший их отходить все дальше от своих нор. Они очень сильно рисковали своими шкурками, в буквальном смысле этого слова.
Добравшись до раскидистого карагача на берегу реки, друзья расседлали свои велосипеды и, продолжая веселиться, прислонили их к дереву под серо-коричневыми шерстистыми ветвями. Река в этом году сильно вышла из берегов и приблизилась к дороге. В илистой воде кишела рыба, идущая на нерест. Были видны рыбьи спины, мелькали плавники. Завидев это, ребята посерьезнели и сходу увлеклись ловлей. Они подошли вплотную к воде и закинули самодельные снасти, дав пенопластовым поплавкам лечь спокойно на воду. Но поплавкам долго без дела лежать на воде не довелось. Клёв шел на ура: рыба попадалась на крючки одна за другой. Ребята выдергивали снасти из воды, снимали рыбу с крючка и снова забрасывали.
Через некоторое время Мансуру наскучило стоять на одном месте. Он стал отходить от Баубека выше по реке. Временами мальчик останавливался, чтобы снова закинуть снасть в воду. Но выловив очередную рыбу, он оставлял ее на берегу и двигался дальше. Непоседливому Мансуру было так намного интереснее. Они с Баубеком и в этом были разными. В отличие от своего друга, Мансур не мог долго находиться на одном месте. Рыболовный азарт не захватывал его, он приходил сюда, чтоб составить компанию другу и наловить рыбы домой.
Подвижный Мансур оживал, когда его захватывал дух авантюризма. Возможно, в такие моменты в нем просыпалось стремление к яркой жизни, наполненной смыслом и подвигами. Сейчас же он просто развлекал себя, как мог. «На обратном пути соберу рыбу, насажу на кукан, и мы с Баубеком еще засветло вернёмся в село», – так думал он, выбрасывая на берег очередную рыбу.
Баубек стоял у воды с удочкой в руках, изредка поглядывал по сторонам – не видать ли крадущихся к ним инспекторов рыбоохраны. Но все было тихо; и он снова переводил внимание на поплавок, пытавшийся вырваться с натянутой лески. Течение реки было сильным. Казалось, что все что ни попадет сейчас в её бурлящие воды, будет тут же унесено в сторону моря. И только рыба, смело преодолевая сильные водовороты, продолжала сновать недалеко от берега и глупо попадаться на крючки. Баубек, как и Мансур, мог похвалиться богатым уловом.
За рыбалкой прошло около часа. Мансур уходил все дальше. Его увлекало всё, что попадалось на пути, но только не сама рыбалка. Он уже готов был возвращаться в село, но вдруг в небе за дорогой раздался громкий орлиный клекот. Прикрыв ладонью глаза от ярких лучей солнца, мальчик увидел парящую в воздухе птицу. Мансур сразу догадался, что степной орел охотился на сусликов, выслеживая их среди кустарников. Он даже увидел, как пару раз хищник атаковал их, падая камнем вниз, но неудачно. Птица не отчаивалась, взмыв в воздух, начинала заново кружиться над степью.
Бросив свою удочку на землю, Мансур ринулся к тому месту, куда в очередной раз метнулся с неба орел. Исчезнув среди сухих кустов джантака4 с джусаном5, птица в этот раз долго не появлялась.
Мансур бежал и про себя умолял птицу, чтобы та не взлетала. «Стой! Не взлетай!» Он перебежал через дорогу и, сбавив скорость, перешел на быстрый шаг. Мальчик уже был близок, как ему казалось, к тому месту, куда только что упал орел, но внезапно хищник выскочил прямо из-под его ног, размахивая своими могучими крыльями. Лицо мальчика обдало потоками воздуха, словно кто-то невидимый выскочил перед ним из кустов и замахал огромными опахалами. В нос ему ударило резким специфическим запахом, исходившим от перьев орла. Мансур от неожиданности отскочил в сторону и, наступив на небольшой холмик с редкой травой, тут же провалился в яму.
Он упал боком на дно ямы вместе с кусками сломанных досок. От удара у него на мгновение перехватило дыхание и потемнело в глазах, тело скрутило от боли. Немного полежав в неудобной позе и придя в себя, он принялся оттряхиваться от песка и мусора. Откашлявшись от пыли, он осмотрел себя: все в порядке – он ничего себе не повредил, и нигде не шла кровь. Мансур ухватился за одну из досок, свисавшую сверху, и попытался встать. Внутри ямы было очень тесно. «Хорошо, что на досках не оказалось торчащих гвоздей», – мимолетно подумал мальчик, поглаживая бок. Мансур начал переживать, что угодил в землянку браконьеров, ставящих по ночам сети на идущих с Каспия осетров с икрой. Он испугался: вдруг сейчас появятся рассерженные браконьеры, и ему предстоит долгое объяснение, что он случайно попал в их схрон, а не пытался обчистить. Но здесь же не пахнет рыбой! Сразу успокоившись, Мансур внимательно огляделся: яма эта была вовсе не яма, а небольшое помещение с обваливающимися стенами из старого красного кирпича и нескольких бревен, она была прикрыта такими же старыми широкими досками. Они подгнили от времени и обрушились, поэтому Мансур провалился. Большую часть в комнате занимал какой-то предмет, покрытый истлевшей тканью. По форме предмет напоминал то ли чей-то саркофаг, то ли чью-то перевернутую кверху днищем большую байду6. Чей же это тайник? Если не браконьеров, то чёрных копателей? А материал этот, покрывавший «саркофаг», – настолько истлевший, что местами рвался под собственным весом, – вроде похож на брезент. Мансур протянул руку и, взявшись за край покрывала, аккуратно приподнял его. Снизу он увидел две деревянные подставки, похожие на строительные козлы. На них был установлен этот странный предмет. Что же это такое?
Сердце Мансура учащенно застучало. Мальчик приготовился к самому худшему: вдруг там окажется гроб со стеклянными стенами и внутри будет лежать тело мертвеца. От этих мыслей его слегка передернуло, но он не остановился и смело откинул приподнятый край ткани. Покрывало начало медленно соскальзывать. Поднялись клубы пыли, и волнами перекатываясь в солнечных лучах, пробивающихся сквозь дыру в яму. Мансур успел укрыть лицо краем своей школьной куртки. Он постоял так немного, отдышался, подождал, пока пыль осядет, и когда высунул лицо из куртки, то перед его удивленным взором предстала необычная лодка. Лучи, сместившегося с зенита солнца, косо ложились на ее поверхность. Сердце мальчика снова забилось, но уже от восторга. Лодка была перевернута кверху днищем. Она не была похожа на простую лодку или байду, или какой-то там ялик. Она была изготовлена из крупных металлических панцирных пластин, по цвету и текстуре схожих с золотом. Пластины были плотно подогнаны и наложены друг на друга подобно рыбьей чешуе.
Не веря своим глазам, Мансур провел по ним рукой. Он не мог понять, для чего кому-то понадобилось делать лодку из дорогого металла, да еще и хранить в подземелье. Думая об этом, Мансур взялся за край борта и попробовал приподнять судно. Лодка оказалась невероятно легкой, будто была она изготовлена не из металла, а склеена из картона, или сколочена из кусков фанеры, и ее покрасили золотой краской! Мансур пытался убедить себя в этом. Его мозг отказывался мириться с тем, что посреди степи, да к тому же под землей, могла находиться большая золотая лодка. Откуда она могла здесь взяться? Но, ощущая рукой гладкую поверхность металла на каждой её пластине, он понимал: это было настоящее золото.
Наверно, Мансур стоял бы так еще очень долго, разглядывая и ощупывая свою находку, все сильнее впечатляясь ею, если бы не отчаянные крики Баубека, доносившиеся снаружи. Он ходил где-то рядом по берегу, судя по звукам, на том месте, откуда недавно Мансур заметил орла. Мансур закричал в ответ. Он принялся искать способ, как вылезти из ямы, или хотя бы высунуть голову. Попытался сперва воспользоваться лодкой и по ней вылезти из ямы, но спохватившись, решил не наступать на неё, она показалась ему хрупкой: еще продавишь, сомнешь, или вовсе сломаешь ее корпус. Мальчик оглянулся и, подняв большой кусок от сломанной доски, прислонил к кирпичной кладке. Он полез по ней из ямы. И как только его голова выглянула наружу, вдохнул свежего воздуха и крикнул:
– Баубе-е-ек! Я зде-е-есь!
Услышав голос друга, Баубек тут же ринулся ему на помощь. В считанные секунды он преодолел тот же путь, по которому Мансур бежал недавно к орлу, и теперь стоял на краю ямы, опершись руками в колени. Он смотрел на него сверху, выпучив свои серо-зелёные глаза, и никак не мог отдышаться. Щеки мальчика то ли от бега, то ли от переживаний за друга стали красными словно два огромных помидора.
Наконец-то Баубек отдышался. Его лицо заметно просияло и на нем появилась широкая улыбка. Он радовался за друга: ведь тот был жив и здоров. Опустившись на колени, протянул руку. Мансур взялся за неё и подумал, что Баубек – пухлый, рыхловатый, он даже здоровался мягким рукопожатием и от этого казался слабым и мягкотелым – мгновенно преобразился. Мансур ощутил в руке своего друга недюжинную силу. И эта сила вызвала уважение и еще большее доверие. Пока Баубек усердно вытягивал его, к Мансуру пришло понимание: оказывается, его друг обладает настоящим мужским характером. Ведь он, если даже и растерялся, все же продолжал поиски.
– Мансуржан, я так сильно испугался за тебя, – принялся обнимать его Баубек, когда тот оказался на земле. – Прости, но я уже подумал, что ты упал в воду, и тебя унесло течением.
– Со мной все хорошо. Ты лучше посмотри, что там внизу. – Мансур указал на дно ямы. Баубек наклонился:
– Мансур, это что, лодка что ли? – удивленным голосом проговорил Баубек, и его серо-зеленые глаза сделались большими. – Она, что ли, золотая?
– Да, похоже на то, – ответил Мансур и добавил:
– По крайней мере, она сделана из металла, похожего на золото. Я проверял.
Баубек замолчал. Мансур посмотрел на него. Тот стоял, все также, опершись в колени руками, и переводил свой удивленный взгляд от него к лодке и снова к нему. Пауза затягивалась. Мансур, решив вернуть друга в реальность, что-то быстро обмозговал и воскликнул:
– Слушай, Баубек. Я сейчас снова спущусь в яму, подниму носовую часть. Вот так, смотри!
И Мансур ловко показал другу, что и как надо будет сделать. Он сперва развернулся к нему спиной, затем присел и, сделал вид, словно поднял с земли носилки. После, он развернулся к Баубеку и, держа руки над головой, проговорил:
– Подниму её над головой и подам её тебе. Понял?
Он опустил руки и добавил:
– Тебе надо будет схватиться за неё и начать тянуть на себя. Но сперва нам надо расчистить проход от песка и досок.
Баубек снова удивленно посмотрел на друга, но не пытался возразить ему. Довольный тем, что с Мансуром все в порядке, он покорно подчинился его командам. Удивление сошло с его лица: оно вновь засияло счастьем и радостью. Его улыбка растянулась почти что до ушей. Мальчик напевал себе под нос какую-то веселую мелодию и добродушно посмеивался над начальственными стараниями друга. По велению Мансура, Баубек перешел на противоположную сторону ямы и встал у ее края. Мансур был серьезен и старался не обращать внимания на хихиканья Баубека. Он взялся за конец одной из досок и, призывая друга к вниманию, принялся аккуратно поднимать ее. Плотный холм песка, лежавший на досках, зашевелился и стал ссыпаться вниз, гулко ударившись о панцирный корпус золотой лодки. С лица Баубека тут же сошла улыбка. Перестав паясничать, он принялся помогать. Мальчик ухватился за доску с другого конца, не давая песку полностью осыпаться вниз. Ребята вместе подняли её и откинули в сторону. Прогнившая доска шумно шлепнулась оземь и поломалась надвое. Редкая степная растительность слетела с нее вместе с песком. Чуть погодя за первой доской последовала вторая, а за ней третья и остальные.
Мальчики работали недолго. Дружно и слаженно они расчистили проем от всех досок и наваленного на них песка.
Перед ними теперь полностью открылось подземное помещение, обнажив свету все свое содержимое. Солнце постепенно клонилось к закату, но лучи все еще освещали внутренность тайника. Ребята посмотрели вниз и ахнули. Хотя лодка была вся в пыли и грязи, перед ними она открылась в полном великолепии. Длина ее составляла не менее пяти метров, а в ширину около полутора или даже двух метров. Лучи солнца, скользившие по ее корпусу, переходя от одной пластины к другой, играли на ней яркими желтыми бликами. Мальчики стояли у края ямы и понимали: лодка явно была золотой. И если это так, то этого золота было очень много.
Баубек зачаровался увиденным. Он хотел спрыгнуть вниз и поближе разглядеть их находку, пощупать её. Но Мансур остановил его и сказал:
– Одному из нас надо остаться наверху.
Он глянул еще раз на Баубека, чтобы тот не обижался, и спрыгнул вниз, оказавшись снова между кирпичной кладкой и бортом лодки.
– Вроде не из жести и не из досок, – шутливо проговорил Мансур, обращаясь к Баубеку, и, легонько похлопав лодку по корпусу, приподнял её за борт.
– Видишь, металл у нее какой-то странный. Уж очень легкая она почему-то.
Мансур опустил золотую лодку и подошел к ее передней части. Он ухватился за нос судна обеими руками и, подняв его над головой, принялся передавать лодку Баубеку, стоявшему у края ямы. И сперва все шло как надо: лодка под углом легла бортами на край ямы, Баубек перехватил ее носовую часть и Мансур, выбравшись из-под неё, подобрался к корме и со всей силы принялся выталкивать её на поверхность. Хотя лодка и была легкой, ее габариты все же доставляли ему немало хлопот. Ему пришлось основательно потрудиться: сразу поднять и вытолкать наружу не получилось. Носовая часть лодки высунулась из ямы и Баубек вдруг выпустил лодку из рук, заметил что-то на ней.
– А это что ещё такое? – проговорил он, обратив внимание на какую-то фигуру на носу лодки.
Передняя часть лодки поднялась еще выше. Баубек стал подпрыгивать на месте, пытаясь ухватиться за ее нос, а заодно разглядеть что это могло быть на ней. Мансур, не зная, что там происходит, не сдавался и упорно продолжал толкать лодку снизу. Пару рывков – и передняя часть её начала перевешиваться вперед. Нос золотой лодки стремительно наклонялся прямо на голову Баубека. Еще немного, и сокрушительный удар был бы неизбежен. Мансур почувствовал, как задняя часть лодки устремилась вверх, он, продолжая удерживать ее в руках, практически повиснув на ней, – успел крикнуть другу, чтобы тот был осторожен. Он испугался: удар по голове металлическим носом этой золотой дуры мог бы быть опасным для друга. И случись что с Баубеком, он не простил бы себе этого. Надо было самому остаться наверху, а Баубеку идти вниз!
Но вот лодка благополучно и с грохотом опустилась на землю. Широкий корпус дернулся пару раз, словно громадное животное в конвульсии, и сбросил с себя остатки песка с пылью, посыпавшихся на голову Мансура. Сквозь густую пелену до него долетели крики Баубека. Он был в порядке. Мансур облегченно вздохнул и, стряхнув с головы песок, принялся выбираться из ямы. Баубек уже возился с лодкой, пытался перевернуть, хотел уложить ее килем вниз и получше рассмотреть, что же там было у неё на носу.
Приближались сумерки. Солнце торопливо уходило в закат. Несколько ярких лучей капризно цеплялись за шлифованные края панцирных пластин золотой лодки. Казалось, что они не наигрались вдоволь за целый день и теперь выражали свое недовольство, скользя по её корпусу ярко-жёлтыми бликами.
Мансур помог Баубеку. Вдвоем они перевернули судно и уложили днищем на землю. Перейдя к передней части золотой лодки, они уставились на её нос. Пятиконечная звезда красовалась, будто влитая в корпус судна.
– Это военная лодка что ли? – удивленно проговорил Баубек.
– Скорее всего, – ответил Мансур. – Видишь, на ней красноармейская звезда. Ты же знаешь: во время войны заводы и фабрики эвакуировали в глубокий тыл. Наверное, наши изготовили ее здесь в те годы, но она не пригодилась и ее спрятали, а потом и вовсе о ней забыли.
– А зачем надо было кому-то делать её из золота? – резонно перебил его Баубек и, демонстрируя свои знания о военной технике, добавил:
– На войне танки делали из броневой стали, как Т-34. Это ведь было намного прочнее и экономичнее. А тут целое золото!
Но Мансур его уже не слушал. Радуясь своей находке, он запрыгнул в лодку и уселся на переднее сиденье. Хотя, скорее всего, он прислушивался к Баубеку, но только краем уха. Сидя в лодке, он сразу же представил себя танкистом, держа руки перед собой и представляя, что ведет свой танк на врага.
Баубек продолжал разглядывать и ощупывать их странную находку. Будучи практичным человеком и зная реальную цену вещам, он сомневался: как такая лодка могла быть связана с прошлой войной?
– Я все же не могу понять, – произнес он. – Для чего понадобилось тратиться на такое количество золота? А может быть…
Баубек собирался что-то сказать, как неожиданно перед носовой частью лодки начала образовываться дыра в пространстве. Отверстие очень быстро расширялось. Было похоже на то, как будто плавился воздух, и дыра от этого моментально увеличивалась по окружности. Вокруг золотой лодки стали вспыхивать световые миражи. Появились странные звуки, похожие на космические. Звуки пульсирующих сигналов, яростных топотаний, глубоких вздохов и выдохов, глухих и звонких стуков, завываний, потрескиваний и грохотаний смешались в одну громкую разноголосицу и какофонию. Все это заставило вздрогнуть Баубека и отскочить в сторону. Спустя миг это все прекратилось. Мальчик посмотрел на лодку – она продолжала оставаться на месте, – но она была пуста. В ней не было Мансура.
– Опять пропал! – взволнованно воскликнул Баубек.
Он медленно приблизился к лодке, опасаясь, что вспышки и звуки возобновятся:
– Я знаю, ты спрятался. Залег на дно?
Он заглянул внутрь. Но там никого не оказалось.
– Что за дела? Куда он делся? – проговорил Баубек и, оглядываясь по сторонам, прокричал:
– Мансур, где ты?! Мансур!
Баубек стоял рядом с золотой лодкой и не знал, что ему делать. Начинало темнеть, а его друга все не было. Неприятно засосало в животе, и он прокричал еще раз:
– Появишься, я надаю тебе по шее! Сколько можно так издеваться надо мной! Мансу-у-ур!
Но в ответ стояла тишина. И лишь в небе над степью раздался и затих трезвон жаворонков. Солнце наполовину зашло за горизонт, и степь начала покрываться темнотой. Мансур пропал, словно растворился в воздухе. Исчез куда-то бесследно.
– Мансу… – только Баубек собрался прокричать имя друга, как вдруг за его спиной опять раздались неприятные звуки.
Мальчик с испугу отскочил в сторону и упал на землю, уткнувшись лицом. Он инстинктивно, как во время бомбежки, накрыл голову руками, опасаясь, что на его голову упадет что-то. Но звуки продолжались недолго, и как только все утихло, Баубек осторожно поднял голову и взглянул на лодку. В ней он увидел Мансура. Тот, как и вначале, продолжал сидеть на переднем сиденье. Баубек вскочил на ноги и подбежал к нему.
– Мансуржан, друг мой! Ты жив!
Мансур, не сразу поняв, что это был Баубек, отпрянул от него, словно от призрака. Опрокинувшись спиной на противоположный борт лодки и выставив перед собой ногу, он глядел на друга выпученными глазами и бормотал что-то непонятное себе под нос.
– Мансур, это же я! – прокричал Баубек. – Что с тобой случилось?
Мансур опустил ногу и мгновение спустя с него стало сходить оцепенение.
– Баубек! Бежим отсюда! – крикнул он и, вскочив на ноги, выпрыгнул из лодки и ринулся в сторону села.
– Мансур, стой! – завопил Баубек вдогонку. – Велосипеды!
Но Мансур несся прочь. Баубек, не решаясь оставаться в одиночестве в ночной степи даже из-за своей новенькой «Камы», – помчался догонять друга. Сильный испуг Мансура передался и ему. Он ускорился и поравнялся с Мансуром.
Обратный путь до села друзья проделали намного быстрее. Расстояние от одинокого карагача, у которого они оставили свои велосипеды, и до своих дворов они пробежали без остановки. Солнце полностью скрылось за горизонтом. На улице стало совсем темно: луна и звезды еще не успели появиться. Запыханные ребята, не останавливаясь, разбежались по своим домам.
В это время мать Мансура Мендеш укладывала маленькую дочь Райхан в постель. Дочитав ей книгу, она только что потушила ночник, как вдруг с шумом распахнулась входная дверь, и кто-то влетел в дом, сбив в прихожей пустое металлическое ведро, которое стояло здесь уже несколько дней, дожидаясь, когда кто-нибудь наконец-то замесит в нем извёстку и побелит наружные стены дома.
– Кто там?! – испуганно воскликнула Мендеш и, выбежав в прихожую, включила свет.
На шум из своей комнаты выбежала Райхан и, спрятавшись за мамой, смотрела на брата, с головы до ног покрытого пылью и грязью.
– Сынок! – воскликнула мать и подбежала к Мансуру. – Что с тобой случилось?
Она ненароком подумала, что Мансур был пьян – промелькнуло горькое воспоминание, как когда-то приходил домой в пьяном состоянии ее муж, отец Мансура и Райхан, и устраивал скандалы. Но Мансур молча стоял и смотрел на мать. Он не был пьян. Его колотила дрожь, и когда он пытался что-то сказать ей, раздавался еле слышный стук его зубов. Мендеш обняла сына и повела его в комнату. Видя состояние своего мальчика, она сдержала себя и решила переждать до утра с расспросами. Она помогла ему снять одежду и уложила спать.
Но Мансур, видно не захотев ждать утра, сказал ей слегка дрожащим ртом:
– Мам, мне надо утром сходить к дедушке на пастбище.
– Спи, сынок, – ответила тихим голосом Мендеш и, поглаживая ему голову, добавила:
– Завтра утром поговорим. А сейчас, прошу тебя, постарайся успокоиться и заснуть.
– Хорошо, – тихо ответил Мансур и заснул.
Ночью Мансуру приснился сон. Во сне он шел по разрушенному средневековому городу, где не осталось ни одной целой постройки. Это был город-призрак. Кругом не было ни души, а только лишь обгоревшие фасады зданий – руины и разруха, на городской площади валялись тут и там перевернутые повозки. Рядом с повозками были разбросаны чье-то имущество и домашние пожитки. Никого не было видно. По всей видимости, люди второпях бежали из города, побросав свои вещи.
Мансур узнавал это место. Он понимал, что уже побывал здесь накануне вечером, когда сел в золотую лодку, и его что-то напугало. В тот момент, сидя в ней, мальчик увидел стены средневекового города, стоявшего у реки. Но тогда город был цел, и в нем текла жизнь. Сквозь высокие ворота входили нагруженные возы и навьюченные верблюды. Рядом с караванами шли люди. На стенах города и у ворот стояли стражники. Кто-то из них заметил мальчика, воины побежали в его сторону.
Но сейчас, в своем сне, Мансур находился внутри опустевшего, безжизненного города.
Он шел по городу, как вдруг, откуда не возьмись, на него с неба налетел степной орел. Хлопая огромными крыльями, птица пыталась ухватить мальчика когтистыми лапами. Мансур даже во сне почувствовал резкий запах, исходивший от ее перьев. Степной орел напал с дикими воплями на него, словно на суслика, но мальчик не растерялся. Он схватил с земли палку и принялся отбиваться от орла. Пару раз он почувствовал, как очень хорошо приложился ею о тело птицы и та, ничего не добившись, улетела прочь от смелого мальчика.
Отбившись от орла, Мансур двинулся дальше и вышел на одну из городских улиц. Она вела к разрушенной стене, у которой лежали трупы, наваленные друг на друга. Мальчик ощутил жуткий страх. Он побежал прочь от того места, но вдруг очутился в тупике между зданиями. Он зажмурился, а когда открыл глаза, разрушенный город словно растворился в воздухе, а вместо него кругом расстилалась голая степь и протекающая рядом река. Мансур оказывается у этой реки перед её обрывистым берегом. Он стоял и смотрел на этот обрыв и понимал, что это то самое место – тупик между разрушенными зданиями, превратившийся со временем в уплотненный песчаный вал. В нем Мансур увидел человеческие черепа, которые зашевелились, пытаясь что-то ему сказать.
Мансура вновь охватил страх, и он понесся прочь от этого места. И вдруг он снова оказался на городской площади средневекового города. Кругом тишина, все цело, нигде ничего не лежит в беспорядке, все здания целы, и нет причин для волнения. Мальчик успокоился и обратил внимание, как вдалеке в небе что-то ярко сияет на солнце и сейчас движется прямо на него. Сияние постепенно увеличивается, и он видит, что это та самая лодка, которую они с Баубеком вытащили из ямы.
Золотая лодка плывет прямо на него по воздуху, проплывая над рекой, над землей. И вот, когда она приблизилась к Мансуру, он увидел на её носовой части ту самую пятиконечную звезду. В этот раз звезда сияла также ярко, как и сама лодка. Золотая лодка плавно опускалась и одновременно приближалась к мальчику. Звезда начинает очень быстро вращаться вокруг своей оси, она настолько быстро начинает вертеться, что в какой-то момент превращается в круг. Мансур, словно загипнотизированный, смотрит на этот круг и видит, что в нем, в этом круге, постепенно появляется лицо какого-то существа. По форме оно отдаленно напоминало изображение, которое Мансуру доводилось видеть в степи на средневековых каменных изваяниях – балбалах7. Мансур вдруг начинает понимать, что в отличии от степных каменных изваяний, лицо этого существа не женское, изображающее скорбь по усопшему, не взгляд храброго батыра и даже не мудрая печаль одинокого старца. Это лицо некоего фантастического идола войны или абсолютной власти. Он был уверен: завладеть таким идолом, и власть будет в кармане.
Золотая лодка подплывает к Мансуру, и лицо странного и загадочного существа, приблизившееся теперь к нему вплотную, начинает оживать.
Мендеш всю ночь не сомкнула глаз из-за того, что Мансур беспокойно спал. Она слышала ночью, как он во сне разговаривал и вскрикивал. Наверное, ему снова снились странные сны. И вот теперь, когда ее сын проснулся в ознобе, Мендеш находилась на кухне и была сильно встревожена. Она была уверена, что состояние сына могло быть связано с далекими предсказаниями.
А случилось это, когда Мансуру было лет пять. Тогда еще не успели остыть спортивные страсти Олимпиады 1980 года. И в то время Мендеш со своим сыном и ныне покойным мужем, проживавшие в одном из сел в Астраханской области, отправились с визитом к родственникам мужа в соседнее село. Дочери Райхан на тот момент еще не было. Она родилась в 1982 году. В том селе им случилось встретиться с одной бабкой, которая, взглянув как-то на Мансура, сказала Мендеш, что у её сына сложится необычная судьба. Единственное, что от неё требовалось, это беречь и заботливо относиться к своему мальчику. Мендеш потом интересовалась у родственников мужа про эту бабку, но никто никогда ее в селе не видел.
Естественно, все это для женщины показалось необычным и немного пугающим. Но с тех пор Мендеш следовала рекомендации странной бабки и с особым трепетом относилась к Мансуру, не забывая проявлять свою материнскую ласку и к своей дочери Райхан.
С тех пор прошло несколько лет. Ничего необычного Мендеш не замечала за своим сыном; и она практически забыла об этом случае, но с недавних пор, как они перебрались в Сарайшык, предсказания бабки стали сбываться. Мансуру периодически по ночам стали сниться странные сны. По ночам он часто бредил и разговаривал, а утром он просыпался в холодном поту, но не мог до конца вспомнить, что с ним происходило, и понять, почему он видит эти сны.
И вот сегодня утром, когда Мансур проснулся в поту и ознобе, Мендеш зашла к нему в комнату. Она и сейчас не стала приставать к нему со своими расспросами, а просто молча помогла ему встать и переодеться в сухую и чистую одежду.
Завтрак уже был готов и ждал на столе в кухне. Еда была скромной: чай, несколько крупных кусков самодельного коричневого сахара и семь ритуальных шельпеков8, которые Мендеш, поджарила с утра в честь умерших родственников и предков, чтобы их духи – аруахи9 оградили ее семью и детей от бед и невзгод.
Мансур сидел за столом и приходил в себя после странного сна. Он не чувствовал голода, заставил себя съесть кусочек лепешки и выпить чашку черного чая. Мендеш сидела напротив него, помогая Райхан, сидевшей также рядом за столом, с каким-то школьным заданием, и изредка посматривала на сына. Она ожидала, что Мансур начнет говорить, но он молчал, хотя, и делал вид, что с ним все в порядке, ему не давали покоя вчерашняя находка и его ночной сон. Мендеш чувствовала это, но она скрывала свое беспокойство, посчитав, что помощь её отца, старика Камбара, в этом деле будет лучшим решением.
Ласково погладив по голове дочь, женщина встала из-за стола и принялась собирать гостинцы для отца, чтобы Мансур захватил их для него с собой. Она положила пару еще не остывших лепешек, завернув их в чистое и небольшое кухонное полотенце, пакет индийского чая, несколько кусочков самодельного коричневого сахара, а также кулечек тара, обработанного вручную жареного проса, которое старик Камбар обожал есть с горячим чаем. Все это она завернула в прошлый выпуск местной газеты «Прикаспийская коммуна» и положила сверток в хозяйственную сумку, сшитую ею когда-то из своего старого льняного платья.
Позавтракав, Мансур поблагодарил маму и отправился к себе, чтоб собраться в дорогу. Пока одевался, он вспомнил о своей вчерашней грязной школьной форме и смутился, подумав: «матери теперь придется чистить мою куртку».
Одевшись, Мансур вышел в прихожую. Мать с Райхан вышли, чтобы проводить его. Мансур поднял ведро и, поставив его в угол, обратился к маме:
– Мам, я помню о своем обещании. Завтра вернусь с пастбища пораньше и обязательно побелю стены.
– Хорошо, сынок, – ответила Мендеш и поежилась под ветхим пуховым платком. – Будем ждать тебя завтра. Передавай дедушке от нас с Райхан привет.
Мальчик, услышав слова матери, почувствовал облегчение на сердце. Он снял с вешалки потертый и местами выцветший брезентовый плащ, оставшийся ему в наследство от покойного отца, и накинул на себя. Сколько он себя помнил, он помнил этот плащ. И когда отец возвращался домой, Мансур любил надевать его плащ и, нахлобучив на голову капюшон, бегал по всему дому, представляя себя солдатом или разведчиком. Обул кеды – в них ему было удобно и комфортно. Затем, он принял из рук матери хозяйственную сумку с гостинцами для деда и, подмигнув сестренке, вышел из дому. Мендеш последовала за ним, и, остановившись у калитки, принялась глядеть вслед.
Женщина стояла так некоторое время, предчувствуя материнским сердцем что-то недоброе. Тихим голосом она попросила аруахов: где-бы ни находился ее сын, пусть они ограждают его от всех бед и невзгод.
Глава 2. Исчезновение ханской дочери.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
Хан Тохтамыш, правитель Золотой Орды, с небольшим отрядом своих верных нукеров возвращался в Сарайджук10 из неудачного похода. Его войско получило сокрушительный удар в сражении с эмиром Тимуром на реке Терек11 и теперь спасалось бегством. Остаток ханской конницы, устремившись на север, уходило по правому берегу реки Итиль12 и уводило противника за собой в сторону Булгарского улуса13. Эмир Тимур не подозревал, что хан Тохтамыш на этот раз обхитрил его и ушел в сторону своего малого дворца на реке Яик, служившего запасной столицей в затяжных войнах.
Хан Тохтамыш был в ярости. Кто-то из эмиров предали его во время сражения. Они покинули поле боя со своими людьми в самый ответственный момент. Среди них были и те, кто вообще не подошли к месту сражения, а в разгар битвы даже опустили ханское знамя. И войско, думая, что хан погиб, оказалось деморализовано.
Когда хан Тохтамыш вернулся в Сарайджук, пришла печальная новость, которая ввергла его в пущую ярость. Из осажденного Укека14, находившийся в верховьях реки Итиль, недавно прилетели почтовые голуби с известием о том, что войска эмира Тимура приступили к штурму города.
Тохтамыш был бессилен что-либо предпринять. Большей части его войска не было рядом с ним, а для того, чтобы собрать новую армию необходимо время. Нужно по всей степи собирать людей. Но сейчас хану Тохтамышу хотелось не этого. Больше всего ему хотелось понять, чего ему ожидать от Тимура дальше. В глубине души хан надеялся, что эмир в скором времени уйдет обратно на Кавказ, или может даже в Иран. Он думал, что Тимур не станет уничтожать Золотую Орду и, удовлетворившись трофеями Укек – одного из самых крупных и богатых городов его ханства, уйдет обратно на юг. Хан также надеялся, что если эмир все же решит и начнет атаку на другие города, то у него будет в запасе несколько дней, чтобы успеть покинуть Сарайджук вместе со своими родными. Случись такое, Тохтамыш задумал уйти к своему союзнику литовскому князю Витовту, который находился в это время в Киеве, входившем в состав Великого княжества Литовского. Поскольку у князя Витовта были давние интересы и планы в расширении своего военно-политического влияния в Золотой Орде, он всегда готов был с радостью принять хана у себя во владениях. Заимев своего ставленника в степном государстве, Литовский князь получал преимущество на геополитической шахматной доске ойкумены. Контроль над территорией, по которой проходили караванные пути между Востоком и Западом, был мечтой многих правителей. И конкуренция за подобные лакомые куски была нешуточной, методы борьбы коварными и жестокими.
Совсем недавно Золотая Орда пережила двадцатилетнюю междоусобную войну, прозванную летописцами «Великой замятнёй»15. В период с 1359 по 1380 ханы в Орде не по своей воле менялись по несколько раз в год. На престол претендовали законные наследники по линии Джучи – старшего сына Чингисхана. Золотая Орда фактически распалась на несколько частей и находилось в глубоком кризисе. От неё отделилась Белая Орда, отказавшись признавать себя вассалами. Отказалась признавать свою зависимость от Золотой Орды и третья часть улуса Джучи – Синяя Орда. На западе, на правом берегу Итиля, темник Мамай завёл себе подставных марионеточных ханов и тоже стал независимым государем. Отдельные улусы начинают выделяться из того, что осталось.
Но всякой великой смуте однажды приходит конец. Тохтамыш, при поддержке своего влиятельного покровителя эмира Тимура, завоевал власть в Золотой Орде и стал ханом. С его приходом в государстве восстановилась полная централизация власти, улучшилось экономическое положение, укрепились города и внешнеполитическое влияние. С кровавым походом на Москву в 1382 году хан Тохтамыш возвратил былой контроль над русскими княжествами, заставив их снова платить дань. В Золотой Орде наступил долгожданный рассвет. А для эмира Тимура началось распространение его влияния в степи. Постепенно Тохтамыш обрел небывалый авторитет в народе. Почувствовав свою невероятную власть, хан решил выступить против своего недавнего покровителя. Между ними вспыхнула вражда, продлившаяся много лет.
К весне 1395 года противостояние между Тохтамышем и Тимуром длилось вот уже около десяти лет. Но перед этим, когда Тохтамыш в 1380 году занял свой престол, на свет появилась его дочь Малика. Тохтамыш назвал ее этим именем, желая подчеркнуть статус их могучего рода – единовластных владык степной империи. Рождение Малики хан воспринял как знак небесный и божественный дар, который помог ему в борьбе за престол. Когда Малика появилась на свет, к нему пришли его придворные бахсы16 и пророчествовали о том, что отныне его дочь ждёт необыкновенная судьба. Помня об этом, хан Тохтамыш по-особенному относился к ней. Он выделял ее среди других своих дочерей. Порой хан проявлял к ней слишком большую отеческую заботу: ни в чем не отказывал, баловал, помня о том, что дочь – это дорогой гость в доме хозяина, а к дорогим гостям, как известно, нужно особое внимание. Малике исполнилось пятнадцать лет, и ей уже начали присматривать жениха, Тохтамыш приказал придворным ремесленникам соорудить недалеко от стен города пруд, в котором Малика могла бы кататься на лодках со своими подругами и сестрами. У ханской дочери появилась возможность, насладиться последними мгновениями уходящего детства перед переходом во взрослую жизнь.
Приказ хана был исполнен незамедлительно. Для пруда был приспособлен большой овраг, находившийся недалеко от стен города. К счастью ремесленников, им не пришлось рыть котлован. Они перегородили овраг плотиной, и он быстро наполнился весной талой водой. Вновь возникший пруд имел форму овала. По берегам его засадили густой и непреступной стеной из тростника, рогоза и камыша, вязами и плакучими ивами. Деревья и кустарники были выкопаны с корнями в городском саду и пересажены умелыми садоводами на берегах пруда. Теперь они стояли у чистой прохладной воды и, раскачиваясь на ветру, купали в ней свои длинные ветви. Между ними юрко сновали стайки мелкой рыбёшки: подплывали к листочкам, что-то клевали на них и отплывали обратно.
Помимо речной рыбы, пруд облюбовали птицы. Разноголосое пение, щебетание, шипение и кряканье слышалось отовсюду – к воде слетались фламинго, пеликаны, лебеди, утки и другие водоплавающие и мелкие птицы. Они украшали своими красочными опереньями водоем. Бывало, когда солнце склонялось к закату, на пруду утихал птичий гомон, и миг спустя тишину начинало нарушать яростное кваканье лягушек, временами замолкавших и прятавшихся от хищников среди кувшинок, но, как только угроза исчезала, они снова вылезали из-под широких листьев, распластавшихся на водной глади, и продолжали свое лягушачье пение.
Никому не разрешалось подходить близко к пруду, пока там находилась ханская дочь со своими подругами. Девушки звонко смеялись и весело играли на воде. Они катались на лодках и наслаждались беззаботной жизнью.
На пруду Малика проводила всё свое свободное время. Водоем располагался с южной стороны Сарайджука, подобное расположение давало возможность, отдельно назначенным лучникам наблюдать со сторожевой башни за безопасностью ханской дочери. При каждой опасности и малейшей угрозе её жизни, стражники готовы были меткими выстрелами сразить неприятелей, а тех, кого они могли взять живым, ждала ханская кара. Солнечные блики, отражавшиеся от пруда, были знаком для всех тех, кто все еще сомневался в том, что надо держаться подальше от этого места, и что мог бы стать легкой мишенью, ослушавшись этого закона. И несмотря на то, что пруд был одним из самых красивейших мест в ханстве, многие все же старались обходить его за версту. Об этом месте были наслышаны заморские путешественники и чужеземные караванщики, но и они старались держаться подальше от заповедного пруда. Все боялись ханского гнева. Его влияние за годы правления распространилось далеко за пределами Орды.
Но случилось так, что незадолго до злополучного похода Тохтамыша против Тимура, ханскую дочь вдруг поразил непонятный недуг. Она стала вести себя странным образом. Практически каждую ночь Малике снились странные сны, и она временами переставала узнавать близких ей людей. Обеспокоенный хан, восприняв это как дурной знак, отправил во все концы караванных путей своих гонцов на поиски того, кто сможет исцелить его дочь. Искусному лекарю было обещано богатое вознаграждение, к стенам города Сарайджук потянулись знахари, маги, колдуны, врачеватели и целители. Среди них попадались шарлатаны и аферисты, которые думали, что они смогут и в этот раз обдурить людей и заработать на этом состояния. Но в этот раз им не повезло. Обманщиков тут же волокли на городскую площадь и прилюдно отрубали головы, чтобы другим не было повадно наживаться на чужом горе, тем более на горе великого хана Золотой Орды.
Гнев Тохтамыша становился яростнее еще и от того, что его войско было собрано и готово к походу. Эмиры ждали команды, чтобы вести вперед, закрепленные за ними, боевые отряды. Хан старался не показывать свое состояние окружению, но он сильно переживал, что его эмиры в один момент перестанут понимать своего предводителя, посчитают его слабовольным, взбунтуются и свергнут, а глядишь, под шумок и казнят. Но речь шла о жизни любимой дочери. Обстановка в ханстве накалялась, ожидание было смерти подобно как для дочери, так и для его репутации, а репутацию пришлось завоевывать с титаническими усилиями. Тохтамыш, не считаясь с огромным риском, все положил на алтарь победы – ум, силу, хитрость, он вынужден был наступать каблуком сапога на горло своей гордости, согласившись на опасное сближение с Тимуром. Но теперь все изменилось, и Тохтамышу надо было торопиться.
Вскоре во дворце появился незнакомец. Он представился охране как маг, готовый помочь ханской дочери. Охрана без лишних расспросов проводила его к ханскому визирю, чтобы тот мог обсудить и понять, чем он сможет помочь Малике, и как скоро он сможет приступить к работе. Маг был одет в обычную для того времени, хотя и весьма дорогую одежду – белую тунику и халат, расшитый тонкими золотыми нитями. Визирю маг показался каким-то чудным. С виду он был очень похож на знаменитого саманидского философа и ученого Ибн Сина, служившего придворным врачом у саманидских эмиров и дайлемитских султанов. Визирю много раз приходилось видеть в старинных книгах портреты Ибн Сина, неизменными атрибутами которого были тюрбан и клиновидная бородка.
Мага звали Абу Али. И, как уже было отмечено, на голове он носил белый тюрбан и у него была такая же, как у ученого Ибн Сина, клиновидная седая бородка. Визирь своим острым оценивающим взором заметил, что на ногах Абу Али были надеты мягкие и такие же дорогие, как и его расшитый золотыми нитями халат, кожаные сапоги с загнутыми кверху носками. Однако самой интересной деталью были круглые стекла в роговой оправе на носу у мага, сквозь толстые линзы смотрели на мир маленькие, хитро бегающие глазки.
– Если соблаговолит великодушный хан, то я смогу излечить его дочь, но… – стараясь говорить спокойным голосом, начал Абу Али, при этом его глазки продолжали бегать по лицу визиря, пытаясь высмотреть любой знак согласия, – но у меня есть одно желание.
– Я слушаю вас внимательно, – проговорил визирь, и ни один мускул на его лице не дрогнул.
– Если соблаговолит великодушный хан, – продолжил Абу Али, заметно нервничая, – если соблаговолит достопочтимый и великодушный хан, то мне, взамен того, что я исцелю его дочь, хотелось бы получить возможность доступа в книгохранилище города Сарайджук, где, по некоторым слухам, могут храниться несколько античных книг и рукописей из Александрии.
И в тот момент, когда Абу Али произнес эту фразу, он зачем-то взглянул на свое запястье с наружной стороны, а затем, словно вспомнив о чём-то, быстро принялся тереть это место рукой, будто у него заболело запястье. Такое резкое движение Абу Али показалось визирю весьма странным. Он засомневался: откровенен ли маг, тот ли, за кого себя выдает.
– А для чего они вам понадобились? – тем же спокойным голосом переспросил визирь.
– Они нужны мне для моих трудов, – Абу Али очень старался быть убедительным.
Глазки мага уже не бегали по лицу визиря, а цепко впились в его глаза, словно он пытался внушить какую-то мысль. И возможно то, что в ответе Абу Али прозвучало слово «труды», оно сделало его ответ уверенным. Маг не стал говорить визирю, что эти книги чудом сохранились во время войны между царицей Пальмиры, Зенобией Септимой, и императором Аврелианом за господство над Египтом. Уцелели они и после эдикта римского императора Диоклетиана, повелевшего собрать все книги, учившие, как делать золото и серебро, и сжечь их. Римский император желал уничтожить все труды алхимии, а вместе с ними источники богатства. Он рассуждал так: если египтяне способны произвести сколько угодно золота и серебра, то они будут способны вооружить огромную армию и победить Римскую империю. Но некоторым книгам и рукописям повезло. Они уцелели и спустя века оказались в Сарайджуке.
Визирь глянул на Абу Али и велел подождать его. Ему необходимо было встретиться с ханом, чтобы обсудить просьбу мага.
Шло время. Абу Али томился в ожидании, сидя на неудобном деревянном стуле во внутреннем дворике у резного фонтанчика, сложенного из плотного ракушечника. Похоже, он понимал, что сейчас важнее думать о том, что он сильно рискует своей жизнью, выходя с подобным предложением к хану. Один похожий случай однажды чуть не стоил ему жизни. Такое никогда не забывается: рабская метка, которую выжгли у него на затылке, иногда сильно ныла и причиняла не только физическую боль, но и боль душевную.
Абу Али сидел и в задумчивости поглаживал свой затылок. Сдвинув белый тюрбан на лоб, он словно пытался растереть вместе с рабской меткой все те неприятные воспоминания, которые нахлынули на него.
Но игра все же стоила свеч. И маг, очевидно, сильно надеялся на эти книги. Напряженное лицо Абу Али постепенно разглаживалось. По всей видимости его начали посещать хорошие мысли. Он постепенно успокаивался, словно потирание рабского клейма на затылке возымело чудотворное действие.
– Хан согласен, – неожиданно раздался голос визиря, заставивший встрепенуться Абу Али. – Хан согласен принять ваши условия и велит вам приступить незамедлительно к лечению его дочери.
И тут Абу Али, встав перед визирем, от облегчения слегка улыбнулся. Улыбка на его лице появилась, скорее, неумышленно, но осторожный визирь обратил внимание на неё, и его подозрение о том, что этот маг замыслил что-то очень серьезное и коварное, утвердилось. Он решил, что об этом он после непременно доложит хану.
В тот день хан Тохтамыш, несмотря на то что опасался всяческих засланных в город вражеских лазутчиков, все же доверился магу Абу Али и, вместе со своим многочисленным войском, отправился на войну с Тимуром. И как только на степном горизонте улеглись последние клубы пыли, Абу Али направился к пруду. Приближенные слуги ханской дочери принесли её к водоему в крытом паланкине, укрепленном на длинных шестах.
Абу Али велел слугам остановиться и ждать. Опустив паланкин у берега, слуги Малики стояли и в недоумении переглядывались. Не зная, что им делать, они посмеивались над чудаковатым магом.
Но вдруг началось такое, что заставило удивиться не только слуг, но и стражников, стоявших в ожидании рядом, и лучников, карауливших на близстоящих башнях. Они все с нескрываемым любопытством наблюдали за магом, как тот, подойдя к краю пруда, вынул из своей кожаной поясной сумки какой-то предмет, похожий на крупную морскую гальку, и что-то проделал с ней. К великому удивлению всех, у берега откуда ни возьмись появляется лодка: её корпус был изготовлен из металла, напоминавшего по своему цвету чистое золото. Вдобавок ко всему, она была исполнена в необычной форме из крупных, прилегавших вплотную, панцирных пластин. Носовую часть золотой лодки украшала объемная пентаграмма темно-красного цвета. Она была впаяна в корпус судна.
Слуги и охрана сперва испугались. Они попятились немного назад, но, вскоре любопытство и восхищение взяли верх. Указывая на лодку, они живо обсуждали её формы и радовались, издавая ликующие возгласы, словно увидели перед собой изделие какого-то неземного происхождения, появившегося из далеких космических планет и галактик. По их удивленным лицам было видно, что они желали подойти к ней поближе, – дотронуться до неё, ощутить дорогой металл своими руками, но смельчаков среди них так и не нашлось.
Слуги продолжали бы стоять, разинув рты, если бы не резкий окрик Абу Али. Маг принялся поторапливать их, и те беспрекословно подчинились ему. Они приступили к перекладыванию Малики из паланкина в лодку. В этот раз никто из них уже не стал обсуждать поведение обнаглевшего мага. Никто не осмеливался задавать каких-либо вопросов Абу Али. Люди молча принялись следовать его указаниям. Они осторожно подняли Малику и, с опаской усадив ее в лодку на заднее сиденье, побыстрее покинули судно и вернулись на берег.
Абу Али, видя, как слуги, толкая друг друга в спины, пытаясь поскорее сойти обратно на берег, усмехнулся. Но похожее было и с ним. Помнил ли он об этом? Лодка ведь и его сильно удивила, и он растерялся от одного её вида. Хотя, чувство страха быстро сменилось другим чувством. И когда ему удалось поближе познакомиться с возможностями золотой лодки, он и вовсе осмелел, сунувшись с отчаянным предложением к самому хану Золотой Орды.
Он зашёл в лодку и с важным видом уселся поудобнее на переднем сиденье. Он что-то снова проделал со своим камнем и перед ним, откуда-то из внутреннего отсека в носовой части, прямо из-под его ног, что-то плавно всплыло на поверхность. Слуги, вышедшие только что на берег, были еще сильнее удивлены и напуганы, когда увидели этот предмет. Но так как они не знали с чем этот предмет можно было сравнить, они не понимали, что это вообще такое могло быть. Они стояли и, глядя завороженно, хлопали глазами.
Этим предметом была всего лишь панель управления золотой лодкой. На ней был расположен широкий экран с сенсорными кнопками. У слуг не было объяснения этому предмету, их суеверное сознание воспринимало золотую лодку как нечто сверхъестественное, управляемое магом Абу Али. Слуги теперь не смели надсмехаться над ним, понимая, что он никакой не шарлатан, а самый настоящий волшебник, который, разозлившись, может заколдовать любого.
Абу Али, словно разглядев во взглядах людей мысли о нём, надулся еще больше от важности. Стекла его роговых очков покрылись легкой испариной. Ему, должно быть, в этот момент стало слишком жарко. Но спохватившись, Абу Али тут же вернулся к панели управления золотой лодкой. Он выбрал что-то на ней, и в воздухе перед носовой частью появилось светящееся кольцо. Оно быстро расширялось, образовывая некий проход. И в тот момент, когда портал широко открылся, послышались странные, жуткие звуки и появился мерцающий свет, или скорее вспыхивающие огоньки вокруг золотой лодки и расширявшегося портала.
Кто-то из слуг и охранников остались стоять, где стояли, и обезумевшими глазами глядеть на это зрелище, а другим удалось отскочить в стороны. Они попадали ничком на землю, уткнув лица в грязь или в песок, и принялись молиться небесам о прощении и сохранении. Они лежали долго, но постепенно начали осознавать, что наступила тишина. Те, кто стоял, уже сидели на земле и продолжали смотреть на то место, где только что стояло судно, мерно покачиваясь на воде у берега. Но пруд был пуст. Золотая лодка исчезла, а вместе с ней маг Абу Али и ханская дочь Малика.
Слуги и все те, кто были с ними в этот неблагополучный день, понимали, что исчезновение ханской дочери им не сойдет с рук. Ханский гнев уже витал и сгущался в воздухе. И слуги, ожидая возвращения правителя, переговаривались между собой, спорили, хотели понять, кто был на самом деле этот Абу Али. Ведь он вытворял такие чудеса!
Бедные слуги вместе с охранниками, готовились теперь к объяснению о пропаже Малики, чтоб хоть как-то оправдать себя перед ханом за то, что не сберегли его дочь. Они продолжали спорить и переговариваться, до тех пор, пока кто-то один из них не воскликнул: Абу Али не кто иной как злой колдун, раз похитил дочь у самого хана Золотой Орды! Они были бессильным перед его колдовскими чарами! Спасая свои жизни, они обрадованно ухватились за эту версию, словно за спасительную соломинку. И теперь им оставалось дожидаться возвращения хана и усердно молить небеса, чтобы их молодая хозяйка все же вернулась обратно здоровой и невредимой.
И в один прекрасный день, когда в степи над Яиком взошло яркое теплое солнце и одновременно задул холодный ветер, хан Тохтамыш, обхитрив своих преследователей, вернулся вместе со своими нукерами в Сарайджук. Пребывая в ярости из-за предательства своих эмиров, хан ожидал гонцов, прогуливаясь по крепостной стене цитадели, находившаяся в восточной части города у обрывистого берега реки с неприступной оборонительной стеной, усиленной валом. От внутренней крепости на запад, север и юг тянулись многочисленные постройки и здания шахристана. Ровные кварталы, отходивших от городской площади по узким улицам, упирались в городскую стену, за которой располагался рабад – окраина города с торговыми и ремесленными предместьями, защищенных внешней стеной.
Рядом с ханом следовали его нукеры. Широкая глинобитная стена, окружавшая цитадель, была высокой. Хан временами останавливался и сам лично вглядывался вдаль, чтобы увидеть не идут ли его люди. Они должны были доложить ему обстановку за Итилем, и о том, что предпримет Тимур. Сжав рукоять своего кинжала за поясом, Тохтамыш ходил взад и вперед в раздумьях. Он ходил по стене загнанным зверем от одного конца и до другого, от угловой башни из жженого кирпича – и обратно, к такой же башне с крепостными орудиями. Хан подходил к укреплениям и каждый раз вглядывался, словно думал о том, выдержат ли эти стены, эти бастионы с орудиями, осаду Тимура, если тот решит идти сюда на него. Время от времени он слегка мотал головой, наверное, понимая, что будет лучше не оставаться здесь и уйти к князю Витовту в Киев.
Хан шел по стене и продолжал думать о своем. На полпути он остановился и принялся снова всматриваться вдаль, пытаясь разглядеть гонцов. Его мысли перенеслись в прошлое. Хан с горечью вспомнил о первой битве с Тимуром у реки Кондурча17, состоявшейся летом 1391 года. Как и в недавнем бою у реки Терек, армия Тохтамыша тогда потерпела серьезное поражение, и ему пришлось бежать с поля боя. Но победа Тимуру в той битве досталась нелегко. Он не стал развивать успех сражения и, не тронув города Золотой Орды, сразу же вернулся с армией в Самарканд. Сила империи Тохтамыша после битвы у Кондурчи продолжала оставаться огромной. Несмотря на разгром, хану удалось собрать еще одну армию, с которой он выступил повторно, но неудачно.
Тохтамыш понимал, что Тимур на этот раз не вернется к себе на родину, не уничтожив Золотую Орду до основания. Бессмысленно было просить с ним встречи и писать письма, моля о пощаде. Да и сам он на такое вряд ли бы пошел.
Хан Тохтамыш еще ходил так некоторое время, пока не вспомнил о своей дочери.
«Из-за этой проклятой войны я совсем позабыл о своей Малике. Как она там? Помог ли ей этот маг?» – подумал Тохтамыш.
– Где визирь? – крикнул он одному из своих нукеров.
– Он здесь, великий хан, – проговорил нукер, приложив ладонь к сердцу и слегка поклонившись. – Ждет вашего распоряжения. Великий хан прикажет звать его сюда?
Однако визирь не заставил себя долго ждать. Он догадался, что хан желает его видеть, и тут же направился к нему, чтобы начать свой доклад. Тохтамыш, почувствовав неладное в поведении своего визиря, начал догадываться, что что-то произошло с дочерью.
– Великий хан! – начал визирь, обратившись к Тохтамышу тем же жестом, как и нукер, покорно поклонившись. – Мой великий хан, прошу вас помиловать меня и не велеть казнить, ибо я принес вам худую весть…
От этих слов хана Тохтамыша слегка передернуло, и что-то холодно сжалось в груди. Ему было неприятно выслушивать визиря. Для Тохтамыша, испытавшего очередное поражение от Тимура, было теперь достаточно одного неверного слова или движения, чтобы он вспыхнул в гневе. Он еле сдерживал себя.
– …ваша дочь Малика исчезла. Этот маг Абу Али, оказавшийся прохвостом, украл её… – продолжил визирь. – …они сели в лодку и исчезли на глазах у слуг и охраны. Их нет уже несколько дней, с тех пор как вы ушли на войну.
Услышав об этом, хан рассвирепел. Он готов был выхватить свой кинжал и начать крушить всех и все вокруг. Наверное, хан это и принялся бы делать, но визирь не замолчал:
– Великий хан! – визирь снова покорно поклонился. – Великий хан, не велите казнить, но я также хотел бы сообщить вам о своих подозрениях по поводу странного желания этого мага Абу Али найти что-то среди старинных книг и античных рукописей, доступ к которым он просил у вас.
Хан, и без того уже разъяренный, глянул грозно на визиря. Его рука еще сильнее сжала рукоять кинжала, который он готов был теперь выхватить в любой момент, и он проговорил сдавленным от едва сдерживаемого гнева голосом:
– Неужели ты хочешь сказать, что упустил что-то перед тем, как отпустить мою дочь с этим проходимцем?
Визирь, ожидавший услышать эти слова, еще раз поклонился и спокойным голосом сказал:
– О, великий хан! Мне кажется, что этот маг Абу Али должен будет в скором времени вернуться обратно.
– Кажется?.. – тем же сдавленным голосом вопросил Тохтамыш.
– Я не могу сказать, куда они вместе с вашей дочерью Маликой исчезли, – таким же спокойным голосом продолжил визирь. – Но я уверен, что они должны будут появиться скоро. Помня его лицо, я могу с твердостью заявить, что те книги и рукописи, о которых он просил, ему сильно нужны для чего-то. Я пока не знаю для чего именно они ему понадобились, но если вы дадите мне время, то я непременно об этом узнаю. Единственное, нам надо будет дождаться его появления.
– Нет у тебя времени, визирь! – рявкнул Тохтамыш. – Ты что, не понимаешь, что со дня на день здесь может появиться Тимур со своей армией и тогда у нас у всех не будет времени на что-либо…
– Мой повелитель! – еще ниже склонился визирь, пытаясь рискуя головой объяснить хану о своих подозрениях. – Нам надо дождаться мага Абу Али. Его необходимо изловить и выведать для чего ему понадобились эти книги. Я уверен, что он является засланным шпионом.
Но хану это всё не понравилось. Он уже не слушал. Его интересовало одно: казнить всех тех, кто принимал участие в этом деле, повлёкшем за собой исчезновение его любимой дочери.
В тот же день несчастных слуг ханской дочери и охранников отвели на площадь и казнили. Пруд по приказу хана был огорожен от любопытствующих глаз высоким забором. Была выставлена новая стража, которая должна была схватить Абу Али, как только он появится.
Абу Али теперь ждала смертная казнь. Учитывая, что хан ни разу не отменял своих приказов, маг не мог надеяться на пощаду.
Глава 3. Мансур и Баубек.
Весна 1991 года. Сарайшык. Гурьевская область. Казахстан.
Последние островки снега сползли в овраги и совсем в них растаяли. Степь покрылась тюльпанами. Их красные, желтые, фиолетовые и бирюзовые, и даже белые, с жёлтой каймой внутри цветы простирались полями до самого горизонта.
Цветение тюльпанов в этом году началось раньше срока. Обычно это происходило во второй половине апреля или даже в начале мая. Но в этот раз тюльпаны явно проявили свой дикий степной нрав и своим скорым появлением старались оповестить всю округу о начале новой жизни.
Тюльпаны в этом году зацвели и недалеко от села Сарайшык. Хотя старожилы поговаривали, что такое явление достаточно редкое для этой местности, но небольшие пёстрые цветочные ковры все же раскинулись в степи за двухполосной автомобильной трассой, тянувшейся узкой лентой между Гурьевом и Уральском18.
Старая ухабистая дорога, соединявшая собою два областных центра, пролегала в пяти километрах от села, располагавшегося у самого берега реки Яик. Село насчитывало несколько сотен частных дворов, в которых, согласно недавней переписи населения, проживало около двух тысяч человек. В селе был свой детский сад, средняя школа и профессионально-техническое училище. Взрослые сельчане, следуя местным традициям, продолжали заниматься сельским хозяйством, животноводством и рыболовством, но среди них появлялись и те, кто, подвергшись влиянию непростого времени, подался в коммерцию, принявшись возить товары из заграницы и торговать ими на городском рынке или распространять через знакомых.
Люди выживали как могли. Надо было кормить себя и свои семьи.
Мансур с Баубеком жили в соседних домах, в самом центре села. Их улица спускалась в сторону Яика, но, не дойдя до воды метров триста, резко уходила вправо и огибала крайний двор с домом, словно пыталась догнать реку где-то уже за поворотом и слиться с ней там в одном потоке. Этот крайний дом, сиявший свежевыбеленными стенами и голубыми оконными рамами, принадлежал родителям Баубека.
Мансур вышел со двора на улицу и, глянув на трехэтажное здание школы из силикатного кирпича за перекрестком, торопливо направился к дому своего друга.
Сегодня был выходной. Радуясь этому, мальчик представил, как скоро окажется на пастбище у дедушки и примется рассказывать ему о золотой лодке. Наверное, дедушка удивится и захочет посмотреть на неё. Что если он слышал об этой лодке раньше? Ведь он воевал, а на лодке была звезда, и это значит, что она военная.
Мансур шел мимо соседских дворов. За штакетниками оград с обеих сторон улицы стояли одноэтажные саманные домишки и сараи. Некоторые из них выглядели неухоженными: четырехскатные крыши покосились со временем, и штукатурка на стенах облупилась. Рядом с домами не росло ни одного деревца, ну а если и росло что-то, то выглядело сухой и будто наспех воткнутой в землю корягой с непонятной целью – то ли отпугивать кого-то из прохожих, то ли, наоборот, заманивать сюда нечистую силу.
Но были и дворы, в которых дело обстояло намного лучше. Дома в таких дворах были опрятными, с аккуратно выкрашенными заборами. Рядом с ними росли подстриженные кустарники и садовые деревья с побеленными снизу стволами. Приятно было смотреть, глаз радовался. В палисадниках были вскопаны трудолюбивыми хозяевами ровные грядки. Там же, рядом с грядками, горела кучка прошлогодней листвы и опавших веток. Дым от костра распространялся по улице и, смешавшись со свежим воздухом, приятно защекотал ноздри мальчика. И он подумал, что завтра обязательно, как только вернется домой, первым делом начнет приводить в порядок свой двор. Дедушке будет приятно видеть чистоту!
Мансур очень любил и уважал своего дедушку. С ним у него была особенная связь. Старик Камбар заменил мальчику отца, помогая Мендеш поднимать сына на ноги и прививать ему необходимые мужские качества. Старик был для внука и старшим товарищем, и наставником, и даже другом. Подсказывал и советовал, а порой направлял его на то, как лучше поступить или повести себя в той или иной ситуации. Изредка Камбар мог быть строг с ним, но он никогда не был суров к мальчику. Мансур чувствовал любовь и заботу деда, он доверял ему свои секреты, обсуждал с ним многое, делился своими проблемами в школе и дома. И сейчас был тот момент, когда Мансур больше всего нуждался в совете дедушки. Ему не терпелось рассказать о своем сне, о том, что видел в нем золотую лодку и средневековый город. Мальчик начинал понимать, что в том городе он побывал наяву, но не был уверен, что с этим делать.
Из школьных уроков по истории мальчик знал немного о прошлом этого города. Являясь одним из крупных городов в Золотой Орде, Сарайджук не случайно был когда-то построен у реки Яик, недалеко от их села, на том месте, где сейчас лежали развалины. Подобное расположение города было стратегически важным для средневекового государства не только с торгово-экономической точки зрения, – оживленный узел на караванных путях, пролегавших в степи, – но и в военно-политическом плане тоже. Малый ханский дворец в Сарайджуке, в сравнении с новым и большим по размеру ханским дворцом, находившимся в Сарай Ал-Джедиде19 – столице Золотой Орды, становился запасной ставкой хана на случай затяжных конфликтов и войн.
Похожее произошло в Советском Союзе, когда город Куйбышев20, принял на себя бремя и честь стать запасной столицей в тяжелые годы Великой Отечественной войны. Осенью 1941 года туда из Москвы переехала большая часть руководства страны и были эвакуированы военные предприятия, превратив провинциальный городок в один из важнейших центров военной промышленности, где был налажен выпуск военной техники и боеприпасов. Своим удачным расположением, – место пересечения крупнейших транспортных артерий и отдаленность от любой границы на тысячи километров, – город Куйбышев становился форпостом на берегу Волги, определившим границу, дальше которой советские войска не могли отступать. Они стояли там насмерть, сражаясь под Сталинградом.
Такая же роль, похоже, была отведена в свое время и Сарайджуку. За свое более чем двухсотлетнее существование, город на реке Яик не раз подвергался нападениям, осадам, шпионским и диверсантским вылазкам и даже полному уничтожению. Истории известны случаи, когда Малый дворец разрушался до основания в столкновениях с правителями других государств, но спустя время выстраивался заново и буквально возрождался из пепла. Сарайджук снова притягивал к себе путешественников и караванщиков со всего мира. И несмотря на свои высокие оборонительные стены с бойницами для орудий, он, в первую очередь, был торговым, ремесленническим и культурным центром Золотой Орды.
Город Сарайджук объединял средневековые цивилизации Востока и Запада. Сюда съезжались купцы и торговцы из разных уголков мира. Многочисленные караваны с тюками и поклажами стекались из королевств в Европе, княжеств на Руси; караваны шли из Индии, из Китайской империи и халифатов на Аравийском полуострове. Путешествующие, оставив свои повозки и вьючных животных, разномастных верблюдов, ослов, мулов и лошадей, в специально отведенных местах вблизи с караван-сараями21, подряжали носильщиков, и те сносили товары на городские базары. Торговые ряды базаров заставлялись диковинными вещами и экзотическими продуктами. Начинался оживленный и бойкий торг.
Активная торговля подтверждалась найденным во время раскопок богатым нумизматическим материалом. Различные монеты из серебра и меди были украшены извилистой арабской вязью. Из тех монет, что сумели сохранить свой первозданный чеканный вид, можно было узнать о многом: они становились краткими историческими летописями. Запрет по изображению на монетах обликов животных и людей не всегда соблюдался в Золотой Орде. Различные медные пулы и серебряные дирхемы, ходившие в повседневном обиходе среди горожан и приезжих, имели изображения хищных зверей, птиц или воинов. На лицевой стороне монет имелись титулы и имена правителей с пожеланием ко всевышнему продлить их жизни и годы правления. На оборотной стороне монет указывались время и место чеканки. Эта информация свидетельствовала о существовавшем в городе Сарайджук собственного монетного двора.
Но помимо торговли в городе были налажены и металлургическое производство, и гончарное дело, существовали мастерские по изготовлению ювелирных изделий. Характерные для этой местности предметы быта, боевые оружия и орудия труда, найденные при археологических раскопках, проводившихся на развалинах городища незадолго до войны и в последующие годы, свидетельствовали об этом. Археологи находили керамические изделия, фрагменты амфор и фарфоровых чаш, большое количество изделий быта и искусства, изготовленных из кости редких животных, железа, серебра и бронзы.
Культурно-исторические слои археологического памятника уходили глубоко в землю и таили в себе ещё много секретов прошлого.
Разные народы приходили в степь, принося с собой знания, традиции, опыт и кровь. Сменялись правители, а с ними сменялась их многочисленная свита и слуги. Приходила новая вера, а вместе с этим новые законы, обычаи и традиции. Разрушались города, и на их месте воздвигались новые. Каждый из правителей желал оставить о себе память в народе. Так и проходили века, уничтожая и рождая новые города, а затем снова их рождая и снова уничтожая. Потомкам оставались развалины, как на городище у реки Яик, высота стен которых была уже ничуть не выше колена взрослого человека.
Мансур подошел к дому Баубека. Он отворил калитку и зашел во двор.
«Если это был Сарайджук, – подумал мальчик, – то, какая связь тогда у этого города с золотой лодкой? И при чем здесь звезда на носу?»
Во дворе стоял чистый и опрятный «Жигуленок» дяди Казыбека – отца Баубека. «Смотри, как сияет. Наверно утром помыл», – подумал Мансур. Он поднялся на крыльцо и постучал. Мгновение спустя дверь отворилась, и за ней появилась Айман – мама Баубека.
– Тетя Айман, здравствуйте! – быстро поздоровался Мансур. – Он не ожидал ее увидеть: мать Баубека часто летала в Турцию и Польшу за товаром.
Айман приветливо улыбнулась и торопливо проговорила:
– А, Мансуржан, здравствуй, сынок! Заходи, дорогой, заходи.
В гостиной Мансур увидел дядю Казыбека. Тот полулежал на корпе22, расстеленном на полу у круглого стола на низких ножках, и, устало попивая чай, смотрел какой-то шумный фильм по телевизору, к которому был подсоединён видеомагнитофон. Аппаратура стояла в углу комнаты на сундуке.
Где-то около полугода назад отец Баубека уволился с работы и занялся частным извозом. Семья разбогатела.
Бросив на Мансура безразличный взгляд, Казыбек коротко поприветствовал его и, сделав неспешный глоток чая, снова уставился в экран телевизора, держа пиалу с чаем у своего рта.
– Баубек все еще спит, они с отцом ездили ночью в аэропорт, меня встретили. Я сейчас разбужу его. А ты пока давай пить с нами чай. Присоединяйся к дяде Казыбеку. – Пригласила Айман.
– Хорошо, – нехотя ответил Мансур, желая поскорее отправиться к дедушке. – Я только руки сполосну.
Айман налила чай в пиалу и, подав ее Мансуру, принялась пододвигать к нему разные кушанья.
– Вот, – говорила она, улыбаясь. – Отведай дары заморские.
Слегка полноватая, Айман была очень подвижной и красивой женщиной. Но ее чрезмерная активность порой, как казалось Мансуру, цепляла собою все кругом и заставляло резонировать в такт. Её суетливость сразу начинала передаваться окружающим, и через некоторое время им становилось не совсем комфортно находиться с ней рядом, они мечтали только об одном, как бы поскорее сбежать куда подальше от этой женщины. Она любила много говорить и за этими разговорами могла часами обмусоливать одну и ту же тему с разных сторон.
Мансур поблагодарил и уткнулся в пиалу. Он всегда чувствовал себя неловко среди взрослых. «Скорее бы проснулся Баубек!» – он взглянул на Айман умоляюще. Та кивнула и ушла в соседнюю комнату.
Казыбек видимо расценил взгляд Мансура по-своему. Привстав, он протянул ему обе руки и проговорил басовитым голосом:
– Давай-ка мы, как следует по нашим обычаям, нормально поздороваемся что ли? Давно ведь не виделись. Как ты поживаешь?
Спросив об этом Мансура, Казбек слащаво улыбнулся. Улыбка настолько не соответствовала его комплекции и голосу, что Мансуру стало неуютно.
Казыбек, словно прочитав его мысли, снова напустил безразличное выражение лица и продолжил:
– Как дедушка? Как мама с сестренкой?
– Все хорошо, – ответил Мансур. – Мама с Райхан дома, а дедушка на пастбище. Хочу навестить его. Вот пришел, чтобы предложить Баубеку сходить туда вместе.
Мансур начинал сердится на друга и на себя: сам виноват, что не предупредил его, вот теперь сиди и жди!
Казыбек нажал кнопку на пульте и поставил фильм на паузу. Придвинувшись вплотную к Мансуру, да так, что его массивный подбородок навис над краем стола, он пихнул кулаком подушку под локоть и сказал:
– Это хорошо, что хочешь навестить старика. Передай ему от меня большой привет.
И немного подумав, добавил:
– Да, кстати, Баубек не говорил нам, что собирается к старику Камбару в гости.
– А я сам только вчера перед сном решил сходить, – ответил Мансур. – Не успел ему еще об этом сказать. Но, чтобы одному не было скучно, хотел предложить ему сходить со мной.
Мансур почувствовал неладное в настроении дяди Казыбека, но все же спросил:
– Вы не будете против?
– Ну ладно, пускай сходит, – пробурчал Казыбек, – Заодно посмотрит, как там поживает старик.
Его слова будто бритвой полоснули по сердцу Мансура – неприятно, почему Казбек начал говорить о его дедушке подобным тоном.
Но тот гулко захохотал и, посмотрев на Мансура исподлобья, проговорил своим басовитым голосом:
– Пусть внимательно стережет там наших овец, а то в прошлом году волки задрали одну из них. И это произошло весной. Представь себе, это произошло не холодной зимой, а весной! Напали и задрали! А где твой дед был в это время – спал, небось, в своей юрте?
Казбек яростно ткнул подушку кулаком, загнав её поплотнее под локоть, и воскликнул:
– И ведь до сих пор никто так и не восстановил нам эту потерю!
Казыбек снова улегся на корпе и продолжил смотреть свой фильм. Он лежал, положив обе руки на свое пузо, которое периодически вздымалось, когда он дышал.
Мансур сидел за столом и молчал. Слова дяди Казыбека вогнали его в ступор. Ему не понравилось, как отец Баубека отчитывал его дедушку, словно какого-то мальчишку-сопляка. Пускай тот не углядел за его овцой, но как смеет Казыбек отзываться так о пожилом человеке, его односельчанине, а тем более, о ветеране войны! Мансур был крайне возмущен и теперь начал жалеть, что зашел к другу. Надо было сразу идти к деду! Хотя, если бы Баубек узнал, что Мансур ушел без него, то обязательно обиделся бы на него за это.
«Придется ждать, – подумал Мансур. – Ну, где же он?»
В этот момент в гостиную выскочил заспанный Баубек. Волосы у него на голове были взлохмачены. Мансур оживился и, мысленно воскликнув: «наконец-то!», – обрадованно заерзал за столом, словно готовясь всем телом к старту, чтобы одним прыжком выбежать на улицу.
Он посмотрел на Баубека и, нахмурив брови, резким кивком дал понять другу, что надо идти.
Баубек скрылся в прихожей, несколько секунд громыхал умывальником. Заглянул в комнату и подал знак Мансуру, чтобы тот вставал из-за стола. Но Айман опередила сына и велела сесть за стол и позавтракать. Баубек, схватив пару бутербродов, быстро поблагодарил мать:
– Рахмет23, мамочка! Мы по дороге съедим…
Айман торопливо завернула бутерброды и подала сверток сыну.
Друзья громко попрощались с родителями и выскочили на улицу. Мансур понимал, что уважает их, ведь они были родителями его друга, но вместе с этим мальчика стали донимать и другие мысли, которые он тщетно старался отогнать. Ему не нравилось то, как разговаривали и вели себя взрослые. Мансур чувствовал себя неуютно в их обществе, он не понимал, правильны ли его мысли по отношению к ним. Он стеснялся своих мыслей и не знал, как надо вести себя в подобных ситуациях.
«А потерю этой проклятой овцы, – думал мальчик, – я обязательно возмещу. Как только начну зарабатывать, я куплю ему двух, нет, даже трех овец».
От этих мыслей у Мансура стало спокойней на душе. Он слегка улыбнулся и даже чуть просветлел. Да и дядя Казыбек казался ему теперь не таким уж злым, а обычным уставшим и ворчливым мужиком.
Покинув дом, ребята первым делом отправились пешком к одинокому карагачу, у которого вчера оставили свои велосипеды. Они вышли на вчерашнюю проселочную дорогу, которая вела также в сторону пастбища, находившегося ближе к селу Жалгансай. Старик Камбар предпочитал пасти сельских овец в том месте. Если верить ему, то трава там была намного сочнее, да и отсутствовала надоедливая мошкара.
Друзья шли по дороге. Яик еще больше наполнился водой, охватив собою тугайные леса. Кусты дженгила24, росшие в сторонке, теперь понуро торчали в воде, раскинув на ее поверхности свои тонкие веточки. Вода совсем вплотную подошла и к одинокому карагачу, у которого стояли велосипеды. Почки на ветках дерева успели набухнуть, вот-вот собирались лопнуть и выпустить наружу листочки. Зеленая травка на земле пробивалась к яркому солнцу. На берегу бегали трясогузки, шустро снуя у воды, вылавливали мелких насекомых. В синем и безоблачном небе летали жаворонки, разрывая весенний воздух своими трезвонящими голосами.
Ожившая природа подействовала на Мансура умиротворяюще. Мальчик окончательно отошел от недавнего общения с родителями Баубека и уже забыл о своей обиде на дядю Казыбека. В этот момент он даже старался не думать о золотой лодке, всячески отгоняя возникавшее желание свернуть с дороги и вернуться к ней.
Оседлав свой велосипед, Мансур ощутил, словно у него за спиной появились крылья, и он теперь сможет быстро домчаться до дедушки, компенсировав утерянное за завтраком время. Он нескрываемо радовался, что рядом с ним находится его друг, в котором он ценил надежность, открытость и храбрость. Когда надо было постоять за себя или за другого, то Баубек не оставался в стороне.
Баубек катил рядом с Мансуром на своей «Каме» и о чем-то рассказывал ему. Выехав на дорогу, они взяли курс на пастбище. Мансур крутил педали и, изредка поглядывал на друга. Он вспомнил об их прошлогодней стычке с хулиганами. Это произошло после уроков рядом со школой. В то время из соседних сёл повадилась приходить к ним в школу группа старшеклассников. Они собирали с местных ребятишек дань, подсаживая их на «счётчик». Подобный способ отъема денег у младшеклассников был широко распространен, ничем не отличаясь от средневековых устоев, – и когда кто-то из этих беззащитных мальчиков, по разным причинам, не мог в назначенный срок отдать хулиганам деньги, должника избивали и его долг вырастал, накручиваясь на счётчике, как таксомоторные километры в автомобиле дяди Казыбека.
В один из дней, после окончания уроков, Мансур с Баубеком вышли на школьный двор и обогнув здание, направились к потайному проходу в заборе – он выводил прямо на их улицу. Как вдруг неожиданно наткнулись на сидящих там на корточках хулиганов. Их было человек восемь – достаточно для того, чтобы напугать кого угодно. Друзья на миг остановились, почувствовав опасность, исходившую от хулиганов, но, быстро взяв себя в руки, спокойным шагом проследовали дальше, стараясь обойти сидящих.
Но, не успели они сделать пару шагов, как один из хулиганов встал в стойку и, свесив руки вниз, словно взбешенный орангутан, рявкнул в их сторону:
– Эй, братишки, я чё-то не понял? Сюда подошли, оба!
Грубый тон хулигана был приказным. Он подходил к друзьям, распрямляя на ходу спину.
Мансур с Баубеком, не желая прослыть жалкими трусами, остановились и, быстро развернувшись, пошли хулигану навстречу.
Бесстрашный вид ребят заставили хулигана ненадолго засуетиться. Тот переступил пару раз с ноги на ногу и на долю секунд взглянул на своих дружков, будто тем самым просил их, чтобы те, на всякий случай, поднялись и стали с ним рядом.
Подойдя к хулиганам поближе, Мансур с Баубеком встали вплотную друг к другу, ощущая свои плечи, и, готовые отразить нападение, спокойно спросили, что от них хотели. Самый старший из них неспеша поднялся с корточек, оттолкнувшись руками о колени, и подошел к ребятам. Вынув изо рта недокуренную сигарету, он резким щелчком пальцев отбросил ее в сторону. Было похоже, что он недавно вышел из тюрьмы, или научился этому трюку у своих старших приятелей и теперь изображал из себя бывалого рецидивиста.
Мансур успел подумать, что хулигану удачно подошла бы кличка «Бывалый» и нервно ухмыльнулся.
– Ты, братишка, почему так ведешь себя? – затянул свой вопрос Бывалый, обращаясь к Мансуру. – Не уважаешь старших, что ли?
Бывалый заводился. Было видно, что его распирало от злости.
– Таких как ты, – зашипел он, сверкая глазами, – я на зоне, как клопов, тапочками прихлопывал, а ты тут проходишь мимо меня и не здороваешься.
– Я в своем районе со всеми, кого знаю, очень даже приветлив, – чуть взволнованно ответил Мансур. – Но тебя я вижу в первый раз.
– Что ты сказал? – завопил Бывалый. – Ты смерти ищешь? Ну так ты её нашел!
От этих слов Баубеку сделалось не по себе. Мальчик напрягся всем телом и приготовился к худшему. И только он подумал об этом, как Бывалый ударил кулаком Мансура в лицо. Но то ли удар был недостаточно сильным, то ли Мансур был достаточно вынослив, но он устоял на ногах, лишь налетев плечом на Баубека.
Завязалась драка. Разозлившись, Мансур подскочил к хулигану и нанес ему ответный удар. Бывалый опешил от такой прыти. Не ожидая, что моментально получит сдачу, он пропустил сильный удар в голову и без чувств упал на землю. Дружки Бывалого тут же набросились на Мансура с Баубеком и принялись избивать их, стараясь свалить на землю. Друзья отбивались от хулиганов как могли, изредка доставая их лица и тела своими ответными ударами. Но противостояние было недолгим, хотя друзьям казалось, что оно длилось вечность. В один момент Бывалый очнулся и, вскочив на ноги, выхватил из-за пазухи нож. Сквозь дерущихся он подобрался к Мансуру и полоснул его по животу. Мальчик сперва не понял, что произошло. Ему показалось словно что-то очень больно ужалило его в живот. Он схватился за это место и рухнул на колени. Наступила тишина. Хулиганы начали отходить от раненого Мансура, пятясь все дальше назад.
После Баубек рассказывал Мансуру, что тоже сперва не понял, что произошло. Но когда увидел, как тот истекает кровью, принялся истошно орать на хулиганов, вогнав их в страх, и бросился помогать другу. Мансур терял сознание, а напуганные хулиганы ринулись прочь со школьного двора. Недолго думая, Баубек поднял на руки Мансура и понес его в сельскую больничку, беспокоясь, что друг может умереть от потери крови.
Об этом случае Мансур все время помнил. Он очень ценил смелый поступок своего друга. В особенности, он почему-то вспоминал об этом случае и поступке Баубека тогда, когда начинал злиться или собирался обидеться на друга из-за чего-то. И вот сейчас, когда они катили на своих велосипедах по дороге, воспоминания и чудесная погода окончательно растворило все его невзгоды и дурные мысли. Он снова взглянул на Баубека, который с озабоченностью говорил об их вчерашней находке, и понял, что тот всего лишь беспокоится за них обоих.
Мансур, пытаясь подбодрить и, одновременно с этим, отблагодарить своего друга, подкатил к нему поближе и, дотянувшись рукой до его головы, по-дружески потрепал сухие рыжеватые волосы. Он это сделал ещё и потому, что тот не стал рассказывать своим домашним об их находке.
Баубек, приняв дружеский жест Мансура, продолжил говорить о золотой лодке. Мансур избегал разговора на эту тему. Но Баубек не сдавался и сыпал вопросы.
– Мансур, расскажи, что ты увидел, когда находился в золотой лодке? – с нескрываемым любопытством интересовался он. – Ты выглядел растеряно и мне показалось, что ты увидел там кого-то или что-то. Ты ведь даже не мог говорить, когда появился обратно в лодке, и на тебе не было лица.
Мансур посмотрел на Баубека и сильнее закрутил педалями. Баубек не отставал от него и, запыхавшись, старался догнать друга. Его быстрая «Кама» легко неслась по песчаной проселочной дороге, оставляя за собой небольшие клубы пыли.
– Я очень сильно за тебя испугался и переживал, – не унимался он. – Ты там что-то увидел, ведь так?
Но Мансур молчал и, пригнувшись к рулю, поддал обороты. Мальчик хотел сохранить свои слова для дедушки, чтобы сейчас по дороге не растерять ни одного из них, делясь ими с другом. Он желал донести каждое из них в сохранности и постараться найти на них ответы. Помимо этого, невольные думы о золотой лодке лишний раз заставляли его оглядываться по сторонам. Ему казалось, что она, словно живая преследует их, крадучись по степи среди кустов. Мальчик осторожно глянул туда, а потом перевел взгляд в сторону реки. Неужели снова стены средневекового города! Но никакого города у реки, конечно же, не было, а только лишь очередная гряда тугайного леса, стоявшая безмолвно в воде.
– Потерпи Баубек, – не выдержав заговорил Мансур. – Давай доедем до Камбара и послушаем, что он скажет нам об этом. Это он с виду кажется таким простым, но на самом деле он знает о многом. Ему довелось многое повидать в жизни.
Немного помолчав, словно подумав о чем-то, и заодно переведя дыхание, Мансур продолжил:
– Кстати, ты знаешь, что мой дедушка воевал с фашистами?
– А то! – громко ответил Баубек. – Он был на прошлогоднем параде в орденах. Я его видел на возложении цветов у обелиска в нашем парке.
– Я не имею ввиду саму войну, – продолжил Мансур. – Я имел в виду бой, который произошел недалеко от нашего села в мае 1944 года. Слыхал о таком?
– Бой? – удивился Баубек. – У нашего села?
Мансур глянул на Баубека. Но увидев удивленную гримасу на его лице, расхохотался.
– Ну, как бой, – поспешил он успокоить его. – Это была перестрелка между нашими милиционерами и немецкими диверсантами. Они прилетели сюда на самолете и спрыгнули с парашютами. Они ещё планировали провести диверсии в Казахстане и даже поднять восстание среди местного населения.
Баубек еще больше удивился. Похоже, он, действительно, впервые слышал об этом и его удивление начало переходить в возмущение.
– А почему ты мне об этом никогда не рассказывал? – бросил он на Мансура обиженный взгляд. – Другом ещё называешься!
– Извини, Баубек, – попытался оправдаться Мансур, – но я сам об этом узнал случайно от дедушки. И потом, он просил меня никому об этом не говорить. Хотя, я думаю, что об этом знают только те односельчане, из его поколения, которые еще остались в живых. Но таких с каждым годом становится все меньше.
Баубек прибавил хода и принялся догонять Мансура.
– Ну так вот, – продолжил Мансур, увидев, что Баубек поравнялся с ним. – Дедушка Камбар был участником того события, а вернее боя, прилетев с ними вместе сюда. Он затем помог нашим справиться с врагом. Была перестрелка, кого-то убили, кто-то из них сдался в плен.
– Так получается, что твой дедушка был у немцев в Германии? – логично спросил Баубек. – Он был разведчиком что ли?
– Не знаю, – ответил Мансур. – Наверное.
– Получается, твой дедушка герой! – воскликнул обрадованно Баубек. – И мы с тобой сейчас едем к нему в гости!
– Конечно, герой! – спокойно ответил Мансур, никогда не сомневавшийся в этом. – Но только прошу, ему об этом не говорить и не расспрашивать ни о чем касательно этой темы, если он сам не станет о ней говорить.
Договорившись, друзья продолжили свой путь на пастбище.
Мальчики свернули с дороги в сторону степи, по которой тянулась автомобильная трасса, и перед ними открылась картина, в центре которой находилась небольшая юрта старика Камбара, покрытая выцветшим войлоком. Юрта стояла на фоне высокого голубого неба и бескрайней степи. Вдали за юртой виднелись телеграфные столбы. Издалека они казались маленькими и торчали ровным рядом вдоль автомобильной трассы. У самого жилища старика на вкопанной в землю, потемневшей от времени и непогоды, доске висел умывальник. Недалеко от юрты находился самодельный дощатый навес с топчаном. В прошлом году Мансур помогал дедушке привезти доски из села и сколотить этот навес. Мальчик вспомнил об этом и ему стало тепло и приятно.
Ребята подъехали к юрте. Рядом с ней стоял чей-то «Уазик» с потертой надписью на боку «Прикаспийская коммуна», но внутри автомобиля никого не было. Не было никого и поблизости.
– Это журналист, – сказал Мансур. – Он приехал из города. Мне мама говорила, что у деда собирались взять интервью.
– Ух ты! – воскликнул Баубек. – Я же говорил, что он герой. Им уже пресса интересуется, а ты говоришь, что никто не знает.
Мансур проигнорировал слова Баубека и заглянул внутрь юрты.
Шанырак25 на верху жилища старика был открыт и свет от солнца, проходивший сквозь него, хорошо освещал внутренность помещения. Убранство было простым, но в нем присутствовал порядок. Пол жилища был застелен состарившимися текеметами26 и алашой27. У дальней стены, напротив входа, стояла кровать старика с застеленной постелью. Слева от кровати находился старомодный деревянный платяной шкаф, а справа стоял старый сундук со сложенными на нем казахскими напольными матрасами-корпе. Над кроватью висела потертая домбра. Ближе ко входу стоял старинный кебеже28, в которых кочевники хранили продукты, с простеньким набором посуды, сложенными на крышке.
Вдохнув знакомый запах обветшалой кошмы и крепкозаваренного чая, Мансур произнес:
– Деда, ты здесь?
– Скорее всего, за стадом ушел, – сказал Баубек, также просунув голову в дверной проем юрты. – Наверное, ходит в степи.
В юрте не было ни души. Отойдя от жилища, ребята принялись вглядываться вдаль, пытаясь разглядеть там старика, как вдруг недалеко от них послышалось чьё-то неприятное рычание.
Глава 4. Воспоминания Камбара Абдрашитова.
Весна 1991 года. Сарайшык. Гурьевская область. Казахстан.
Старик Камбар, заложив руки за спину, неспешным шагом прогуливался по степи. Он был одет в бежевый плащ, купленный когда-то его покойной женой Кунсулу в городском торговом центре по случаю какого-то совместного их торжества, а, возможно, и на его юбилей. Под плащом проглядывался воротник стеганой ватной безрукавки. В последние годы старик не снимал её до наступления лета. Кости немного стали поднывать, и появилось в теле ощущение холода. Его штаны были заправлены в разношенные яловые сапоги, и на голову был нахлобучен войлочный колпак.
В этом году Камбару Абдрашитову исполнилось шестьдесят восемь лет. Возраст преклонный, но он не выглядел дряблым и тщедушным. И он не носил умудренную бородку, – атрибутику многих аксакалов из сельских районов, – и не ходил важно и размеренно. Камбар по сей день ступал твердым шагом. Он держал спину ровно и всегда был по-солдатски чист, выбрит и ухожен. Вот только заложенные за спину руки выдавали в нем сильную погруженность в размышления или, скорее, в воспоминания, во время которых он осторожно отмеривал каждое свое слово перед тем, как произнести его вслух. Долгая и суровая жизнь приучила его к этому.
Рядом со стариком шел человек. Он был значительно моложе и одет даже, по-пижонски. Кепка и клетчатый твидовый пиджак молодого человека выдавали в нем городского жителя. Было видно, что он о чем-то расспрашивал Камбара и успевал затем на ходу делать записи в свой блокнот острозаточенным карандашом.
Это был журналист из «Прикаспийской коммуны». Он с утра появился здесь и, предупредив старика, что у него не так много времени, – ему надо было до обеда вернуться обратно в город по каким-то неотложным делам, – теперь брал интервью у него. Журналист задавал вопросы о детстве старика, о юности, о том, как проходила его жизнь. Он внимательно слушал Камбара и, с не менее внимательным видом, все это отмечал в блокноте.
Прошло много лет с тех пор, как закончилась Великая Отечественная война и с того момента, как Камбаром был совершен подвиг. В стране уже во всю расцвела горбачевская гласность, превратившаяся к этому времени в практически неограниченную свободу слова, и газета, вспомнив о герое-земляке, решила посвятить ему отдельную статью на развороте, написав открыто и без цензуры.
Старик Камбар с журналистом, не удаляясь далеко от отары овец, мирно пасшихся на светло-зелёной травке, ходили вокруг. Отара была немногочисленной. Слегка разбредшись под весенним солнцем, овцы позволяли пастуху с его собеседником делать достаточно большие круги.
– Из своего детства я помню только троих людей, – начал старик. – Это мой отец, его имя было Шона, моя мама, её звали Нурбике, и мой двоюродный брат Ельнар.
Старик Камбар произносил имена родных ему людей и делал на каждом из них акцент поступью, словно сейчас эти имена служили ему опорой. Он делал шаг правой ногой – это был отец – сила духа, мужественность и стойкость к трудностям были заложены в этом; левой – это была его мама – близость к сердцу подчеркивалась сострадательностью, справедливостью и порядочностью. Снова правой – это уже был Ельнар – неугасимая связь с прошлым, символ сплоченности и боевого клича-урана их рода, отзывающегося эхом в вечности.
– Вспоминая о них, – говорил старик, – я мысленно переношусь в те далекие годы конца двадцатых и начала тридцатых. Я был тогда ребенком, но хорошо помню то время, словно это происходило вчера.
Старик тяжело вздохнул и продолжил:
– Трудные были времена. Испытания на людей навалились огромные. Коллективизация и необдуманное превращение кочевого быта казахов в оседлый привели многие аулы к катастрофе. Голод нещадно косил детей и взрослых. Наверное, похлеще было только в годы великого бедствия, когда в нашу степь пришли джунгары29.
Старик Камбар на мгновение задумался и продолжил:
– Много людей пострадало тогда. Очень много. Хотя, что греха таить-то, засухи, неурожаи и голод часто случались в прошлом, до прихода в степь большевиков.
Сказав об этом, старик снова замолчал, но ненадолго. Было видно, что воспоминания давались ему тяжело.
– В те годы мой отец руководил басмаческим движением в степи…
– Вот это да! – воскликнул журналист. Он не ожидал услышать такое и, извинившись, переспросил:
– Ваш отец был главарем басмачей?!
– Да, и с оружием выступал против советской власти, – ответил спокойно старик и продолжил:
– Шона, мой отец, был тогда молод. Ему, наверное, было около двадцати шести лет, и он уже являлся предводителем среди мужчин рода.
Журналист принялся торопливо записывать в блокнот. Старик Камбар сделал паузу, ожидая пока тот закончит писать.
– А каким был ваш отец, Кабеке? – сделав запись, уважительно обратился к нему журналист. – Не могли бы в двух словах описать его? Каким он был? Что ему нравилось в жизни?
– Отец был богатым и очень влиятельным человеком, – отозвался Камбар, шагая с заложенными за спину руками. – Но богатство и власть его не портили: он был трудолюбивым человеком. Сам ухаживал за лошадями. Он часто находился в седле и выходил на выгон. Помню, как я ждал его возвращения домой пока он находился в степи. Стоял во дворе и смотрел вдаль. А завидев вдалеке всадников, вприпрыжку бежал к ним навстречу. Насколько я сейчас это помню и понимаю, у него тогда были и редкие скакуны, которыми он торговал с купцами, приезжавшие к нему из разных мест. Это было, точно…
Продолжая идти, старик Камбар говорил. Но в его памяти до сих пор отчетливо сидела картина, когда отца пришли забирать красноармейцы. И он принялся рассказывать ее журналисту. Тот слушал не перебивая.
– Это произошло в начале лета 1929 года. Мне было тогда лет шесть. Тот ранний вечер ничего необычного не предвещал. Мы только недавно всем аулом перекочевали на летнее пастбище – джайлау, в Уильском районе Актюбинского округа, и взрослые занимались там своими обыденными делами. Я находился на улице и видел, как небольшая группа пожилых женщин, что-то активно обсуждая, хлестала тальниковыми прутьями верблюжью шерсть, периодически равномерно перекладывая ее на овечьих шкурах. Недалеко от них бегали и резвились другие дети. Женщины помоложе со своими старшими дочерями занимались хозяйскими делами, вычищая для постоя свои глинобитные дома, и вытряхивая из них пыльные паласы и корпе. Основная часть мужчин и подростков, уцелевшая в последней стычке с красноармейцами, была в это время на перегоне скота и еще не подоспела к ним. Пара женщин усердно колдовала над варившемся в большом казане мясом, готовя большой ужин на всех. Остальные соплеменники, в том числе старики, находились в домах. Мой отец, Шона, был тяжело ранен, – кажется в грудь, не помню, – и находился в своем доме. Никто не подозревал, что к нам в это время приближался большой отряд конных красноармейцев, вышедший ранним утром из Актюбинска. В суматохе кто-то из братьев моего отца потом говорил об этом. Они еще говорили, что это могло означать только одно, что их предал кто-то из тех, кто знал места их летних кочевок, не зря ведь красноармейцы смогли сразу и безошибочно выйти на них в степи, – старик отвлекся и, поправив воротник плаща, словно это дало ему немного времени, чтобы обдумать о чем-то, продолжил, – ну так вот. Спустя немного времени сквозь эту степную идиллию и тишину стали доносится чьи-то крики. Кто-то кричал вдалеке: «Красные! Сюда едут красные!» Это был мой двоюродный брат, Ельнар. Оказывается, он вырвался вперед от взрослых перегонщиков скота и заметил отряд красноармейцев, который двигался в сторону джайлау. Недолго думая, он поспешил предупредить нас об этом. Было видно, как Ельнар несся на своем коне, приближаясь к пастбищу. Он подстегивал коня по бокам плеткой, и, не боясь, что его услышат солдаты, во весь голос кричал: «Красные! Сюда едут красные!» Услышав это, женщины в испуге хватали детей и прятались в домах. Несколько мужчин, оставшихся после перекочевки на пастбище с моим отцом, схватили винтовки и заняли боевые позиции. В этот момент Ельнар на своем коне подскакал к нашему дому и, спрыгнув на землю, быстро вбежал внутрь. Я забежал за ним и захлопнул входную дверь. Наверное, я пытался спасти этим самым всех, кто был в доме от красноармейцев. Стоя уже внутри помещения, Ельнар еще раз прокричал, что красные выследили их и скоро будут здесь. Но отец, с трудом встав со своей кровати, спокойным голосом ответил ему: «Я слышал, Ельнар». Еле стоя на ногах и держась за раненую грудь, он подозвал меня и попросил подать ему его ружье. Оно лежало на столе. Я молча выполнил поручение отца и подал ему ружье. Моя мама, Нурбике, стояла рядом с ним. Кажется, она почувствовала сильную тревогу и вцепилась в оружие. Со слезами на глазах она тихо проговорила: «Шона, я умоляю тебя, не надо воевать с ними больше. Они ведь убьют тебя и твоих братьев». Как сейчас помню, отец тогда взглянул маме в глаза и опустил ружье. Он затем повернулся к Ельнару и сказал: «Ельнар, будем сдаваться. Скачи навстречу нашим и скажи им, чтобы не сопротивлялись и складывали оружие».
Старик замолчал, смахивая рукавом своего плаща слезу с глаз. Журналист, словно решив, что довольно с него на сегодня, – не стоит теребить сердце старика воспоминаниями, – посмотрел на часы: время было около одиннадцати часов. Он уже собирался заканчивать на сегодня с расспросами, но тут старик Камбар заговорил снова:
– Отец вышел во двор. Он сел на деревянную скамейку, которая стояла у дома и прислонился головой к стене, старик показал журналисту, как Шона сел на скамейку и добавил, – вот так. Не прошло и нескольких минут, как у дома появились красноармейские всадники. Их было много: сабель сто. Один за одним они спешились и быстро взяли в кольцо повстанцев, плотно окружив их всех. Отец прислонился рукой к стене и встал со скамейки. Наверное, в этот момент он подумал о том, что права была мама. При любом их сопротивлении, красноармейцы могли зарубить их всех своими острыми саблями. Чуть погодя, за конным отрядом красноармейцев подошла пешая группа мужчин. Это был основной отряд отца, который состоял из родственников, тех самых мужчин, на встречу к которым направился Ельнар, чтобы передать им слова моего отца. Было видно, что они прислушались к нему, так как сдались без боя и теперь шли молча, понурив головы, конвоируемые несколькими всадниками. За ними шел многочисленный табун лошадей. Пыль стояла столбом. Животные шли. Ими управляли несколько опытных погонщиков. Они ловко справлялись с делом. Это были жатаки30, бедняки, которые батрачили на моего отца раньше, но затем перешли на сторону Советов. Все это время маленький я стоял в дверях дома и наблюдал за происходившим. Я был напуган и растерян. Подъехал грузовик. В кузове уже находилось несколько пленных из числа тех, кого большевики перехватили по дороге с перегона. К отцу подошли два красноармейца. Они подняли его под руки и повели к грузовику. Я не удержался и побежал за ними. Вцепился в рукав рубахи отца и принялся тянуть на себя. Я пытался вырвать его из рук красноармейцев и кричал: «Отец, не покидай нас!» До самого грузовика я шел так за отцом и не выпускал из рук его рукав. Но, когда подошли к машине, то один из красноармейцев оттолкнул меня и крикнул: «Ну-ка, пацан, иди отсюда!» Но я не послушался и остался стоять рядом. Красноармейцы перестали обращать на меня внимание. Они взяли под руки отца и подсадили его в кузов автомобиля. Через мгновение отец выглянул оттуда и сказал мне: «Сынок, беги к маме! Будь с ней рядом!» Но я ослушался его и продолжал стоять рядом с грузовиком. Я был растерян. Стоял и глядел то на отца, то затем на маму, которая сидела на той же скамейке, где недавно сидел отец, и рыдала. Но тут грузовик прорычал и тронулся. Отец махнул мне рукой и выкрикнул: «Сынок, ты теперь дома за главного. Береги себя и маму! Кош бол, балам31».
Старик, чуть помолчав, добавил:
– После до нас с мамой дошло страшное известие. Отца этапировали в лагерь для кулаков и баев. Но он пытался бежать и его расстреляли. Это случилось по дороге в северную часть Казахстана.
Немного подумав, он продолжил:
– И вот, моя мама сидела еще какое-то время на той скамейке словно веря в то, что ее муж в скором времени вернется, как это было обычно, когда он возвращался с перегона лошадей или охоты. Помню, пока мы с мамой и другими родственниками – в основном это были женщины, дети и старики – оставались на джайлау, я несколько дней подряд выходил во двор, чтобы, как и раньше встретить отца. Но, не дождавшись его, я возвращался обратно в дом, казавшийся опустевшим без отцовской заботы и душевной теплоты…
– Но, что интересно, – продолжал говорить старик, глядя куда-то в степную даль и не обращая внимания на журналиста. – После этого случая я никогда больше не видел свою маму такой растерянной и слабой. Я не помню ни одного дня, чтобы она плакала или унывала. Хотя, возможно, что она это делала украдкой от меня?
Тут журналист перебил старика, решив немного отвлечь его и перевести разговор на тему о его двоюродном брате.
– Кабеке, а ваш брат Ельнар… – продолжил он, – …что с ним сталось? Он, как я понял, отправился предупредить ваших родственников о красноармейцах. А потом, он вернулся обратно с ними? Его забрали вместе с дядями? Куда он делся в конце?
Лицо старика слегка просияло, и он проговорил:
– Ельнар был непоседой. Помню, он всегда норовил помочь дядям и даже однажды, оседлав лошадь, помчался догонять их, когда те ушли на перегон. Благо, что он догнал их в степи, так как в один момент его лошадь, угодив копытом в нору суслика, упала и он вылетел из седла. Во время падения он глубоко разодрал кожу об острые ветки кустарника. Хорошо, что взрослые были поблизости и, заметив племянника, пришли вовремя к нему на помощь.
Старик провел большим пальцем по левой стороне своего лица и добавил:
– После этого у Ельнара остался шрам на лице, проходивший ото лба через левый глаз, рассекший бровь и щеку. Хорошо, что глаз остался целым. Кстати, Ельнар тоже находился в том грузовичке, когда моего отца сажали туда. Он попытался спрятаться в кузове. Хотел уехать вместе со старшими родственниками. Но в тот момент, когда меня оттолкнул красноармеец, и я, заметив его, крикнул, позвав его по имени. Ельнара сразу же вытащили оттуда, но он не разозлился за это на меня. Любил меня очень! Он был мне как родной брат: между нами была крепкая связь. Ельнар был старше меня на шесть лет. Получается, ему тогда было двенадцать… Мы вместе затем стояли и смотрели вслед уходящим в степную даль машине, людям и всадникам…
– И что потом, Кабеке? – вопросил журналист, безжалостно вытягивая из старика невидимые нити воспоминаний о прошлом. – Что с ним случилось дальше?
– Но потом Ельнар все-таки куда-то сбежал, – сказал старик, взглянув грустными глазами на журналиста. – Вероятно, вдогонку за нашими. И пропал без вести…
Старик с журналистом продолжали идти по кругу. Эти круги теперь казались некими витками в многолетней, длинною в целую человеческую жизнь, спирали воспоминания, которые сейчас они вместе раскручивали в сознании старика Камбара. Они шли. Журналист за это время успел еще пару раз взглянуть на часы, а старик поведать ему об аресте его других родственников, его дядей, которые также, как и его отец принимали участие в восстаниях против большевиков.
– Вместе с мамой и другими родственниками, в основном это были женщины, старики и дети, мы оставались еще какое-то время на джайлау в Уильском районе. Затем, в поисках пропитания и выживания, мы с мамой подались в Жилокосинский район32. Там мама, вместе с другими женщинами, обстирывала и обштопывала одежду рабочих нефтегазодобывающих предприятий. Связь с другими родственниками из нашего аула в Уильском районе была утеряна. Возможно, кому-то из них удалось уйти заграницу, не знаю. Позже, я слышал от других, что некоторым удалось откочевать с аулами в Китай, кому-то даже в Турцию и в Афганистан. Свирепствовали сильный голод и эпидемия тогда. Снова гибли люди. На тот момент мне было уже девять лет. Мы с мамой переехали поближе к реке Яик. Поселились в Сарайшыке. Здесь можно было выживать за счет рыбы.
Старик остановился и, немного подумав, с грустью произнёс:
– Многие так поступали в то время.
Глянув на холмик, находившийся невдалеке, он добавил:
– Давай присядем ненадолго. На дорожку, так сказать! А завтра, когда вернешься, я продолжу свой рассказ.
Но присев, старик Камбар захотел говорить еще. Что-то из него сейчас выливалось вместе с воспоминаниями, ему становилось от этого легче, будто бы он был на исповеди, но нет не перед этим журналистом, а самой жизнью, перед этой окружавшей его природой, в которой он когда-то родился, рос и продолжал жить. Он сейчас, как никогда, давал возможность своим скопившимся чувствам найти выход и тем самым постепенно отваживался перейти на рассказ о главном, о том, с чем были связаны другие витки в спирали его жизни.
Старик успел вкратце поведать журналисту о том, что в селе Сарайшык он начал учебу в семилетней школе, которую затем закончил летом 1935 года. К этому времени ему исполнилось уже двенадцать лет, как его двоюродному брату Ельнару, когда они расстались.
Дальше, он вспомнил, как начиная с того же лета, он устроился работать к рыбакам в помощники, помогая им плести сети и вытягивать рыбу. Не забывая помогать своей маме, он подрабатывал разнорабочим у строителей. Возводили новые строения в Сарайшыке и в соседних селах. Жизнь на новом месте постепенно менялась, как, впрочем, заметно изменялась ситуация во всем Казахстане в те годы.
Шла мощная индустриализация. Прибывали новые люди из разных концов советской страны. Так, прошло еще пару лет.
Камбар увлекся и хотел было продолжить, но журналист извинился и сказал, что ему надо возвращаться. Он пообещал, что завтра непременно приедет, и Камбар расскажет, что же было дальше.
Они едва успели договориться, как услышали со стороны юрты громкий собачий лай и протяжные сигналы от клаксона «Уазика».
Глава 5. Ахан Атаев.
1937 год. Сарайшык. Гурьевская область. Казахстан.
Над степью всходило солнце, освещая правый берег реки и обширные археологические раскопки33 древнего города.
На раскопках находились археологи, прибывшие на днях из Саратова. Недалеко от раскопок стояли растянутыми брезентовые палатки.
В апреле в Гурьевской степи погода выдалась теплой и без осадков. Удачный сезон для раскопочных работ, так как летом нещадно палит солнце, и достают назойливые комары и мошкара.
Экспедицией руководил профессор археологии Аксютов Николай Петрович – заведующий археологическим отделением Саратовского областного краеведческого музея. Профессор Аксютов был специалистом по археологии Северного Прикаспия и давно горел желанием провести изучение археологического памятника «Сарайджук». Он шел к этому долгие годы и сейчас старательно пытался реализовать свою мечту вместе с коллегами по музею.
Археологическая партия Аксютова была интернациональной: русские, украинцы, прибалты и несколько выходцев из Кавказа и Средней Азии. Этих людей тесно связывало не только общее дело, к которому они относились с упоением и профессионализмом, но и святые узы товарищества.
И сейчас один из них ловко орудовал штыковой лопатой, аккуратно убирая верхний грунт земли, не относившийся к культурному слою. Другой центрировал и перенастраивал нивелир, третий делал отметки и вносил обновления в топографические карты, четвертый счищал кисточкой песок и осторожно сдувал пыль с появлявшихся на свет артефактов34, пятый вносил в дневник записи о новых данных, шестой, обходя остатки валов и осторожно переступая через них, фотографировал находки.
Из картонного репродуктора, закрепленного на шесте рядом с одной из палаток, зазвучала маршевая музыка, сопровождаемая хриплым голосом диктора:
«Раз, два, раз, два… так, молодцы! А теперь, перейдем к приседаниям».
Полы палатки, как боковые кошмы юрты, были высоко задраны. Временное жилище археологов проветривалось, и со стороны было видно, что внутри него стояли сколоченные из досок столы с деревянными лотками. В лотках лежали фрагменты недавно найденной глиняной и керамической посуды, домашней утвари, монеты и несколько украшений. Среди старинных артефактов находилось крупное серебряное кольцо, вероятно, принадлежавшее когда-то знатной пожилой женщине, а пара серёжек, лежавших рядом с серебряным кольцом, с простенькими разноцветными камушками, нанизанных на тонкие медные проволоки, явно использовались юной особой, знавшей толк в средневековой моде.
Ахан Атаев был единственным казахом в экспедиции. Как и все его коллеги, он прибыл из Саратова, и сейчас работал в поле. Ахан искренне радовался своему занятию. Его глаза, словно наполненные счастьем, искрились. В свои тридцать четыре года он наконец обрел смысл жизни после долгого эмоционального застоя.
Ахан слегка сдвинул на затылок широкополую панаму и, облокотившись о черенок штыковой лопаты, воткнутую в землю, вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Затем он поднял с земли фляжку с водой и сделал несколько глотков, жадно утоляя жажду.
Полевая работа, в отличие от интеллектуального труда в музейных кабинетах и лабораториях, требовала от археологов неимоверной выносливости, выдержки и чуть ли не любви к аскетическому образу жизни. Ведь им приходилось работать и в дождь, и в холод, и в знойную жару. Но Ахан, несмотря на его невысокий рост и интеллигентный вид, был достаточно силен и стоек к различным трудностям. Он самоотверженно орудовал лопатой в поисках артефактов. И уже на второй день, находясь под весенним солнцем и пыльными ветрами, на его голом торсе хорошо просматривался загар, а белозубая улыбка ослепительно сияла на посмуглевшем лице. По традиции в экспедициях бриться не рекомендуется, и мужчина-археолог должен носить бороду, но Ахан не обращал внимания на условности. Он ежедневно следил за собой: чисто брился и причесывался.
Археологи без отрыва от работы по очереди готовили еду, назначая ежедневно новых дежурных, обедали, отдыхали и снова приступали к делу. Но были и те, кому пришлось разместиться в домах местных сельчан, под напором их гостеприимства. Находясь часами, а то и целыми днями вместе с археологами, сельчане помогали, как могли, знакомились и начинали настойчиво звать в гости, ну а затем, пользуясь правами хозяев, требовали остаться на постой. Хотя, не все археологи соглашались на это, многие все же предпочитали романтическую обстановку на природе. Так им было удобнее, да и кому-то все равно нужно было постоянно находиться на раскопках и стеречь найденные артефакты.
Работа кипела. Выявленный культурный слой оказался в толщину около двух метров. Отчетливо просматривались стратиграфические напластования, отложившихся за время жизнедеятельности человека. Внутри напластований обозначились несколько строительных периодов. Каждая деталь, прослойка, пятнышко были важны для установления времени создания и использования найденного предмета. Сантиметры слоя могли хранить в себе какой-нибудь предмет, несший богатую информацию об этом месте, и о людях, населявших эту местность.
Жителям села нравилось, что с появлением археологов, в городище Сарайджук пришел порядок, и появилась даже некая гармония. А ведь еще совсем недавно все выглядело иначе. Тут и там виднелись вырытые ямы, означавшие, что на раскопках успели поорудовать черные копатели. Похоже, они искали что-то ценное, – драгоценные украшения, редкие монеты или какой-нибудь диковинный артефакт, – все, что могло бы пользоваться большим спросом у скупщиков старинных вещей и антиквариата. Вандалы своими хаотичными перекопами наносили непоправимый вред науке и огромный урон археологическим работам, уничтожая культурный слой. Но научный подход археологов к работе постепенно становился заметным для всех. На раскопках с каждым днем стали появляться ровные валы, проглядывались основы бывших когда-то строений, очертания комнат, следы от трубопроводных и отопительных систем. Бережно вскрываемые один за одним напластования давали археологам представление о приблизительном возрасте найденных в них предметах.
Ахан выпил еще немного воды и, отложив фляжку на землю, поправил на голове панаму. Лицо его было серьезным. Он развернул кожаный чехол, в котором были разложены по разным отсекам металлические шпатели, ножи разных размеров и разнокалиберные кисти. Его сосредоточенность объяснялась тем, что он приступал к более детальному и кропотливому занятию. Надо было попытаться как можно точнее восстановить все то, что лежало здесь до вмешательства черных копателей, понять сходство напластований и отложений, постараться отыскать в них все то, что могло бы оставаться после вандалов, а уже только потом приступать к изучению самих артефактов, применяя к этому делу полученные исследовательские данные.
Ахан спустился в земляное углубление и работал, стоя на коленях, согнувшись, когда к краю углубления подошел мальчик лет четырнадцати или пятнадцати и присел на корточки.
Ахан не сразу обратил внимание на мальчика. Он был увлечен работой. Сумев восстановить небольшой участок на месте раскопки, он наткнулся на черепок от фарфоровой чаши. По найденному фрагменту было видно, что чаша была не простой. Она имела необычную роспись, и ее покрывал тонкий, не вполне ровный слой бесцветной, слегка зеленоватой глазури. Такая посуда могла быть частью дорогого сервизного набора.
– Кто знает, может сам хан пользовался ею? – вслух проговорил Ахан, заметив наконец-то рядом с собой юного посетителя. – Здесь надо быть очень осторожным и не торопиться. Всё, как в жизни!
Счистив с найденного черепка налипший песок, археолог оторвался от своего занятия и, протянув правую руку мальчику, поздоровался с ним.
– Давно здесь сидишь? – поинтересовался Ахан. – А то я совсем увлекся делом.
– Нет, только подошел. – ответил мальчик и, положив руки на колени, остался сидеть на корточках у края углубления.
Он заметно приободрился после того, как поздоровался с Аханом, и теперь глядел на него с любопытством. Археолог понял, что мальчик стесняется заговорить.
– Кстати, меня зовут Ахан, – представился он и спросил:
– А тебя, сынок, как зовут?
Он продолжал глядеть на него снизу вверх, ожидая ответа на свой вопрос.
– Меня зовут Камбар, – ответил тот и смущенно улыбнулся.
С ним очень давно никто не говорил с теплотой. А этот, человек, чем-то отдаленно напоминавший ему отца, назвал сыном. Камбар будто врос ногами в землю и теперь никуда не мог отойти от этого человека. Он сидел на корточках рядом с Аханом и наблюдал, как тот продолжал орудовать кисточкой и бережно смахивать ею с черепка остававшуюся пыль.
– Камбар, а ты из этого села? – спросил Ахан, снова оторвавшись от артефакта, чтобы перевести дыхание и разогнуть спину. – Мы здесь уже третий день, но я тебя в первый раз вижу.
– Да, я живу в этом селе вместе с мамой, – мальчик указал на дома, стоявших вдали. – Но вчера и позавчера я был в соседнем селе. Помогал маминым знакомым строить сарай. Только что вернулся обратно от них.
– Сарай помогал строить! – воскликнул Ахан. – Ай да молодец! Выходит, что ты, Камбар, неплохой помощник.
Но Камбар не успел что-либо ответить на это. Неожиданно его кто-то окликнул. Мальчик и Ахан обернулись. Позади них стояла Нурбике. Весеннее светлое пальто на молодой женщине мило сочеталось с легким платком на голове, обрамлявшим её красивое лицо.
– Камбаржан, ты уже вернулся? – ласково поинтересовалась она у мальчика и, посмотрев на археолога, скромно поздоровалась с ним.
– Здравствуйте, – Ахан глядел на Нурбике завороженными глазами.
Ахан попытался продолжить общение, развернувшись в сторону женщины, но Нурбике, попросив Камбара не задерживаться допоздна, мельком глянула на Ахана и направилась в сторону села.
– Это твоя мама? – удивленно спросил Ахан у Камбара, провожая взглядом женщину, пока та не скрылась вдалеке среди сельских домиков.
Получив утвердительный ответ, он добавил:
– А где твой отец?
– Отца давно нет с нами, – грустно проговорил Камбар. – Он погиб, когда я был еще маленьким.
– Прости, – сказал Ахан и, улыбнувшись, спросил:
– А ты не хочешь поработать у нас? Нам как раз такой помощник нужен.
Камбар, услышав эти слова, нескрываемо обрадовался. Забыв о своей грусти, он тут же ответил:
– Да, дядя Ахан, а что надо будет делать?
– Ну, сперва пригласи меня к себе в гости, – хитро улыбнувшись, ответил археолог, но увидев, как Камбар замешкался, засмеялся и продолжил:
– А там дальше посмотрим, что тебе делать. Ну, как, согласен?
– Согласен, – радостно, но неуверенно ответил мальчик. – Надо будет с мамой поговорить об этом.
– Да, ты прав, – подбодрил его Ахан и, перед тем как вернуться к делу, добавил:
– Поговори с ней и потом дай мне знать. А пока прыгай сюда, но только аккуратно, не задень здесь ничего.
Когда Камбар оказался рядом с Аханом, тот снова склонился над куском старинной посуды и положил рядом с ней черно-белую палочку похожую на линейку. Археолог снова выпрямился и, подозвав одного из коллег, у которого висел на шее фотоаппарат, повернулся к Камбару и проговорил:
– Что если сегодня вечером загляну к вам. Как думаешь?
Мальчик посмотрел и молча согласился с ним.
В этот вечер Ахану удалось побывать в доме у Нурбике и Камбара. Они вместе сидели за столом в общей комнате и ужинали. Ахан рассказывал о Саратове, о музее, об археологических раскопках, иногда шутил, и не сводил глаз с хозяйки дома.
Женщина украдкой поглядывала на гостя и молча слушала его. Она не проронила ни слова за весь вечер и безмолвно ухаживала за ним.
Ахан быстро осушал очередную пиалу с чаем и, продолжая говорить, протягивал Нурбике свою пустую посуду, в надежде, что та в очередной раз поднимет свои очи и, обратив на него внимание, наконец-то заговорит с ним. Но Нурбике лишь молча принимала пиалу из загорелых рук мужчины и, наполнив её чаем, снова возвращала гостю.
Хотя Нурбике продолжала молча сидеть за столом, по ней было видно, что она не торопилась избавиться от гостя. И, похоже, ей было интересно слушать его, но её все же что-то сдерживало от общения с ним.
Поев, Камбар отправился спать. А взрослые, оставшись за столом, уже сидели в тишине.
– Не беспокойтесь, – вдруг снова заговорил Ахан, обращаясь к Нурбике. – Наше общение ни к чему не обязывает вас. Если, конечно же, вы сами не решите, что для вас главнее: просто знакомый археолог на раскопках рядом с селом или же мужчина в доме, который может стать для вас с сыном опорой в жизни.
Глава 6. Новая жизнь Ахана в селе Сарайшык.
1937 – 1941 годы. Сарайшык. Гурьевская область. Казахстан.
Только Ахан успел засыпать землей свою находку, как на раскопках появился председатель сельсовета – человек осанистый, с огромным пузом. Ахан, сделал вид, что работает, а сам издалека наблюдал за происходившим.
Председатель подошел к Аксютову, стоявшему рядом с палатками, и, показывая профессору какую-то бумагу, сказал ему что-то. Аксютов заметно занервничал. Он заговорил, размахивая руками. Председатель лишь пожал плечами, выпячивая вперед огромный живот. Аксютов вырвал бумагу из рук председателя и, отмахнувшись, скрылся в палатке.
Председатель, недовольно бормоча, удалился.
Ахан, предчувствуя неладное, встал и быстро направился в палатку к Аксютову. Войдя в нее, он увидел, что начальник сидел за столом и собирал свои бумаги в чемодан, лежащий раскрытым на столе.
– Ахан, это вы, – проговорил каким-то приглушенным и незнакомым голосом Аксютов. – Я подумал, что это председатель вернулся.
Но Ахан не дослушал профессора и спросил:
– Николай Петрович, что случилось?
– Павла Анатольевича арестовали, – проговорил Аксютов с еще более тяжелым голосом и, кивнув на стол, добавил:
– Вот, бумага пришла.
– Профессора Ревкова? – удивленно спросил Ахан. – За что?
– Пока не знаю, – ответил Аксютов. – Но нам приказано собираться и сегодня же возвращаться в Саратов.
– Как… в Саратов? – опешил Ахан от такого поворота событий. – Почему возвращаться?
– Я и сам против этого, – продолжил Аксютов. – Но приказы не обсуждаются.
В голосе профессора появились нотки тоски вперемешку с бессилием, Ахан стоял и ощущал их всем своим нутром, тоска и бессилие охватили и его. На столе находились артефакты, аккуратно сложенные по отсекам в деревянных коробках. Но для Ахана они не представляли уже никакой ценности. Весь его разум сейчас был охвачен золотой находкой, которая могла достаться не ему, а другим. Ахан стоял у стола и, глядя на Аксютова, не знал, что ему делать. Его загорелое и обветренное лицо сперва стало бледным, а затем серым. Внутри он будто разделился надвое. Он не мог решить, как поступить: бежать сейчас же на раскоп и спасать свою находку, или подчиниться приказу и собирать вещи.
– Что с вами? – вдруг спросил его Аксютов. – Вы не здоровы?
– Нет… – опомнился Ахан, поспешив успокоить своего руководителя. – …нет, со мной все нормально. Просто… просто это было для меня неожиданным.
– Скоро за нами прибудет транспорт, – сказал Аксютов, с пониманием глядя на Ахана. – Надо людям сказать: пускай собираются.
– Хорошо… Николай Петрович, – сдавленным голосом проговорил Ахан. – Я сейчас всех приглашу сюда, и вы сами им все объясните.
Археолог вышел из палатки и направился к коллегам. Он вынужден был молчать, чтоб не навлечь на себя подозрения.
Перед отъездом Ахан успел забежать ненадолго домой и попрощаться с Нурбике. Он пообещал вернуться в скором времени. Камбару он велел оставаться дома и не провожать их. Тот спокойно подчинился.
Транспорт вскоре прибыл в Сарайшык. И это окончательно рассеяло сомнения у археологов. Они все же успели собрать все свои вещи и, погрузив их по машинам, незамедлительно выехали на железнодорожный вокзал в Гурьев, дожидаться первого поезда до Саратова.
Археологам предстояло возвращение домой, но никто из них радости от этого не испытывал. Ощущение тревоги сопровождало их в пути.
И только Ахан не переставал думать о своей находке. Он беспокоился, представляя, как черные копатели наткнулись на золото и радостно кричали во весь голос. Под стук колес он начинал слышать их ликующие возгласы и улюлюканья. Ахану становилось от этого невыносимо. Он вскакивал с полки и отправлялся в тамбур. Закурив еще одну папиросу, он успокаивался и убеждал себя, что засыпал находку землей, и её никто не найдет. Беспокойство на время отступало, и в его голове рисовались радужные планы. Он представлял себя с Нурбике и Камбаром в богато обставленном доме. Они сидят вместе за обеденным столом и о чем-то мило разговаривают. Но яростный стук колес о рельсовые стыки, хлопанья дверей тамбура и хождения пассажиров между вагонами возвращали его в реальность.
За окном стали проноситься знакомые пейзажи, означавшие, что уже скоро будет конечная остановка. С приближением к Саратову на археолога вдруг навалилась жуткая тревога. Теперь он волновался не за находку, а за то, что ожидало его в Саратовском музее.
Он не задумывался о профессоре Аксютове и о своих коллегах. После приезда в город он старался избегать их всех. А, в скором времени, узнав о том, что академик Ревков обвинен в антисоветской контрреволюционной деятельности, якобы, существовавшей в музее, Ахан и вовсе отдалился от коллег. Спустя полгода, он узнал, что директора музея осудили по пятьдесят восьмой статье, как врага народа, и отправили на десять лет в один из исправительно-трудовых лагерей страны.
Ахан беспокоился за себя. Он переживал, что его планам могут помешать нынешние события, происходившие в музее. Он, как и все его коллеги, был вовлечен в следственные мероприятия. Частые допросы затягивались. Это все начинало раздражать и подкашивать самочувствие Ахана. Он был зол, но ничего не мог поделать с этим.
Прошло около года с того момента, как Ахан покинул Сарайшык. В отсутствие вестей от него, Нурбике сильно переживала. Похоже, память о прошлом, когда пропал её Шона, не давали покоя несчастной женщине. Нурбике не хотела, чтобы это случилось с ней в очередной раз. Каждую ночь она тихо молила бога, чтобы Ахан вернулся к ней живым и невредимым. Она говорила, что не в силах пережить потерю еще одного человека, ставшего для нее дорогим.
Но однажды небеса все-таки сжалятся над Нурбике, и Ахан появится на пороге её дома.
В августе 1938 года, после продолжительных допросов были арестованы профессор Аксютов и еще несколько сотрудников музея по тем же обвинениям, что были предъявлены академику Ревкову. Чудом избежав ареста, Ахан получил разрешение и уволился по собственному желанию. Его уже больше ничего не удерживало в Саратове, а Сарайджукское сокровище сильнее манило к себе, и он возвратился в Сарайшык.
В одну из ночей Ахан отправился к городищу.
Путь, освещаемый яркой луной, был близок, но почему-то Ахан решил запрячь лошадь в телегу и отправиться на ней. Близилась осень, и с реки потянуло прохладой. Становилось зябко, Ахан сидел в телеге, укутавшись в теплый плащ. Тихая ночь изредка нарушалась гулкими стуками колес телеги и недовольным лошадиным фырканьем.
Подъехав ближе к городищу, Ахан остановил лошадь и телегу у края раскопок. Он снял с себя плащ и, бросив в телегу, пошел дальше пешком. На месте было пусто: не стояли, как раньше, палатки, не раздавались голоса коллег-археологов, никто из них не ходил здесь и не работал. Оставленные второпях без рекультивации раскопы заметно осели после прошедших за год дождей, снежных буранов, оттепелей, палящего солнца и суровых ветров. Ахан задержался ненадолго среди песчаных валов: глубоко вдохнул и прислушался к ночной тишине. Как и раньше раздавались всплески речной воды. Ощущение прохлады нагоняло на него тоску и чувство одиночества. На миг Ахан вспомнил, как он вместе с другими участниками экспедиции прибыли на городище в прошлом году. Здесь еще несколько дней держались точно такие же прохладные ночи. Но Ахан быстро опомнился и откинул от себя ненужные чувства. Вспомнив о лопате, он вернулся к телеге и, прихватив необходимые инструменты, направился к тому месту, где находилось его сокровище.
Археолог знал свое дело. Он работал осторожно, стараясь не повредить золотой артефакт. Ему казалось, что золотой предмет мог быть небольшим и хрупким. И как только лопата коснулась металла, Ахан отложил её и принялся расчищать землю руками. Почва была плотной, но не твердой, а золотой предмет, показавшийся вскоре в земле, становился все больше.
– Так, это же… – воскликнул Ахан, освещая лодку фонариком, и тут же умолк, испугавшись, что его могли услышать.
Но кругом не было ни души. И только в темноте продолжала плескаться речная вода, и в стороне слышались недовольные фырканья лошади, желавшей поскорее вернуться в стойло.
– Не может быть! – шепотом проговорил Ахан, ошарашенный своей находкой.
Руки его затряслись. По телу пробежала дрожь. Ему неистово хотелось кричать, но кругом стояла тишина, и его могли услышать в селе.
Ахан сильно тряхнул головой, – ему показалось, что он сходит с ума, – и проговорил:
– Неужели, это та самая золотая лодка из легенды о ханской дочери? Выходит, что это было правдой!
Ахан упал и уткнулся лицом в землю, распластавшись перед своей золотой находкой на животе, будто она было неким новоявленным божеством. Его тело сотрясалось, раздались сдавленные рыдания. Он то истошно кричал, то плакал навзрыд. Но вот Ахан умолк. Он приподнял голову и, выплюнув изо рта комья земли, обессиленно лег на спину и часто задышал. Пар вырывался из его рта в ночной воздух. Он протер лицо и, пристально глядя в ночное небо, еле заметно улыбнулся. Постепенно его дыхание стало замедляться. И чуть погодя он и вовсе успокоился.
Ахан встал и отряхнулся. Его лицо выражало ощущение некоей легкости, похожей больше на опустошенность, словно вместе с криками внутри него освободилось от чего-то, но и не успело пока заполниться ничем. Наверное, ему требовалось время, чтобы полностью осознать, какую ценность он приобрел неожиданно для себя. Ведь, теперь у него есть на руках то, с чем он мог двигаться дальше к своей мечте. Но вместо радости он испытывал навалившуюся неимоверную усталость. Его движения были замедленными. Казалось, что тело стало ватным. Но ему надо было завершить работу и спрятать лодку подальше от чужих глаз.
Ахан поднял лопату и заставил себя продолжить освобождать золотую лодку от земли. И благо, что судно лежало на боку, словно её когда-то опрокинуло огромной волной на берег, и она осталась в таком положении. Вытащить из её внутренней части остававшуюся землю не составило особого труда. И уже спустя полчаса Ахан расширил вокруг неё яму.
Светало. Ахан забеспокоился: дома могли хватиться его, заподозрить неладное, пошли бы ненужные расспросы, а это было ни к чему. Он поторопился за лошадью, чтобы с её помощью вытянуть лодку из ямы.
Животное молча стояло на прежнем месте, встретив хозяина усталыми глазами. Ахан подошел к ней и, погладив нежно по загривку, освободил её от телеги. Лошадь обрадованно зафыркала и поплелась за ним к раскопам.
Ахан вытащил лодку на поверхность земли и перед тем, как перепрятать её в другое место, он решил отколоть от неё небольшой кусок в качестве образца для продажи, но у него ничего не получилось. Металл, будучи очень легким, в тоже время был невероятно прочным. Ахан даже пробовал сделать это топором, но металл не поддавался. Плюнув на эту затею, он временно спрятал лодку в ближайшем овраге до следующего раза. На большее у него уже не хватало сил.
В следующие две ночи Ахан приезжал сюда снова. За это время он успел вырыть глубокую яму-схрон: получилось объемное помещение в земле, куда могла полностью уместиться золотая лодка. Ахан укрепил стены тайника с помощью бревен и кирпичей, свозив из села стройматериалы на телеге.
Он сильно устал к концу третьей ночи, ведь ему приходилось не спать толком все эти сутки, пока он возился с золотой лодкой. И хотя, укрепление стен схрона получились не ахти какими, – один человек не был способен за такое короткое время на большее, – но это все же было лучше, чем ничего. Несмотря на усталость, Ахан радовался результату. Его лицо сияло в приятной усталости.
К середине третьей ночи со строительством потайного схрона было покончено. Ахан обмазал золотую лодку толстым слоем глины, сходив за ней на реку. Он решил перестраховаться: яркие лучи солнца, попав ненароком в яму, могли отразиться от корпуса лодки и случайно выдать другим её местонахождение. Ахан подождал немного, дав глине подсохнуть и хорошенько пристать к корпусу судна, а после принялся опускать её в схрон днищем кверху. Это было сделано на тот случай, если вдруг стенки ямы обрушаться и лодку засыплет землей, и он смог бы затем без особого труда вытащить её оттуда. В противном случае, так как лодка была достаточно большой, ему придется выгребать из неё на такой глубине очень много земли. Ахан установил золотую лодку на деревянные козлы и сам тоже спустился вниз и бережно, словно ухаживая за дорогим ему человеком, накрыл её большим куском брезента. Он тщательно подготовился к сокрытию своей находки. Всё до мелочей продумал и предусмотрел. Пришлось ему и днем попотеть: многими вещами он разживался по-разному, пришлось и на воровство пойти, чтобы не привлекать к себе внимания односельчан. Из последних сил Ахан завершил свое дело; он настолько обессилел, что ему еле удалось вылезти из схрона. Но оказавшись на поверхности, он некоторое время оставался лежать на земле. Он даже успел на несколько минут провалиться в сон. Но вдруг он очнулся и резко вскочил на ноги. Его вид был растерянным. Он не мог понять, долго ли провалялся на земле.
Яростно растерев ладонями заспанное лицо, Ахан пришел в себя и принялся накрывать схрон досками и заваливать их песком с дерниной. Получился ничем не приметный холмик, покрытый редкой степной растительностью.
Уставший и обессиленный, но довольный собой, Ахан возвращался под утро домой. И пока ехал, он улыбался, в нем начала зарождаться непреодолимая тяга к жизни.
Наступило утро. За окном щебетали птицы. Нурбике вышла из спальни в общую комнату и увидела сидящего за столом Ахана. У него были закрыты глаза. По всей видимости, он дремал: был слышен легкий храп. Она подошла и осторожно присела рядом с ним.
– Нурбике, будь моей женой, – проговорил Ахан и приобнял её, почувствовав, как она нежно прижалась к нему.
– Ты сейчас во сне разговариваешь? – прошептала она, глядя на Ахана, так как тот не открывал глаз.
– Нет, я наяву и серьезно, – сказал он и, открыв глаза, глянул на Нурбике и прижал её к себе посильнее, – Устал я скитаться по разным углам, как одинокий волк по степи. Хочу жить счастливо с тобой и Камбаром.
В комнату вошел заспанный Камбар. Он только что проснулся и услышал разговор взрослых. Мальчик подошел к маме с Аханом и ласково обнял их.
Прошел месяц. В сентябре Ахан с Нурбике поженились, устроив небольшую свадьбу у себя в доме. Они пригласили уважаемых односельчан. По желанию Ахана, к старейшинам присоединились сельский председатель, – тот самый, который приносил когда-то извещение Аксютову об аресте директора музея, пожилой и седовласый директор школы и недавно назначенный начальник районной милиции. К этому времени жара уже сошла на нет, а в огородах поспели овощи и бахчевые, так что на столах был собран богатый и яркий урожай, а в доме было не душно и комфортно.
В тот день Ахан был очень доволен тем, что у него все складывалось таким вот образом. Теперь в его жизни все будет только налаживаться. Он сидел за столом, слушая поздравления и пожелания о счастливой и долгой жизни с отстраненным и, в тот же момент, самодовольным видом. Он изредка уходил в себя, в свои мысли. Он думал, что подобное мероприятие было хорошим поводом собрать у себя всех нужных людей в селе и познакомиться с ними поближе. Здесь он теперь обосновывался навсегда, и поэтому он был доволен собой, своим удачным расчетом.
На долгую и счастливую жизнь деньги у него теперь имелись. Почти имелись. Надо было только постараться вывезти золотую лодку заграницу и продать ее коллекционерам. А после, получив за нее солидную сумму денег, изыскивать любую возможность, чтобы вернуть себе обратно родовые пастбища и земли. В Ахане в этот вечер зародилась новая мечта. Он радовался и еще больше крутился рядом с гостями: собственноручно освежал пиалу председателя сельсовета, подливая в нее очередную порцию ароматного чая, заискивал перед директором школы, стараясь аккуратно блеснуть своими академическими знаниями, и не забывал угождать начальнику милиции, подкладывая закуски в его тарелку. Он думал, что в недалеком будущем пригодятся такие знакомства. Гости, видя в нем отзывчивого и готового помочь человека, добродушно открывались ему и подпускали к себе ближе. Ахан умел преподнести себя с лучшей стороны. Его образованность вкупе с солидностью, которые он умело применял с гостями, не перегружая их фальшью, больше всего подкупали их в нем. А еще, все помнили, что молодой человек был ученым, принимавшим участие в археологических раскопках средневекового городища. Но об этом гости все же старались молчать. После случившегося с Саратовскими археологами, в селе больше не вспоминали о них и, вообще, о раскопках, да и об археологии тоже. Сам Ахан ни разу не заикался на эту тему. Но, по азарту, с которым он ухаживал за директором школы, было понятно, что его сейчас интересовал вопрос о работе. И сельская школа становилась самым оптимальным вариантом для него.
Действительно, Ахан присматривал для себя работу. Об этом вскоре узнал директор школы. Он искренне обрадовался этому известию и самолично предложил Ахану устроиться к ним учителем истории. Но вакантными были многие места в сельской школе, не хватало учителей по нескольким предметам. И, одному учителю зачастую приходилось закрывать два, а порой и более дисциплин, чтобы сельские дети не отставали в учебе. Ахан долго не думал над предложением директора и согласился начать работу безотлагательно. Помимо истории, ему пришлось совмещать преподавание уроков географии с обучением детей немецкому языку.
Об одном жалел Ахан, и он любил подчеркнуть это, когда общался дома с Нурбике, стараясь проникнуться большей симпатией к жене: ему не суждено было обучать её сына в школе. Как раз в этом году Камбар закончил свою семилетку, подрабатывая все лето 1938 года то у местных рыбаков, то у строителей.
Ахан был неплохим учителем. Он быстро завоевал к себе расположение детей и взрослых, и не только в школе. Он стал уважаем среди многих местных жителей. Был у него такой дар. Он умел понравиться человеку, несмотря на его возраст. Ему удавалось немыслимым образом находить к каждому свой персональный ключик от потаенной внутренней дверцы, чтобы через нее проникать глубже в сознание человека и оставлять о себе что-то: будь то какое-нибудь воспоминание, и не обязательно приятное, а может и неизгладимое впечатление или какая-то яркая деталь, но которая, впившись своими невидимыми цепкими когтями, до поры и до времени сидела бы в человеке, покуда он не вспомнит о нём. И это умение Ахана сослужит ему большую службу как в настоящее время, так и в последующие годы его жизни.
Спустя время, Ахан стал директором школы. Пожилой директор, уходя на пенсию, без промедления рекомендовал в райкоме кандидатуру своего преемника. Соглашаясь на это, Ахан понимал, что с должностями и различными званиями его возможности становились выше в достижении большей цели.
В начале осени 1938 года Камбар надумал продолжить учебу в городе. В этом деле не обошлось без участия Нурбике. Она беспокоилась за будущее сына. Она понимала цену образованию. С появлением в доме Ахана, она попросила его поговорить с сыном об этом. И тому не стоило особого труда убедить пасынка в этом.
Камбар подался на учебу в Гурьев. Он поступил в фабрично-заводское училище35, открывшее свои двери в 1932 году. За время учебы, Камбар периодически возвращался домой на побывку: навещал маму с отчимом. Совместным детям у Нурбике с Аханом так и не суждено было появиться. Но Ахан не страдал из-за этого. Вовсе нет, его разум был занят все это время другим. Он часто думал о золотой лодке и грезил: в недалеком будущем ему должен был выпасть шанс; и ему удастся достичь своей мечты.
Быстро пролетели два года. Камбар в свои семнадцать лет заметно возмужал и повзрослел. Многие вещи становились понятными. Он научился разбираться в людях.
Отношение Ахана к Камбару не изменилось. Характер у Ахана покладистый Он обладал умением располагать к себе людей. Несмотря на то, что у него с Нурбике не было своих детей, к пасынку он продолжал относится ровно. Он никогда не обижал его, но и отеческой ласки от него Камбар не чувствовал. Но все же относился к Ахану с уважением, как к своему родному отцу. Он всегда старался слушаться его во всем. И все же у Камбара все чаще возникали противоречивые мысли об Ахане, о которых он не решился бы никогда высказаться в слух, а тем более поделиться с ними с отчимом и с матерью. Не делиться с отчимом – это-то понятно, а с матерью – чтобы не обидеть ее лишними догадками и подозрениями.
Ахан старался показаться в селе своим человеком. Но однажды, в очередной приезд Камбара, возник момент, когда настоящая сущность отчима стала вылезать наружу. Ахан был полон ненависти к советской власти. И вот, вернувшись как-то вечером в пьяном состоянии домой, он принялся выговариваться вслух о том, что ненавидит эту власть и желал бы восстановить былое, ханское правление в степи.
– Хан… – заговорил пьяный Ахан, сжимая свой кулак и захлебываясь от скопившейся внутри него ненависти. – …нам нужен хан. С его помощью мы наведем порядок в степи и восстановим былую власть. Прогоним этих красноперых!
– Но, ведь ханов больше не существует, – недоуменно проговорил Камбар. – Их уже давно нет рядом с нами.
– Ничего ты не понимаешь, – злобно ответил Ахан, разведя руки в стороны, словно тем самым хотел сделать акцент на себе. – Как видишь, не все кандидаты еще исчезли…
Но тут он осекся, увидев удивленные глаза пасынка. Поэтому тут же попытался выйти из возникшего неудобного положения.
– Нет, ты неправильно меня понял, – взволнованно и как-то неуклюже заговорил Ахан. – Я имел ввиду, что, наверняка, кто-то из потомков султанов или ханов остались в живых и живут сейчас заграницей. Кто-то из них точно имеет полное право быть поднятым на белой кошме в степи36.
– Я не думаю… – продолжил Камбар. – Я не думаю, что кто-то из них осмелится появиться здесь в это время. Их, как классовых врагов, тут же схватят и арестуют.
– Классовых врагов, говоришь? – процедил сквозь зубы Ахан. – А ничего, что твой отец, Шона, тоже был классовым врагом? А твоя мать, выходит, была женой классового врага?
У Ахана в этот момент глаза налились кровью от злости. Он словно не видел перед собой ничего и готов был сейчас вцепиться в горло пасынку. Но Камбар опередил отчима и поспешил его успокоить.
– Простите, дядя Ахан, – проговорил он. – Я не нарочно, но другого определения я и не знаю. Ведь, вы сами обучаете детей истории в школе, говоря, что тот, кто посягается на свободу другого человека или эксплуатирует его словно раба, то это и есть классовый враг нашего социалистического общества. Или не так?
– Все верно, – устало проговорил Ахан и сел на стул, стоявший у стола. – Спорить бесполезно, тем более, когда эту историю переписывают как хотят и сколько хотят.
– Не понял, – удивился Камбар. – В смысле, переписывают?
– Подрастешь – поймешь! – коротко ответил он и принялся искать на столе ковш, чтобы зачерпнуть воды из стоявшего рядом на табуретке бака.
Ахана начинала мучать жажда, но Камбару казалось, что эта была та самая, настоящая глубинная ненависть, которая, став за долгие годы огромной и сильной, сидела в отчиме и разъедала его, постепенно лишая разума, сил и энергии. От того и мучила его жажда. Будто вода могла помочь ему избавиться от этого. Как же! Здесь даже святая вода будет бессильна помочь в этом, ибо этим человеком двигала месть.
– А ты…– начал осторожно Камбар, пока тот жадно пил воду из ковша, проливая часть на свою могучую грудь. – …ты, дядя Ахан, за кого был?
– Конечно, за наших! – резко ответил Ахан, чуть не поперхнувшись водой.
Он не ожидал подобного вопроса от пасынка. Он блеснул глазами, словно пытаясь в ярости испепелить Камбара, и, протерев рукавом рот, тихим голосом спросил у него:
– А ты зачем об этом спрашиваешь, Камбар?
– Просто… – также тихо ответил он. – … вспомнил о своем отце…
– А, ну тогда ладно… – протянул довольным голосом Ахан и снова поднес ковш ко рту.
Сделав еще пару жадных глотков, он поставил посуду на стол и продолжил говорить о своем. Камбар в это время смотрел на отчима и уже ничего не говорил ему в ответ. Он молча сидел за столом напротив него и, продолжая глядеть на его лицо, освещавшееся керосиновой лампой, стоявшей там же на столе, думал о своем. Ему никогда не приходилось видеть своего отчима в таком виде. И он теперь машинально сравнивал его со своим родным отцом. Раньше ему казалось, что покойный Шона с Аханом были очень похожи и не только внешне, но и характерами. Они оба были сильными и волевыми личностями. Но так Камбар думал лишь до сегодняшнего дня. И сегодня он окончательно понял, что Ахан все же отличается от Шоны своим внутренним миром, в которой сидят озлобленность на нынешнюю власть и мысли о мести. Глядя на отчима, он понимал, что, дав согласие на то, чтобы его мама вышла замуж за Ахана, он предал таким образом своего отца. Но как только он подумал об отце, в его голове возник вопрос: а каким бы был сам Шона, если выжил, вернувшись из лагеря? Задумавшись об этом, он тут же попытался оправдать его в своих глазах, сравнивая его с Аханом, так как тот тоже вел борьбу против установления новой власти. Но несмотря на это, думал Камбар, он не помнил ни одного случая, чтобы замечал в глазах своего отца столько ненависти, сколько он сейчас видел в глазах этого человека.
«Словно какой-то дикий зверь сидит там у него внутри, – думал Камбар, глядя на Ахана. – Он жаждет власти любой ценой, а мой отец всего лишь пытался защитить и спасти то, что имел».
Камбар смотрел на отчима и вспоминал, как они вместе с ним и мамой сидят за одним столом, ужинают и, общаясь о чем-то, смеются. Затем он видит, как Ахан сидит рядом с ним на раскопках и учит, как надо медленно орудовать кисточкой, чтобы не повредить ценный артефакт. Думая об этом, Камбар моментально забывал о плохом. Откуда не возьмись вновь появлялось теплое отношение и уважение к этому человеку.
Ахан действительно очень сильно привязался к Камбару и полюбил Нурбике. Полюбил их по-своему, по-ахановски. Его любовь была не такой трепетной и с розовыми оттенками, как об этом пишут в любовных романах. Ахан предпочитал стоять ногами твердо на земле, нежели витать в облаках на невидимых крылышках. Его любовь к новой семье обладала больше реальными оттенками, и если это потребуется для их совместного счастья, то и пыльно-землистыми оттенками войны. Он мог в любую минуту взяться за оружие, чтобы идти к своей цели. А против кого он возьмет это оружие, время покажет.
Желание отомстить за гибель своих родных, которые также, как и Шона, оказывали вооруженное сопротивление большевикам в начале 20-х годов, брало в нем верх. Ахан неистово хотел вернуть себе былое. Он мечтал вернуть богатство своего рода: земли, усадьбы, драгоценности, в общем все то, что когда-то было отнято у него и его родных, которых уже нет рядом с ним. И его мечта о преумножении своего статуса ханской властью теперь также не давала ему покоя. Да и метод немецкого профессора Косинны все не выходил из головы. С появлением золотой лодки лишь еще больше укрепилась его вера в правоту метода национал-социалистов и их историческому праву. И когда Ахан выговаривался Камбару, что для степи нужна другая власть и правитель, он имел в виду себя. Подобные мысли все чаще овладевали им, отвлекая от проявления чувств и ласк к своим близким. Да и сам он по своей натуре был сдержан в проявлении подобных эмоций.
Камбар продолжал молча слушать Ахана. Он никогда не вступал с ним в споры и полемику. А сегодня, услышав его откровения, решил высказать в начале свое мнение, но получив серьезный отпор, остановился, чтобы не вызывать конфликта в доме. Тем более, что его мама сейчас отдыхала в другой комнате и он не хотел, чтобы она просыпалась из-за этого. Воспитание не позволяло ему перечить степным обычаям. Он уважительно относился к отчиму как к старшему по возрасту человеку, заменившему ему отца и кормильца, а его матери мужа. Но мысли, высказанные Аханом в пылу ярости и гнева, звучали для него слишком противоречивыми. Сравнивая их с информацией, полученной из уроков истории, а также видя, какие изменения принесла Советская власть в их степь, мысли отчима становились сбивчивыми и несоответствующими реальности.
В какой-то момент Ахан начал сильно зевать. Его клонило в сон, и он готов был уснуть прямо за столом. Увидев засыпающего отчима, Камбар помог ему встать и, отведя в комнату, уложил спать. Сам Камбар лег на полу, укрывшись пахнувшей овчиной тулупом. На этом их беседа на политическую тему закончилась. К ней они уже больше в ближайшее время не возвращались. Хотя, серьезные разговоры между ними ещё предстоят впереди, но только они возникнут позже и уже при других обстоятельствах.
Пришла весна 1941 года. Камбар с Аханом старались не возвращаться к теме их прошлого разговора, предпочитая сохранять спокойную и размеренную жизнь в селе Сарайшык. Ахан беспокоился, что пасынок, если не специально, то нечаянно, поведает кому-то в селе об этом. Он понимал, что за подобные настроения его арестуют и надолго, а с этим он в одночасье лишиться возможности идти к своей мечте. Поэтому он вел себя тихо, дал подобие зарока, что больше никогда не станет трепать языком нигде: ни дома, ни на улице, ни на работе.
Но шло время, никто за ним не приходил. Ахан постепенно успокоился. Он стал видеть в пасынке своего соратника, который был потомком таких же, как и он сам людей. Наверное, произнесенные слова Камбара о «классовых врагах» он воспринимал теперь по-своему. Ахан видел в пасынке надежного единомышленника и брата по оружию. Но у повзрослевшего Камбара были свои виды на жизнь. В скором времени он должен был заканчивать учебу в Гурьеве и возвращаться домой. В его планах было после окончания обучения остаться в городе и устроиться на работу в Госрыбтрест. Он проходил там практику, и его уже знали, как порядочного и ответственного работника.
Ахан больше не подходил к раскопкам средневекового городища Сарайджук, да и, вообще, не лез отныне в археологию. Все материалы, которые у него когда-то были на руках, включая те, что были на немецком языке, он сжег в тот же день, когда еще находился здесь в Сарайшыке, перед отъездом в Саратов. Он ждал своего случая и кроме своих директорских обязанностей не лез никуда. Но это был не страх ареста после случившегося с его бывшими коллегами, а его вынужденная осторожность. Неимоверное терпение наделяло его сверхъестественное умением выжидать. Он ценил в себе эту осторожность и не мог позволить, чтобы какая-то глупость могла разрушить все.
Безостановочно и неумолимо шло время. Ахан не терял надежду, что шанс ему когда-нибудь выпадет в жизни. Он был в этом уверен. Он делал все, чтобы добиться своей цели. Пусть даже если он делал небольшие шажки к этому, он все же двигался вперед. Став директором школы, он планировал не задерживаться долго на этом месте. Он продолжал выстраивать отношения с нужными людьми в районе и постепенно переключился на город. Выезжал туда в командировки, чтобы налаживать необходимые связи и изыскивать возможности для выхода на других людей, находившихся, как, наверное, он думал, в этой жизни выше других, и с помощью которых он смог бы затем постепенно начать реализовывать свои планы. Ему надо было найти выход на надежные каналы с коллекционерами и скупщиками антикварных изделий. И так как он был уверен, что не сейчас, так позже у него все получится, он старался оставаться спокойным. Единственное, что его мучало, это необходимость поддержания политики нынешней власти, дабы расти и входить в окружение тех людей, которые ему были необходимы.
Поэтому, Ахан спокойно и уже без истерик продолжал трудиться на невыносимую для него советскую власть. Каждый день идя на работу он считал шаги, словно они неумолимо приближают его к цели. И было похоже, что Ахан превратил это в некую игру, но он не предполагал, что так скоро она станет неизбежной реальностью. Ожидая всем сердцем, что скоро все разрешится в его пользу, он и в своих снах не мог предположить, что сейчас он находится уже совсем близко от своего шанса.
Ранним утром 22 июня 1941 года войска фашистской Германии вторглись на территорию СССР. Началась Великая Отечественная война.
Глава 7. Легенда о золотой лодке.
Весна 1991 года. Сарайшык. Гурьевская область. Казахстан.
– Это же Дикий, – встревоженно проговорил старик Камбар и устремился в сторону своего жилища.
За ним поспешал журналист. Кто-то залез в его машину и усиленно сигналил в гудок.
Старик с журналистом подбежали к «Уазику» и увидели, сидящих в салоне автомобиля, испуганных ребят. Рядом с машиной бегал огромный тобет и, скаля свои белые клыки, неистово лаял и рычал. Мальчики совсем забыли про собаку старика, но, увидев рычащего на них Дикого и вспомнив о его свирепом нраве, успели заскочить в машину журналиста. Им повезло, что в это утро он появился здесь.
– Дикий, фу! – крикнул Камбар, подбегая к машине. – На место!
Тобет остановился. Прорычав еще пару раз, он подчинился хозяину и отошел к юрте. Там пёс прилег рядом со входом и принялся наблюдать за происходящим со стороны.
Старик Камбар открыл скрипучую дверцу «Уазика» и помог ребятам выйти из машины. Он тепло обнял их и, велев поздороваться с журналистом, представил их ему.
С того времени, как Камбар похоронил свою Кунсулу – мать Мендеш и бабушку Мансура и Райхан, – прошло пару лет. Камбар радовался, что его дочь вместе с детьми переехала жить к нему в Сарайшык. Но, это случилось не по счастливому стечению обстоятельств. Вскоре, после кончины Кунсулу, у Мендеш умер муж. Вместе горе пережить легче, вот и собралась осиротевшая семья, чтоб помогать и поддерживать друг друга
«Не было бы счастья, – порой задумчиво вздыхал старик. – Да вот, проклятое несчастье помогло. Ну, хоть перед смертью чаще буду видеться с внуками».
Тяжело переживал старик потерю супруги: сильно тосковал без нее. Это сейчас он мог реже отлучаться из дому. А раньше старался уходить на пастбище надолго. Здесь ему ничто не напоминало о ней. Единственным посетителем в его владении был Мансур, да иногда к нему присоединялся Баубек.
Журналист забрался в уазик. Старик налил ему на дорожку верблюжьего молока, подал пиалу. Журналист поблагодарил, выпил и громко крякнул от удовольствия. Мальчишки засмеялись. Гость весело подмигнул им и укатил в город.
Старик Камбар повернулся к ребятам. Обняв их с теплом, он произнес:
– Мансур, Баубек, какие вы молодцы: обрадовали старика своим появлением! А то я думал, что совсем одичаю здесь скоро в своем гордом одиночестве и забуду разговорную речь.
Он потрепал ребят по головам и гордо добавил:
– Но, как видите, не дают. Газета мной заинтересовалась. Прислала ко мне журналиста с утра. Наговорился с ним наперед, но для вас, мои хорошие, я в любое время открыт для общения. Так что рассказывайте, что у вас там стряслось.
Ребята удивленно переглянулись.
– Вы оба чем-то озабочены, – поспешил успокоить их старик, продолжая улыбаться, от радости.
Он подошел к топчану и, сев на край деревянного настила, подозвал к себе ребят. Те подошли и сели рядом.
Камбар обнял детей и слегка повелительным голосом проговорил:
– Ну, давайте, выкладывайте, что у вас там стряслось?
Мансур с Баубеком говорили без остановки, стараясь побыстрее выдать все то, что сидело у них внутри со вчерашнего вечера. От нахлынувшего волнения их голоса то сплетались в один звук, то разъединялись и превращались в один шумный гвалт.
Старик Камбар сперва не понимал, о чем говорят ребята. Но как только до него дошло, о чем идет речь, он вздрогнул и взволнованно спросил:
– Золотая лодка, вы что нашли её?
– Ну да, – воскликнули в один голос ребята, указывая в сторону реки. – Там! Мы же говорим, что она лежит недалеко от берега.
Но Камбар не отреагировал на их слова. На его лице появилась тревога. Много лет назад ему пришлось стать случайным свидетелем разговора о золотой лодке. Камбара чуть не засекли тогда. Ему грозила серьезная опасность, но он успел унести ноги.
Ребята замолкли и вопросительно уставились на старика.
– Деда, – забеспокоился Мансур и дернул его за плечо. – Что с тобой?
Камбар тут же спохватился и, заставив себя улыбнуться, произнес:
– Ничего, внучек. Просто, вспомнил кое о чем.
Но голос его слегка дрогнул, да и улыбка получилась натянутой и неуклюжей.
Поняв об этом, Камбар отвел взгляд и, вглядываясь вдаль, сказал:
– Все нормально, дети. Продолжайте, что там было дальше?
Но Мансур, чувствуя настроение деда, прижался к нему плотнее, взял за руку и спросил:
– Деда, ты знаешь что-то о золотой лодке?
– Нет, что ты, Мансуржан, – ответил старик. – Просто вспомнил легенду о ней.
– Легенду о золотой лодке? – удивился Мансур, глянув на дедушку. – Я о ней никогда не слышал.
– Это старая легенда, – ответил старик и, посмотрев на Баубека, сидевшего с другой стороны от него, добавил:
– Я чуть позже расскажу вам о ней.
Старик Камбар ещё раз улыбнулся. На этот раз улыбка получилась мягкой, без фальши, и ребята заметно успокоились. Но беспокойство, сидевшее внутри Камбара, все никак не отпускало его.
Баубек, похоже, вспомнив о чем-то, дернул за руку друга и воскликнул:
– Мы же о главном-то не сказали!
Перебивая друг друга, ребята рассказывали о том, что лодка была необыкновенной и, скорее, даже волшебной, так как могла переносить людей сквозь время. Старик не поверил. Как такое может быть, чтобы лодка, пусть даже и золотая, могла переносить во времени людей? Это больше смахивало на бред какой-то. Но воспоминания, нахлынувшие на него из прошлого, не давали покоя Камбару. Ведь однажды, находясь в диверсионной школе, он стал невольным свидетелем разговора о чудесном артефакте.
В груди Камбара неприятно защемило. Всем своим нутром он почувствовал острую опасность, исходившую от лодки. Старик был уверен, ему надо сходить к ней одному и провести разведку.
– Ребята, – сказал Камбар. – Завтра сходим туда вместе и посмотрим. Утром вернется журналист, мы с ним закончим беседу и после этого сходим, поглядим на вашу золотую лодку. А пока, предлагаю заняться делами по хозяйству и заодно приготовить для нас поесть.
Мальчики с радостью восприняли предложение Камбара. Они принялись помогать старику наводить порядок в юрте, подметать и чистить двор. А когда ребята закончили, уже наступил вечер, и они вместе сели за поздний ужин.
На улице становилось прохладно, и дастархан37 накрыли на низком столе, стоявший в центре юрты.
За едой старик Камбар принялся рассказывать ребятам легенду о золотой лодке:
«Было это давным-давно, – так начал Камбар свой рассказ, стараясь придать ему восточную нотку, схожую со сказкой про калифа-аиста38, которую в детстве часто слышал от мамы, – в незапамятные времена, в городе Сарайджук, который был сравним своим величием, наверное, только лишь с Багдадом. Однажды, в прекрасное послеобеденное время, великий хан – правитель тех земель, предавался отдыху. Он даже смог немного вздремнуть, утомленный дневным зноем, и теперь находился в прекрасном расположении духа. Лежа на топчане, устеленном мягкими одеялами, хан пил ароматный жасминовый чай из тонкой фарфоровой пиалы. Чай был настолько вкусным и бодрящим, что после каждого глотка хан от удовольствия поглаживал бороду. Словом, он был, что называется, на вершине блаженства. В такой час ему нравилось размышлять о своих детях и строить планы на будущее. Его любимой дочери исполнялось на днях пятнадцать лет, и хан желал придумать что-то интересное для нее, что-то запоминающееся, но никак не мог сообразить, что именно. У его дочери было все, что могла пожелать себе девушка ее возраста. И поэтому хан был не на шутку озадачен тем, что же такого еще необычного можно придумать, чтобы удивить и обрадовать дочь. Несмотря на такую сложную для него задачу, хан продолжал оставаться в хорошем расположении духа. Он был уверен, что эта задачка в скором времени должна будет разрешиться. Ведь, когда ему становилось слишком затруднительно с поиском или принятием решения в каком-то деле, он полагался на своего визиря. И тот всегда находил для своего хана ответы на любые сложные вопросы. А так как этим утром хан уже успел озадачить визиря, то сейчас он велел пригласить к себе его; и тот тут же появился перед ним, не заставляя ждать себя долго. Визирь всегда находился поблизости. Он знал о том, что час послеобеденного отдыха хана самое то время, когда что хочешь ему говори, о чем хочешь проси и советуй, – хан внимательно выслушает и ни на что не рассердится. Так было всегда, и так было в тот день, о котором идет речь. Визирь появился перед ханом и, ничего не говоря, просто поклонился ему и молча встал в стороне. Хан удивился и, приподнявшись на топчане, спросил: «Чем озабочен ты, визирь? Почему на твоем лице я вижу печаль?» Визирь положил руку на грудь и, низко поклонившись своему повелителю, ответил: «О, мой великий хан! Я не могу сказать, опечалено ли мое лицо или нет, но хорошо знаю, что у ворот дворца стоит бродячий торговец со всякими диковинными товарами; и у него есть золотая лодка, которая могла бы приглянуться вашей дочери. И еще я знаю, что у нашего города нет пруда, на котором она могла бы кататься в этой золотой лодке». Хан тотчас кликнул слугу и велел привести торговца. Торговец пришел ко дворцу. Это был, скажем, среднего роста человек, одетый в поношенный дорожный кафтан, а на голове носил запыленный и выцветший тюрбан. По нему было видно, что он прибыл откуда-то издалека. Торговец приволок с собой телегу, на которой лежало что-то большое, полностью покрытое плотной и неброской тканью. Он сдернул ткань и обнажил лодку. Великий аллах! Красота-то какая! Золотая лодка ослепительно сияла и переливалась в лучах солнечного света. Хан с визирем осмотрели всё судно, всё ощупали и перетрогали весь её корпус на каждую ширину пальца, а потом хан произнес: «Я беру эту золотую лодку. Чего ты просишь за неё?» Почтительно склонившись, торговец проговорил в ответ: «О, всемогущий и достопочтимый хан! Эту лодку я нашел в Аравийской пустыне по пути следования сюда с караванами. Она не принадлежит мне и для меня ничего не значит. И да простит меня великий повелитель, если он согласится с тем, что я скажу, что эта золотая лодка станет для ханской дочери самым лучшим подарком. Я готов отдать её даром!» Но хан даже не стал слушать честного торговца. Он велел принести ему сундук с золотыми монетами и милостиво отпустил его на все четыре стороны. В тот же день ханские мастера принялись за строительство пруда недалеко от стен города. И когда, спустя несколько дней, водоем был готов, ханская дочь, довольная подарком отца, стала проводить всё своё время на водоеме: каталась по воде на золотой лодке, распевала вместе с подругами песни и кормила птиц, слетавшихся к водоему. Хан был очень доволен. Он подарил визирю новый халат не хуже своего и, вдобавок к этому, повысив ему жалование, похвалил: «Вот это славная покупка! Ни один хан, с тех пор как стоит город Сарайджук, и даже ни один багдадский калиф не мог похвалиться таким имуществом! Теперь осталось только подобрать для моей любимой дочери достойного жениха и готовиться к свадьбе. Богатое приданое у неё уже имеется!» Но к великому несчастью, ханской дочери не суждено было радоваться долго подарку отца. В один из дней она внезапно заболела и вскоре умерла. Огромное горе свалилось тогда на хана…»
– Деда, – прервал его Мансур, – а как ты думаешь, произошла ли на самом деле такая история или это просто сказка?
– Город Сарайджук, – ответил Камбар, – здесь был уж точно. Об этом говорят развалины на берегу нашей реки. А вот в истории о золотой лодке я сам до сегодняшнего дня не был уверен, пока не услышал от вас, что она существует на самом деле. Хотя, раньше, когда был маленьким, я верил в легенду о ней и даже мечтал найти эту лодку.
– Деда, – снова заговорил Мансур, – а ведь эта лодка и вправду золотая. Выходит, она и есть та самая лодка, которую привез сюда бродячий торговец из Аравийской пустыни?
– Не знаю, сынок, – проговорил старик Камбар и, улыбнувшись, добавил:
– Я всего лишь приукрасил свой рассказ, чтобы тебе с Баубеком было интересно слушать. Кто знает, может быть раньше происходило в этих местах что-то подобное? Не может же быть, чтобы в такой огромной степи не происходило ничего не обычного!
– Дедушка Камбар, – вступил в разговор Баубек, сидевший до этого в молчаливой задумчивости. – Почему в легенде нет ни слова о том, что лодка была волшебной?
– Не знаю, дорогой, – ответил старик Камбар. – Давай-ка мы лучше завтра об этом попробуем узнать. Сходим вместе к лодке и постараемся во всем разобраться. А сейчас надо ложиться спать.
Ребята заметно приуныли, но не стали возражать старику. Пока он выходил во двор по нужде, они прибрались на столе, а затем принялись стелить для себя постель. Отодвинув стол к стене юрты, они бросили поверх ковра несколько напольных матрасов, пару подушек и легли спать.
Вернувшись в юрту, Камбар запер створки входной двери на щеколду и, подойдя к своей кровати, лег в неё, сильно заскрипев пружинами.
– Кстати, – спросил он у детей, как-бы, между прочим. – где, говорите, вы оставили лодку?
– Она находится недалеко от нашего места, – проговорил Мансур. – Где мы обычно рыбачим. Там еще поблизости стоит одинокий карагач. Помнишь?
– Да, помню, – ответил старик и добавил:
– Надеюсь, не уволокут её оттуда за ночь.
– Не должны, – сказал Баубек. – Она лежит в стороне от дороги, за кустами.
– Ну, тогда ладно, – проговорил Камбар и затих.
Старик теперь представлял себе это место, где находилась золотая лодка. Ему оставалось только дождаться, когда мальчики заснут крепким сном.
Спустя немного времени в юрте стало совсем тихо. Мальчики еле слышно сопели, лежа на полу под теплыми одеялами. Сквозь открытый шанырак на ночном небе замерцала пара звезд.
Камбар глянул на спящих детей и решил еще немного подождать, чтобы ненароком не разбудить их. Ему совсем не хотелось спать, но не от того, что он должен был вскоре идти. Мысли о прошлом все не давали покоя.
В юрте раздался слабый стон. Кто-то из ребят зашевелился во сне и Камбар отвлекся от своих мыслей. Он снова глянул на ночное небо сквозь шанырак. Оно было усыпано мириадами звезд. Старик понял, что пора.
Аккуратно встав с кровати, и стараясь не издавать ни единого звука, он накинул на себя одежду и тихо вышел из юрты.
Во дворе к нему подбежал Дикий и завилял хвостом.
Старик Камбар взял велосипед Мансура и, поманив тобета за собой, двинул в ночную степь.
Ребята продолжали мирно спать в юрте. Мансуру опять снился сон. Во сне он видел себя идущим по городской площади. Вокруг стояли средневековые здания, но в городе было пусто. Стояла звенящая тишина, будто вся живность замолчала в ожидании рассвета. Мансур шел и ему казалось, что сама тишина вышла в центр города, чтобы встретить что-то очень важное.
Мансур шел по площади и слышал, как под ногами у него стучат подошвы его обуви о брусчатку. Но, эту тишину постепенно нарушают доносящиеся откуда-то издалека сначала рычание, а затем свирепый лай собаки.
«Это же Дикий», – подумал во сне Мансур.
Мальчик тревожно принялся оглядываться вокруг. Ему казалось, что пёс может в любое мгновение выскочить откуда-то и наброситься на него.
В этот момент Мансур даже успевает подумать:
«Где же Баубек? Куда он запропастился?»
Но вдруг Мансур слышит топот кованых сапог по мостовой. Одновременно с этим он слышит, как откуда-то раздается беспокойный голос его дедушки.
Самого старика Камбара он не видит, но слышит, как тот кричит ему:
– Мансур, внучек, беги! Спасайся!
Вооружённые фашистские солдаты пробегают рядом с площадью. Топот их сапог раздается все громче. Впереди них виден офицер. У него в руках пистолет. Немец что-то кричит на своем языке солдатам и те следуют его команде. Но вот они останавливаются и, выставив перед собой автоматы, оглядываются кругом.
Мансур не на шутку забеспокоился. Он ринулся к близстоящему зданию и спрятался за одной из колонн. Автоматчики не заметили мальчика и, пробежав мимо, удалились. Они явно преследовали кого-то. Было видно, как немцы на бегу целились в кого-то, но в кого Мансур так и не смог разглядеть.
В один момент раздался грохот выстрелов и затем снова наступила тишина.
Неожиданно за спиной Мансура кто-то громко захохотал. Во сне Мансур ощутил испуг. Резко обернувшись, он увидел дядю Казыбека. Отец Баубека полулежал на узорчатом корпе, расстеленном на топчане, стоявшего у стены здания, за колонной которого прятался Мансур.
Мальчик глянул на Казыбека. Тот принялся чесать пузо и, продолжая самодовольно хохотать, произнёс:
– Вот это классный фильм! Нашим до такого далеко!
Мансур даже во сне ощутил себя неуютно в обществе этого человека и побежал оттуда прочь.
Выбежав на площадь, мальчик увидел, как к нему навстречу снова плывет по небу золотая лодка. Лодка, как и в прошлом сне, плыла по воздуху над зданиями и над деревьями.
Подплыв к городской площади, золотая лодка опустилась низко к земле и продолжила плыть навстречу Мансуру.
И вот лодка подплыла, и он увидел в ней девочку, которую любил – свою одноклассницу по имени Асем. Мансур остолбенел: Асем выглядела как настоящая принцесса!
«Но постой-ка, я ведь и сам её так называю! А многие надо мной смеются из-за этого».
Пустой город нагонял на Мансура тревогу и даже зловещий страх. Он не успел ни о чем спросить принцессу. Спустя мгновение послышались чьи-то шепоты – словно шипевшие змеи, они выползали из близстоящих зданий и поползли к нему. Во сне Мансур понимал, что до него пытается пробиться какая-то информация, но он не мог разобрать слова.
Золотая лодка остановилась перед ним. Мальчик завороженно смотрел на принцессу Асем. Девочка была настолько прекрасна, что Мансур был не в силах отвести взгляд.
Принцесса Асем подошла к краю борта золотой лодки и протянула к нему руки. И в тот момент, когда она коснулась его лица, Мансур проснулся.
Глава 8. Ахан и его шанс.
1941 – 1942 годы. На фронте.
Известие о войне настигло жителей Сарайшыка в тот час, когда одна из пехотных дивизий вермахта уже почти окружила Брестскую крепость. Советские части, блокированные врагом в цитадели, продолжали оказывать ожесточенное сопротивление.
О том, что началась война, Ахан узнал по дороге в школу. По воскресеньям, – сразу после утренней трапезы, – он заглядывал ненадолго на работу, чтобы проверить, все ли там в порядке. И сегодня, проходя по улице, он услышал, как репродуктор, висевший на столбе возле сельского клуба, хрипло объявил на всю округу о мобилизации военнообязанных.
Ахан, позабыв о своих делах, почти бегом побежал в военкомат. На призывном пункте уже толпились мужчины разных возрастов, – были среди них ровесники Ахана и люди постарше, и совсем юнцы, едва окончившие школу, – все они собирались у стола, за которым сидели работники военкомата.
Добровольцы подавали заявления о вступлении в ряды Красной Армии, выражая нескрываемую готовность встать на защиту Родины.
Ахан пробился сквозь толпу к одному из младших офицеров, вносившему какие-то записи в журнал, и, поздоровавшись, проговорил:
– Мне надо до границы…
Офицер, не сразу разобрав суть обращения Ахана, удивленно взглянул на него. Но Ахан вовремя спохватился, похоже осознав, что ляпнул не то, что надо было, и, слегка разволновавшись, добавил:
– Простите, товарищ командир. Мне надо на фронт, чтобы бить врага. Где мне записаться?
– Возьмите, – офицер протянул Ахану листок бумаги, вырванный из тетрадки. – Изложите своё обращение на имя военкома и верните мне.
Ахан отошел к окну.
Положив листок бумаги на подоконник, он принялся сочинять заявление. О чем он думал в этот момент можно только догадываться. Но, похоже, его мысли разнились с тем, что он излагал на бумаге.
Судя по еле заметному просветлению на его лице, он радовался чему-то. Наверное, он интуитивно понимал, что это и есть его долгожданный шанс: наконец-то уйти от невыносимой ему советской власти. И ведь неспроста из его уст вырвалась фраза, когда он вошел на призывной пункт, о том, что ему надо до границы, словно он собирался купить себе в железнодорожной кассе билет на поезд, следовавший в одну сторону. А если это так, то, выходит, ему непременно нужно было туда, – на фронт, где сейчас идут боевые действия, – чтобы быть ближе к возможностям, чтобы начать реализовывать свой план. Ведь у него есть несметное богатство. Золотая лодка, спрятанная им в подземном схроне, ждет своего часа.
«Товарищи! – вдруг раздался чей-то громкий голос. – Попрошу минуточку вашего внимания».
Ахан проставил подпись с датой под заявлением и сразу же поднял голову. Это был старший по званию офицер:
– Завтра утром, – продолжал он, – ровно в семь утра отъезд в Гурьев. Приказываю всем явиться без опозданий на призывной пункт.
Народ ещё немного погалдел, обращаясь к военному с дополнительными вопросами, и стал расходиться.
Отдав заявление офицеру, Ахан отправился на работу.
Вечером были проводы.
Уходивший на войну Ахан сидел за столом молча. И, скорее всего, все сидевшие за столом, по-своему понимали его молчание. Но никто не отвлекал Ахана и не лез к нему ни со своими разговорами, ни с расспросами, давая ему спокойно насладиться последними моментами пребывания в доме перед отправкой на войну.
Даже Нурбике, тревожившаяся за мужа, старалась держать себя в руках. Она нежно ухаживала за ним: наполняла его стакан и подкладывала лучшие куски в опустевшую тарелку.
На полях сражений уже пали тысячи бойцов Красной Армии, и в городах и селах погибли сотни мирных граждан, атакованные авиацией противника. Войска вермахта продвинулись по всей границе от Балтийского до Черного морей на десятки километров вглубь территории СССР.
Захмелевший Ахан встал из-за стола и вышел во двор. На лавочке под деревом сидел Камбар и о чем-то своем размышлял.
Парень недавно закончил учебу в ФЗУ и вернулся в село, чтобы побыть с мамой и отчимом перед тем, как начать работать в Госрыбтресте в городе. Он, как и миллионы граждан огромной страны, был застигнут врасплох первым днем войны. Казалось бы, все давно ждали её, и всё-таки в последнюю минуту она обрушилась как снег на голову, в одночасье нарушив все планы. И становилось очевидным, что приготовить себя заранее к такому повороту событий в жизни вообще невозможно. Оставалось лишь только подстраиваться под них, чтобы постараться хоть как-то выжить самому, и чтобы помочь выжить близким и родным людям.
Ахан подошел к пасынку и сел рядом с ним на скамейку, достал папиросу и молча закурил.
– Я пойду с тобой, – сказал Камбар. – Мы вместе будем бить фашиста.
– Оставайся с мамой, – велел Ахан, еле волоча языком, но строго, почти приказным тоном. – Помогай… и присматривай за ней… я вернусь… скоро… пройдет месяц-полтора и все закончится…
Немного помолчав, словно размышляя над чем-то, Ахан спросил:
– Камбар, ты умеешь хранить тайны?
– Думаю, что умею, – не задумываясь ответил парень.
Поглядев на Камбара окосевшими глазами, Ахан проговорил, и на этот раз тихим голосом:
– Я знаю один секрет. Это сказочно обогатит нас, но только не при этой власти.
Он приставил указательный палец к губам и добавил, перейдя совсем на шепот:
– Только молчок. Понял? Никому об этом ни слова. Я вернусь и все будет нормально… вот увидишь.
– А о чем этот секрет? – спросил его Камбар. – О чем мне надо молчать то?
– Я вернусь и все будет нормально, – слегка занервничав, повторил Ахан.
По нему было видно, что он спохватился в последний момент, пожалев о том, что вообще завел этот разговор с Камбаром и именно сейчас. Ему уходить из села, и возможно надолго, а золотая лодка останется без пригляда.
Яростно швырнув окурок в сторону, Ахан встал со скамейки и побрел обратно в дом к гостям.
Камбар не придал особого значения словам отчима. Он молча пожал плечами и, тоже встав со скамейки, последовал за ним в дом.
Прошла ночь. Утром Ахан отправился на фронт. И жизнь потекла дальше.
Дни сменялись днями. О том, что происходило на фронте информации было мало.
Сводки информбюро приходили в Сарайшык с задержками. За это время село успевало обрастать слухами. Поговаривали, что враг уже был в Москве, и что Сталин бежал или вовсе был убит. Подобные слухи вдобавок подогревались долгим молчанием вождя советского народа в первые дни войны. Но после его июльского выступления настроение у людей заметно изменилось. Паника и смятение отступили.
Тыл стал упорно противостоять врагу. Жители и труженики сел и городов страны активно помогали фронту, сплотившись с ним в единый боевой лагерь.
Но на самом фронте положение оставалось критическим. С задержками, но все же немцы продолжали рваться к своим целям.
Оказывая самоотверженное сопротивление, советские войска вынужденно отступали вглубь страны. Были случаи, когда они попадали в окружение. А их попытки вырваться из «котлов» приводили к многочисленным потерям.
В отличие от немецкой армии, имевшей в запасе достаточное количество офицеров, которые принимали участие ещё в первой мировой войне, Красная армия испытывала острую нехватку в опытном командном составе. После революции 1917 года основная масса старших офицеров царской армии сражалась на стороне белогвардейского движения и даже в рядах басмачей в среднеазиатских степях, зачастую выполняя функции военных инструкторов. Камбар об этом уже не помнил, но его отец в те годы активно сотрудничал с ними, когда со своим аулом воевал против большевиков.
С началом Великой Отечественной войны были незамедлительно созданы училища по подготовке офицеров Красной армии различных род войск, подразделений и частей. Устраняя образовавшиеся пробелы, в военных округах и штабах армий на специальных курсах стали ускоренными темпами готовить командиров рот и взводов. Обучение состояло из укороченных программ и по сроку ограничивалось четырьмя, а порой даже и двумя месяцами.
Узнав о том, что Ахан работал директором школы, а значит был человеком грамотным и обладал навыками руководителя, военное начальство не стало бросать его сразу в бой.
Ахана направили на ускоренный курс по подготовке младших офицеров.
Тем временем, обстановка на фронте накалялась. Сопротивление советских войск стало ожесточеннее. И от этого немецкое наступление застопорилось на целых два месяца под Смоленском. Казалось, что само провидение отныне было рядом с Аханом, и оно сделало так, чтобы он не сразу попал в пекло боев, а смог подготовить себя к дальнейшей жизни на войне.
В конце сентября 1941 года, когда немцы уже как неделю находились в оккупированном ими Киеве, Ахан завершил учебу. Ему вручили петлицы и нарукавные шевроны младшего лейтенанта и отправили командовать взводом на Западный фронт, в одну из частей, воевавшую в районе Вязьмы.
В это время войска вермахта перешли в усиленное наступление, чтобы до начала холодов захватить Москву.
– Три месяца прошло уже, – проговорил с досадой в голосе Камбар и, глянув на маму, передал ей письмо от отчима. – Война, думаю, ещё не скоро закончится. И хотя Ахан пишет, что немцы уже совсем близко от Москвы, я почему-то уверен, что наши не подпустят их к столице. Они будут стоять там насмерть. Ведь сказал же Сталин, что враг будет разбит, и что победа будет за нами.
Камбар замолчал и, немного поразмыслив, добавил:
– Я знаю, ему сейчас там приходится нелегко. И поэтому, мне надо было настоять на своем и идти вместе с ним.
– Что ты задумал, сынок? – с тревогой в голосе перебила его Нурбике и, бережно держа между ладонями исписанный до боли знакомым почерком грязно-белый бумажный треугольник, продолжила:
– Неужто на фронт собрался? Тебе ведь Ахан велел оставаться дома и ждать его.
– Не беспокойся мама, – ответил Камбар. – В тылу тоже нужны люди. И мое место здесь, среди них.
Но женщина достаточно хорошо знала своего сына. Навряд ли она поверила ему.
Если Камбар что-то задумывал, то уже невозможно было его отговорить от этого.
Взрослея, Камбар по характеру становился похожим на Шону, хотя и воспитание Ахана тоже сыграло немалую роль. Нурбике была права в своих догадках. Она понимала, Камбар уже окончательно решил для себя, что поможет ей пережить эту зиму, а на следующий год, если война к тому времени не закончится, он обязательно подастся на фронт.
«Надо будет только постараться разыскать отчима, – думал Камбар. – Вдвоем будет веселее и легче воевать!»
Шло время. Наступило лето 1942 года.
Солдаты и офицеры Красной армии стойко вели жестокие оборонительные бои.
За все это время больше писем от Ахана не приходило.
Сводки, приходившие в село теперь намного чаще, говорили о том, что враг все ещё рвался к Москве, выбирая для этого другие направления, а это означало, что столица была жива, значит, жива была надежда. И слова о том, что враг будет разбит и победа будет за советским народом становились уже не пустым звуком.
И Камбар, разговаривая с мамой, продолжал верить, что с Аханом все хорошо.
– Он просто занят, – говорил он ей. – Отражает атаки врага. А ещё, наверное, полевой почте сейчас не до наших с тобой сентиментальностей.
Но, о чём бы ни думали Нурбике с Камбаром, и что бы ни предполагали жители села Сарайшык, узнавая о новостях из фронтовых сводок, у фашистов были свои планы. И они чётко следовали им.
Войска вермахта вместе с союзниками пытались обойти Москву с востока. Окружив и уничтожив крупные силы Красной армии под Харьковом, фашисты развили дальше наступления, одним из которых стало направление на Волгу.
В конце июня 1942 года немцы прорвали фронт между Курском и Харьковом и, устремившись к Дону, захватили в июле того же года правобережье города Воронежа и город Ростов.
К началу августа немцы вышли на подступы к Сталинграду, за которым до Гурьевской степи, где, как и на Кавказе, располагались стратегически важные нефтегазовые месторождения и объекты, было подать рукой.
Но тремя неделями ранее этого события, Камбар вместе с ещё несколькими односельчанами отправлялись с железнодорожной станции города Гурьев на фронт. На станции громко звучала музыка, передаваемая из радиоприемника.
«Вставай, страна огромная, – пел мощный и сильный мужской голос, сопровождаемый суровой и чеканной мелодией. – Вставай на смертный бой…»
От этой музыки у Камбара внутри все встрепенулось. Вслушиваясь в слова песни, Камбар ощущал, как в нем невольно вскипала неистовая ярость к врагу. Недавнее переживание, что ему вскоре предстоит вступить в схватку с немцем, куда-то улетучилось, а вместо этого появилась уверенность, что ему совсем не страшно идти в бой. Та ненависть, – наверное, она была поистине священной, как об этом пелось в песне, – которая присутствовала в сознании солдат Красной армии, воевавших на братских землях Украины и Беларуси, и насмотревшихся на те зверства, которые чинились фашистскими оккупантами, невольно передалась Камбару. И он понимал, что совсем скоро ему предстояло сойтись в бою с врагом, который был намного кровожаднее голодных волков, с которыми доводилось парню встречаться в степи, спасая от их острых клыков домашнюю живность.
И этот час настал. В середине июля 1942 года Камбар, в свои девятнадцать лет, встретил войну в звании рядового на Большой излучине Дона, на дальних подступах к Сталинграду. Прибыв на передовую, он вместе с бойцами вновь сформированных воинских соединений занял позицию на местности и приступил к отражению атак противника.
Бои были тяжелыми. Сказывались нехватка боеприпасов и отсутствие боевого опыта у многих солдат. Но несмотря на неимоверные трудности, бойцы Красной армии оказывали упорное сопротивление войскам вермахта, заставив немцев снять дополнительные силы с направления на Кавказ и бросить на оборонявшихся, чтобы в последующие дни все же сломить их сопротивление.
На всем Сталинградском фронте теперь складывалась критическая обстановка. К концу месяца немцы и вовсе оттеснили советские войска за Дон.
Во время отступления к реке, рядом с Камбаром разорвался немецкий снаряд. Его контузило и накрыло землей. Но чуть погодя Камбар пришел в сознание. Ему показалось, что голова была налита чем-то тяжелым.
Камбар с трудом оторвал голову от земли и увидел расплывчатые фигуры немецких солдат. Он попытался встать на ноги, чтобы добраться до оружия, но, вскрикнув от боли, упал.
«Похоже, – теряя сознание, успел подумать Камбар, – зацепило осколком ногу».
В какой-то момент Камбар очнулся. Голова продолжала сильно гудеть, но он сумел понять, что лежит в бараке на земляном полу.
Он то приходил в себя, то проваливался в забытьё. Ему привиделся фронт, шла атака, взрывались снаряды, люди бежали в панике, а затем появились огонь и дым. И как вдруг перед ним предстал его отчим и почему-то в немецкой форме.
Камбар очнулся. Было странным видеть Ахана в немецкой пехотной каске и с автоматом наперевес. Его охватил испуг, и он тут же вспомнил, как перед уходом на войну Ахан говорил ему о каком-то «секрете».
Камбар лежал и, еще не совсем отойдя от своего сна, размышлял о том, откуда здесь мог взяться отчим, да еще и в немецкой форме, ведь он воевал под Москвой.
Неизвестно, сколько бы ещё Камбар так лежал в обессиленном состоянии, но спустя некоторое время, до него стало доходить, что кто-то обращается к нему на казахском языке.
– Бауырым39, – этот кто-то снова тихо произнес над ним.
Камбар открыл глаза. Ему показалось, что это снова был сон. Но как только расплывчатая пелена отступила, он увидел перед собой лицо молодого мужчины, черты лица которого показались Камбару до боли знакомыми. Еле заметный шрам на лице мужчины не оставлял никакого сомнения, что это мог быть только он.
Превозмогая боль и головокружение, Камбар приподнялся и взволнованно проговорил:
– Ельнар, это ты?
И тут Ельнар узнал в раненом казахе своего двоюродного брата.
Глава 9. Лечение ханской дочери.
Весна 2095 года. Медвежьи Озёра. Московская область.
Абу Али опустил золотую лодку на опорную конструкцию, вышел из судна и помог Малике спуститься вниз на землю.
Принцесса с удивлением огляделась. Путешественники оказались в специально оборудованном лодочном гараже, но она не знала, что такое «лодочный гараж» и как он выглядит, поэтому все вокруг казалось ей необычным.
Абу Али вывел ее из гаража, и они прошли по аккуратно выложенной камнем садовой дорожке к дому.
– Абу Али, – с восторгом произнесла Малика. – Где это мы?
Ханская дочь явно была удивлена окружающим видом внутреннего двора.
– Ваше высочество, – учтиво проговорил маг. – Мы находимся в моем загородном доме.
– Загородный дом? – переспросила Малика и тут же добавила:
– Хотя, наверное, я знаю. Это что-то вроде малого дворца, да?
– Честно говоря, я не думал о своем доме с этой точки зрения, – ответил Абу Али, заметно польщенный неожиданным замечанием ханской дочери. – Правда, в отличии от вашего малого дворца, который находится в Сарайджуке, мой скромный домик значительно меньше.
– Да, похоже на то, – согласилась Малика и, приподняв от восторга брови, проговорила:
– И здесь все так странно выглядит. Вроде всё обычное и знакомое, но в то же время какое-то другое.
– Посмотрите, – сказала она, разводя руками. – Вот, эти деревья, а этот дом, да и эта дорожка… всё выглядит иначе, не как в Орде.
Ханская дочь присела на корточки и, мягко проведя ладонью по ровно остриженному газону, воскликнула:
– И даже трава…
Но не успела она сказать это, как из цветочной клумбы, находившейся недалеко от неё, вылетел крохотный дрон и, зависнув в воздухе словно колибри на уровне её головы, принялся распрыскивать вокруг воду, мгновенно преобразовывая её из воздуха.
Дрон крутился вокруг своей оси с бешенной скоростью и издавал громкий жужжащий звук.
– Ой, мамочки! – вскрикнула Малика и, отбежав в сторону, испуганно проголосила:
– Абу Али! Что это такое?
– Не бойтесь, ваше высочество! – воскликнул маг, испугавшись вначале было за неё. – Это мой автоматический поливочный спринклер.
Он подскочил к клумбе и крикнул дрону:
– Довольно! На место!
Дрон послушно замер в воздухе и через мгновение тихо опустился вниз.
– Что это было? – переспросила Малика.
Намокшая с ног до головы, она принялась расплетать свои длинные косы и выжимать из них воду.
– Дрон это, – ответил Абу Али. – Просыпается каждое утро ровно в семь и поливает.
Он посмотрел на ханскую дочь и, похоже, сообразив, что она не поняла его, добавил:
– Поливальщик мой.
– А, поливальщик! Волшебный? – успокоившись, проговорила ханская дочь и, хорошенько отжимая от воды волосы, добавила:
– Вот, и вода тоже у вас какая-то другая!
– Ну, а как вы хотели? – пробормотал маг себе под нос. – Как-никак, а семьсот лет прошло с тех пор!
– Что вы сказали? – поинтересовалась Малика, забросив обеими руками волосы назад.
– Да так, ваше высочество, ничего особенного. Размышляю о скоротечности времени.
Но, кажется, Малика по-своему поняла слова Абу Али:
– Словно мы находимся в каком-то ином мире. Не так ли, Абу Али? Твое волшебство перенесло нас куда-то очень далеко от моего дома?
– Ну, можно сказать и так, – ответил Абу. – Ведь, мы, ваше высочество, находимся в будущем.
– В будущем?! – с искренним удивлением произнесла Малика. – Я никогда не была в будущем!
– Так вы сейчас находитесь в нем, – улыбнувшись, сказал маг.
– Но оно какое-то странное, это ваше будущее, – с легким, еле заметным, укором в голосе, сказала ханская дочь, и принялась заплетать обратно в косы свои волосы. – Здесь даже воздух необычный.
– А что в нем такого необычного? – поинтересовался Абу Али.
– Такое ощущение, – ответила Малика, – что я не могу надышаться им сполна.
– Странно, – воскликнул маг. – Мне так не кажется.
– А может, это как-то связано с моей болезнью? – заволновалась ханская дочь. – И мне просто становится хуже.
– Ваше высочество, бросьте эти мысли. От них вам, действительно, только хуже станет, – воскликнул Абу Али и, чтобы успокоить её, добавил:
– Это вы просто с дороги утомились. Давайте, пройдемте в дом. Там вы сможете отдохнуть и прийти в себя.
– Хорошо, – спокойно ответила Малика и последовала за магом.
В прихожей дома их встретил робот-стюард.
Невысокого роста андроид в стандартной белой униформе был весьма приветлив и вежлив. Мимика его лица, движение глаз, жесты, чувство такта и умение правильно подать себя в обществе были настолько реалистичными, что казалось – это был настоящий человек!
Робот на секунду остановился, чтобы, перед тем как представиться гостье, дать ей возможность осмотреться.
Из прихожей открывался вид на огромную гостиную. И впервые вошедшему сюда человеку могло показаться, что это была вся внутренняя часть дома.
Комната была просторной, большие витражные окна впускали в неё много света. Сияющие лучи отражались от начищенных бронзовых ручек и лакового покрытия антикварной мебели, по коврам бегали солнечные зайчики и радужные блики от хрустальных подвесок роскошной люстры.
– Ваше высочество, – заговорил первым Абу Али, обращаясь к Малике. – Разрешите мне познакомить вас с моим помощником и дворецким.
Робот-стюард, моментально считав язык, на котором обращался его хозяин к ханской дочери, слегка повернул голову и, взглянув на Малику, протянул ей свою искусственную руку.
Малика настороженно посмотрела на робота. Она не привыкла подавать руку прислуге.
– Менің есімім Роб40, – представился андроид на кыпчакском языке, но с легким металлическим скрежетом в голосе.
От неожиданности, Малика вскрикнула и, засмущавшись, звонко рассмеялась. Ей стало смешно от того, что она испугалась и, поэтому, она постаралась поскорее исправить эту неловкую ситуацию.
– Это же кукла! – весело воскликнула она, и, успокоившись, протянула Робу руку.
Роб легонько пожал ладонь ханской дочери и проговорил:
– Приветствую вас многоуважаемая Малика-ханум во владениях профессора Горина Абубакира Алихановича. Позвольте, я вас провожу в его домашний кабинет.
Абу Али самодовольно улыбнулся, услышав из уст своего робота: «во владениях профессора Горина Абубакира Алихановича». Было похоже, что ему доставляло огромное удовольствие слышать о себе подобные дифирамбы. Вероятно, и как это обычно бывает с тщеславными людьми, в такие минуты внутри него что-то начинало легонько щекотать и расплываться по всему телу приятной негой, слегка кружа голову.
– Профессор Горин Абубакир Алиханович? – вдруг произнесла Малика, блеснув вопросительным взглядом.
Абу Али мгновенно оторвался от своих мыслей.
Во взгляде ханской дочери он разглядел еле заметное недоверие к себе. Профессор тут же заторопился успокоить Малику и отвлечь её внимание.
– Не стоит, ваше высочество, – торопливо проговорил он, сложив жалостливо перед собой ладони. – Для вас я просто: Абу Али. Простой маг и ваш покорный слуга.
Продолжая улыбаться, Абу Али разъединил ладони и, кротким жестом руки указывая вглубь дома, добавил:
– Прошу вас, давайте пройдем в мой домашний кабинет и приступим к осмотру.
– А что значит это слово: «профессор»? – поинтересовалась Малика, ступая в узкий коридор.
– А это, ваше высочество, мое ученое звание, – ответил Абу Али и, спохватившись, добавил:
– Среди магов и волшебников, естественно.
Абу Али снял на ходу халат с тюрбаном и протянул их роботу.
Роб принял вещи хозяина и проследовал вперед, чтобы показать удалявшейся по коридору Малике нужную комнату.
Воспользовавшись моментом, Абу Али ненадолго заглянул в уборную, чтобы освежить лицо над умывальником.
У него на лбу выступил пот от волнения и переживания, ведь ханская дочь могла что-то заподозрить, отказаться от лечения и потребовать незамедлительного возвращения в Сарайджук.
Как назло, рабская метка на затылке вдруг предательски заныла, напомнив о себе. И маг принялся усиленно растирать её, пока боль не улеглась.
Затем он снял очки в роговой оправе с толстыми линзами и несколько раз ополоснул лицо холодной водой.
Немного придя в себя, профессор Горин аккуратно протер лицо полотенцем и надел очки. Он глянул на себя в зеркало и, подправив седые волосы на лысеющей голове, сказал:
– Не дрейфь, Абубакир Алиханович! Ты говорил ей абсолютную правду. Ведь ты и есть профессор. Так что успокойся, все будет в порядке!
Надо сказать, что Абу Али с Маликой прибыли в 2095 год в деревню Медвежьи озёра Щёлковского района в Московской области, в собственный дом профессора.
Проводя научно-практические исследования в разных областях жизнедеятельности человека, Абубакир Алиханович с недавних пор пришел к выводу, что многие серьезные заболевания, связанные с опорно-двигательным аппаратом, сердечно-сосудистой системой, различными психическими расстройствами, можно было успешно лечить при помощи гравитации. Хотя этот метод лечения, а вернее сказать – метод реабилитации больных после различных травм и осложнений, существовал уже многие десятилетия, Горин подошел к нему творчески и значительно усовершенствовал, используя некоторые природные законы и знания, раздобытые им невесть откуда.
Решая поставленную перед собой задачу, профессор начал с того, что в одном медицинском центре Германии он заказал капсулу для гравитационной терапии. Недавно капсула была доставлена и установлена в его домашнем кабинете.
Благодаря путешествиям во времени, профессор применял разные идеи, разработки и даже чертежи, добытые им честным и не совсем честным путями из всяческих, одному ему известных, источников. Таким образом Горин доработал медицинскую капсулу.
Ученый не успел еще испытать свое изобретение, но, лечебный эффект, как он предполагал, должен был теперь превзойти все ожидания.
Профессор вёл личный дневник. Он отмечал, что разработанная им технология должна была позволить человеку, погруженному в гравитационную камеру и, объединившемуся с природным началом или Абсолютом, излечиваться практически от любых болезней. Больной ощутит себя в полном покое, словно плод в материнской утробе, проходящий за девять месяцев развития всю бесконечность времени космоса и многие миллиарды лет эволюции на Земле, постепенно он как бы заново родится на свет.
Что же происходит в период такого лечения с человеком? Энергетические каналы в организме должны будут восстановиться на тонком метафизическом уровне, и, как следствие, принести полное оздоровление всему организму, разнося по восстанавливаемым каналам, словно по высохшим руслам рек, живительную энергию. И пациент, в завершающей стадии лечения, должен будет стать идеально здоровым и помолодевшим.
Профессор Горин радовался словно ребенок. Его первым пациентом должна была стать дочь самого хана Тохтамыша. Для него это событие становилось символичным, ведь Малика – не последняя личность в истории.
Абубакир Алиханович уверял себя, что встреча с Маликой хороший знак и даже мистическое знамение в его судьбе. Профессор верил, что успех его разработки обеспечен.
Лечебная капсула для современной науки и медицины – беспримерное открытие. Никто доселе не проводил подобных испытаний, не говоря уже о лечении гравитацией всего человеческого организма в течение одного курса.
Принцесса Малика будет подключена к системе питания и оснащения необходимым количеством кислорода, – таким образом, несколько дней, пока будет длиться процесс её исцеления, она может находиться в капсуле без вмешательства извне.
Профессор продумал о том, чтобы отслеживание лечебного процесса было полностью автоматизированным и компьютеризированным. Информация ему будет необходима для последующего усовершенствования гравитационной капсулы, последующей доработки и корректировки, если таковая потребуется.
Все отметки и записи будут фиксироваться и архивироваться автоматически. О всяческих сбоях в процессе лечения компьютер должен будет оповещать профессора моментально, где бы и на каком бы расстоянии он не находился.
Продолжительность лечения будет зависеть от сложности заболевания пациента. И в случае с ханской дочерью профессор надеялся на результаты полного обследования её организма, которое он проведет при помощи магнитно-резонансной томографии.
Данный метод диагностирования был известен в медицине давно. Но раньше процедура МРТ осуществлялась с помощью громоздких аппаратов, и точность снимков была не на должном уровне. Со временем такие аппараты усовершенствовались, как и многие приборы, использовавшиеся человечеством, и приобрели компактные формы, позволяя одному специалисту эффективно проводить качественную диагностику.
Горин завершил диагностику организма ханской дочери и, отложив прибор, обратился к ней серьезным голосом:
– Ваше высочество, – сказал он. – Болезнь ваша… ммм… ну как бы это сказать помягче…?
– Профессор! – бойким и чуть ли не приказным тоном проговорила Малика. – Не томите меня ожиданиями. Говорите, как есть. Ну-же!
– Хорошо-хорошо, – испуганно проговорил Горин и его маленькие глазки за толстыми линзами очков забегали.
Глядя на ханскую дочь, словно повторно сканируя, он осторожно сказал:
– Думаю, что название болезни вам ни о чем не скажет. Но болезнь ваша достаточно серьезная.
Немного помолчав, он улыбнулся и добавил:
– К счастью, у меня имеется лечебная капсула. И если ваше высочество не возражает, то вам я буду рекомендовать прохождение полного курса лечения. Оно займет всего лишь несколько дней.
Горин молча поглядел на Малику. Не дождавшись от неё ответа, он спросил:
– Ну как, вы согласны?
– Согласны! – капризно воскликнула Малика.
Малика смирилась с её нынешним положением и стала подчиняться всем указаниям профессора-мага. Вероятно, она начала понимать, что её жизнь сейчас зависела только от него. И что-что, но вести себя высокомерно с человеком, пытающимся спасти её жизнь, было уж точно неуместным для юной степной аристократки.
– Вот и замечательно, – проговорил с пониманием Абу Али и помог Малике поудобнее уместиться в капсуле.
Стоит отметить, что корпус капсулы, в которой теперь находилась ханская дочь, была изготовлена из сверхпрочной нержавеющей стали и бронированного стекла, но больше было стекла и поэтому капсула со стороны походила на хрустальный гроб.
– Как в сказке, – проскрежетал Роб, зайдя через некоторое время в кабинет профессора, когда ханская дочь уже мирно спала в капсуле.
– Что? – тихим голосом спросил Абубакир Алиханович, оторвавшись от прозрачного монитора, проецировавшийся перед ним в воздухе усилием его мысли.
Профессор взглянул сперва на Роба, а затем перевел взгляд на капсулу, в которой лежала ханская дочь. В это время экран монитора, оставшись без внимания хозяина, стал постепенно гаснуть и растворяться в воздухе.
– Она похожа на спящую красавицу, – снова проскрежетал Роб, но уже чуть громче. – На сказочную героиню.
– Да, ты прав, – тем же шепотом и без всяческих эмоций проговорил профессор. – В этом есть что-то.
Абубакир Алиханович снова перевел взгляд на то место, где перед этим висел виртуальный экран. Он снова сконцентрировался на работе, экран вновь возник перед ним и, быстро мерцая курсором, продолжил переводить его мысли в печатные буквы научного доклада.
Абубакир Алиханович сидел в офисном кресле и старался выглядеть спокойным, даже безучастным и отрешенным, но ему это с трудом удавалось. Он думал о выступлении, – текст доклада широким мерцающим прямоугольником висел в воздухе перед ним, – он отшлифовывал каждое предложение по нескольку раз. Буквально через пару часов он должен быть на международной научно-практической конференции фундаментальных и прикладных исследований в современном мире.
Профессор Горин впервые был приглашен в качестве спикера на конференцию такого масштаба.
Было заметно, что он слегка нервничал.
– Роб, – тихо сказал профессор, оторвавшись от текста. – Я уезжаю на конференцию. Присмотри за Маликой-ханум, пока меня не будет дома.
– Всё будет сделано, – ответил Роб. – Не волнуйтесь, Абубакир Алиханович.
– Постараюсь, – буркнул профессор и усилием мысли сохранил финальный документ. Экран погас.
Оставив Малику с Робом, Абубакир Алиханович отправился в город.
Профессор Горин по специальности был астрофизиком. Многие годы он проработал в центре космических исследований и технологий, увлеченно изучая эволюцию космоса и всё то, что было связано со Вселенной. Чёрные дыры, различные астрономические явления, гравитация, влияние гравитационных сил на человека и окружающую среду не давали ему покоя.
Абубакир Алиханович был талантливым учёным. В своей работе он часто прибегал к использованию данных, полученных Байконурскими41 специалистами с помощью новейшего радиотелескопа, выведенного несколькими годами ранее на Земную орбиту.
Но все потуги профессора были тщетными, отчего-то все его труды не приносили ему известности, к которой он стремился долгие годы.
Наверняка, как и все уважающие себя учёные, он хотел совершить какое-нибудь серьезное открытие, но ему просто не везло, и никто не обращал на его открытия никакого внимания, не говоря уже о финансировании его проектов, словно он был создан для того, чтобы серой мышью копошиться в дальнем углу кабинета.
Как-то раз даже произошел не совсем приятный для него случай. Абубакир Алиханович был очень сильно расстроен из-за этого.
Пару лет назад, перед очередной научно-практической конференцией, которая на тот момент проходила в Берлине, профессор Горин разослал по некоторым известным международным научным изданиям свои статьи об исследованиях космических тел, объектов и экзопланет, находившихся за пределами нашей Галактики. У него были неплохие наработки, но то ли его статьи содержали много воды, то ли еще по каким-то причинам, но статьи не были опубликованы, а его самого хотя и пригласили на конференцию, но не в качестве спикера.
Ничего путного у профессора Горина не получалось в этом плане, поэтому он сторонился своих коллег. А последние годы и вовсе стал нелюдимым, полностью отдавался своей идее.
Одно можно было с уверенностью сказать в его оправдание: он безумно мечтал найти что-нибудь такое, что могло бы перевернуть науку и прославить его имя на века.
Его настроение можно было отслеживать по ежедневным записям в дневнике. Горечь обид, злоба и раздражения чуть ли не на весь мир присутствовали в них.
Но, профессор Горин не опускал руки. Он продолжал искать.
Очередная новость об успешном открытии повергала профессора в уныние, и он уходил в себя.
В прошлом году ему стукнуло шестьдесят лет, но друзей завести он так и не удосужился. А праздновать в кругу знакомых и коллег не захотел.
Большую часть своего времени профессор Горин проводил в работе. Он оставался до позднего времени у себя в кабинете и проводил исследование гравитационных туннелей в космосе.
И вот однажды, в одном из таких туннелей он обнаружил странный предмет, который приближался к Земле. Этот загадочный предмет то появлялся, то исчезал. Профессор никак не мог сообразить, что это. Но таинственный предмет вдруг вывалился из туннеля и начал падать на Землю. Траектория падения была такова, что, в конце концов это загадочное нечто упало в районе Медвежьих озёр.
Абубакир Алиханович незамедлительно рванул к месту падения. И нашел золотую лодку. И с той поры жизнь профессора-неудачника круто изменилась.
Сев впервые в золотую лодку, он перенесся в далекое будущее – 2587 год – в то время, когда её создали.
Абубакир Алиханович встретился с удивительными существами. Они были похожими на людей, но отличались от них. Эти существа – люди будущего, умели взаимодействовать с природой. Всё, что современный человек считал неживым, для них имело свою душу. Они не делили существующее на живое и неживое. Даже камни и металлы были для них живыми. Создавая из них различные причудливые конструкции, люди будущего превращали их в более совершенные создания. Взаимодействуя с ними, они слышали душу каждого камня или металла. Оживляя их, превращали в индивидуальности, со своими характерами и привычками. Люди словно помогали вещам стать кем-то. Вместе с этим они сами развивались, становились совершеннее.
Явно, у них были новые, неведомые профессору знания.
Профессор Горин прожил несколько дней в 2587 году. Больше не смог.
Ему было сложно находиться там. Он и физически и психически не был готов к этому. От всего, что его окружало, – людей, вещей, предметов, – исходила сильная энергетика. Нет, люди будущего не были агрессивны по отношению к нему. Напротив, они встретили его радушно и с гостеприимством, как не встречали его нигде. Но находясь с ними, Абубакир Алиханович ощущал себя так, словно он начинал встречаться с самим собой. Он ощущал, что всем этим людям удавалось как-то понимать его, они будто входили в него, ощущали его, знали, о чем он думает, чем живет, что затевает. Но они не злились на него, относились с пониманием, с терпением, словно он был маленьким несмышлёным ребенком.
От всего этого профессор Горин чувствовал себя неуютно, ему становилось плохо. Но он терпел: ему нужно было узнать, как управлять золотой лодкой.
И он узнал. Золотая лодка оказалась экспериментальной разработкой одного научно-исследовательского института. Для её создания ученые будущего впервые использовали золото, вынув из металла с помощью специализированной технологии весь его немыслимый ранее потенциал, прежде находившийся за гранью только лишь известных для науки физико-химических свойств вещества. И благодаря этому золотая лодка ожила, но получилась капризной, со специфичным и независимым характером. С первого дня она стала показывать свой ретивый и дерзкий нрав, словно необъезженная кобыла, все время пыталась куда-то умчаться из лаборатории. Стремительно развиваясь, она научилась находить гравитационные тоннели в пространстве. По ним она стала перемещаться во времени и сквозь огромные расстояния. Она исчезала на время и снова возвращалась.
Однажды золотая лодка исчезла надолго. Учёные не могли найти её. Наверное, они уже стали жалеть, что не сразу изобрели пульт для её управления, как вскоре она появилась в лаборатории. На её борту находился профессор Горин.
Прожив несколько дней в 2587 году, Абубакир Алиханович разузнал секрет управления золотой лодкой и покинул непонятный для него мир далекого будущего. Он наивно предполагал, что обманул тех людей. Но они просто не стали останавливать его.
***
Закончив свое выступление, профессор Горин продолжал стоять на трибуне перед огромным залом слушателей. Горели софиты, направленные на него. Щелкали фотоаппараты, сверкали вспышки фотокамер, и репортеры с телеканалов кричали что-то в телекамеры.
Абубакир Алиханович безумно радовался рукоплесканиям многочисленных коллег. Он был безмерно счастлив, что у него всё задуманное стало получаться.
Благодаря золотой лодке профессор Горин смог добиться многого. С момента её находки у Медвежьих озёр он часто путешествовал во времени и в пространстве в поисках забытых открытий. За это время он нашел различные разработки неизвестных современному миру средневековых ученых. На них он создал свои открытия и опубликовал статьи.
«Это ли не победа? – напишет он в своем дневнике. – Наконец-то я добился своего и стал успешным ученым!»
И, действительно, профессор Горин очень быстро набирал известность в мировых научных кругах. Он откровенничал в своих записях о том, что понимал, какой инструмент находится в его руках. Он осознавал весь риск того, что золотую лодку могут у него отобрать. Ему необходимо было быть осторожным, делясь своими знаниями с научным миром.
Но впереди у профессора Горина еще было очень много дел. С риском для жизни, ему надо было постараться достать книги из хранилища в Сарайджуке, чтобы выявить формулы средневековых алхимиков и начать производить много золота для реализации своего безумного плана по завоеванию всего мира.
Но сейчас профессор Горин стоял на трибуне. За шумом оваций его никто не слышал. И он мог позволить себе поразмышлять вслух, как он любил порой делать это у себя дома.
С недавних пор Абубакир Алиханович мечтал повторить замысел литературного героя инженера Гарина42, о котором читал в одной старой книжке, когда был подростком. Алексей Толстой описал в своём романе, как инженер Гарин с помощью уникального изобретения – гиперболоида организует добычу золота на одном из островов в Тихом океане. У него созрел план захвата мирового господства – выбросить гигантский объем золота на рынок по крайне низким ценам, подорвать золотой стандарт и вызвать в капиталистическом мире тяжелейший финансовый кризис. Благодаря всему этому Гарин собирался скупить всю промышленность США и стать мировым диктатором.
Профессор Горин знал, что как раз-таки в те годы, когда был написан роман, в США случился биржевой крах, приведший к мировому кризису и великой депрессии. В голове Горина перемешались реальные события с сюжетом его любимого фантастического произведения, и теперь, не отдавая себе в этом отчет, он желал во чтобы то ни стало реализовать свой план.
«У нас ведь даже и фамилии схожи, – бормотал себе под нос Абубакир Алиханович, продолжая стоять на трибуне и глядеть на аплодирующих ему людей. – Его фамилия Гарин, а моя – Горин».
Профессор получал неимоверное удовольствие от происходящего. Ему казалось, что он делится сейчас с коллегами своим самым сокровенным желанием, а те ему за это рукоплещут, словно радуются за него и поддерживают его начинания.
Абубакир Алиханович стоял и продолжал говорить:
«Вот только вместо гиперболоида у меня есть моя золотая лодка. Она позволяет мне проходить сквозь время и пространство. И она поможет мне стать правителем над всем миром. Стать величественнее самого Чингисхана, обессмертив мое имя в веках».
Но не успел профессор Горин договорить, как его наручные смарт-часы завибрировали, издавая еле слышное жужжание. Абубакир Алиханович тут же взглянул на них. Пришло сообщение от компьютера медицинской капсулы, в которой находилась ханская дочь.
Глава 10. Под Москвой.
Осень 1941 года. На подступах к Москве.
Группа солдат, численностью в восемнадцать человек, уже второй час брела безо всяких приказов и правил по лесной дороге, отходя всё дальше от западной границы в сторону Можайска.
После утреннего дождя стояла сухая ветреная погода. По сторонам дороги стены жёлто-красного осеннего леса местами обрывались и открывали вид на полосы, уходивших далеко к горизонту, осенних серых полей.
Гонимые ветром опавшие листья перебегали дорогу под ногами солдат. Иногда сквозь тучи проглядывало солнце, и ненадолго становилось ясно и тепло.
Близилась к концу вторая неделя октября 1941 года. Младший лейтенант Ахан Атаев вместе со своим взводом, а вернее сказать, с теми, кто остался в живых после недавних ожесточенных боев под Вязьмой, выбирался из окружения.
Почему Ахан выбирался оттуда, а не сдался в плен немцам, было не совсем понятно. Ведь он для этого рвался на фронт, чтобы сдаться. И немцы являлись сейчас тем единственным каналом, которым он мог воспользоваться, чтобы попробовать решить вопрос со сбытом золотой лодки, и начать устраивать свою дальнейшую судьбу.
Конечно же, риск в этом деле присутствовал немалый. К немцам ещё надо было попасть: могли свои шлепнуть за трусость, или сами немцы могли подстрелить, не разобравшись в намерениях сдававшегося к ним в плен. А попав к фрицам, – постараться избежать казни, а затем пробовать договариваться с ними о деле, в которое не каждый мог бы сразу же поверить.
Ахан понимал, чем рискует и старался быть очень осторожным.
Он колебался, выжидая, выбирая более удобный случай. Хотя, затягивая с этим делом, он рисковал не меньше – его могли убить в любом бою.
Но, как бы то ни было, Ахан не бросал своих людей и продолжал вместе с ними выбираться из окружения.
Когда лесная дорога в очередной раз вывела их к открытой местности, вдруг раздался взволнованный голос одного из бойцов:
– Товарищ младший лейтенант!
Это был Мишка Свиридов – худенький, светловолосый и совсем ещё юный солдат, прибывший из Москвы три недели назад вместе с Аханом в расположение части Западного фронта, – он скинул винтовку с плеча и, указывая вдаль, добавил:
– Глядите, немцы!
Ахан, находившийся позади взвода, тут же подскочил, словно ужаленный, к Мишке.
Увидев немецкие танки и бронетранспортеры, шедшие по полю наперерез дороге, он толкнул бойца в плечо и, обращаясь ко всем остальным, прокричал:
– Взвод! Живо в лес!
Бойцы ринулись врассыпную. В этот момент раздались звуки выстрелов танковых пушек и пулеметов.
Снаряды разрывались на дороге и обочинах, пули косили всё вокруг, заставляя солдат прижиматься телами к земле и отползать в лес.
Большая часть солдат не успела укрыться. Сраженные шквальным огнем противника, они остались лежать на дороге. Кого-то из них ранило, кого-то убило, но Ахан этого уже не мог знать.
Как только раздались первые выстрелы, он отпрыгнул в кусты у обочины, чуть было не налетел всем своим телом на кого-то из солдат, только слегка задев тому голову сапогом.
Им снова оказался Свиридов. Солдат не струсил и не убежал, а сидел в кустах с винтовкой в руках на изготовку.
– Мишка! – с одновременной радостью и тревогой воскликнул Ахан и, коснувшись рукой его плеча, словно извиняясь за то, что задел, спросил:
– Живой?
Но не дожидаясь ответа, Ахан вскочил на ноги.
Грохотавшие снаряды, разрывались недалеко от них. Немцы явно не жалели боеприпасов.
Подняв с земли свой автомат, Ахан подхватил Мишку за локоть и взволнованно проговорил:
– А ну-ка, братец, подымайся. Уходим, нечего нам тут делать.
– Постойте, – возмутился Мишка. – А как же ребята? Им надо помочь!
– Рядовой Свиридов! – крикнул Ахан ему в ухо. – Приказываю, живо за мной в лес!
– Слушаюсь! – оторопело воскликнул тот и, закинув винтовку на плечо, ринулся за своим командиром.
Низко пригибаясь к земле, практически падая на неё на четвереньки, они побежали за деревья.
Забежав в лес, Ахан с Мишкой остановились и, тяжело дыша, принялись оттуда высматривать своих и противника.
Грохоча гусеницами, по дороге двигались танки. Из шедших за танками бронетранспортеров выскакивали немецкие автоматчики и, крича что-то на своём, стреляли из автоматов.
– Похоже, раненых добивают, – сказал Ахан и, посмотрев на Мишку, вытиравшего слезы рукавом своей грязной шинели, мягко добавил:
– Надо идти, Михаил. Им мы теперь ничем не сможем помочь.
– Хорошо, – всхлипнул Мишка и, опомнившись, добавил:
– Слушаюсь, товарищ младший лейтенант.
Ахан с Мишкой углубились в лес. День уже клонился к закату. Солнце медленно заходило за горизонт, окрашивая повисшие на небе тяжелые тучи в красные тона.
В лесу было тихо. Лишь изредка поскрипывали от ветра деревья, да слышались шаги Ахана и Мишки, ступавших по земле, покрытой отсыревшими листьями и ветками.
Тишина казалась странной и, пожалуй, даже опасной, ведь Ахан с Мишкой так отвыкли от нее за эти дни.
– Если бы не было войны, – остановившись, негромко проговорил Мишка, – то в лесу в это время было бы так же тихо. Птицы уже улетели в теплые края, и лес опустел.
Ахан промолчал, ему показалось странным рассуждать в такие минуты на подобную тему.
– Товарищ младший лейтенант, – продолжил тем же негромким голосом Мишка. – А ваш сын, Камбар… вы мне о нём в прошлый раз ещё рассказывали. Где он сейчас?
– Что значит: где? – встревоженно воскликнул Ахан, – дома, ясное дело, в Сарайшыке. А зачем ты об этом спрашиваешь?
Мишка смутился и, чуть потоптавшись на месте, поспешил за своим командиром.
– Товарищ младший лейтенант, вы извините, что я спрашиваю вас об этом, но в прошлый раз вы говорили, что Камбару исполнилось восемнадцать лет, вот я поэтому и подумал: может его тоже призвали в армию?
Склонив голову на бок, Ахан потер шею. Казалось, что и он сам немного смутился.
Чуть погодя, лицо Ахана и вовсе сделалось задумчивым. Ведь он и вправду не знал, что сейчас происходило с его родными. С того момента, как он отправил им письмо, прошло немало времени. Несколько недель по военным меркам – это очень долго.
– Думаю, – неуверенно начал Ахан, – что Камбар сейчас находится со своей матерью в Сарайшыке.
Но Мишка не отреагировал на это и, похоже, пытаясь перевести разговор на другую тему, проговорил:
– Товарищ младший лейтенант, как вы думаете, мы доберемся до наших?
– Обязательно доберемся! – воскликнул Ахан и заметно взбодрился.
Появившаяся было перед этим тревога за родных стала быстро улетучиваться.
Ахан повеселел. Он уже собирался проговорить что-то в ответ Мишке. Но неожиданно раздался чей-то окрик, ввергнув обоих в оцепенение.
– Halt! Stehen bleiben! Hände hoch!43
К ним из-за деревьев вышел немецкий солдат, одетый в камуфляжную накидку и каску, – отличавшийся униформой от тех, что недавно добивали из автоматов их раненных на дороге товарищей, – и, направляя на них дуло своей винтовки, грозно скомандовал:
– Waffen fallen lassen! Hände hoch!44
Ахан с Мишкой, не раздумывая, подчинились приказу и бросили оружие на землю.
Как только они подняли руки, к ним из-за деревьев вышли ещё несколько немцев, одетых в точно такую же униформу.
– Nicht schießen!45 – вдруг крикнул Ахан, обращаясь к ним, и, посмотрев на Мишку, негромко скомандовал:
– Не дергайся, это эсэсовцы!
Он снова посмотрел на фашистов и прокричал:
– Ich muss mit deinem Kommandanten sprechen46.
– Товарищ младший лейтенант, – тихо проговорил Мишка, стоя с поднятыми руками рядом с Аханом. – Вы что, знаете немецкий язык?
Парень был в недоумении. Он часто захлопал своими светло-голубыми глазами, не понимая, что хочет предпринять командир.
– Сейчас, Мишка, – взволнованно проговорил Ахан, держа руки вверх и не отводя взгляда от эсэсовцев. – Погоди…
Ахан хотел сказать еще что-то Мишке, но его перебили.
– Wer bist du?47 – крикнул один из немцев, обращаясь к нему.
Это был унтершарфюрер, командовавший отделением панцергренадеров эсэсовского войска. Их элитное подразделение СС «Дас Рейх», известное своими жестокостями и зверствами, находилось в составе одной из немецких танковых групп, осуществлявших бросок на восток по дороге на Москву.
Панцергренадеры расступились, и командующий отделением, выйдя немного вперед, добавил:
– Warum brauchst du unseren Kommandanten?48
– Bring mich zu ihm49, – ответил Ахан, держа руки над головой и глядя на эсэсовца. – Ich habe einen wichtigen Bericht für ihn50.
– Einen… wichtigen… Bericht… für… ihn, – тихо повторил Мишка слова своего командира и с удивлением глянул на него, возможно, вспомнил что-то из школьных уроков немецкого языка.
Голубые глаза парня потемнели от яростной злобы. По его виду можно было без сомнения понять, что он догадался, о чем шла речь между Аханом и эсэсовцами.
Не обращая больше внимания на врага, Мишка опустил руки и, шагнув с кулаками на Ахана, проговорил сквозь зубы:
– Ах ты гад! Ты преда…
Но не успел он договорить, как панцергренадер, державший пленных все это время на мушке, выстрелил ему в грудь.
Ахан тут же выставил перед собой руки.
Раздался громкий смех эсэсовцев.
Ахан медленно опустил руки и, глянув на упавшего Мишку, с сожалением в голосе проговорил:
– Эх ты, дуралей. Я бы смог тебе все объяснить.
– Hey du!51 – гаркнул стрелявший панцергренадер, обращаясь к Ахану и, мотнув стволом винтовки вверх, прокричал:
– Hände hoch!52
Подойдя вплотную к Ахану, панцергренадер обыскал его.
Вынув из нагрудного кармана гимнастерки Ахана красноармейскую книжку и передав её своему командиру, немец ткнул дулом винтовки в спину пленного и произнес:
– Komm schon, geh schnell!53
Унтершарфюрер и остальные эсэсовцы уже уходили за деревья.
Когда Ахана привели к неприметной землянке, устроенную среди сосен силами солдат одной из частей Красной армии, дислоцировавшейся в этих местах двумя-тремя месяцами ранее, уже совсем стемнело. Моросил мелкий и холодный дождь. Небо плотно затянуло тучами, не было видно ни луны, ни звезд.
Но ждать Ахану пришлось недолго. Из землянки вышел тот самый унтершарфюрер, который был недавно в лесу. Он успел доложить своему командиру о пленном и теперь велел Ахану проследовать за ним в помещение.
Ахан незамедлительно подчинился приказу немца. Осторожно ступая по мокрым деревянным ступенькам, он спустился за командующим отделения вниз и вошел в землянку.
Перед Аханом открылось просторное помещение, стены и потолок были обшиты толстыми досками, посередине стояла большая железная печь, от которой, должно быть, становилось тепло даже в сильные морозы.
Помещение освещалось тусклым огоньком из сплющенной снарядной гильзы, стоявшей на столе, за которым находился командир эсэсовцев. По его серой униформе и знакам различия можно было без особого труда определить оберштурмфюрера СС.
Коротким движением руки офицер велел унтершарфюреру удалиться. Тот подчинился приказу и вышел. Ахан остался стоять у двери, глядя на офицера.
Свет от самодельной гильзовой лампады хорошо освещал худощавое лицо эсэсовца. Его холодные, глубоко посаженные глаза глядели на Ахана, как глядят глаза свирепого хищника, готового к прыжку.
Покуривая сигарету, офицер принялся изучать красноармейскую книжку Ахана. Сизый дым, периодически выпускавшийся им изо рта, клубился у низкого потолка над коротко стриженной светловолосой головой.
Отложив документ в сторону, эсэсовец снова вонзил взгляд в пленного. Казалось, что он смог учуять что-то настораживающее и необычное. Возможно, его насторожили черные глаза Ахана.
Стоя у входа, Ахан неприятно поёжился, словно оценивающий взгляд немца, проникнув внутрь, принялся стискивать его душу.
– Mir wurde gesagt54, – произнес эсэсовец режущим, как бритва, голосом и, отвлекшись на секунду, вдавливая остаток сигареты в пепельницу, добавил:
– Dass du sehr gut Deutsch sprichst55.
– Jawohl56, господин оберштурмфюрер! – ответил Ахан и раскашлялся от волнения, что немец не станет долго возиться с ним и прикажет своим головорезам казнить его.
– Выпейте, – учтиво предложил оберштурмфюрер и, взяв со стола графин, наполнил водой граненый стакан, стоявший рядом на столе.
Ахан подошел к столу и, осторожно взяв обеими руками стакан, чтобы не расплескать воду, сделал несколько жадных глотков.
Осушив стакан, он поставил его обратно на стол.
– Danke schöne57, – сказал Ахан, аккуратно вытерев рукавом рот. – Вы очень великодушны, господин оберштурмфюрер.
– Садитесь, младший лейтенант РККА, – произнес эсэсовец, указывая на стул, стоявший у стола с противоположной от него стороны, и на его лице скользнула легкая ухмылка.
Ахан сел на край стула и с опаской посмотрел на эсэсовца. Тот продолжал глядеть на него своими хищными глазами.
Всем своим видом Ахан старался показать немцу, что не имеет ничего против германского правительства и готов активно сотрудничать.
– Не будем тратить время на банальные вступления, – продолжил эсэсовец и, ткнув указательным пальцем в красноармейскую книжку, лежавшую на столе, язвительно произнес:
– Мне уже известны ваши звание, воинская часть и даже должность, на которой вы работали в мирное время. Давайте лучше сразу перейдем к основной части нашей с вами беседы.
В эту секунду Ахан еще больше напрягся. Он машинально выпрямил спину и, положив ладони на колени, как примерный ученик, слушавший урок строгого учителя, сидел смирно на стуле.
Офицер вынул из портсигара следующую сигарету. Прикурив её от огня самодельной лампады, он выпустил дым и продолжил:
– Меня сейчас интересует, где вы так хорошо научились говорить по-немецки, куда направлялись, и какое было у вас задание?
– Что, задание? – встревоженно вопросил по-немецки Ахан. – Какое задание?
Ахан принялся тыкать обеими руками себе в грудь и испуганно проговорил:
– Господин оберштурмфюрер, я клянусь вам, у меня не было никакого задания. Я пытался дойти до своих, вот и все.
– А язык? – спросил эсэсовец, глядя в глаза азиата, которые, несмотря на испуг, продолжали сверкать темным огнем.
– Какой… язык?.. – переспросил офицера Ахан.
– Откуда вы так хорошо говорите по-немецки? – повторил свой вопрос эсэсовец и, резким движением стряхнув пепел в пепельницу, снова затянулся сигаретой.
В голосе оберштурмфюрера послышалась раздражительная нотка, и Ахан, вжав голову в плечи, взволнованно проговорил:
– Ich entschuldige mich… Herr Obersturmführer… ich kenne Deutsch seit meiner Kindheit… ich habe es in der Schule unterrichtet… ich war sogar in Berlin… es war 1913… ja, ich war damals zehn Jahre alt… ich war dort mit meinem Vater…58
– Неужели! – воскликнул оберштурмфюрер и, выпустив струю дыма рядом с лицом азиата, спросил:
– И кем же был ваш отец?
Но тут же, стараясь опередить с ответом Ахана, добавил:
– Он сейчас жив?
– Нет, – горько ответил Ахан и, опустив голову, продолжил:
– Мой отец был богатым и влиятельным человеком в степи и даже за её пределами. У него были связи в Царской России и Европе. Он часто разъезжал по делам в другие страны. Иногда он брал меня с собой в такие поездки.
Говоря об отце, Ахан заметно приободрился. Он гордо поднял голову и пока говорил, в забывчивости смотрел прямо в глаза немцу.
Опомнившись, он замолчал и сник, испугался, что эсэсовец не оценит такую наглость. И был прав: сверкнувшие надменностью глаза офицера, говорили о том, что тот успел обратить внимание на поведение пленного.
– Какая интересная история, – произнес оберштурмфюрер и, снова затянувшись сигаретой, добавил:
– Но сдается мне, что вы являетесь советским разведчиком.
Ахан снова нервно раскашлялся и залепетал на немецком языке:
– Господин оберштурмфюрер, помилуйте, какой резон мне обманывать вас, если ваши люди могут меня в любой момент расстрелять?
Лицо Ахана в этот момент сменилось из жалостливого в настороженное, будто он испугался, что выдал немцу свой самый большой страх. Словно боясь, что и действительно тот прикажет своим панцергренадерам расстрелять его, он добавил:
– Я сказал вам правду о том, что был с отцом в Германии.
– Да, кстати, – ухмыльнувшись одними лишь губами, снова перебил его эсэсовец. – И что же случилось с ним, с вашим отцом?
Наверняка, немец догадывался о том, что обычно случалось с такими «элементами», как отец Ахана, в большевистской стране, но его ирония скорее говорила о том, что он попросту не верил правдивости пленного.
– Его расстреляли красные, – ответил Ахан и замолчал.
На его глазах выступили еле заметные слезы. Он опустил голову, пытаясь скрыть их от немца.
Эсэсовец сидел и докуривал свою сигарету.
В землянке стало на мгновение тихо. Послышались снаружи заунывные звуки лесного ветра.
Ахан сидел, свесив голову, но вот он сделал пару глубоких вздохов, пытаясь избавиться от накатившего воспоминания об отце, обиды на жизнь и жалости к себе. Вдруг он поднял голову и решительно произнес:
– До войны я работал археологом. Участвовал в раскопках средневекового городища на западе Казахстана.
Ахан сделал паузу, чтобы оценить реакцию немца. Но оберштурмфюрер смотрел на него молча.
И он продолжил:
– Однажды, во время работ я наткнулся на необычную лодку. Как мне тогда показалось, лодка была изготовлена из чистого золота самой высокой пробы!
Ахан снова замолчал. «Что за чурбан такой, этот фриц, неодушевленный? Его что совсем не интересует золото?»
Но услышав от того громкое: «дальше!», Ахан встрепенулся и продолжил:
– Когда я попытался отколоть от неё небольшой кусок, и у меня не получилось даже оставить на корпусе лодки царапины от ударов топора, я понял, что она была изготовлена из неизвестного мне сверхлегкого и сверхпрочного металла.
– Сверхлегкого и сверхпрочного? – перебил его оберштурмфюрер и затянулся сигаретой.
– Да, – ответил Ахан: «ну наконец-то заинтересовался этот фриц», – и взволнованно добавил:
– Хотя, как я уже говорил, металл этот был схож по цвету и структуре с золотом.
– И где эта лодка сейчас? – спросил безучастно оберштурмфюрер.
Его голос прозвучал как-то сухо и даже безжизненно, словно слова пленного вовсе не заинтересовали. Но, скорее всего, он умело скрывал свои эмоции, чтобы иметь возможность в любой подходящий момент использовать полученную информацию в свою пользу.
– Я спрятал её, – произнес подавленным голосом Ахан. – Закопал в степи.
Ахан расстроился. Не заметив должной реакции со стороны эсэсовца, он пожалел, что поделился своим секретом.
Ахан уже было серьезно пригорюнился: ведь золотая лодка была его единственным козырем в жизни.
В тот момент, когда в землянке проходил допрос Ахана, управлением военной разведки и контрразведки вооруженных сил вермахта сформировывался первый Туркестанский батальон, который затем летом 1942 года вольется в состав Туркестанского легиона, под командованием немецких офицеров и инструкторов.
В экспериментальный батальон, дислоцировавшийся под Варшавой, вошли военнопленные Красной армии – выходцы из Средней Азии, Казахстана, Башкирии, Поволжья, Азербайджана и Северного Кавказа. Создание первого Туркестанского батальона поддержало верховное командование германской армии. Нацистское руководство заинтересовала идея борьбы за освобождение мусульман Туркестана от советской власти. Подобный ход решал ряд вопросов о национальном расколе СССР, о разложении рядов Красной армии и о совершении восстаний внутри страны. Германское командование действовало, объединив усилия с антисоветской эмиграцией – недобитыми в 30-е годы басмачами, надеявшимися вернуться к власти с помощью немцев.
Экспансия на восток набирала новые и весьма серьезные обороты. И, наверняка, оберштурмфюрер, допрашивавший Ахана в это позднее время, знал о них.
Эсэсовец устало потянулся и расправил затекшие мышцы плеч. Было похоже, что он уже принял решение о дальнейшей судьбе пленного азиата.
Немец привстал и, нависнув над столом, отбрасывая огромную тень на дощатую стену землянки, проговорил, глядя на Ахана:
– Не желаете отомстить за своего отца?
Ахан приподнял голову и, посмотрев на немца с серьезным лицом, ответил:
– Дайте мне любую возможность, господин оберштурмфюрер, и я докажу вам, что мои слова не являются пустым звуком.
– Время покажет, – коротко ответил эсэсовец и кликнул унтершарфюрера.
В землянку вошел унтершарфюрер и вытянулся перед командиром в ожидании приказа.
– Готовьте пленного вместе с остальными к отправке в Польшу, – сказал эсэсовец. – Обо всём, что необходимо для этого, вы уже осведомлены.
– Jawohl!59 – воскликнул унтершарфюрер и, пропуская перед собой пленного, повел к выходу.
Задержавшись у двери, Ахан набрался смелости и оглянулся, посмотрев напоследок на оберштурмфюрера.
Но эсэсовец закурил очередную сигарету и, взглянув на Ахана, выдавил из себя:
– Ступайте.
В этот момент можно было заметить, что оберштурмфюрер был чем-то подавлен.
Но Ахан не придал этому особого значения. Откуда он мог знать, что именно в эти часы молниеносная война Третьего рейха «Блицкриг»60 стала окончательно захлебываться на восточном фронте.
Пауза слегка затянулась и унтершарфюрер ткнул рукой в спину Ахана. Тот покорно перевел взгляд на дверь и, распахнув её, вышел из землянки.
Свежий морозный воздух ударил в лицо и взбодрил его.
Ночное небо уже было чистым. Яркая луна заливала все вокруг светом, искрившимся на недавно выпавшем снеге.
Близилась зима 1941 года. Значительные силы подкрепления Красной армии подходили с Дальнего Востока к Москве.
Советские войска усиленно готовились к контрнаступлению.
Знал ли об этом в эти минуты бывший лейтенант РККА Ахан Атаев? Вряд ли. Он ведь был настроен на другое. В его личной судьбе происходили кардинальные изменения. Одним из первых он становился в ряды Туркестанских легионеров.
Глава 11. Возвращение Абу Али и ханской дочери.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
Стоял прекрасный апрельский день 1395 года. На пруду, огороженном высоким забором, было спокойно.
На деревьях щебетали разноголосые птицы. Прячась где-то в камышах, квакали лягушки. На берегу раздавалось назойливое жужжание насекомых. Мелькая крылышками, над водной гладью пруда порхала парочка пестрых бабочек.
Ханские стражники вот уже который день несли караул у рукотворного водоема. Среди караульщиков стали ползти слухи о том, что ханской дочери давно нет в живых и находиться у этого проклятого пруда нет никакого смысла.
Пожалуй, и в этот день они ничего необычного не ожидали.
Но, вдруг над прудом стал подниматься ветерок. Распуганная живность попряталась куда-то.
Ходившие у берега караульщики остановились и, предчувствуя что-то неладное, замерли в ожидании, глядя в центр водоема. Ветер, закрутившись в вихрь, поднял небольшой смерч.
– Это маг. Это маг, – загалдели воины и отскочили подальше от воды.
К ним подбежали другие и, возбужденно голося, забряцали копьями и щитами.
Постепенно над водой проявлялся портал. Светящееся кольцо расширялось в воздухе, и из него стала появляться золотая лодка.
– Смотрите, смотрите, – обрадованно воскликнули стражники, указывая руками на лодку. – Они вернулись.
Неприятные звуки и ветер вмиг утихли. Портал исчез.
Караульщики увидели: в лодке сидели Абу Али и ханская дочь.
– Ханская дочь вернулась! – крикнул во весь голос один из стражников, и его радостный возглас был подхвачен кем-то уже за пределами, огороженного высоким забором, маленького оазиса и, полетел вдоль реки Яик, разносясь дальше по всему городу.
– Возрадуйтесь, жители славного города Сарайджук! – голосили поочередно звонкоголосые глашатаи, стоя на городских стенах. – Ханская дочь жива и здорова! Люди, ханская дочь вернулась! Она жива и здорова!
Слыша раскатывавшиеся возгласы, профессор Горин нескрываемо радовался. Он представлял, как в эту минуту жители города высыпают на городскую площадь и, готовятся встречать его, как героя.
Абубакир Алиханович вынул из сумки пульт управления и что-то проделал с ним.
Золотая лодка, сверкая и переливаясь в лучах солнца, тихо устремилась к берегу.
– Ваше высочество, – сказал он, обращаясь к ханской дочери и пряча пульт обратно в сумку. – Вот вы и дома. Сейчас подплывем к причалу, и я помогу вам выбраться на берег.
– Абу Али, – искренне произнесла Малика. – Я вам так благодарна за все. Я уверена: мой отец теперь исполнит любое ваше желание.
Профессор Горин ничего не ответил, только улыбнулся. Наверное, он представлял, как скоро получит доступ в книгохранилище, и в его руки попадут книги с древними тайнами и секретами.
Золотая лодка подплыла к берегу. Абубакир Алиханович встал на ноги и, взявшись за самодельные швартовые концы, принялся отдавать их стоявшим на берегу слугам, которые, услышав радостное известие о появлении ханской дочери, примчались к месту.
Рядом со слугами стояли с суровыми лицами ханские нукеры.
Следуя приказу своего повелителя, они были готовы схватить мага, как только тот ступит на берег.
Абубакир Алиханович легко выскочил из лодки на деревянный причал, и нукеры тут же набросились на него.
– Что вы делаете?! – встревоженно вскрикнула Малика, глядя на то, как стражники принялись скручивать Абу Али руки за спину. – Я приказываю вам: сейчас же отпустите мага. Вы что, ополоумели? Я буду жаловаться хану!
– Ваше высочество, – почтительно поклонившись ханской дочери, тихо проговорил старший нукер, чтобы его слова слышала только она. – Мы действуем по воле вашего отца. Великий хан приказал нам схватить мага и заточить его в зиндан.
– Но за что?! – громко возмутилась Малика и, глянув с жалостливыми глазам на Абу Али, тихо добавила:
– Ведь он спас мне жизнь.
Абубакир Алиханович смотрел испуганными глазами на ханскую дочь и не понимал, что происходит.
Если бы он знал, что его будет ожидать такой прием, он приготовился бы: оставил Малику в её времени, а сам сразу сбежал к себе в будущее.
Ошибка профессора Горина заключалась в том, что он доверился хитроумному визирю.
– О, какой же я идиот, – простонал Абубакир Алиханович и, падая на колени, попытался схватиться руками за голову.
Ханские нукеры, испугавшись, что маг собирается колдовать, навалились на него, скрутили руки. Откуда они могли знать, что Абу Али был обычным ученым, а колдовать могли только настоящие маги, да и то лишь в старинных преданиях и сказках.
Подняв Абу Али на ноги, нукеры поволокли его к повозке, стоявшей недалеко от причала.
– Постойте! – воскликнул он и, поведя плечами, каким-то чудесным образом вырвался из рук нукеров и ринулся к ханской дочери. – Там, в лодке: я забыл кое-что. Мне нужно взять…
Нукеры ринулись за ним. Но Абубакир Алиханович успел подбежать к Малике и, вынув на ходу из сумки пульт управления, незаметно сунул ей его в руки.
– Умоляю! – произнёс он приглушённым голосом. – Сохраните это!
Нукеры подбежали к Абу Али, схватили, заломили руки. Старший нукер приблизился и, резко схватив его за бороду, притянул к себе.
– Что бы там ни было, – хмуро проговорил он, – тебе это уже не пригодится.
Сказав это, старший нукер глянул на бороду мага, которую держал в своей руке. Слегка улыбнувшись, он отпустил её и произнес:
– Идём! И не заставляй нас применять силу.
Профессор Горин тут же сник и обмяк. Вряд ли он собирался теперь оказывать сопротивление вооруженным до зубов ханским людям.
Чуть ли не теряя сознание, Абубакир Алиханович подошел к повозке и молча завалился на неё.
Он повалился неуклюже набок, поёрзал и забился в угол, как испуганный зверь.
Ханская дочь, спрятав незаметно от всех пульт управления в своей поясной сумочке, протянула свою изящную ручку одному из слуг и с его помощью выбралась на причал.
Невесомо ступая по дощатой поверхности причала маленькими ножками, обутыми в башмачки из расписной кожи, Малика подошла к крытой переносной кабинке, заботливо поданного носильщикам.
Глянув в сторону нукеров своего отца, Малика недовольно хмыкнула и, чуть приподняв подол длинного распашного кафтана, уселась в удобное кресло паланкина.
Один из слуг аккуратно прикрыл за ней дверцу. Словно ожидая этот знак, носильщики, подхватили длинные шесты, и, держа паланкин ровно над землей, быстрым шагом направились в город.
Юную хозяйку с нетерпением дожидались придворные и прислуга в женских покоях ханского дворца.
Ханские нукеры также не стали задерживаться у пруда. Они повезли Абу Али в тюрьму.
Сарайджукская тюрьма, находившаяся, как и ханский дворец, в цитадели, имела весьма дурную славу. Считалось, что тюрьма была одной из самых страшных мест в Золотой Орде. Ходили слухи, что заключенные содержались в ней в нечеловеческих условиях и подвергались жестоким и изощренным пыткам. Крепостная тюрьма имела высокие каменные стены и располагалась вдали от городских жилищ, чтобы истошные и мученические крики узников не тревожили покой обывателей.
Прибыв на место, ханские нукеры велели тюремщику, встретившему их у ворот крепости, посадить мага в худший зиндан. Несчастному Абу Али подыскали самый глубокий, темный и сырой зиндан, куда не доходили солнечные лучи даже во время летнего солнцестояния.
Заковав мага в цепи, чтобы тот не принялся колдовать и не смог сбежать, нукеры отправились во дворец докладывать об исполненном приказе повелителя.
Наступил вечер. Профессор Горин сидел в яме и в кромешной темноте вертел головой по сторонам. Ему показалось, что кроме него в яме был еще кто-то.
Когда профессор шевелился, пытаясь размять закованные в кандалы ноги, под ним начинала шуршать солома, небрежно разбросанная по каменному полу. Но похожие звуки появлялись и чуть поодаль от него, сопровождаемые чьими-то писками.
Профессор всматривался туда, откуда шли эти звуки, и с ужасом пытался разглядеть в темноте хоть что-то.
До его ушей стали доноситься, приглушенные толстыми стенами, вопли истязуемых узников – где-то наверху, в казематах крепости, кого-то жестоко избивали палками.
Абубакир Алиханович заерзал на соломе и принялся звать тюремщика, настаивая на встрече с визирем.
– Эй, вы! – заорал он во весь голос. – Кто там есть наверху? Отведите меня к визирю. Он меня знает. Я с ним встречался.
Профессор замолк и прислушался. Наверху стало тихо.
Через несколько минут над его головой раздались чьи-то тяжелые шаги.
Похоже, что это был тюремщик. Было слышно, как он приближался к краю ямы, в которой томился профессор.
В яме стало светло, Горин зажмурился, свет ослепил его. Что-то сильно и часто застучало по кованной решетке, отдаваясь гулким эхом в его голове.
Но в один миг неприятный гул умолк.
Щурясь от яркого света, Абубакир Алиханович попытался разглядеть, что это могло быть.
– Если ты не заткнешься, – рявкнул на него тюремщик, направляя свет от своей лампады в яму и прогоняя из неё темноту. – Я вылью на твою голову кипящее масло.
– Но, постойте, уважаемый, – взмолился профессор Горин, глядя одним прищуренным глазом снизу вверх на еле заметный силуэт тюремщика. – Произошла какая-то чудовищная ошибка. Я не должен быть здесь. У нас с визирем был договор.
– Какой-такой договор-шмоговор, – язвительно проговорил неграмотный тюремщик и, почесывая свое пузо, добавил:
– Глупец. Ты что до сих пор не понял, что тебя сюда засадил сам хан?
– Что? – воскликнул Горин и дернулся вперед, чтобы вскочить на ноги.
Но прочные цепи крепко держали профессора прикованным к стене.
Упав назад, Горин сильно ударился затылком о холодный камень и потерял сознание.
Прошла ночь. Начинало светать.
Сквозь небольшие решетчатые окна в затхлые помещения тюремной крепости стали проникать тонкие лучи света вместе с озорным чириканьем воробьев.
Но неожиданно раздался громкий шум.
Кто-то взволнованно кричал:
«Маг! Абу Али! Просыпайся, шельмец, довольно спать!»
Это был тюремщик.
Проснувшись спозаранку, он подошел к яме и навис над ней.
– Маг! – снова прокричал тот. – Абу Али, ты живой там что ли?!
Абубакир Алиханович шевельнулся. Очнувшись, он приоткрыл глаза.
Слабые лучи света, входившие откуда-то с улицы, освещали огромную фигуру тюремщика, нависшую над ямой.
– Тьфу ты, напугал, – проговорил он и, громко цыкнув, добавил:
– Ты там не смей умирать. Слышишь?
– Слышу-слышу, – тихо простонал профессор, не в состоянии потрогать свой ноющий от боли затылок, и злобно глянул на тюремщика.
– Тебя на днях ожидает казнь, – произнес тот и, ухмыльнувшись побрел к себе в каморку завтракать.
– Ка…? – крикнул Горин и снова дернулся вперед, но крепкая цепь быстро вернула профессора на место и он, успев наклонить голову, сильно ударился плечом о каменную стену.
Взвыв от боли и досады, он прокричал:
– Постойте, что вы сказали? Казнить? За что хотят меня казнить? Когда?
«Завтра днем тебя казнят на городской площади – донесся до Абубакира Алихановича откуда-то сверху голос тюремщика. – Пытать будут тоже. Готовься».
– Что: готовься? – вопросил в ярости профессор и, тихо завывая, проговорил:
– Этого не может быть. Меня нельзя казнить. Я из будущего.
И цепляясь за произнесенную им последнюю фразу, как за соломинку, профессор принялся кричать:
– Да, все верно. Я не принадлежу этому месту. Вы слышите меня? Велите меня отпустить. Я из будущего.
– Бедняга, – негромко проговорил тюремщик, с жадностью запихивая себе в рот вареное яйцо с куском пресной лепешки и, шумно задвигав желваками на скулах, добавил:
– Совсем умом тронулся.
Тюремщик громко икнул.
Держась за грудь одной рукой, он схватил другой со стола глиняный кувшин и принялся вливать в себя парное молоко.
Продавив, застрявшую где-то на полпути пищевода еду, тюремщик поставил на стол кувшин и, протерев огромной ладонью рот, громко сказал, чтобы его мог услышать маг:
– Приходил недавно мой сын, – вот, принес мне поесть, – и передал, что пруд засыпали землей и сровняли с поверхностью. Говорят, это сделали для того, чтобы ничто не оставалось в памяти людей и не напоминало им об этом случае.
Выдержав небольшую паузу, тюремщик широко улыбнулся и, обнажив гнилые зубы, проговорил себе под нос:
– Нет теперь пруда у ханской дочери.
Сказав об этом, тюремщик выкрикнул из своей каморки, словно нехотя отшвырнув от себя что-то, чем не хотел бы делиться:
– Ханская дочь просила за тебя своего отца. Но тот не согласился: для хана его репутация дороже, чем жизнь какого-то мага. Проще говоря, он не хотел, чтобы его приняли за слабовольного хана.
– А что стало с лодкой? – спросил его Абу Али.
Тот ухмыльнулся и ответил:
– Твою лодку отдали Сарайджукским мастерам по металлу.
Абу Али промолчал. Тюремщик оторвал еще один кусок от лепешки и, отправив его себе в рот, встал из-за стола.
Выйдя из своей каморки, он снова подошел к зиндану. Глянув вниз, он шумно зачавкал и спросил мага:
– Ты слышал, что я сказал?
Но не дожидаясь ответа, ехидно добавил:
– Им велели расплавить её на монеты.
– А он откуда мог знать об этом? – спокойным голосом спросил Абубакир Алиханович. – Я имею ввиду вашего сына.
– Так ведь весь вчерашний вечер только об этом и талдычили люди на базаре.
– Мало ли о чем могут говорить люди на базарах, – тихо пробубнил себе под нос профессор.
Но, будто услышав слова профессора, тюремщик почесал свой мясистый затылок и произнес с некоей досадой в голосе:
– Говорят, у кузнецов ничего так и не вышло с этим делом.
Немного подумав, тюремщик добавил:
– Говорят, что золотую лодку пробовали распилить и даже сплющить тяжелыми кузнечными молотами. Но ни в какую. На ней даже царапинок не осталось.
Не успел тюремщик договорить, как из ямы раздался смех.
Абубакир Алиханович смеялся все громче, и его смех становился жутким. Казалось, что он сошел с ума.
– И в самом деле: умом тронулся, – испуганно проговорил тюремщик и отошел от края ямы.
Когда узник затих, тюремщик снова подошел к краю зиндана.
Посмотрев вниз на Абу Али, он выставил указательный палец вверх и, нервно хохотнув, произнес:
– Гордость мастеров была сильно задета. Говорили, что они в досаде побросали свои инструменты и молча глядели на лодку.
Продолжая смеяться, тюремщик добавил:
– Как представлю себе это, меня тут же смех начинает пробирать.
Но вдруг тюремщик умолк. Опустившись на колени, он ухватился руками за кованную решетку зиндана и, с силой сотрясая ею над головой мага, с неким суеверным испугом в голосе проговорил:
– Но как такое возможно? Это же металл. Почему твоя лодка не плавилась?
Профессор Горин глянул на тюремщика и, забыв о недавней вежливости, со злобой в голосе проговорил:
– Какая тебе разница, почему она не плавилась? Лучше помог бы мне связаться с визирем.
Абубакир Алиханович решил еще раз попытать счастье и потребовать аудиенции во дворце.
– Я понимаю, что мне в любом случае грозит смертная казнь. Но передай визирю, что я хочу признаться: зачем мне понадобились те книги, что находятся в ханской библиотеке.
Немного подумав, он добавил:
– Передай ему, что это связано с алхимией.
– Алхимией? – удивленно спросил тюремщик. – Так ее ж запретили, как бесовскую науку.
– А ты умнее, чем кажешься, – проговорил профессор Горин и замолчал.
Тюремщик поправил решетку, вернув её на прежнее место, и направился к своей каморке.
– Постой, – вдруг крикнул ему вслед профессор. – Где сейчас находится золотая лодка?
– Слышал, что её поместили в подвальном помещении дворца. – ответил откуда-то сверху тюремщик. – Там и заперли твою золотую лодку на замок.
Профессор Горин не стал ничего больше говорить. Он опустил голову на грудь и закрыл глаза.
На его лице проглядывалось некое смирение со сложившейся участью, а, возможно, он, ненадолго успокоившись, все же надеялся, что с ним непременно произойдет какое-то чудо. Хотя, сбежать из крепостной тюрьмы не представлялось никакой возможности. Такое не удавалось ранее никому.
Близился полдень. На центральных улицах Сарайджука становилось непривычно суетно. Начавшая витать в воздухе угроза нападения врага на город усиливалась с каждым днем. Жители ощущали надвигавшуюся беду и поторапливались с делами, чтобы затем, запершись в стенах домов, пережидать опасность. Были и те, кто начинал сворачивать торговлю, собираясь уходить из города.
А тем временем, эмир Тимур ворвался со своим войском в город Укек, приступив к его разграблению и уничтожению.
Глава 12. Туркестанские легионеры.
Осень 1942 года. СС зондерлагерь «Легионово». Польша.
Близился конец августа 1942 года. Положение на фронте оставалось критическим.
Войска вермахта форсировали Дон и вышли к Волге в районе Сталинграда. После разрушительных бомбардировок немецкой авиации, город превратился в громадную территорию, покрытую горящими руинами.
Камбар к этому времени находился в плену уже около месяца. Голод и болезни нещадно косили жизни многих военнопленных, находившихся рядом с ним. Но худо-бедно Камбар пришел в себя, и рана на ноге постепенно затянулась. Помогло и то, что все ещё стояли летние дни, и в лагерных бараках было не так сыро.
Но главным спасением для Камбара стала встреча с Ельнаром. Он ведь и не думал, что сможет когда-нибудь вновь увидеть своего двоюродного брата.
После ареста родных на летнем пастбище в Уильском районе, двенадцатилетний Ельнар отправился на их поиски и потерялся. Вскоре мальчик прибился к беспризорникам и больше года скитался по железнодорожным станциям и вокзалам страны, пока однажды его не отловили сотрудники военизированной охраны путей сообщения61, и он не попал в детский приемник.
Ельнару повезло. В те тяжелые годы, по инициативе самих стрелков и командиров военизированной охраны, беспризорников собирали в группы, в которых с помощью работников народного просвещения и педагогов-воспитателей, их начали обучать различным профессиям.
Такой поворот в судьбе стал для Ельнара настоящей путёвкой в жизнь. Ему, как и всем остальным воспитанникам, выдали форменную одежду и приняли на все виды довольствия. Ельнар посещал занятия и выполнял посильную работу.
Достигнув призывного возраста, Ельнар отслужил в армии и, вернувшись, продолжил служить стрелком. Но наступила война и возмужавший Ельнар ушел на фронт, а спустя время попал в плен, воюя где-то на подступах к Дону, недалеко от того места, где был пленен Камбар.
Братья радовались встрече. В их душах затеплилась надежда, которая помогала выдерживать муки плена и выживать. Но все же Камбар понимал, какой ценой далась им эта встреча. Ведь их вместе свела жестокая война, унесшая жизни ни в чем не повинных людей. Будь она проклята! Но не случись её, довелось бы им свидеться когда-нибудь?
«Да, жизнь непростая штука, – думал Камбар. – Она может осчастливить человека, одарив его несметным богатством или каким-то другим благом, но может враз отнять у него всё, вдобавок испытывая его долго, порой всю жизнь, раз за разом насылая все больше трудностей».
Размышляя об этом, Камбар ощутил, как неприятно сдавило в груди – необъяснимая тревога, предчувствие скорой беды.
Спустя уже неделю, эшелон, набитый пленными, куда-то стремительно мчал Камбара с Ельнаром. Никто из пленных не знал, куда их везут, и среди них стали возникать самые нелепые слухи. Кто-то даже поговаривал, что их собираются обменять на немецких солдат, взятых в плен Красной армией. Но Камбар видел, что в теплушках были собраны лишь уроженцы Казахстана и Средней Азии, и, маясь в тщетных догадках, поинтересовался об этом у своего брата.
– Фрицы что-то затевают! – с тревогой воскликнул тот в ответ и, не отрываясь от щели в стенке теплушки, добавил:
– Не нравится мне все это.
Эшелон с пленными мчался все дальше. Временами по дороге мелькали деревушки, поля и реки. Братьям особенно запомнилась одна картина: когда лес внезапно сменился на совершенно гладкую степь. Пленные стали возбуждённо переговариваться, многие подумали, что их везут где-то в родных местах. Но на самом деле поезд мчал их по степям оккупированной Украины.
И вот, однажды утром поезд остановился. Измученные долгой дорогой, голодом и духотой в теплушках, пленные услышали лязг затворов и крики охранников:
– Выходить! – с грохотом распахивались двери теплушек. – Строиться!
Пленные спрыгивали из вагонов на землю, разминаясь, строились на станционной площади, окруженной невысокими домами.
Камбар с Ельнаром последовали за всеми и заняли свои места в строю.
Погода стояла солнечная, безветренная и нежаркая.
Вскоре на площадь вышел немецкий капитан, фамилия которого, как после узнали пленные, была Лют, и обратился к ним с короткой речью.
– Господа туркестанцы! – начал он. – Вас обманывали и угнетали большевики. Они лишили вас свободы и превратили землю ваших предков в колонию. Отныне вам предоставляется возможность отомстить им и бороться за свою независимость! Такие же как вы солдаты создали Туркестанский легион для борьбы с большевиками. С сегодняшнего дня и вы можете последовать примеру ваших земляков.
В строю послышались недовольные голоса. Пленные удивленно вопрошали, что это за легион такой, и почему они стали его солдатами. Голоса становились громче. Раздались чьи-то окрики: «мы не записывались в легионеры, нас вербуют против воли!»
Камбар с Ельнаром молча переглянулись. Они, как и многие пленные, чувствовали себя предателями, хотя и поневоле. Это чувство давило, угнетало их.
Но недовольство пленных умело разрядил капитан Лют. Сурово сдвинув брови, он произнес:
– Видимо, среди вас есть невыявленные комиссары и коммунисты. Только они могут быть против вступления в легион. Кто не желает вступить в ряды легионеров, пусть выйдет вперед.
Лют выдержал паузу. На станционной площади повисла тишина. Похоже, никто не сомневался, какая участь ожидает тех, кто выйдет из строя. Никому не хотелось погибать зря, и ряды пленных остались сомкнутыми.
Капитан Лют заметно смягчился. Слегка ухмыльнувшись, он окинул взором пленных и добавил:
– Вы должны быть заинтересованы в создании своей армии и освобождении родной земли от большевиков.
Капитан Лют замолчал, похоже решив, что на этом достаточно, и скомандовал, чтобы пленных сопроводили к месту пребывания.
С поникшими головами солдаты направились в лагерь Вениаминово, выполнявшего роль карантина.
В тот день пленным дали возможность принять баню, находившуюся недалеко от лагерных бараков.
Старинное здание бани было каменным, внутри в просторной парилке находилась печка и деревянные полки со ступенями.
На полках, словно загнанные зверки, сидели исхудалые пленные и молча наслаждались жарким паром.
Но вдоволь насладиться не получилось. Вскоре раздался гаркающий голос унтер-офицера, подгоняющий будущих легионеров, а на их место уже входили следующие.
Выйдя из парной, Камбар прошел в умывальную и вылил на себя ушат холодной воды.
Впервые за долгое время он ощутил в теле невероятную легкость. Но на душе у него не становилось спокойнее. А когда он вышел в раздевалку, то и о легкости в теле мгновенно забыл. Вместо своей старой одежды Камбар обнаружил на лавке немецкую военную форму. Он замер на мгновение, не зная, как на это реагировать. Двоякие чувства вспыхнули в нем: отказаться, потребовать свою одежду? Вражеская форма была не новой, но целой и выгодно отличалась от прежних его лохмотьев.
Камбар взял, лежавший поверх аккуратно сложенной стопки, солдатский китель. Внимание его захватила овальная нашивка на правом рукаве, на ней были изображены минареты и надпись из латинских букв.
Держа китель перед собой, он прочел вслух: «с нами Бог».
Повернувшись к брату, сидевшему на лавке, Камбар спросил:
– Разве Бог может быть за фашистов?
Не вставая с лавки, Ельнар скользнул взглядом по легионерской нашивке и, посмотрев на Камбара, произнес в ответ:
– Скорее, идол какой-нибудь.
– Верно, – согласился с ним Камбар. – Идол войны!
И в этот момент недалеко от братьев раздались оживленные возгласы.
В глубине раздевалки стояли трое молодых ребят, прибывших вместе с ними этим утром в одной теплушке, они громко обсуждали немецкую форму.
– Эх-хе-хе, – с досадой воскликнул один из них, надевая на распаренное тело солдатский китель. – Великоват! И к тому же сделан из шерстяного сукна. Жарковато будет в нем.
Китель висел на худых плечах парня. Его раскрасневшееся после парной лицо выражало явное недовольство.
– Зато какая добротная! – раздался голос второго парня, тоже надевшего на себя верхнюю часть формы. – Да и холода скоро наступят, теплее будет!
Форма на втором парне села словно влитая. И он, поглаживая по ворсистой поверхности материи, с восхищением добавил:
– Удобная к тому же. Не то что наши советские гимнастерки!
На что первый сверкнул глазами, выражавшими явную зависть, и промолчал.
Второй не обратил на то внимание. Радуясь, он продолжил:
– Ты погляди-ка! И подворотнички не надо пришивать. На пуговичках! Молодцы, все-таки, фрицы, умеют же делать вещи!
Слова прозвучали по-предательски противно, и Камбару сделалось неприятно. Ему стало стыдно за то, что он и сам перед этим подумал о вражеской форме, как о добротной одежде.
Проигнорировав слова второго, первый снял с себя великоватый для него китель.
Но тут вмешался третий солдат. Он принялся наседать на своего недовольного земляка.
– Надевай и будь здоров, – сказал он. – А не то сейчас унтер-офицер зайдет и погонит нас отсюда, как давеча из парной.
Первый что-то возмущенно пробурчал себе под нос и, не слушая своего товарища, направился к выходу, неся в руках форму. Видать, он собирался обменять её у своего нового начальства.
Но третий подскочил к нему и развернул к себе с силой.
– Ты что, с ума сошел?! – воскликнул он, держа того за плечо. – Что, жить надоело?
Он был явно напуган, но не понятно за кого больше боялся – за себя или за своего товарища.
Выхватив из рук первого китель, он сунул его товарищу и гневно процедил сквозь зубы:
– Тебе же сказали: надевай и будь здоров!
И первому ничего не оставалось, как смириться и снова надеть форму не своего размера.
В этот момент братья снова переглянулись, и Камбар заметил на лице Ельнара гримасу презрения. Камбару показалось, что еще немного, и его брат кинется на несчастных земляков и растерзает на месте. Ему стало до боли жалко их. Казалось, что они, как покорные барашки на заклании, не до конца осознавали всю серьезность ситуации, в которую они все вместе попали.
Одновременно Камбар злился и, пытаясь объяснить свою злость, думал о том, что ему передался настрой брата. Ведь, эти ребята вели себя так, словно они не были у фашистов в плену, а находились у какой-то фривольной модистки на примерке. Но идёт война, а они не на прогулке в сельском парке! Насколько же надо быть глупым, чтобы не понимать этого?
Камбар заводился. Он силился понять, что происходит с ним. Стыд, злость, угрызение совести, чувство бессилия перед сложившейся ситуацией захватили его сознание, в один момент он даже подумал, что сходит с ума.
Глядя на земляков, Камбар, словно в отражении, вдруг увидел себя в них и им овладела жуткая ненависть к самому себе. Он злился на то, что не погиб тогда у Дона, а попал к немцам в плен. И что же получается: теперь надо надеть эту форму и служить этим проклятым фашистам!
Но раздался голос Ельнара и вырвал Камбара из его ментального чистилища.
– Нам надо бежать отсюда! – тихо воскликнул брат и, глянув на Камбара, решительно добавил:
– Я пока не знаю как, но мы вернемся домой. Обязательно вернемся.
Слова брата тут же встряхнули Камбара. Глаза его заблестели. Жизнь снова наполнилась смыслом. Появилась цель.
Прошло десять дней. Карантин окончился, и пленных перевели в учебный лагерь в местечке Легионово недалеко от Варшавы. Городок представлял собой комплекс кирпичных казарм, штабных, складских и других зданий. Когда-то здесь стоял польский гарнизон, пленных разместили в казармах, пустовавших после поляков.
Особый предварительный лагерь в местечке Легионово был организован весной 1942 года и официально именовался «СС зондерлагерь «Легионово». Здесь проходили фильтрацию и обучение бывшие военнопленные – уроженцы среднеазиатских республик СССР. На момент прибытия нового состава, в лагере находилось порядка двухсот легионеров. Среди них были и те, кто остался от предыдущего набора, из которого немцы ранее укомплектовали две роты и отправили на восточный фронт. Обе роты, в качестве эксперимента, разделив повзводно, влили в состав немецких подразделений и использовали в боях на Астраханском направлении. Но так как были зафиксированы случаи бегства легионеров и перехода на сторону советских войск, руководство вермахта стало осторожничать и уже не так рьяно отправляло «Туркестанских легионеров» на восточный фронт.
Но среди новобранцев все же были и те, кто верно служил Третьему рейху. Немцы высоко отмечали их заслуги. Приказы вермахта зачитывались перед вновь прибывшими. Это делалось для поднятия боевого духа солдат. Немцы не скупились на обещания, что в случае победы Германии будет создано государство «Большой Туркестан», в котором отличившиеся легионеры займут важные посты.
В конце сентября 1942 года под Варшавой все ещё стояла теплая погода. Светило яркое солнце. Похоже, что лето не желало уступать права дождливой и прохладной осени.
Во дворе лагеря Легионово было оживленно и шумно. Только что прибывшие новобранцы разбредались по казарменным зданиям перед тем, как вновь собраться для общего построения на плацу. Унтер-офицеры не трогали их. По особому распоряжению капитана Люта вновь прибывшим давалось время освоиться в лагере.
Камбар с Ельнаром сразу же пошли к своей казарме. Они не надеялись встретить здесь кого-то из близких.
За разговором братья прошли пару узких кварталов, как вдруг Камбар неожиданно остановился. В конце улицы послышался мужской голос, показавшийся ему знакомым.
Камбар глянул туда и увидел офицера. Тот только что вышел из дальнего здания и, повернувшись к двери, обращался, по всей видимости, к тому, кто выходил за ним на улицу.
Заметив это, Ельнар тоже остановился.
Вслед за офицером из двери вышли несколько легионеров. Они оживленно о чем-то расспрашивали офицера. Камбар обратил внимание, что среди легионеров была та тройка парней из бани.
Офицер ответил легионерам. И голос Камбару снова показался знакомым. Он попробовал вслушаться, о чем те говорили, но не разобрал.
Но вот легионеры засуетились. Похоже, они стали прощаться. Подходя к офицеру, они пожимали его руку. Их улыбки напомнили Камбару о неприятных чувствах, которые ему пришлось испытать, надевая немецкую форму.
Офицер коротко махнул рукой, в нацистском приветствии, и неторопливой вальяжной походкой пошел прочь. Он приближался к братьям, и те только сейчас смогли разглядеть, что этот офицер походил на казаха, да и к тому же он был в звании обер-лейтенанта.
– Не может быть, – проговорил Камбар.
Он тут же вспомнил свой сон, в котором он увидел отчима в немецкой форме и с автоматом наперевес.
Ельнар насторожился и спросил:
– Кто это? Ты его знаешь?
Глянув на брата, Камбар воскликнул:
– Так, это же Ахан! Мой отчим, я тебе о нем рассказывал.
Опешивший Камбар видел перед собой Ахана, тот, как и раньше, выглядел красивым, подтянутым и ухоженным. В памяти Камбара всплыло воспоминание о том, как он сидит рядом с мамой и, перечитывая ей письмо отчима, думает о нем, переживая жив ли тот или нет. Камбар улыбнулся. Подталкиваемый неведомой силой, он рванул навстречу к отчиму:
– Дядя Ахан! Дядя Ахан!
Ахан резко остановился и замер на месте. С недоумением на лице он глядел на бегущего к нему незнакомого рядового легионера.
– Дядя Ахан! – снова выкрикнул парень, подбегая к нему. – Это же я – Камбар! Ты что, не узнаешь меня?
Камбар стоял перед отчимом, уже раскинув руки для объятия.
– Камбар! – воскликнул Ахан и, обняв исхудалого пасынка, добавил:
– Сынок, как ты возмужал! Тебя не узнать!
Они так и стояли, то крепко обнимаясь, то отстраняясь и вглядываясь в глаза друг другу, и не заметили, как подошел Ельнар.
Чуть погодя Камбар обратил внимание на брата и, радостно притянув его к себе, принялся знакомить с отчимом.
Ахан тут же посерьезнел и обратился к обоим:
– С капитаном Лютом встречались уже? – спросил он. – Это комендант нашего лагеря.
– Встречались, – ответил Камбар. – В первый день на станции речь толкал.
В голосе пасынка прозвучала нотка презрения, и Ахан заметно напрягся.
– Капитан Лют здесь и царь, и Бог, – сказал он. – Я с ним переговорю. Будете служить в моей роте.
Камбар с Ельнаром кивнули и, простившись с Аханом, направились на поиски своей казармы.
После обеда было общее построение. На плацу собрался весь личный состав Туркестанского легиона. Небо постепенно затягивало серость, изредка роняя мелкие капли дождя. Задул легкий прохладный ветерок. В воздухе запахло осенью.
После переклички и знакомства новичков с командованием, Ахан повел Камбара в кирпичное двухэтажное здание, располагавшееся недалеко от плаца. Сколько Ахан ни пытался скрыть свое состояние, но Камбар замечал, что отчиму не терпелось поговорить с ним подольше.
Вечерело. Ахан с Камбаром поднялись на второй этаж здания. Пройдя длинный и слабоосвещенный коридор, они остановились у последней двери, ведущей, как оказалось, в кабинет отчима.
Ахан отворил дверь и вошел. Камбар проследовал за ним. Комната небольшая с единственным окошком, закрытым тяжелой и угрюмой решеткой. У окна стояли стол и две скамейки, намертво прибитые к полу. Камбар перевел взгляд на другую стену, вдоль нее стояло еще несколько стульев, также прибитых к полу.
Камбар слегка поморщился. На миг он представил, как здесь во время допросов избивали заключенных или непокорных новобранцев. Ему показалось, что он даже услышал их крики и стоны. Но заговорить об этом с отчимом он не решился. Продолжая стоять у двери, Камбар подумал, что отвык от него за все это время, да и офицерская форма на Ахане сильно смущала.
Ахан наполнил чайник водой и, поставив на керосиновую плитку, стоявшую на тумбе в дальнем углу комнаты, позвал:
– Проходи к столу, чай будем пить. Поболтаем заодно.
Камбар сел на скамейку напротив отчима, и они окунулись в неспешный разговор, во время которого Ахан расспрашивал пасынка о доме, о родных краях, о степи, и, конечно же, о Нурбике. Было видно, что он очень сильно скучал по ней. Камбар был уверен, что Ахан по-прежнему любит её.
Чайник кипел уже давно, сердито фыркая и шумя, пытался напомнить о себе людям.
Ахан поднялся со скамейки и снял чайник с плитки.
Закинув пару горсток чая в заварник и залив туда кипяток, он вынул из тумбы две красивых расписных пиалы и поставил на стол.
Камбар взял одну пиалу и принялся рассматривать её, осторожно вертя в руках. Он был заворожен расписанными на ней узорами.
Похоже, Ахан заметил реакцию пасынка.
– Представляешь, – сказал он. – Случайно обнаружил в лавке у старьевщика в городе. Настоящий антиквариат!
Залив заварник кипятком и накрыв его небольшим куском ткани, похожей на остаток выцветшего махрового полотенца, Ахан спросил:
– Ничего тебе не напоминает это?
– Невероятно, – ответил Камбар. – Они ведь похожи на те осколки, которые мы находили на раскопках Сарайджука.
Ахан улыбнулся. Это была его первая улыбка за все время с момента их встречи.
Оставив заварник на тумбе рядом с плиткой, он вернулся к столу и, пока заваривался чай, присел рядом с Камбаром на скамейку.
– Я был уверен, что ты заметишь это, – сказал Ахан и, глядя на пиалу в руках пасынка, задумчиво произнес:
– О доме напоминает.
Ахан произнес эти слова с таким чувством, и Камбару показалось, что его отчим мыслями находится там, в Сарайшыке. Отчим продолжал говорить, вспоминая о селе, говорил о Сарайджуке, о раскопках.
Чай заварился и Ахан, перенеся заварник на стол, разлил по пиалам ароматный напиток.
Камбар слушал Ахана. Казалось, что отчима беспокоило что-то, тот сидел словно на иголках. Временами его начинало трясти, да так, что, казалось, он был готов сорваться с места и бежать куда-то.
Они засиделись допоздна. Камбар подумал, что будет лучше, если он вернется в казарму.
На улице лил дождь. Было холодно и ветрено, и Камбар быстрым шагом отправился к себе.
Лежа в кровати, Камбар долго не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок и вспоминал разговор с отчимом. И только под утро, когда его стали одолевать мысли о том, что при удобном случае ему надо будет напомнить Ахану об их давнем разговоре, он провалился в сон.
С тех пор прошло время. В Туркестанском легионе жизнь текла своим чередом. Легионеров готовили для охраны военных складов и борьбы с партизанскими движениями на оккупированных немцами территориях. Но Ахану это не нравилось. Он не раз обращался к немецкому руководству, пытаясь убедить их в том, чтобы использовать легионеров-казахов, отцы которых были баями и кулаками в прошлом, в борьбе против Советской власти внутри страны.
Но немцы не торопились. Похоже, у них были другие планы на Туркестанских легионеров. Советские войска, перейдя в наступление в районе Сталинграда, взяли в кольцо группировку войск вермахта. Немцы не сдавались и оказывали яростное сопротивление. Неся большие потери, они теперь нуждались в подкреплении, чтобы вырваться из блокады.
Наступила зима. И однажды Ахана срочно вызывают в Берлин.
Глава 13. Диверсанты. Подготовка к операции.
Зима 1942года – весна 1944 года. Берлин. Германия.
Шел декабрь 1942 года. Поздним вечером штурмбанфюрер СС Отто Майер, поужинав в небольшом итальянском ресторанчике в центре Берлина, пешком возвращался к себе на службу. Несмотря на отвратительную погоду, штурмбанфюрер не стал брать машину, решил прогуляться несколько кварталов до здания дворца принца Альбрехта, располагавшегося на Вильгельмштрассе, в котором находилась служба внешней разведки Главного управления имперской безопасности РСХА62.
На улице было пасмурно и безлюдно. Над городом низко нависло сумрачное небо. Моросил дождь и дул холодный ветер.
Эсэсовец поднял ворот шинели и прибавил шаг. Он торопился. К нему с минуты на минуту должны были доставить того самого азиата, которого он допрашивал год назад в подмосковном лесу.
Отто быстро шел по тротуару вдоль улицы, мимо серых зданий и газовых фонарей, освещавших округу тусклым светом. Он выглядел уставшим. Его худощавое лицо осунулось и глаза, хотя по-прежнему хищные, выдавали в нем некоторую озабоченность. Штурмбанфюрера явно что-то тревожило. Похоже, он был расстроен последними новостями с восточного фронта, где крупные части вермахта, попавшие ранее в окружение в районе Сталинграда, попытались вырваться, но потерпели неудачу.
Советские войска плотно сжали немцев в кольце и наносили по ним яростные удары. И теперь, скорее всего, эсэсовец понимал, что Третьему рейху пришел конец.
Но положение на Восточном фронте сейчас не так сильно тревожило его. Этим утром, когда на улицах германской столицы еще было темно, Отто сидел за столом в своем кабинете с плотно завешанными окнами. Рядом горел абажурный светильник на короткой декоративной ножке, освещая разложенные на столе бумаги. Причудливые тени тянулись от стоявших на столе бронзового пресс-папье с массивным настольным портсигаром в виде диковинного хищного зверя.
Штурмбанфюрер просматривал последние донесения от агентов, внедренных в воинские части Красной Армии, и тех, кто был заброшен в глубокий советский тыл. Агенты-диверсанты имели различные задания от сбора сведений о расположении воинских частей, аэродромов, оборонных заводов и предприятий, до устройства диверсий на железнодорожном транспорте, уничтожении складов с продовольствием и других важных объектов.
Под утро в кабинет Отто заглянул молодой ефрейтор – сотрудник канцелярии – и вручил штурмбанфюреру большой толстый конверт.
Как только дверь за ефрейтором закрылась, штурмбанфюрер тут же вскрыл конверт и вынул оттуда кипу бумаг. Это были копии документов, написанных вручную. В сопроводительном письме говорилось о том, что посылку для Отто передали его коллеги из оккупированного Киева, где в одном старинном музее, проводя недавно ревизию, случайно наткнулись на средневековые рукописи. Оригинал текстов был написан на латинском языке, датировался концом четырнадцатого века и принадлежал руке летописца, служившего при дворе великого князя литовского Витовта.
Отто сделал паузу. Оторвавшись от письма, он взял со стола средневековые рукописи. Помимо копий рукописей в одной стопке с ними оказался машинописный перевод. По всей видимости, коллеги Отто были неплохо осведомлены о падкости штурмбанфюрера ко всему таинственному и неизведанному, и постарались, чтобы ни одна деталь не была упущена, перевод был очень качественным.
Речь в текстах шла о хане Золотой орды Тохтамыше. В апреле 1395 года, во время осады Сарайджука войском эмира Тимура, хану Тохтамышу вместе со свитой и близкими удалось вырваться из города и уйти во владения к великому князю литовскому Витовту. Среди беглецов была ханская дочь Малика. Ей, как и другим членами семьи, удалось пройти незамеченными по степным тропам в Киев, входивший в то время в состав великого княжества литовского. По записям было видно, что автор рукописей неплохо знал свое дело. Он красиво и витиевато описывал жизненный уклад ханской и княжеской семей, показывая ежедневные встречи гостей с великим князем, их длительные застолья и беседы. Местами такие посиделки описывались настолько детально, ничем не отличаясь от современных журналистских репортажей, что из них можно было узнать о том, во что были одеты люди, их душевное и физическое состояние, и о чем конкретно шла речь во время встречи.
Отто заёрзал на стуле, он приподнялся и перечитал заново последние строки документа. В них говорилось о некоем маге Абу Али, казненном по приказу хана Тохтамыша за то, что тому взбрело в голову украсть ханскую дочь, используя свою магическую золотую лодку, с помощью которой маг мгновенно переносился на огромные расстояния.
Отто положил бумаги на стол и уставился на стену перед собой. Казалось, что он был ошеломлен прочитанным. Но это продолжалось не долго. Постепенно лицо его стало озаряться восторженным удивлением.
– Черт подери! – воскликнул Отто, резко поднявшись. – Неужели эта та самая лодка, о которой говорил мне пленный азиат?
Повернувшись к столу, штурмбанфюрер вытянул из портсигара сигарету и, немного повертев её в пальцах, бросил на стол.
Отто был сильно взволнован. Вложив руки в карманы брюк, он принялся ходить по кабинету взад и вперед.
– Но ведь он не упоминал мне о её магических свойствах!
Отто успокоился, подошел к столу и, сняв трубку с телефонного аппарата, коротко проговорил:
– Срочно принесите мне личное дело Ахана Атаева.
Затем, немного подумав, добавил:
– И да, пожалуй, доставьте-ка его самого ко мне тоже… и как можно скорее.
После этого Отто сел за стол и, погрузившись в раздумья, принялся выводить карандашом на чистом листе бумаги.
Начав с верхнего левого угла, эсэсовец написал:
«Золотая лодка. Обладает возможностью перемещения во времени».
Немного подумав, он написал с новой строки:
«Пленный азиат. Туркестанский легионер. Он знает, где искать золотую лодку. Он бил по ней топором, но не смог отколоть куска. Вероятно, лодка изготовлена из неизвестного науке материала. Однако, по словам азиата, материал по структуре напоминает чистое золото».
Ниже Отто добавил:
«Изменить ход войны при помощи золотой лодки. Подготовка к операции».
И еще ниже он выставил вопросы:
«В курсе ли азиат насчет возможности золотой лодки? Как попасть в Казахстан? Что нужно для этой операции? Кто кроме азиата может понадобиться в этом деле?»
Продолжая думать, Отто принялся аккуратно выводить какой-то рисунок в нижней части бумаги. Получилось что-то напоминающее горстки серебряных монет. Возможно, штурмбанфюрер размышлял о финансировании предстоящей операции или подумал, что именно такие денежные знаки были самыми ходовыми в ханские времена.
Оторвавшись от рисунка, он перенес острие заточенного карандаша в верхний правый угол листа и вывел там крупными буквами:
«Операция «Тохтамыш».
В то же утро, переговорив со своим руководством и, получив разрешение на разработку новой операции, Отто отложил все дела и, не отвлекаясь более ни на что, принялся дальше размышлять над планом, пока вечером не вспомнил, что ничего не ел целый день.
И вот, вернувшись из ресторана, Отто подошел к зданию службы внешней разведки, быстро поднявшись по широким каменным ступенькам, отворил массивную деревянную дверь. У входа штурмбанфюрер предъявил служебное удостоверение дежурному охраннику и, не задерживаясь на пропускном пункте, проследовал на верхний этаж.
Когда Отто уже сидел за письменным столом в своем кабинете, держа перед собой раскрытую папку и просматривая личное дело обер-лейтенанта Атаева, в кабинете громко зазвонил телефон. Не отрываясь от чтения, штурмбанфюрер снял трубку.
Охранник доложил о прибытии обер-лейтенанта. Велев провести посетителя к нему, штурмбанфюрер повесил трубку. Затем он закрыл папку и, убрал в стол.
Спустя пару минут в дверь тихо постучались. Отто ответил.
Вытянувшись по стойке смирно, Ахан зычно, согласно уставу, приветствовал штурмбанфюрера.
Отто выдержал паузу и, глядя на Ахана, спросил:
– Узнаете меня?
– Так точно, господин штурмбанфюрер! – воскликнул Ахан, стоя на вытяжку.
Отто смотрел в глаза Ахана. Похоже, заметив, как тот с изумлением разглядывает его серебряные плетёные погоны, произнес:
– Да, с той поры произошли изменения.
– Мои поздравления, господин штурмбанфюрер, – проговорил в ответ Ахан.
Отто даже послышалась некая искренность, но он проигнорировал слова азиата и, указав на его офицерский мундир, сказал:
– Но и вы, как я посмотрю, время тоже даром не теряли. Заслужить звание обер-лейтенанта великого рейха не каждому чужестранцу дано.
– Рад слышать это, господин штурмбанфюрер! – воскликнул Ахан.
Велев азиату присаживаться в кресло напротив, Отто наконец перешел к сути разговора.
– Догадываетесь, почему вы здесь?
– Догадываюсь, – ответил Ахан и все же не преминул уточнить:
– Это по поводу золотой лодки?
– Все верно, – ответил Отто, сверля глазами. – И, насколько я понимаю, она вам нужна. Не так ли: вы ведь давно мечтаете заполучить её?
Ахан смутился и отвел взгляд, но затем снова посмотрел на Отто:
– Да, я мечтаю завладеть лодкой, чтобы продать её, а на вырученные деньги организовать восстание против советской власти.
– И отомстить за отца, – произнес Отто, перебив собеседника. – Я помню, вы мне рассказывали об этом. Мне действительно, очень жаль, вашего отца. Большевики своим красным террором натворили дел!
Ахан сжал кулаки:
– Я дал себе клятву, что буду мстить за него. Пока я жив, я сделаю все, чтобы очистить степь от этой мрази.
Штурмбанфюрер смотрел на обер-лейтенанта, ни на секунду не отводя взгляда от него. Задавая вопросы, он внимательно следил за тем, как тот отвечает на них, как реагирует на каждое слово. Но Ахан был спокоен, если не брать во внимание его вспыхнувшую злость, связанную с памятью об убиенном отце, которая быстро угасла.
– Послушайте, – произнес Отто, немного смягчившись. – Я хочу предложить вам кое-что. Если вы согласитесь сотрудничать со мной, то я помогу вам в достижении вашей мечты.
– Не смею отказаться, господин штурмбанфюрер, – выпалил Ахан и, тут же вскочив на ноги, вытянулся по стойке смирно и громко добавил:
– Я готов исполнить ваш приказ!
– Сядьте, сядьте, – мягко проговорил Отто и, дождавшись, когда Ахан сел в кресло, продолжил уже твердым голосом:
– Мною разрабатывается одна операция. В детали я посвящу вас позже, но сейчас скажу, что местом её действия будет Западный Казахстан, а точнее – Гурьевская область. Так как вы хорошо знакомы с этой местностью, то мне понадобится ваша помощь.
Ахан засиял от счастья. Наконец-то ему широко заулыбалась удача, и он сможет вернуть себе все то, что когда-то отняли у него и его семьи.
Отто замолчал. Он выдержал паузу и, улыбнувшись одними уголками рта, продолжил:
– После нашей встречи вы направитесь в лагерь Луккенвальд, где вам необходимо будет набрать группу из числа военнопленных и приступить к их обучению. Думаю, четырнадцати человек будет достаточно.
Снова выдержав паузу, на этот раз очень короткую, Отто добавил:
– В Туркестанский легион вы уже не вернетесь. Там и без вас справятся.
– Так ведь, – забеспокоился Ахан и осекся, похоже, испугавшись, что необдуманно перебил немца, но, заметив вопросительный знак на лице штурмбанфюрера, продолжил:
– У меня в легионе остались люди. Это двое надежных и проверенных ребят. Господин штурмбанфюрер, я могу вызвать их оттуда в Луккенвальд? Один из них является моим пасынком, а второй – его двоюродный брат. Их предки, как и мой отец, были образованными и богатыми людьми, а не дикарями и голодранцами, захвативших власть в степи.
– Вот и отлично, – сказал Отто. – Нам как раз нужны такие люди. Не беспокойтесь, ребят ваших доставят завтрашним рейсом в Берлин. А вы отныне становитесь моим заместителем и переходите в полное мое распоряжение.
Ахан заметно воспрянул. Отто объяснил ему поставленные задачи. Под утро они вместе отправились в Луккенвальдский лагерь.
Луккенвальд находился в пятидесяти двух километрах к югу от Берлина и был маленьким красивым городом. Сам лагерь расположился в пяти километрах от города. В нем были собраны представители множества национальностей: и русские, и украинцы, и армяне, и татары, и казахи, и узбеки, и таджики, и многие другие. Пленные каждой национальности содержались отдельно от других. Хотя, помимо военнопленных содержались там и гражданские, пригнанные с оккупированных советских территорий.
Сопровождаемый комендантом, Отто привел Ахана в «Офлаг № 3-а». Другой лагерь находился с восточной стороны Луккенвальда в лесистой местности, поблизости от старинного городского кладбища.
«Офлаг» состоял из нескольких, одинаковых на вид, деревянных домов. Отто с Аханом осмотрели эти дома, а затем, ознакомившись с положением в лагере, приступили к делу. Отто особо не вмешивался. Похоже, доверив работу по подбору кадров своему заместителю, он лишь находился рядом, со стороны наблюдая за ним.
Ахан незамедлительно собрал казахов из большого лагеря. Среди них он выбрал с дюжину человек и, записав их фамилии, отдал список коменданту лагеря. Попавших в список комендант на следующий день перевел в «Офлаг». Там Ахан вел с каждым из них беседу отдельно. Он долго и придирчиво расспрашивал историю их жизни, особенно интересуясь происхождением, партийностью, работой, которую они выполняли до армии, родственниками, каким образом попали в плен.
С теми пленными, чьи ответы показались Ахану безупречными, он продолжил работать дальше, агитируя их в диверсионную группу. Форма офицера немецкой армии, безупречно сидевшая на нем, помогала ему в этом, производя на земляков сильное впечатление.
– Нужно помочь немцам, – говорил им Ахан. – Вы можете вступить в Туркестанский легион и, получив оружие, отправиться на фронт. Там сейчас очень жарко! Но если не хотите подставлять свои головы под пули, то вместе со мной отправитесь в Казахстан, выполнять ответственное поручение немцев. Выбирайте!
В тот день обер-лейтенант Ахан Атаев сумел добиться согласия пяти казахов из большого лагеря. Остальные, страшась участи схватить пулю в советском тылу, пожелали все-таки выбрать Туркестанский легион. Вместе с недавно прибывшими в «Офлаг» Камбаром и Ельнаром в группе теперь было семеро человек. Но это только половина от того количества, которое было необходимо для полноценного состава, и Ахан еще раз отправился в большой лагерь.
Ему пришлось с неделю усердно повозиться, прежде чем он привлек ещё семерых казахов и окончательно укомплектовал группу. Все они были или сыновья богачей, или те, кого осудил советский суд. Из этих четырнадцати, одного Ахан назначил адъютантом штурмбанфюрера, троих радистами, одного врачом, а остальные числились просто членами группы.
Отто заметно воспрянул и не скупился на похвалы. Но дело теперь стояло за главным – подготовка людей к операции, требовавшая намного больше времени. И здесь Отто принял уже личное участие, продолжая скрывать от заместителя конечную цель их предстоящей операции.
Подготовка группы в лагере Луккенвальд началась с военной тренировки. В самом начале она показалась курсантам достаточно легкой, но, спустя дни, они стали проводить пешие марши на десятки километров с привалами. Как Отто после докладывался руководству, таким подходом к военной подготовке он стремился выработать в будущих диверсантах не только выносливость и дисциплину, но зародить у остальных находившихся в лагере неправильное мнение, что те, дескать, занимаются только лишь военной подготовкой. Но, вместе с этим, диверсанты подвергались и усиленной политической подготовке: слушали лекции, время от времени совершали экскурсии по крупным городам Германии, посещали музеи, театры, большие промышленные предприятия. Подобная подготовка была собственной инициативой Отто. Он старался доказать азиатам превосходство германской культуры над всеми другими.
Пропустив группу через «фильтр» нацисткой идеологии, Отто приступил к их обучению способам ведения диверсий. Он потратил немало сил, обучая подчиненных рукопашному бою, владению различными видами огнестрельного и холодного оружия, взрывному делу.
Подошла зима 1943 года. Декабрьское небо над Луккенвальдом все чаще затягивалось тучами. Дни стали холоднее.
Обстановка на фронте складывалась в пользу СССР. Советское командование стремительно разворачивало наступление по всему фронту, готовясь к проведению мощных стратегических операций. Но, командование вермахта всеми силами пыталось остановить наступление Красной Армии. Для этого немцы активизировали и внешнюю разведку, осуществляя массовые заброски агентуры через линию фронта.
Отто не был исключением. В последнее время он стал торопиться с отправкой своей группы в Казахстан. Но Ахан отчего-то медлил и, похоже, теперь на то у него были веские основания.
– Сейчас не время соваться домой, – сказал он однажды штурмбанфюреру, когда они остались одни в казарме. – Не подготовлены места, где можно укрыться в первые дни после появления в заснеженной степи, сразу же среди населения объявляться опасно. К тому же на снегу остаются следы, дадим легко себя обнаружить. Лучше теперь ждать весны.
Очевидно, что холодный рассудок Ахана брал верх над его желанием поскорее очутиться в родной степи, и от этого его слова звучали убедительно.
Отто глянул на обер-лейтенанта и произнес:
– Пожалуй, я соглашусь с вами. К тому же, я слышал, что степь зимой в ваших краях бывает весьма суровой.
– Так точно, господин штурмбанфюрер, – сказал Ахан, – ночевать под открытым небом и вовсе невозможно.
Отто промолчал. Он вынул из портфеля сложенную вчетверо карту и, развернув её на столе, стоявшем у окна, сказал:
– Взгляните на это, обер-лейтенант.
– Это же Гурьевская область! – удивленно воскликнул Ахан, подойдя к столу. – Откуда она у вас?
Но встретившись с надменным взглядом немца, осекся.
Вернув свой взор на карту, Ахан принялся водить по ней рукой и приговаривать:
– Вот город, это река, а вот тут, выше по реке, наше село Сарайшык. Здесь, рядом с рекой в конце тридцатых годов нами проводились раскопки средневекового городища.
– Покажите, где вы закопали золотую лодку? – спросил Отто.
– Приблизительно в этом месте, – ответил Ахан и ткнул пальцем в карту.
Отто вынул карандаш из портфеля и сделал отметку в месте потайного схрона, не забыв обвести в кружок и село.
– Нужно будет определиться с местом высадки группы. – Отто оторвался от карты и посмотрел на Ахана, – Но этим займутся уже другие люди. Продолжайте готовиться к операции в том же духе.
И, похлопав по плечу обер-лейтенанта, добавил:
– Я вам обещаю, скоро вы вновь увидите свою золотую лодку.
Но Ахан не успел что-либо произнести в ответ. За дверью послышался шорох.
– По-моему, там кто-то есть, – заметил Отто.
Ахан выхватил пистолет из кобуры и тут же рванул к двери, но никого там не застал. Похоже, что тот, кто-то подслушал их разговор, успел выбежать во двор и скрыться, однако Ахан и там никого не обнаружил.
Спустя минуту за ним из здания казармы вышел Отто.
– Обер-лейтенант, вы точно уверены в своих людях?
Ахан промолчал. Штурмбанфюрер не попрощался с ним и быстро направился к лагерным воротам.
Ахан поежился и сглотнул подступивший к горлу ком. Провожая взглядом эсэсовца, он тихо произнес вслух:
– Неужели, кто-то из моих? Не Камбар ли?
Последующие четыре месяца пролетели как один в ежедневных тренировках.
Пытаясь обелиться в глазах Отто, Ахан усиленно устанавливал железную дисциплину в группе. Он следил за тем, чтобы диверсанты не могли уединяться и не имели возможности для отдельных разговоров.
Наступило 1 мая 1944 года. Это означало, что советский народ третий год встречал Первомайский праздник в условиях войны.
В это время Красная Армия вела наступление на всех участках фронта – от Баренцева моря до Черного. Передовые части советских войск успешно вели бои, освобождая от фашистских захватчиков Румынию, Западную Украину, восточные районы Эстонии и развивали наступление на запад. На несколько сотен километров была восстановлена государственная граница СССР.
В этот майский день в Луккенвальде уже стояла теплая весенняя погода. Готовность диверсионной группы к операции была стопроцентной. Предчувствуя скорую отправку в Казахстан, Ахан заметно радовался, но старался вести себя сдержанно, как это делали его теперешние хозяева – истинные и хладнокровные арийцы.
Вечером следующего дня наступил долгожданный момент. Группа диверсантов, одетых в камуфляжные десантные комбинезоны и с полной экипировкой, сидела в самолете, расположившись двумя рядами вдоль стенок друг против друга, и готовилась к отправке в Казахстан.
Отто сидел со стороны кабины пилотов. По нему было заметно, что, как и все, он находился в приподнятом настроении. Возможно, сказывался перед операцией повышенный уровень адреналина, но, как только загудел двигатель самолета, штурмбанфюрер выставил вперед свой правый кулак и, обращаясь к подчиненным, громко произнес с тяжелым немецким акцентом боевой клич кочевников:
– У-у-ур!
В ответ тут же раздался многоголосый:
– У-у-ур!
Ахан сидел напротив Отто и, глядя на него, искренне улыбался одними лишь глазами. Это ведь он незадолго до вылета рассказал штурмбанфюреру о том, что таким протяжным и многоголосым криком «у-у-ур», в буквальном смысле означающее «бей», кочевники в прошлом вступали в сражение с врагом.
Крики диверсантов смешались с шумом заработавших пропеллеров.
Глядя на своих людей, Ахан продолжал сиять от счастья. Он уже представлял, как совсем скоро увидит не только золотую лодку, но и встретится с Нурбике. Одно его беспокоило – пасынок Камбар. Ахан не забыл тот декабрьский разговор с Отто и шорох за дверью.
Но вот самолет покатил по взлетной полосе. Набирая быстрый разбег, воздушное судно оторвалось от земли и принялось стремительно набирать высоту. Диверсанты были возбуждены и, пытаясь перекричать шум самолетных двигателей, обсуждали, как они скоро ступят на родную землю.
Рядом с Камбаром сидела пара ранее сдружившихся земляков.
Парень слегка наклонил к ним голову, и до него отрывочно донеслись отдельные фразы.
Камбар догадался, о чем они говорили: эти двое решили после приземления сбежать и сдаться властям.
Поняв теперь для себя, что надо делать, Камбар перестал прислушиваться к разговору земляков. Он, внутренне собравшись, посмотрел на Ельнара. Тот сидел прямо перед ним. Камбар незаметно для остальных, моргнул брату, дав понять, что это их шанс.
Ельнар заерзал. Похоже, что он уловил мысль Камбара и приготовился к прыжку.
Глава 14. В ночной степи.
Весна 1991 года. Сарайшык. Гурьевская область. Казахстан.
Прошло около часа с тех пор, как Камбар, оседлав велосипед, покинул пастбище, оставив ребят одних спящими в юрте.
Близилась полночь. Лунный диск, выплывший из-за горизонта, освещал степь. В воздухе ощущалась прохлада. Было тихо и с реки доносились слабые всплески воды. Рыба продолжала активничать и в это время суток. Дикий бежал рядом почти бесшумно.
Камбар уже заприметил силуэт одинокого карагача, как вдруг справа от дороги что-то блеснуло в темноте.
«Это она! – подумал старик и резко затормозил, вынудив Дикого от неожиданности отпрыгнуть в сторону».
Пёс сперва ненадолго замер, а затем весело ринулся к хозяину, по всей видимости, решив, что тот хочет поиграть с ним. Но Камбар не обращал внимания на Дикого и лишь коротким движением руки отмахнулся от него, как от назойливой мухи.
Тобет снова отпрыгнул в сторону и остановился. Высунув язык, пес учащенно задышал и принялся наблюдать за хозяином.
Бросив велосипед у дороги, Камбар устремился к золотой лодке.
Дикий недоуменно фыркнул носом и побежал за ним, вынюхивая что-то по пути среди сухих прошлогодних кустов.
Золотая лодка лежала поодаль от них. Камбар мог теперь отчетливо видеть её. Свет от луны отражался на её пластинах, и она показалась старику очень странной, напомнив ему персонаж из фантастического фильма.
Камбар нервно сглотнул. Нутром ощущая тревогу, он замедлил шаг.
До лодки оставалось совсем немного. Но внезапно в стороне из темноты раздался шум.
Старик мгновенно припал к земле и притаился.
Заметив это, Дикий лег на живот и тихо подполз к нему.
Кто-то приближался к золотой лодке. Споткнувшись в темноте обо что-то, упал и грубо выругался на немецком языке, ввергнув Камбара в прошлое. Старик на секунду ощутил себя в плену: померещились ночные окрики солдат охраны с вышек: «Halt! Stehen bleiben oder ich schieße!»63. Он вспомнил, что за такими окриками сразу же следовали гулкие раскаты тяжелых пулеметных очередей, заставляя пленных вздрагивать.
Выходя из темноты, незнакомец пробормотал еще несколько слов на своем. Но этого было достаточно: его голос показался старику знакомым.
Осторожно приподняв голову, Камбар глянул туда, откуда доносился голос. Память не подвела: метрах в десяти от себя он увидел Отто. Отряхиваясь на ходу от грязи и пыли, тот стремительно приблизился к золотой лодке.
Старик обомлел. Лунный свет, необычайно ярко отражаясь от фантастического судна, позволил ему хорошо разглядеть бывшего эсэсовца. Тот был облачен в диковинного вида одежду, подобную носили европейские средневековые торговцы, портреты которых Камбар видел на картинах в музеях Берлина, когда их легионерами возили туда на экскурсию. Огромный берет из черного бархата, белый гофрированный воротник рубахи, выглядывавший из-под соболиного воротника широкого камзола с пышными рукавами у плеч, короткие штаны до колена, длинные гольфы и кожаные туфли, нисколько не портили вид бывшего эсэсовца, а, напротив, сидели на Отто словно влитые, и он действительно походил на купца из Ганзейского союза64.
«Жив, гад! – мысленно воскликнул Камбар и, насторожившись, спросил самого себя: – Нисколько не изменился. Может ли так быть? И откуда он здесь?»
Стоя у золотой лодки, Отто повертел головой, разглядывая её. Суровое лицо его было изборождено глубокими морщинами, похожими на шрамы от ран. Камбар смог разглядеть, что бывший эсэсовец сильно постарел, но его движения были по-прежнему выверенными и четкими, как в далеком прошлом. Без сомнения, это был он!
Отто спустил с плеча большой кожаный баул и, перекинув его через борт внутрь судна, запрыгнул сам. Он уселся на переднем сиденье и сразу же перед ним появились яркие вспышки, и свечение стало окутывать лодку.
Камбар не мог поверить своим глазам. Разве такое может быть на самом деле? Раскрыв от удивления рот, он не заметил, как к нему подбежали Мансур с Баубеком.
Дикий принялся рычать на ребят, но старик не слышал этого из-за высоких и громких звуков, исходивших от лодки.
– Дед, – крикнул Мансур сквозь шум, заставив вздрогнуть старика. – Кто это был?
Камбар посмотрел на внука ошалелыми глазами и только успел воскликнуть тому в ответ:
– Тихо!
Как вдруг звуки исчезли, и вмиг наступила тишина.
Старик перевел взгляд на золотую лодку, но не увидел в ней Отто.
Слабое свечение продолжало окутывать судно.
– Что за чертовщина? – всполошился Камбар. – Куда он делся?
Недолго думая, старик вскочил и побежал к лодке. Он не мог допустить, чтоб след эсэсовца был потерян навсегда.
Дикий и ребята ринулись за ним.
Глава 15. В апреле 1395 года.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
Ночь. Светит яркая луна.
Отто Майер вылез из золотой лодки и глянул в сторону реки – туда, где ниже по течению рос одинокий карагач. Но теперь там вместо дерева возвышались стены Сарайджука.
Русло реки отодвинулось на пару километров, река огибала городскую стену и, масляно поблёскивая лунными бликами, убегала в степь.
Бросив кожаный баул на землю, Отто спешно осмотрелся и принялся оттаскивать судно в ближайшую ложбину. Он заметно торопился, но торопясь, все же был собран и выглядел спокойным. По-видимому, он не догадывался, что его преследуют.
Опустив золотую лодку в овраг, Отто, сняв с себя верхнюю одежду, бросил её на лежавший у ног кожаный баул.
Под мышкой у него показался немецкий штык-нож, висевший на ремнях.
Отто подошел к сухим кустарникам, угрюмо стоявшим невдалеке, и, вынув холодное оружие из ножен, разрубил с десяток крупных веток. Вставив штык-нож обратно в ножны, он перетаскал срубленные ветки в ложбину и, замаскировав золотую лодку, выбрался наверх.
Надев ганзейский камзол и берет, Отто придал лицу напыщенную купеческую важность и, подхватив с земли свой кожаный баул, направился к городским воротам.
В далёком будущем, в апреле 1991 года старик Камбар вместе с ребятами и тобетом уже подбегали к золотой лодке, как вдруг она замерцала, словно испорченная голограмма, и они остановились прямо перед ней.
Дикий тут же принял боевую стойку. Обнажив белые клыки, пес сердито зарычал.
Лодка замерцала чаще, спустя мгновение потускнела, а затем и вовсе исчезла.
– Только не это, – успел проговорить Камбар, как в стороне от них, в нескольких шагах, что-то вновь замерцало.
– Вот она! – крикнули одновременно мальчики. – На бугре!
Мерцание вокруг золотой лодки сменилось свечением. Оно становилось ярким и запульсировало с новой силой, заставив Камбара подумать, что еще чуть-чуть, и лодка исчезнет навсегда.
Не теряя ни секунды, он рванул на холм. И ребята с Диким помчались за ним.
Между тем, Отто подошел к главным воротам города, расположенных в юго-западной части стены, обороняемых по обеим сторонам высокими башнями округлой формы, и постучал. За воротами послышалась возня, смотровое окошко калитки открылось, выпуская наружу свет от пламени горевшего факела.
Чьё-то безусое лицо ненадолго выглянуло в окошко, которое затем обратно закрылось.
Но ждать Отто долго не пришлось. Калитка с гулким шумом открылась.
Молодой стражник, держа в одной руке копье, а в другой небольшой круглый щит, вышел наружу. Было заметно, как юноша старался держаться важным и, пожалуй, даже грозным, но легкий пушок на его обветренных щеках и подбородке выглядел нелепо на фоне длинных кожаных доспехов и шаровидного шлема с большими наушами. В подобном обличии он, скорее, напоминал большую и неуклюжую шахматную пешку, которую одним незаметным движением мог убрать с пути, стоявший перед ним, немецкий ферзь-диверсант, прожженный во многих боях и военных операциях.
Отто молча посмотрел на стражника и демонстративно перевёл взгляд на раскрытую калитку.
Похоже, что стражник уловил его мысль: он видел перед собой пожилого, богато одетого иностранного торговца, поэтому без разговора отступил в сторону. Указывая щитом на раскрытую калитку, он дал понять, что путь для него свободен.
«Купец» кивнул стражнику в ответ и вошел через открытую калитку в арку, напоминавшую узкий каменный тоннель. С обеих сторон на стенах тоннеля горели факелы в чугунных захватах.
Неожиданно слева от Отто появился другой стражник. Он был в похожем облачении, что и первый, но постарше и с более суровым лицом.
Глянув на молодого напарника, сердито огрызнулся и произнес что-то грубое на кыпчакском языке.
Молодой стражник буркнул старшему товарищу в ответ. И тому, вероятно, это не понравилось. Он ещё пуще завелся и стал быстро приближаться к юноше, стоявшему позади Отто.
Отто заметно напрягся и сунул руку под камзол. Он почуял провокацию и приготовился отразить атаку противника, но стражники не обращали на него внимания и принялись негромко ругаться между собой.
Отто догадался в чем дело. Он незаметно достал из-за пазухи мешочек и, вынув оттуда две серебряных монеты, протянул их изумленным напарникам.
Стражники взяли деньги. Отойдя в угол, они снова заспорили.
Воспользовавшись ситуацией, старый эсэсовец пошел прочь по каменному проходу. Но он остановился в самом его конце и, будто вспомнив о чем-то, обернулся.
Спорившие напарники замолкли и посмотрели на него.
Указывая рукой на городские здания неподалеку, Отто спросил:
– Караван-сарай?
– Юк, юк,65 – учтиво заголосил молодой стражник и, отмахнувшись от своего напарника, быстро подошел к Отто, не выпуская из рук оружия.
Молодой стражник повернулся вправо. В метрах двухстах от них темнело здание с высокими стенами и торчавшими по углам оборонительными башнями. К зданию устремлялась узкая улица, вдоль которой виднелись невысокие строения.
Перехватив щит рукой, в которой он держал копье, стражник указал освободившейся рукой на здание и, улыбнувшись, обнажая крепкие зубы, воскликнул:
– Караван-сарай!
Подобных караван-сараев, раскинутых по разным кварталам городского рабада, было больше дюжины.
Караван-сарай, на который указал молодой стражник, был самым ближайшим к воротам кровом для путешественников. Высокие стены общественного строения с торчавшими по углам оборонительными башнями возвышались над остальными постройками, что стояли рядом. По всей видимости, этот караван-сарай раньше находился за чертой города, когда размеры Сарайджука ограничивались лишь только стенами шахристана, и нуждался в собственной обороне, позволявшей отразить набеги разбойников, рыскавших в степи в поисках легкой наживы.
За годы правления хана Тохтамыша Золотая Орда ожила после «Великой замятни» и междоусобных войн. В степи восстановился контроль над караванными путями, вновь расцвела торговля, а в городах стремительно развилось собственное ремесленничество.
Являясь малой столицей Золотой Орды, Сарайджук не был исключением. За счёт ремесленников город быстро разросся, вобрав в себя, стоявшие ранее на отшибе караван-сараи, вокруг появились новые улицы, вдоль которых зажиточные ремесленники построили свои дома, воздвигли мечети и развернули базары.
Разросшийся город обнесли новой внешней стеной с воротами, сквозь одни из которых и вошёл Отто.
Отто взглянул на караван-сарай, и на его лице появилось вопросительное выражение, словно он подумал, что стражник ошибался, и не мог караван-сарай выглядеть вот так, словно это была не гостиница, а неприступный замок.
Но стражник заметил замешательство иностранного торговца и настойчиво повторил:
– Караван-сарай, караван-сарай.
– Oh, sehr gut66, – ответил ему коротко Отто.
Стражник смутился, словно ребенок. Его безусое лицо слегка зарделось.
Отто, заметил это и сразу произнес на местном наречии:
– Рахмет.
В его памяти сохранились некоторые слова из языка, которому он научился у Ахана, когда готовил диверсантов к операции.
Молодой стражник засмущался пуще прежнего. Ничего не ответив, он поспешил обратно на свой пост.
Отто сверкнул глазами ему вслед и, ухмыльнувшись, направился к постоялому двору.
Было уже глубоко за полночь. Тучи затягивали ночное небо. Становилось совсем темно. В воздухе запахло грозой. Из другого конца города донёсся тоскливый вой собаки. Собака завыла протяжно, словно предвещая надвигавшуюся беду.
Отто прибавил шаг. Пройдя по темной улице, он оказался у каменной стены с торчавшими из неё в один ряд над головой деревянными балками. На такие балки средневековые строители настилали деревянные полы верхних этажей.
Ворота были закрыты на ночь и охранялись стражниками. Но это не стало для старого эсэсовца препятствием, и вскоре стража впустила его внутрь.
В это время вдалеке в степи раздался раскат грома.
Сделав ещё пару шагов, Отто остановился и, перекинув кожаный баул на другое плечо, принялся всматриваться в темноту двора. Двухэтажная постройка галерейного типа, окружавшая двор по периметру, замыкалась в широкую квадратную площадь, мощенную каменными плитами.
Снова послышался вдали раскат грома. Задул прохладный ветерок.
Отто продолжал стоять недалеко от входа, пока к нему не подошел один из стражников.
Держа в руке огненный факел, тот глянул на гостя и, говоря тому что-то на кыпчакском языке, направился вглубь двора. Отто последовал за ним.
Попеременно топая подошвами башмаков и сапог по каменным плитам, они направлялись к противоположной от входной арки стороне двора. Они миновали круглый колодец с высоким каменным бортом в центре двора. Колодец был накрыт огромной крышкой, слаженной из досок. Очевидно, воду здесь берегли как золото.
На другой стороне двора возвышался пештак – высокое прямоугольное строение с прорезанной большой арочной нишей стрельчатого очертания, в которой располагался парадный вход в приемный зал караван-сарая.
Указав горевшим факелом на парадный вход, стражник снова проговорил что-то по-кыпчакски.
Справа от пештака на первом этаже находилось небольшое заведение, схожее с европейской харчевней. В окнах заведения горел свет.
Задержавшись у окон харчевни, Отто поинтересовался у стражника, спросив его на немецком:
– Что там?
Стражник не удивился речи торговца и, будто поняв вопрос, ответил:
– Чайхана67.
– Oh, sehr gut, – снова произнес бывший эсэсовец.
Перекинув на ходу кожаный баул на другое плечо, он добавил:
– Это то, что мне сейчас нужно.
Он поднес ко рту сложенные вместе пальцы и, показывая стражнику, что хочет есть, добавил:
– Не помешало бы перекусить.
Соглашаясь с ним, стражник закивал.
Раздался очередной раскат грома. На этот раз он был оглушительно громким, похожим на разорвавшийся поблизости артиллерийский снаряд. Тут же хлынул дождь. Крупные капли громко застучали по крышам построек и каменным плитам площади.
Отто со стражником поспешили к дверям парадного входа. Стражник распахнул двери перед Отто. Эсэсовец сунул ему серебряную монету и тот, позволив гостю пройти, остался снаружи.
В прихожей парадного зала было тихо. Масляная лампа в виде вытянутого чайника с короткой ножкой стояла на деревянном комоде у стены. Из носика лампы струилось ярко-жёлтое пламя, и мягкий свет обволакивал четырехстолпное помещение. В просторной комнате стояли вдоль стен массивные суфы-подиумы с мягкими пуфиками. Против входа суфа образовывала выступ-эстраду – почетное место. Стены зала украшала богатая живопись. На потолке и высоких колоннах виднелся резной декор.
Откуда-то из глубины помещения появился заспанный прислужник. Продрав глаза, он радушно заулыбался и поспешил к Отто. Подбежав, он принял кожаный баул гостя и, прихватив лампу с комода, повел его на верхний этаж показывать комнату.
Поднявшись по боковой лестнице на второй этаж, они прошли по галерейному балкону-коридору, откуда открывался вид на двор, и остановились у дальней двери. Лакей отворил её и вошёл в комнату первым. Как только комната осветилась, горевшей в руке лакея лампой, за ним проследовал Отто.
Комната оказалась небольшой, с низким потолком и недавно побеленными стенами. В ней было душно и ощущался застоялый запах известки. Несмотря на размеры комнаты, она располагала всем необходимым для комфортного проживания. Здесь имелся даже крохотный «санузел» – закуток с отхожим местом и рукомойником. Но основное пространство комнаты занимала резная деревянная кровать. Своим высоким изголовьем кровать примыкала к противоположной от входа стене, на которой располагалось маленькое оконце арочной формы с оправленными в свинец кусками полупрозрачной слюды, и была застелена цветастым одеялом и подушками. В углу, рядом с кроватью находился платяной сундук. Между сундуком и кроватью у основания стены в полу виднелось отверстие, из которого поднимался нагретый воздух из топки – своеобразная система отопления. Из-за этого в комнате было жарко.
Лакей положил баул на пол и, подойдя к окну, приоткрыл створку. В комнату ворвался свежий ветерок с улицы.
Там же на крохотном подоконнике стояла ещё одна масляная лампа.
Взяв лампу в руки, лакей собрался зажечь её. Но Отто остановил его.
– Оставьте, я после сам это сделаю, – произнес он на немецком, глядя тому в глаза.
Лакей пожал плечами, похоже, понимая, о чем попросил его гость, и вернул лампу на подоконник.
Отто, показав жестом на себя, потом на дверь, сказал:
– Схожу, поем.
Но увидев растерянный взгляд лакея, снова поднес сложенные пальцы ко рту и произнес:
– Чайхана, понимаешь?
– А, чайхана, – улыбнулся слуга и направился к выходу.
Отто последовал за ним. Прикрыв за собой дверь, он остановился и посмотрел на дверную ручку. На двери отсутствовал замок.
– Не порядок, – произнес эсэсовец, продолжая глядеть на дверную ручку. – Не порядок.
– Не беспокойтесь, – произнес лакей и, проведя по шее рукой, добавил:
– Кто станет воровать в караван-сарае – голова с плеч!
Отто понял его. Он прикрыл дверь и, сунув благодарному лакею серебряную монету, направился вниз. Быстро спустившись по лестнице, он вышел во двор.
Была глубокая ночь. Дождь перестал лить, и пахло свежестью. Тучи разошлись, луна ярко светила на ночном небе.
С того момента, как Отто появился в Сарайджуке прошло около часа, а значит наступал второй час ночи.
Отто подошел к чайхане. У порога в темноте он наткнулся на четыре пары обуви, лежавших на земле под навесом. Тремя парами были башмаки, схожие по фасону с теми, что носил он сам. Эти башмаки явно принадлежали зажиточным купцам из Европы. Среди башмаков также лежала пара кожаных сапог-ичигов. Не смотря на их стоптанный и пыльный вид, можно было сказать, что они были легкими и удобными для носки, и явно принадлежали человеку, знавшему толк в комфортной пешей ходьбе и бесшумном передвижении.
Отто ненадолго замешкался у двери. Его лицо скривилось в заметной брезгливости. Он не желал расставаться, хоть и ненадолго, со своими ганзейскими башмаками. Он решил не нарушать местных традиций, чтоб не привлекать к себе излишнего внимания, снял свои башмаки и поставил их в сторонке от других. Отворив входную дверь, он вошел.
В полумраке заведения горели две масляных лампы. Одна лампа находилась слева от двери на прилавке, за которым возился невысокого роста пухлый чайханщик. Он изредка пригибался и исчезал за стойкой, а когда распрямлялся, отбрасывал вытянутую тень на полку с товаром, стоявшую позади него у стены, и на сводчатый потолок. Рядом с полкой находилась дверь. Она была открыта и, скорее всего, вела в кухню или в кладовку.
Вторая лампа стояла справа от двери и освещала низенький столик в дальнем углу. Столик возвышался на квадратной платформе-топчане с тремя бортами. Вокруг столика на стеганых тюфяках восседала четверка тех самых припозднившихся посетителей, чья обувь лежала у порога, и разговаривали о чем-то между собой. Судя по их важному виду, это были европейские купцы, – флорентийцы или венецианцы – правда, один из них, выглядевший на фоне остальных помоложе, больше походил на разбойника. Наверное, ему было около тридцати лет. Он был худощав, не брит и одет в кожаный жилет поверх холщовой рубахи. Его голова была повязана платком, словно у пирата. И, по всей видимости, те ичиги, лежавшие сейчас у входа, принадлежали ему.
Хозяин чайханы выглянул из-за стойки. Увидев вошедшего иностранного купца, он схватил лампу и направился к нему. Несмотря на полноту, он был очень юрким и шустрым.
Топчаны со столиками стояли по всему заведению, придвинутыми одним бортом к стенам, и еще пара-тройка таких же топчанов располагались в центре.
Ловко проскользнув между ними, чайханщик подошел к Отто. Улыбаясь и одновременно успевая тараторить что-то на своём, он подхватил гостя под локоть и повел было его к топчану, стоявшему ближе к стойке, но Отто вдруг остановился и, глянув на чайханщика, незаметно для четверки посетителей, указал на топчан, стоявший ближе к ним.
Чайханщик снова что-то затараторил и, улыбнувшись, повел гостя туда. Оставив гостя, он юркнул обратно к своей стойке и исчез за дверью.
Поднявшись на топчан, Отто скинул с себя верхнюю одежду и примостился у столика, облокотившись на небольшую подушку-валик.
Четверка притихла на мгновение и, мельком глянув на усевшегося за соседним столиком Отто, вновь погрузилась в свою беседу. Они говорили тихо, но можно было определить, что они говорили на латыни.
Спустя немного времени вернулся хозяин заведения. Он принес чайник с пиалой и тарелку со сладостями. Отто кое-как объяснил ему, что бы желал сейчас съесть и, когда тот удалился с заказом, плеснул себе в пиалу чай.
Вдруг один из купцов вскочил со своего места, заставив обернуться Отто. Стоя у стола, посетитель выругался на человека в разбойничьей косынке, и, развернувшись, спешно направился к выходу. Двое других торговцев, сказав что-то человеку в косынке, выскочили из-за стола и заторопились вслед своему компаньону.
На шум из кухни выглянул чайханщик. Поглядев на столик, за которым оставался человек в косынке, он снова исчез за дверью.
Повисла тишина. На столике у Отто затрещало пламя масляной лампы.
«Проклятые торгаши! – послышался за его спиной злобный голос человека в косынке, говорившего на средневековом немецком языке, отличавшимся от современного немецкого произношением, лексикой и фонетикой. – Ничего, я вас достану. Вы у меня ещё пожалеете!»
Отто отставил пиалу с чаем на столик и, повернувшись к нему, спросил:
– Плохой день?
– Тебе-то что? – грубо ответил тот. – Пей свой чай.
Отто снисходительно ухмыльнулся и проговорил:
– Ты, молодой человек, из местных или тоже путешествуешь?
– Скорее путешествую, – с грустью ответил тот. – Хотя, начинаю ощущать, что застрял в этом городе надолго. Третий год тут ошиваюсь. Будь он проклят!
– Могу я угостить тебя чаем? – предложил Отто. – Переходи за мой столик.
Человек в косынке не стал долго раздумывать. Спустя минуту он уже садился на тюфяк за столиком Отто. Присев, он бросил на столик перед собой какую-то книгу.
– Отто Майер, – представился бывший эсэсовец и протянул ему руку.
– Мартин фон Клаус, – произнес «пират» в ответ и, глянув потухшими глазами на своего нового знакомого, спросил:
– Ты немец? Говор у тебя какой-то странный. Не с юга ли?
– С юга, – ответил Отто. – Баварец.
Отто врал. Ему не нравились южане. Они своим говором раздражали его. Особенно во время войны, когда ему приходилось сотрудничать с разными людьми, собранными со всей Германии и говорившими на разных диалектах.
– Да ты что! – радостно воскликнул Мартин. – А я из Тироля. Так, мы с тобой братья по происхождению и по духу.
И хмыкнув, он добавил:
– Но говор у тебя очень странный. Не похож на баварский!
Отто проигнорировал то, что сказал собеседник, и с нескрываемым восхищением воскликнул:
– Фон Клаус! Так ты что, из знатного рода?
– Да, из знатного рыцарского рода, – с гордостью произнес Мартин, но, тут же сникнув, добавил:
– Но, к сожалению, обедневшего.
– Сочувствую, – проговорил Отто и сделал глоток чая.
– Ах, – промычал Мартин и, коротко махнув рукой, словно отгоняя от себя назойливую муху, замолчал.
Над столом повисла пауза. Снова послышался треск от пламени лампы.
– А что это у тебя? – поинтересовался Отто, указывая на лежавшую на столе книгу.
– Похоже, что «Кодекс Куманикус»68, – проговорил Мартин, раскрывая книгу, и, пригнувшись ближе к свету лампы, сказал:
– Да, точно, это «Кодекс Куманикус». Справочник куманского, а вернее будет сказать кыпчакского языка. Тут, вот и дата стоит: «1303 год 11 июля».
Отто молча кивнул. Он понял, что это была за книга.
Мартин захлопнул «Кодекс» и, положив обратно на стол, произнес:
– Торгаши эти оставили. Сбежали, чёртовы мошенники, что даже второпях забыли свою книгу.
– Если не секрет, что они от тебя хотели? – спросил его вкрадчивым голосом Отто и при этом, словно на допросе, хищно сверкнул глазами. – Я просто невольно услышал, как один из них был на тебя зол.
– Ну их, – воскликнул в сердцах Мартин и махнул опять рукой. – Просили помочь с одним делом, но платить больше отказывались.
Отто снова промолчал и с пониманием посмотрел на Мартина. Он уловил его слабое место.
– Попались бы они мне на родине, – произнес тот, сжимая кулаки. – У меня в феоде они бы по-другому запели.
Подошел чайханщик. Принес на подносе заказ и чистую пиалу для Мартина. Пока он расставлял на столе еду, собеседники сидели молча.
Чайханщик отошел. И Отто заговорил, показывая на свою тарелку с едой, в которой лежала вяленая рыба с пучком зеленого лука и куском серого хлеба:
– Не хочешь отведать?
– О, нет, благодарю, – проговорил Мартин. – Я не голоден. И рыбу, тем более, речную, я терпеть не могу. От неё у меня изжога, а вот баранину я ем с удовольствием.
Улыбнувшись, он добавил:
– Даже кониной не брезгую: изредка балую себя. А вот рыбу… не могу.
Отто пожал плечами и, взявшись за нож с вилкой, лежавших рядом с тарелкой, – похоже, рачительный чайханщик держал у себя для отдельных гостей подобные столовые приборы, ставших модными в некоторых европейских государствах, – принялся за свой поздний ужин.
Мартин глядел на него, подливая себе в пиалу чай.
– Тебе бы это, – сказал он со знанием средневекового сомелье, глядя на тарелку Отто, – под эту рыбу какое-нибудь вино. Но, к сожалению, подобные напитки здесь не подают. Запрет на алкоголь с недавнего времени по всей Золотой Орде.
– Спасибо, – ответил Отто, медленно пережевывая пищу, и одновременно с этим разрезая очередной кусочек от рыбы. – Я, пожалуй, все равно воздержался бы.
– Хотя, – добавил Мартин, – я уверен, хозяина заведения можно уговорить…
– Нет, благодарю, – перебил его спокойным голосом Отто и тут же спросил:
– А чем ты промышлял у себя на родине?
– О, я был раубриттером69, – с некоей гордостью в голосе воскликнул Мартин. – Слыхал про таких?
– Раубриттером? – переспросил Отто, глядя на собеседника, на секунду перестав резать рыбу, словно вспоминая о чем-то, и, похоже, вспомнив, спросил:
– Погоди, это которые рыцари-разбойники?
– Ну да, – усмехнулся Мартин и добавил:
– Те самые! Мой покойный папаша, царствие ему небесное, обеднел к старости и перед смертью ничегошеньки не оставил мне в наследство. А жить-то как-то ведь надо было! А что я умел делать, кроме как хорошо сидеть на коне и держать меч в руке? Вот мое знание и пригодилось в добыче своего хлеба насущного. Проще говоря, занимался грабежами мелких купцов, зажиточных крестьян, ну и всякого прочего народца, проезжавших мимо владений рода.
– Надо же, – произнес Отто и пристально глянул на Мартина. – И ты мне об этом всё с такой легкостью рассказываешь? А вдруг окажется так, что я являюсь посланником Тирольского правителя, скажем, Леопольда IV, и пришел за твоей головой?
Немного повертев в руке вилку, словно пытаясь нагнать жути на собеседника, он добавил:
– Мне обещали, что неплохо заплатят за неё.
Мартин замолк и сглотнул подступивший к горлу ком. Хлопая глазами, он глядел на Отто. Он заметно напрягся, еще секунда и рванул бы с места, чтобы наброситься на своего собеседника.
Глаза старого эсэсовца заметно заблестели. Он заулыбался и проговорил:
– Полно-полно! Я шучу!
Мартин выдохнул и слегка обмяк. Было видно, что с выходцами из династии Габсбургов у него не было особого взаимопонимания. Пожалуй, это была основная причина его бегства из родных краёв. Скорее всего, этот бедный рыцарь-разбойник не поделил что-то с Австрийскими монаршими особами, да и, судя по его состоянию, здесь в Золотой Орде он также до сих пор не сумел преуспеть.
– Ты не похож на торговца, – проговорил он, с осторожностью в голосе обращаясь к Отто. – Хотя, на тебе соответствующая одежда.
Отто положил вилку с ножом на края тарелки и, взяв пиалу в руки и сделав глоток чая, произнес:
– Ты прав, я не купец. Но, у меня есть дело в этом городе.
Заслышав слово «дело», Мартин оживленно заерзал на тюфяке.
– Как мне к тебе обращаться? – спросил он. – Вероятно, у тебя есть какой-то чин?
– Да, – сухо ответил Отто. – Обращайся ко мне «господин штурмбанфюрер».
– Как? – недоуменно спросил его Мартин. – Это что за чин такой, впервые слышу?
Отто сверкнул на него глазами и произнёс:
– Ты задаёшь слишком много вопросов. Предлагаю нам перейти к делу.
Он вернул пиалу на стол и продолжил:
– То, что я встретил здесь тебя, мне крупно повезло.
– Даже так! – с ехидством воскликнул Мартин и, прихлопнув себе по колену, спросил:
– И чем же это я таким тебе приглянулся… господин штурмбанфюрер?
– Начнем с того, – ответил Отто, взяв из тарелки хлеб и отломив от него кусочек, – что ты умеешь хорошо сидеть на коне и держать меч в руке.
Эсэсовец отправил кусочек еды себе в рот и принялся неторопливо жевать, он пытался таким образом выдержать паузу.
– Ну, допустим, – смягчившись, промямлил Мартин и, отпив глоток чая из пиалы, спросил:
– А делать-то что надо будет?
– Мне нужен маг по имени Абу Али. – сразу перешел к делу Отто.
Очередь дошла до лука. Он взял из тарелки зеленый пучок и, сложив его в несколько раз, спросил:
– Слыхал о таком?
– Конечно, слыхал! – воскликнул Мартин. – Об этом ненормальном маге только ленивый не говорит в эти дни в Сарайджуке. Куда не глянь, везде народ толкует только о нем и его магической золотой лодке. Будто заняться больше нечем!
– Это хорошо, что говорят, – сказал Отто и перед тем, как отправить себе в рот сложенный лук, спросил:
– Почему ты считаешь, что он ненормальный?
– Так ведь, – ответил Мартин, крутя у виска рукой, – кто может пойти на то, чтобы похитить ханскую дочь? Только человек со странностями. Не удивительно, что его хотят теперь казнить.
– Понятно, – проговорил Отто, пережевывая лук. – Надо будет узнать, где его сейчас держат и каким образом можно будет к нему проникнуть.
– А это ещё зачем? – взволнованно спросил Мартин. – Ты что, хочешь взять приступом тюрьму? Ты знаешь, что она находится в самой цитадели города? А знаешь, какие там стены? Туда даже мышь не проскользнет!
– Я думал, что ты смелый человек, – съязвил Отто, глянув на Мартина. – Рыцарь из рода фон Клаус!
– Ну зачем ты так? – обиженно проговорил тот. – Я ведь искренне хочу помочь тебе. Ты все-таки не чужой для меня человек. Баварец!
Отто еле заметно ухмыльнулся:
– Тебе стоит успокоиться. Мы ничего не будем брать приступом. Нам надо будет освободить мага, но для этого есть другие методы. Вдвоем мы не справимся с этим делом. Нам нужны будут люди!
– А зачем он тебе понадобился? – настороженно спросил его Мартин. – Этот маг… он тебе что-то должен?
– Да, – сказал Отто. – Он, как раз-таки, должен вернуть мне мою золотую лодку.
– Так она твоя? – удивленно проговорил Мартин.
– Можно сказать, что да. – сказал Отто. – Учитывая то, сколько лет я её искал.
Отто сложил вилку с ножом на тарелке, на которой оставалось немного еды, и отодвинул её в сторону. Положив перед собой на столе руки, он посмотрел Мартину прямо в глаза и произнёс вкрадчивым голосом:
– Но мне не столько нужна лодка, сколько сам маг. Он мне нужен живым и невредимым, а за помощь я тебя не обижу. Отблагодарю щедро. За работу заплачу серебром!
Сказав об этом, он вдруг замолчал и глянул в сторону стойки.
Мартин обернулся. Из-за двери, ведшую в кухню, показался чайханщик, глянул на них и снова исчез за дверью. Наверное, он просто хотел проверить, все ли в порядке у его посетителей.
Мартин повернулся обратно к столу и, придвинувшись ближе к собеседнику, навис над масляной лампой:
– Ну, хорошо, господин штурмбанфюрер, я согласен. Говори, что надо будет делать.
Глава 16. Операция «Тохтамыш».
Весна 1944 года. Сарайшык. Гурьевская Область. Казахстан.
В ночь на 3 мая 1944 года воздушное пространство над Гурьевской областью на большой высоте пересек немецкий военно-транспортный «Хейнкель»70 без опознавательных знаков и углубился в сторону села Сарайшык.
На безоблачном небе угадывался черный силуэт самолета, походивший на огромную хищную птицу. Слышался гул моторов.
На подлете к реке Яик самолет немного снизился. Вероятно, пилот люфтваффе, рискуя быть замеченным с земли, пытался определиться с нужным квадратом для высадки диверсантов.
Но вот самолет благополучно пролетел над рекой и, совершив над ночной степью крутой разворот, стал подлетать к селу с восточной стороны.
В темноте показались белые стены сельских домиков. Лунный свет блеснул в их в окнах.
Кабина экипажа распахнулась. Выглянул второй пилот и подал Отто сигнал рукой.
Штурмбанфюрер встал и, сквозь гул моторов, отдал приказ группе готовиться к прыжку.
Сидевшие уже некоторое время на изготовке диверсанты вскочили с мест. На их лицах появилась оживленность с одновременной взволнованностью. Подходя один за одним к десантному люку в полу самолета, они принялись выпрыгивать в темноту.
Отто подбадривал диверсантов. Эсэсовец хлопал каждого из них по плечу, выкрикивая им вслед на немецком.
Рядом с ним стоял Ахан. Он заметно оскалился, когда очередь дошла до Ельнара. Тот тоже глянул недобро на обер-лейтенанта, но, похоже, понимая, что задерживает остальных, тут же прыгнул.
За ним проследовал Камбар. Он подошел к люку и тут же ощутил сильный порыв воздуха. В этот миг его охватило сильное волнение. Неужели он скоро ступит на родную землю?
Камбар глянул вниз. Оттуда на него смотрела темная бездна. На секунду он замешкался.
Отто хлопнул его по плечу и крикнул:
– Come, soldat! Shneller, shneller!71
Камбар глянул на эсэсовца. Его взгляд казался отрешенным. Так обычно смотрят те, кто решился на серьезный поступок: броситься с гранатой под танк или закрыть телом пулеметный дзот. С таким настроем он шагнул в раскрытый люк.
За ним сразу же проследовало еще двое диверсантов. Затем прыгнул Ахан. Последним прыгнул Отто.
Как только Камбар отделился от самолета, он раскрыл парашют и стал опускаться. Но вначале ему показалось, что он не падает, а словно кто-то подвесил его в воздухе. Под ним виднелась все та же темная бездна. Но он понимал, что там внизу лежит его родная степь.
«Примет ли она меня снова в свои объятия? – подумал Камбар. – Однажды, она приняла меня, когда я родился на свет. А сейчас: простит ли она меня или, не пожалев, уничтожит, проглотит, сожрет, не подавившись, в своей темной огромной пасти?»
Камбар поднял голову. Он увидел опускавшихся вниз на парашютах диверсантов. Теперь он понял, что опускается.
Вскоре он очутился на земле. Совершив при падении кувырок, как его учили в диверсионной школе, Камбар вскочил на ноги и, отстегнув от себя парашют, отбросил стропы в сторону. Его не волновало заметят парашют или нет. Он уже сделал свой окончательный выбор. Он шел сдаваться.
Шел сдаваться и Ельнар. В темноте и незнакомой местности ему было сложно ориентироваться.
Но его заметил Камбар. Он негромко окликнул брата. И они вместе двинули в село. Они шли и не скрываемо радовались этому.
Неожиданно их путь перегородил Ахан. Он появился перед ними в ночи словно шайтан, выскочивший из преисподней.
Ахан держал в руках автомат. Наведя оружие на братьев, он проговорил:
– Скидывайте оружие! И без глупостей. Знаю я, что вы задумали!
Камбар опустил на землю рацию и, отбросив автомат в сторону, обратился к отчиму:
– Чего ты добиваешься? Стрелять все равно не станешь. Шум поднимешь!
В это время Ельнар медленно нагнулся. Опуская свой автомат на землю, он одновременно вынул штык-нож из ножен. Такими штык-ножами, висевшие на ремне сбоку, были снабжены все диверсанты перед вылетом на операцию.
Ахан собирался ответить что-то Камбару, но Ельнар прыгнул на него.
Камбар был прав – Ахан блефовал. И как только Ельнар подлетел к нему, он ударил его автоматом в лицо.
Ельнар упал без чувств на землю.
Воспользовавшись моментом, Камбар бросился на отчима. В его руке блеснуло лезвие.
Ахан откинул автомат и выхватил из ножен свое холодное оружие. Между ними завязался бой.
Очнулся Ельнар. Увидев дерущихся, он бросился на выручку брата.
В этот момент Ахан отбросил Камбара, но на его месте вновь появился Ельнар. Он ударил Ахана штык-ножом, но тому удалось увернуться от удара и вонзить в него свой штык-нож.
Ельнар издал тихий хрип и упал замертво.
Ахан злобно посмотрел на своего пасынка и проговорил:
– Думал, что я не догадался, что ты со своим братцем замышляли в последнее время? Я наблюдал за вами.
Камбар поднялся с земли. Держа в руках штык-нож, он смотрел на отчима.
Ахан вытер лезвие своего штык-ножа о рукав десантного комбинезона и продолжил:
– Вы подозрительно перешептывались и переглядывались между собой в лагере. Сперва я подумал, что вы хотите подговорить остальных и поднять восстание, но на это у вас кишка была тонка. Потом до меня дошло, что вы просто хотите сдаться по возвращении в Казахстан. Но я не докладывал об этом штурмбанфюреру, я не мог допустить, чтобы он отменил операцию, и мой шанс пропал.
Камбар приближался к Ахану. Его взгляд в этот момент был сконцентрирован на нем. Словно хищник, он готов был сразить свою жертву. И если бы Ахан сейчас мог разглядеть в темноте глаза пасынка, то он заметил бы в его глазах неописуемую ярость.
Ахан принялся ругать Камбара:
– Щенок, – процедил он сквозь зубы. – Ты сейчас отправишься следом за своим братцем.
Но Камбар не реагировал на слова отчима. Он не поддался на его провокации. Он был в ярости, но сконцентрирован словно хищная птица на жертве перед своим смертельным броском. Тренировки в диверсионной школе под руководством Отто даром не прошли.
Камбар был в отличной форме. Он ощущал себя спокойным и сильным, словно молодой барс. Он бросился на Ахана и вонзил отточенным движением нож ему в шею – как учили.
Ахан захрипел и повалился на землю.
Камбар подошел к Ельнару – тело брата остывало. Закрыв его глаза, он собрал оружие и, прихватив рацию, направился в село.
Сердце Камбара учащенно колотилось.
Едва лишь Камбар вошел в село, в степи раздалась стрельба. Послышались крики. Это были милиционеры. Они вышли на поимку диверсантов, не пожелавших сдаться в плен.
К вечеру того же дня из Москвы самолетом прибыли сотрудники главного управления контрразведки «СМЕРШ». После длительного допроса, Камбара привлекли в радиоигру с центром Туркестанского легиона.
Получая от него дезинформацию, немецкое руководство готовило новые отряды диверсантов к отправке в Казахстан. К концу войны их становилось особенно много. Они проходили подготовку в других диверсионных школах, под другим руководством и для других целей. В глубоком тылу они планировали уничтожать стратегические объекты, дестабилизировать обстановку среди гражданского населения, поднимать восстания.
Но по прибытию в Казахстан часть из них ликвидируют, других схватят в плен. Среди них будут те, кто сдастся сам, как только ступят на родную землю и вдохнут воздух родной степи.
Сидя за рацией, Камбар продолжал отправлять шифровки за линию фронта. Он пытался отыскать в радиоэфире Отто. Но тот бесследно исчез.
Глава 17. Призрак из прошлого.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
Старик Камбар раздвинул сухие ветки, наваленные на золотую лодку, и вылез наружу.
За ним показались ребята и Дикий.
Лил сильный дождь. В степи становилось зябко.
Вдали, в темноте, сквозь ливень проглядывались очертания городских стен.
Камбар глянул туда и, пытаясь разглядеть ещё хоть что-то кроме стен, проговорил:
– Вот так-так! Выходит, непростая эта лодка. Смотрите ребята, сдается мне, на раскопках этого города я и познакомился со своим отчимом. – Мальчишки смотрели на стены, разинув рты.
Камбар поцокал языком:
– Соваться в город в такую погоду, да к тому же и ночью, нет смысла. Непросто будет отыскать Отто сейчас. Наверняка он успел уже обосноваться где-то в городе.
– Так кто этот Отто? – раздраженно спросил его Мансур, стоя рядом с ним, и, поежившись от холода и морщась от капель дождя:
– Ты знаешь его? Может уже наконец скажешь нам, кто это был там в золотой лодке!
– Призрак, – проговорил Камбар и, глянув растерянно сперва на Мансура, а затем на Баубека, добавил:
– Призрак из прошлого. Зовут его Отто Майер. Хитрый, расчетливый и хладнокровный убийца-эсэсовец!
Мансур встревоженно притих.
Волнение друга передалось Баубеку. Тот тоже занервничал. Он протер ладонью своё промокшее лицо и, кажется, собирался произнести что-то, как вдруг рядом с золотой лодкой послышалась шумная возня, заставив мальчика встрепенуться.
Это был Дикий. Продираясь сквозь поваленные ветки, тобет забрался обратно в судно, чтобы спрятаться там от дождя.
Камбар заметил это и воскликнул:
– Ай да, Дикий! Ай да, молодец! Как же я не додумался до этого?
Старик метнулся к лодке и произнес на ходу:
– Давайте, ребята, хватаем её за борта и тащим отсюда подальше. Без неё Отто уж точно никуда от нас не денется!
Камбар с ребятами перетащили золотую лодку в другое место. Это место находилось с правой стороны от города, прямо на берегу реки, там, где среди высокого тальника стояла густая заросль сухого камышового тростника. Перенеся золотую лодку туда, Камбар с ребятами перевернули её днищем кверху и, закидав для пущей маскировки сверху ветками, забились под ней. Дикий примостился рядом с ними.
– Здесь нас до утра никто не побеспокоит, – проговорил Камбар. – Надо поспать. Завтра предстоит тяжелый день.
Мансур с Баубеком молча кивнули и, спустя минуту, заснули крепким сном. Чуть погодя заснул и Камбар.
Ранним утром из города донеслось чье-то громкое пение и разбудило их.
– Что это? – произнес, сквозь сон, Баубек.
– Поёт, вроде, кто-то, – сказал, не открывая глаз, Мансур и зевнул.
– Муэдзин72, – ответил Камбар и, с легкостью приподняв борт золотой лодки, добавил:
– Зазывает правоверных на утреннюю молитву.
Он посмотрел на ребят и, улыбнувшись, проговорил:
– Просыпайтесь, сони, нужно идти. Скоро будет светать.
Старик Камбар с ребятами выбрались из-под лодки. Немного размявшись, они привели себя в порядок и принялись выбираться из зарослей камыша, чтобы идти в город. Рядом с ними шел Дикий. Тобет на этот раз был в ошейнике, предусмотрительно надетом хозяином. Мало ли что может взбрести псу в голову: набросится ещё на кого-нибудь, потом попробуй отвертеться в незнакомом для них мире.
После дождя сильно пахло травами. Далеко за горизонтом, по ту сторону реки, показался рассвет. Зарево постепенно разрасталось, и лучи только что выглянувшего солнца окрасили стены и башни Сарайджука в розовые и золотые цвета.
Впереди гулко отворились ворота, – второстепенные, находившиеся в юго-восточной части города, – из проема показались двое стражников. Кажется, они о чём-то живо спорили.
Но вдруг голоса стражников стихли, словно они отвлеклись на что-то. И тут же слева от Камбара и ребят раздались чьи-то окрики.
Они обернулись и увидели вдалеке приближавшийся караван верблюдов.
Животные были навьючены поклажей. На некоторых из них восседали наездники. Несколько фигурок пеших людей виднелось рядом с ними.
Снова раздался окрик погонщика. И тут же в ответ послышался строптивый рев одного из верблюдов.
– Торопятся в город, – произнес Камбар. – Выходит, сегодня базарный день. Это хорошо, при случае можно будет затеряться в толпе.
– А откуда они идут? – спросил Мансур и, не дожидаясь ответа, сказал:
– С юга, наверное, раз на верблюдах.
– Из Багдада, – неуверенно проговорил Баубек и, слегка смутившись, спросил:
– Возможно такое?
Он глянул на Мансура и, как бы в оправдание сказанного, добавил:
– Помнишь, наша училка по истории говорила, что эмиру Тимуру не нравилась кыпчакская степь73, что он всегда старался выбирать путь в Золотую Орду в обход через Кавказ?
– Да, помню, – ответил Мансур. – Похоже, что эти купцы с погонщиками из тех же краев.
Он посмотрел на друга и добавил:
– Но в таком случае не из Багдада, а из Самарканда. Эмир Тимур был оттуда!
Почесав затылок, Баубек воскликнул:
– Ну ничего себе «в обход»! Если бы меня гнали оттуда, то я бы тоже заревел, как этот бедный верблюд.
Ребята переглянулись и засмеялись.
– Довольно вам! – осадил их Камбар. – Что на вас нашло? Не понимаете, что мы находимся в средневековье? Смертельная опасность кроится здесь на каждом шагу. Разбираться не станут: казнят на месте и имени даже не спросят!
Ребята притихли и виновато опустили головы.
Стоявший рядом Дикий бросил беглый взгляд на рассерженного хозяина и негромко гавкнул, словно возвращая того в реальность.
Старик взял себя в руки и замолчал. Он понял, что погорячился. Не время сейчас читать нотации! Хотя, откуда этим юнцам знать, что такое смертельная опасность, покуда они не встретятся с нею с глазу на глаз? Но, с другой стороны, он осознавал на какой рисковый шаг они сейчас идут, переместившись в прошлое. За этих мальчиков ответственность полностью лежала только на нем.
Тем временем караван приближался к городу, и Камбар предположил:
– По всей видимости, к другим воротам направляются.
– Идёмте! – позвал он ребят.
И они направились к главным воротам. Подойдя, остановились в ожидании, когда к ним приблизиться караван.
Камбар предостерег вполголоса:
– Нам нужно быть предельно осторожными, следить за каждым своим словом и поведением. Лишние движения могут привлечь ненужное внимание!
Старик взялся за край плаща и добавил:
– Одежда наша выдаёт в нас чужаков, поэтому нам вдвойне нужно вести себя незаметно.
Ребята посмотрели на свою одежду и, соглашаясь со стариком, молча закивали головами.
Старик немного помолчал. Глядя на ребят, он четко, по-военному, произнес:
– Значит, план такой: нужно будет раздобыть одежду, провизию, ну и место для ночлежки. Неизвестно, сколько нам придется тут пробыть.
Чуть подумав, он добавил:
– Друг друга не теряем из виду. И в случае опасности…
Камбар не договорил, замолчал, не зная, что сказать ребятам по такому случаю. Он переживал за них.
Глянув краем глаза на идущий в их сторону караван, Камбар сдвинул войлочный колпак на лоб и, почесав затылок, сказал:
– Будьте всегда рядом со мной. Не отходите от меня ни на шаг! Вам ясно?
Ребята снова утвердительно закивали головами и отошли с дороги, уступая путь каравану.
С огромными тюками на горбах верблюды казались ещё более гигантскими. Они шли, размеренно перебирая длинными ногами. От них несло неприятным запахом.
Будучи жителями сельской местности, привыкших к запахам навоза, коров и овец, Мансур с Баубеком всё же не выдержали и скривили физиономии, хихикая, зажали носы.
Камбар глянул на них с укором, переживая, что наездники прогонят их от каравана. Ребята опомнились, притихли, и, с трудом сдерживая смех, поспешили за тобетом, пристроившись позади идущего каравана.
Погонщики с купцами, – вторые отличались от первых богатым одеянием, – не обращали на них внимания. Похоже, Камбар напрасно переживал. Видимо они и в самом деле торопились попасть в город, да и мало ли кто мог ходить вблизи от города. В весенней степи теплело, – обычное дело увидеть пеших путников.
Следуя за верблюдами, старик Камбар и ребята входили в город. В этот момент Мансур увидел в небе орла. Вчера на рыбалке он видел точно такого же. Неужели это снова был он!
Пройдя сквозь ворота, верблюды с наездниками и поклажами устремились вглубь города.
Камбар с ребятами с нескрываемым любопытством озирались по сторонам и старались не отставать от них.
Сарайджук просыпался ото сна. Улица, по которой они шли, была центральной улицей города, она вела через пригородные районы рабада и прямиком к передним воротам шахристана. С раннего утра она заполнялась разномастным и разноликим людом, говоривших на разных языках. В обе стороны от центральной улицы, через каждый квартал, отходили узкие переулки, соединявшиеся с другими основными улицами города. Переулки пролегали вдоль одно-двухэтажных жилых домов с пристроенными к ним гончарными фабриками, ремесленными мастерскими, кузнечными цехами и оружейными лавками, образуя по роду ремесла отдельные кварталы.
За плоскими крышами этих построек виднелись минареты мечетей, башни караван-сараев и купола общественных бань.
Старик Камбар ненадолго остановился и глянул на один из переулков. На каждом шагу там разворачивалась торговля разным товаром. Начиналась толчея.
Намотав покрепче на руку поводок, он приблизил к себе Дикого и поспешил за караваном.
Ребята последовали за ним. Пройдя еще несколько кварталов по оживленному предместью, они вскоре вошли в шахристан и очутились перед площадью, вытянутой у подножия крепостной стены ханской цитадели.
Мансур остановился и принялся озираться по сторонам. Это место ему показалось знакомым. Площадь, здания рядом с ней, арыки с раскидистыми вязами поблизости – раньше всё это он уже где-то видел! Возможно, во сне? Но, так и есть! Мансур тут же вспомнил о своём недавнем странном сне, он вспомнил, как видел свою одноклассницу. Она была в золотой лодке, которая плыла по воздуху – вот над этой самой площадью!
Площадь была заставлена торговыми палатками, стоявшими в несколько рядов и достаточно плотно друг другу, оставляя только лишь узкие проходы для покупателей. На её левом краю находилась главная городская мечеть, выстроенная из известняка, с центральным куполом и четырьмя минаретами по углам. На правом краю площади возвышалось внушительных размеров здание, напоминавшее административное, с выступавшим портиком на высоких резных деревянных колоннах. Здание было изготовлено из такого же известняка, что и мечеть, но с дополненным декором из красного кирпича.
Как и все основные улицы Сарайджука, площадь была вымощена камнем. Откуда здесь взялся камень, неизвестно. В степи такого материала не найдёшь и в помине. Явно, что завезли откуда-то издалека для строительства города, так как в основном в городе строили дома и здания из глиняных кирпичей.
Перед самым портиком административного здания располагался фонтан с прямоугольным прудом. И сам фонтан, и пруд были также выложены из камня. Огромная тень падала на пруд от портика, что делало его, наверное, одним из самых излюбленных мест горожан в жаркие летние дни.
Сарайджук с обеих сторон огибали ещё две основные улицы. Местами они соединялись с центральной улицей и между собой поперечными второстепенными улицами и узкими переулками. Одна из двух улиц брала своё начало от внешних ворот, расположенных в северо-западной части города, и, проходя через рабад, а затем через шахристан, скрывалась за главной мечетью, где вливалась в западные ворота ханской крепости. Напротив, вторая улица начиналась от внешних ворот, расположенных в юго-восточной части города, и, также, проходя через пригородные районы рабада, а затем через шахристан, скрывалась уже за административным зданием, где вливалась в южные ворота ханской крепости.
За обеими боковыми улицами, простираясь в обе стороны от крепостной стены и уходя дальше по обрывистому берегу реки, раскинулись богато украшенные дома. Очевидно, в них жила городская знать.
Вскоре из мечети показались люди. Утренний намаз завершился, и они выходили на площадь, разбредаясь по торговым рядам.
Многие из них выглядели взволнованными, перешёптывались. Ходили слухи, что эмир Тимур собирается напасть на город. Поговаривали, что в городе поубавились миссионеры и иностранные дипломаты, а чужеземные купцы стали выбирать менее безопасные караванные пути, стараясь обойти степь. Но были и те, кто надеялся, что всё обойдётся, и как в прошлый раз74 эмир Тимур не станет трогать золотоордынские города и покинет степь.
Но вопреки разным слухам, на площади всё же становилось людно. Постепенно поднимался шумный гомон. Начиналась бойкая торговля.
Базар оживал. Временами в нём становилось чересчур шумно. Торговцы перекрикивались между собой через ряды. Они таким образом обменивались информацией о ценах на товары и торопили нерасторопных носильщиков, приносивших огромные тюки к прилавкам из складов близлежащих караван-сараев.
Вдруг Мансур заметил на ближайшем от них прилавке с деревянной утварью тонкие берестяные стаканчики.
– Погодите! – воскликнул он и, тронув дедушку за рукав, сказал:
– Дед, ты только не волнуйся. Я сейчас!
– Ты что задумал? – попытался остановить его Камбар. – Мансур!
Но Мансур уже успел подскочить к торговцу и, схватив с прилавка два стаканчика, крикнул тому на казахском языке:
– Өтінемін, уайымдамаңыз! Мен қазір!75
То ли опешив от такой наглости юнца, то ли изумившись его странным наречием, торговец не стал звать на помощь базарную стражу, а принялся с интересом наблюдать за мальчиком.
Приложив ладонь к груди и быстро поклонившись торговцу, Мансур поспешил к соседней лавке, где лежали разные ткани. Там он у такого же изумленного торговца, схватил с прилавка моток бечевки и тонкий острый нож, которым тот отмерял сукно.
Наступила тишина. И тут же вокруг Мансура стала собираться толпа зрителей, принявшаяся с любопытством разглядывать, что он делает.
Мансур не обращал на них внимание и, продырявив ножом донышки стаканчиков, принялся пропускать сквозь отверстия длинную бечевку. Продев оба конца в стаканчики, он завязал их в тугие узелки, проделывая все это неспеша и выверенно, словно занимался этим делом всю свою жизнь.
Беспокоясь за внука, старик Камбар поспешил к толпе. За ним подошел Баубек и, ввиду своего невысокого роста, принялся прыгать на месте, пытаясь рассмотреть своего друга из-за спин зевак.
Тем временем Дикий рвался пролезть между ног этих зевак, но ошейник, намотанный на руку хозяина, мешал ему. Старик пожалел тобета и снял с него ошейник. Пёс прошмыгнул сквозь толпу к Мансуру. Виляя хвостом, он подошел к нему и, высунув язык, присел рядом.
Устав прыгать, Баубек присел на четвереньки и, протиснувшись между ног стоявших людей, наконец-то смог подойти к Мансуру и увидеть, что он делает.
– Телефон? – удивленно произнёс он, как тотчас стоявшие поблизости люди подхватили новое для них слово, и оно понеслось восторженными голосами в толпе.
«Телепон, телепон, телепон, – разносилось в стороны, произносимое со звуком «п», так как звук «ф» отсутствовал в кыпчакском языке».
Баубек оглядел стоявших вокруг людей и, вернув взгляд на Мансура, громко спросил его:
– Но зачем?
– Сейчас поймешь, – ответил тот, протягивая ему второй стаканчик с приделанной к донышку бечёвкой, и, указав на дальнюю лавку в торговом ряду, проговорил:
– Отходи туда. Нужно проверить, как работает.
Старик Камбар заулыбался, поняв замысел внука, и, не теряя бдительности, продолжал осматривать толпу.
Баубек принялся отходить, как ему велел его друг, разматывая заодно бечевку, а Мансур, махнув рукой, подозвал к себе торговца, у которого одолжил берестяные стаканчики.
Торговец поправил на голове чалму и, сияя белозубой улыбкой, поспешил к нему.
Суконщик засуетился и, похоже, решив, что упускает какую-то выгоду для себя, рванул к Баубеку. Пролепетав на ходу что-то очень быстро на кыпчакском, он подбежал к нему и, продолжая говорить, принялся тыкать в стакан.
Пытаясь успокоить ретивого торговца, Баубек вытянул руку с раскрытой ладонью и произнёс твёрдым голосом:
– Күте тұрыңыз, ағасы, күте тұрыңыз. Қазір, қазір.76
И у него получилось. Торговец, явно не ожидавший такого отпора от мальчика, затоптался на месте и, засмущавшись, словно подросток, послушно принялся ждать.
Ребята проверили связь на обоих концах и, улыбаясь, протянули одновременно стаканчики своим подопечным.
Услышав голоса в стаканчиках, торговцы пришли в неописуемый восторг. Они радостно заголосили. Рядом с ними засобирались другие торговцы. Желающих проверить невиданное ранее изобретение становилось много. Натягивая бечевку, как их научили ребята, они поочередно разговаривали между собой, слушали друг друга, громко смеялись и махали руками издалека, насколько позволяла им натянутая бечевка.
Прошло немного времени. Толпа постепенно стала редеть. Зеваки разбредались по торговым рядам. Кто-то из них уже даже принялся собирать для себя похожие переговорные устройства.
Оба торговца с довольными лицами собрали бечевку и, намотав её на стаканчики, подошли к ребятам. Один из них вынул кожаный мешочек и отсыпал в ладони Мансура несколько монет.
Ребята нескрываемо обрадовались. Это были настоящие медные пулы с вычеканенными на них надписями арабской вязью и рисунками в виде диковинных животных, птиц и даже воинов.
Как только торговцы отошли от них, Мансур ссыпал монеты в одну руку и указательным пальцем второй руки принялся двигать их на ладони, чтобы получше рассмотреть.
– Смотри! – вдруг воскликнул он, обращаясь к Баубеку. – Одна серебряная монета попалась.
– Ух ты! – произнес Баубек и, глянув косо на отходивших от них торговцев, добавил:
– Наверное, случайно затесалась среди мелочевки. Но мы им не скажем же? А то на одежду у нас ещё не хватит!
Ребята переглянулись, весело засмеялись и поспешили к старику Камбару. Дикий крутился рядом с ними.
Торговая лавка, куда они вошли, располагалась на первом этаже вытянутой вверх двухэтажной постройки, стоявшей у самой площади. Лавка отличалась своим неказистым видом. Очевидно, в ней продавалась недорогая и, возможно, даже поношенная одежда.
Крохотное помещение с низким потолком еле вместило в себя троих покупателей. Ступив пару шагов, они сразу же очутились у широкого деревянного прилавка, на котором лежала разная одежда, сваленная в кучу. Там же на прилавке стоял огромный баул, набитый, по всей видимости, такими же вещами. Свет с улицы пробивался через небольшие округлые слюдяные оконца и мягко рассеивался по помещению, хорошо освещая её внутреннее убранство.
Сквозь затхлый воздух пахло жжёным адраспаном77. Наверное, её недавно жгли здесь на удачу, а может отгоняли нечистую силу.
Вдруг позади прилавка одернулась занавеска. Обнажился дверной проём и оттуда появился сухощавый и невысокого роста старичок. Он выглядел намного старше Камбара, был смурным и явно не в духе.
– Простите за беспорядок, – выдавил из себя старый лавочник и, сбросив баул на пол, отодвинул в сторону сваленные там же на прилавке вещи. – Сворачиваю торговлю.
– Что так? – произнёс Камбар. – День ведь только начался.
– Вы, наверное, недавно в городе? – сухо поинтересовался тот. – Не слышали, что хан Тохтамыш проиграл сражение эмиру Тимуру?
Камбар посмотрел на лавочника и спросил:
– А где они сражались? Не у Терека ли случайно?
– Так и есть – у реки Терек, – ответил лавочник.
– Это что ж получается, – проговорил Камбар, как бы спрашивая самого себя, – мы в апрель тысяча триста девяносто пятого года попали?
Он молча переглянулся с ребятами. Наступила короткая пауза.
Лавочник насупил брови, продолжая глядеть на них, и нетерпеливо застучал костлявыми пальцами по прилавку. Похоже, он понял, что те были не в курсе насчет недавнего сражения у реки Терек, и не желая более терять времени, спросил:
– Вы что-то хотели купить? Говорите, а то я тороплюсь.
– Нам бы халаты, – сказал Камбар, повернувшись к нему. – И ребятам на голову, ну и на ноги что-нибудь надеть.
Лавочник хитро прищурил глаза и, остановив свой взгляд на потертых кедах Мансура, промолвил:
– Гляжу, и вправду, какое-то странное на вас одеяние. Видно, не из этих вы мест.
Он бегло оглядел посетителей с ног до головы, засуетился и ненадолго исчез под прилавком, принявшись шарить по баулам, один из которых недавно спустил к своим ногам. Затем он поднялся, похоже, ничего не найдя там подходящего, и юркнул за занавеску, но чуть погодя появился обратно, но ни с чем, и, вновь придвинув к себе кучу вещей, лежавших на прилавке, принялся выбирать оттуда нужную одежду.
– Где сейчас Тохтамыш? – спросил его Камбар, словно он появился в Сарайджуке с миссией разыскать хана. – В городе?
– Недавно вернулся, – ответил тот, приподняв брови, и, наконец-то подобрав подходящий халат для Камбара, протянул ему и добавил:
– Люди видели его на крепостной стене.
Камбар принял халат из рук лавочника и, отступив в сторону, чтобы Мансур с Баубеком могли подойти ближе к прилавку, надел его поверх плаща.
Вскоре лавочник нашёл одежду и для ребят. Протянув им халаты, он продолжил:
– Говорят, появляется на ней второй день, ходит взад и вперед, будто загнанный зверь. Переживает!
Камбар, не глядя, слушал. Проведя пару раз рукой по стеганой ткани халата, он запахнул полы и подпоясался широким кушаком. По его лицу было заметно, что он остался доволен выбором хозяина лавки. Обновка сидела на нём добротно, подходила под его войлочный колпак, так как была неброского цвета, в отличии от тех, что надели на себя Мансур с Баубеком.
Им достались пёстрые одеяния и стоптанные, но все же удобные кожаные сапоги на толстой подошве с подобием каблука – обувь аристократов, привыкших к верховой езде и охоте. Во всем этом мальчишки выглядели эдакими щеголями, хоть и потрепанными.
Друзья переглянулись. Нахлобучив на головы тюбетейки, они взялись за руки и радостно запрыгали. Под строгим взглядом Камбара они, остановившись, уперли руки в бока и, корча смешные рожицы, стали ходить по небольшому кругу, восхищаясь своими новыми нарядами.
Лавочник посмотрел на них и недобро ухмыльнулся, но, вновь посерьезнев, добавил:
– А это значит, хан понимает: на этот раз от эмира Тимура никакой пощады не будет!
– Что вы хотите сказать? – встревоженно спросил его Камбар и протянул серебряную монету, которую перед этим взял у внука. – Вы думаете, что он придёт сюда со своим войском?
Ребята перестали паясничать и оторопело поглядели на взрослых.
Лавочник промолчал. Сунув монету за пазуху, он расстелил лоскутное покрывало на прилавке и принялся нервно скидывать на него остальные вещи.
Камбар смотрел на него. И тот, спустя секунды, тяжело вздохнув, проговорил:
– Правду говорят люди: во всем виноват этот маг – как его – дьявол? Абу Али! Свалился на наши головы со своей золотой лодкой!
– Что? – вдруг перебил его Камбар. – Что ты сказал?
– Будь он проклят! Вот что я сказал! – прошипел лавочник, продолжая копошиться в своих вещах. – Это он наслал на нас беду!
– Нет, повтори, что ты сказал перед этим! – твердо произнёс Камбар, пуще встревожив ребят. – Ты знаешь что-то о золотой лодке?
– Я? – удивленно воскликнул лавочник, оторвавшись от вещей, и, нехорошо засмеявшись, произнёс:
– Откуда? Кроме того, что мага этого заточили в зиндан, я больше ничего не знаю!
И чуть подумав, добавил:
– Хотя, нет. Его ведь должны скоро казнить.
– Казнить? – спросил Камбар. – За что?
Но лавочник проигнорировал его вопросы и, снова хитро прищурив глаза, ехидно спросил:
– А почему тебя интересует золотая лодка?
Он ткнул в Камбара указательным пальцем и, потрясая им, словно в назидание, произнёс:
– А-а-а! Наверное, ты сам знаешь что-то о ней?
Лицо лавочника скривилось в яростной гримасе, покраснело, побагровело, щёки надулись, словно голова его изнутри наполнилась горячим паром, и от этого его взгляд стал безумным. Он воскликнул:
– А может, ты и вовсе заодно с этим чёртовым магом!
Лавочник продолжал трясти указательным пальцем и вопрошать:
– Так да? Так?
Но вдруг он выдохнул и слегка обмяк. Лицо его побелело и покрылось унынием, словно тот готов был теперь расплакаться.
Но вместо этого, лавочник положил руки на прилавок и произнёс:
– Не хватало мне ещё неприятностей из-за этого!
Он снова глянул на Мансура с Баубеком и, переведя взор на Камбара, громко взвизгнул, заставив вздрогнуть ребят:
– А ну-ка, проваливайте прочь из моей лавки, а не то я крикну стражников!
Снаружи зарычал, а затем заскулил Дикий, принявшись царапать лапами дверь. Вероятно, тобет почувствовал, что его хозяину угрожают расправой и попытался ворваться внутрь; у него это почти получилось.
Дверь приоткрылась, и тобет, снова зарычав, просунул в проём свою огромную морду. Но Камбар вытолкнул ребят и торопливо обратился к лавочнику:
– Хорошо, хорошо. Мы уже уходим.
Выскочив из лавки, они ринулись к базарной толпе и слились в ней.
Недовольно фыркнув, Дикий затрусил за ними.
– Кто такой этот маг Абу Али? – спросил Мансур, обратившись к Камбару. – Получается, золотая лодка принадлежит ему что ли?
– Хороший вопрос, – сказал Камбар и, задумчиво посмотрев по сторонам, добавил:
– Я бы и сам хотел знать об этом.
– А что, сели нам попробовать найти этого мага? – предложил Баубек, —Найдём и спросим всё у него.
Мансур засмеялся:
– Ты что, совсем спятил, предлагаешь нам к нему в темницу отправиться?
– Ах, ну да, – осёкся Баубек и растерянно снял с головы тюбетейку. – Он же ведь в темнице. – Просто подумал, что у него можно о многом узнать.
Баубек смутился и повесил было нос, но Камбар погладил его по голове и, обратившись к внуку, воскликнул:
– Баубек прав! Нам нужен этот маг!
– Да, но мы же не пойдем за ним в тюрьму? – ревниво спросил Мансур.
– Нет, конечно, – улыбнулся дед и посерьёзнев добавил:
– Но надо думать, что делать дальше.
Время шло к полудню, ребятам захотелось есть. Им уже было невтерпеж ходить между рядами с провизией. Благоухающий аромат яств и свежих фруктов сводил их с ума. Но денег у них не хватало, чтобы купить деликатесы, и они решили найти еду попроще.
Они выбрались в центр площади к фонтану и принялись осматриваться. Справа от портика, в метрах ста от восточных ворот, соединявших рабад с шахристаном, они заприметили небольшую лавку с тандырными лепешками и быстро направились к ней.
Дикий, как всегда, поспешал за ними.
Путь их пролегал мимо деревянного загона, в котором проводились собачьи бои. Обступив со всех сторон импровизированную арену для схваток, людская толпа глазела, как в центре загона дралась пара небольших собак, внешне схожих с бульдогами. Оба пса вели себя вяло. Поочередно бегая друг от друга, они поскуливали от взаимных укусов. По недовольным возгласам зрителей, было понятно, что они не в восторге от этого боя.
Громко бранясь, кто-то из них уже начал требовать обратно свои деньги, поставленные на кон.
Но вдруг откуда-то из толпы навстречу Дикому выскочила огромная бойцовая собака. Пёс был внешне схож с мастифом, но намного крупнее и свирепее – какая-то древняя порода, возможно, их далекий предок – и без предупреждения набросился на тобета.
Но Дикий не испугался бойцовой собаки и успел отскочить от опасного укуса в шею: он умело сражался с волками в степи, отскакивая от нападения хищников, а затем молниеносно бросаясь на них и вгрызаясь им в шею. Но, промахнувшись, Мастиф всё же успел вцепиться клыками в плечо Дикого и, перелетев через него, всей своей массой потащил его за собой.
Собаки пролетели пару метров в сторону фонтана и, кубарем прокатившись по каменной мостовой, вскочили на ноги.
Все это время Мастиф не выпускал Дикого из своей широкой пасти. Но Дикий не растерялся. Изловчившись, он тоже вцепился клыками в плечо Мастифа.
Толпа, стоявшая у арены, ринулась к сцепившимся собакам.
Старик Камбар попытался вмешаться и оттащить своего тобета. Но было поздно, хватка псов была мертвой. Рыча, те не думали разжимать свои мощные челюсти.
Из толпы выскочил неказистого вида мужчина и, испуганно глянув на стоявших перед ним Камбара, Мансура и Баубека, ринулся к дерущимся собакам. Очевидно, это был хозяин Мастифа. Крикнув на своего пса, он ухватился за его толстый загривок и попытался оттащить, но пёс вдруг отцепился от плеча Дикого и, недобро рявкнув на хозяина, напугав его до смерти, кинулся вновь на своего соперника.
Интерес у недавно скучавших зрителей нарастал. Ликуя, и похоже, позабыв о возможной угрозе, надвигавшейся на город, они принялись делать новые ставки.
Вот произошел очередной прыжок Мастифа. Но Дикий вновь отскочил в сторону от его широкой пасти. Бойцовый пес громко лязгнул клыками в воздухе у самой шеи Дикого, тобет извернулся и рванув врага за ухо, снова отскочил в сторону.
Мастиф свирепо зарычал. Из ран пса хлестала кровь, а из его горла слышались нервные клокочущие звуки, но он снова кинулся на Дикого, стараясь вцепиться тому в горло.
Дикий и на этот раз умело отскочил, затем бросился на Мастифа, вцепившись в его шерсть на загривке, рванул зубами и снова отпрыгнул от него.
Дикий, похоже, вошел в раж и потерял бдительность. Когда он бросился в очередной раз на Мастифа, тот прижался к земле, и Дикий, ударившись лапами о массивное тело Мастифа, со всего размаху перелетел через его спину и грохнулся на землю. И в тот же миг, Мастиф вывернулся всем телом и, подскочив к Дикому, вцепился в его горло. Не разжимая зубов, бойцовый пес налегал на тобета всем телом.
Народ возликовал. Послышались радостные возгласы тех, кто успел сделать ставки на Мастифа.
Клыки бойцового пса погружались в толстую шкуру тобета. Шерсть Дикого окрасилась кровью.
Но вмешался Мансур. Видя, что бой Диким проигран, он, ринувшись к нему на помощь, крикнул:
– Баубек, помоги мне.
Оба они наклонились над сцепившимися собаками. Баубек схватил Дикого, чтобы оттащить его, как только Мансуру удастся разжать челюсти Мастифа. Мансур сжал челюсти бойцового пса и попробовал руками раскрыть ему пасть. Но из этого у него ничего не вышло.
Толпа заволновалась, со всех сторон стали раздаваться недовольные возгласы: с какой стати им мешают развлекаться? Но эти возгласы немедленно стихли, как только старик Камбар ступил в круг и прикрикнул на них.
Мастиф старался сильнее сжать челюсти, но Мансур не давал ему это сделать. Бойцовому псу это не нравилось. Он рычал, издавая нервно клокочущие звуки.
– Это бесполезно, – сказал Баубек, обращаясь к другу.
– Блин, прямо как в «Белом клыке»78, – проговорил, пыхтя, Мансур. – Не хватает только револьвера, чтобы сунуть этой псине в пасть и разжать эти чертовы челюсти.
Мансур глянул на Баубека, а затем на стоявшего за ним дедушку, и взволнованно добавил:
– Ну, что делать-то теперь? У меня уже затекли руки, ещё немного, и я не выдержу это.
– Сейчас, – проговорил старик Камбар и ринулся к ближайшему арыку, рядом с которым стоял седовласый пожилой садовник, ухаживавший за городскими деревьями.
Держа в руках мотыгу, тот с нескрываемым сожалением наблюдал за собачьей схваткой. Похоже, что он был один из тех, кому не нравились собачьи бои.
Камбар подскочил к нему. Садовник, увидев его перед собой, словно поняв для чего он предстал перед ним, выпустил из рук мотыгу.
Камбар схватил садовый инструмент и, вернувшись к собакам, сел рядом с Мансуром и стал просовывать черенок между челюстями Мастифа. Переживая за Дикого, он с такой силой проталкивал инструмент, что до толпы донесся скрежет дерева о стиснутые зубы собаки.
Старику удалось всунуть черенок с одной стороны, и он всячески старался, чтобы тот вышел с другой. Но у него это никак не получалось.
Сидевший рядом Мансур занервничал.
– Скотина! – крикнул он на Мастифа. – Отцепись же ты от него!
В пылу ярости он даже ударил бойцового пса пару раз по голове. Пёс сдавленно прорычал, но не отпустил хватку.
Но вдруг на собак вылилась холодная вода. Они мгновенно разъединились и вскочив на ноги, пошатываясь глядели друг на друга.
Камбар с ребятами от неожиданности отскочили в стороны. Вытирая лица от влаги, и ошарашенные произошедшим, они глянули на того, кто вылил воду.
Перед ними стоял высокий и статный молодой человек с элегантной бородкой. Держа в руках большой медный таз, он посмотрел на Камбара с ребятами и, не задерживаясь здесь более, направился к фонтану.
Вернув таз на каменный борт пруда, молодой человек отправился восвояси.
Снова показался хозяин Мастифа. Неказистого вида мужчина, тихо, с виноватым и испуганным видом, подошел к своему псу и, схватив его за загривок, потащил прочь.
Мастиф слегка сопротивлялся, но хозяин, нацепив на него кожаный ошейник, увел его и скрылся в толпе.
Постояв немного, Дикий опустился на каменную мостовую. Тобет попытался еще раз встать, но не смог. Похоже, что лапы его были слишком слабы, чтобы выдержать тяжесть тела. Его полузакрытые глаза стали совсем стеклянными. Из разинутой пасти свешивался язык.
К Дикому ринулся Мансур. Опустившись рядом с ним, он положил его голову к себе на колени и принялся гладить её.
– Он умирает? – взволнованно спросил его Баубек, присев рядом с ним.
– Ещё немного, и он бы точно умер, – ответил Мансур, – но дышит он хорошо.
– Будет жить, – произнёс Камбар, наклонившись к Дикому и погладив его за ухом. – Он ещё не из таких передряг выбирался.
К ним подошел седовласый садовник, он приволок деревянную тачку.
– Могу я вам помочь? – спросил он. – Может, вашу собаку нужно перенести куда-то?
Старик Камбар немного подумал и произнес в ответ на казахском языке:
– Вы не могли бы до завтра взять тобета к себе? Нам нужно закончить дела в городе. Закончив, мы сразу же вернемся за ним.
– О, конечно, с удовольствием, – обрадованно проговорил садовник. – Не переживайте, с вашим псом будет все в порядке. Я позабочусь о нём.
Садовник оглядел Камбара с ребятами. Виновато улыбнувшись, он указал рукой на здание с портиком, стоявшее справа от площади, и произнёс:
– Моя комнатка находится в подвале того здания, где хранятся книги. Правда, живу я там в стесненных условиях и, к сожалению, предложить вам постой не смогу.
Камбар взглянул на здание и воскликнул про себя: «Так это библиотека!»
Затем он кивнул в ответ садовнику, и тот добавил:
– Но разыскать вы меня сможете без труда.
Старик Камбар поблагодарил садовника и, аккуратно перенеся Дикого в тачку, собрался уже вместе с ребятами уходить.
– Кстати, – спросил он у садовника. – Вы не знаете, кто этот молодой человек, что помог нам разнять собак?
– О, это богач Сахиб, – ответил садовник. – Владелец местной гончарной мастерской.
– Неужели это он! – воскликнул наигранно Камбар, да так, что Мансур с Баубеком посмотрели на него с укором.
– Наше дело, как-раз, связано с ним. – беззастенчиво соврал Камбар.
– В таком случае, вам крупно повезло. Несмотря на свою молодость, Сахиб очень мудр. Для него, конечно же, прибыль превыше всего, в противном случае, он не смог бы так скоро собрать под своим началом всех наших гончаров. Но, всё же, и честь для него не на последнем месте. Многие мечтают иметь с ним дело, да немногим это удаётся. Он очень разборчив и не со всеми имеет дело.
– Как нам можно будет найти его в городе? – спросил Камбар и, взяв у Мансура пару медных монет, сунул садовнику в руку.
– О, это вовсе не сложно, – ответил садовник и, приняв монеты, прижал другую ладонь к груди в знак благодарности:
– Его мастерская находится в рабаде. Это в районе ремесленников, недалеко от внешних ворот в северо-западной части города.
Глава 18. В городском рабаде.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
– Вкусно, – Мансур, с аппетитом поедал тандырную лепешку, и, глянув на Баубека, добавил:
– Я так сильно проголодался.
Баубек улыбнулся другу. Он наскоро обмакнул кусок лепешки в кисловатом катыке79 и, с жадностью надкусив, принялся жевать.
– Ешьте, ешьте, – задумчиво проговорил Камбар оглядываясь по сторонам:
– Но только не спешите.
На улице было тепло. Солнце по-весеннему слепило глаза. От вчерашнего ливня не осталось и следа.
Вскоре к лавке подошли человек двенадцать мужчин. Камбар насторожился. Одетые в неброские суконные кафтаны, надетые поверх длинных, до колен, холщовых рубах, подпоясанные плетенными из льна веревками, на ногах онучи и берестяные лапти – незнакомцы походили на персонажей из русских сказок и былин.
Купив у торговца лепешки, «былинные герои» отошли в сторону от лавки и, негромко переговариваясь о чём-то, принялись за неспешную трапезу. Изредка они поглядывали в сторону базарной площади, словно ожидали кого-то.
– Дедушка, – негромко обратился Мансур к Камбару. – А это кто, русские люди, что ли?
– Похоже на то, – ответил Камбар. – Но только древние. Не забывай, мы ведь в прошлом находимся.
– Ну да, – Мансур по голосу дедушки догадался, что тот беспокоится и добавил:
– Как будто с экрана кино сошли.
Старик промолчал. Но тут Мансур кивнул в их сторону, чтобы дедушка обернулся, и произнес:
– Кажись, к нам собирается идти.
Камбар оглянулся.
Поправляя на голове крестьянскую шапку, от товарищей отделился худощавый паренек и направился прямо к нему.
Камбар внутренне собрался и приготовился отразить любую атаку. В немецкой диверсионной школе их учили, остерегаться в особенности людей неказистых и щуплых. Их внешность порой бывает обманчива, и за невзрачным видом может скрываться матерый убийца.
Юноша подошел. Сняв шапку, он приложил руку к сердцу, слегка поклонился и, произнес на кыпчакском языке:
– Здравствуйте, люди добрые! Не нас ли вы дожидаетесь?
Он улыбнулся одними голубыми глазами. В его и без того светлых волосах заиграли лучи солнца, наполняя их ещё большим светом, от чего показалось на мгновение, что над его головой засветился нимб, как у святых.
– Нет, – ответил ему по-русски Камбар, сомневаясь, поймет ли чужестранец. – Откуда вы будете?
– Ой, – удивленно воскликнул юноша и, перейдя на свой язык, проговорил:
– Чудно как-то глаголете.
– Не разумеешь? – спросил Камбар и вперился в него взглядом.
– Разумею, – ответил тот и, нахлобучив шапку обратно на голову, смущенно затоптался на месте.
Мансур с Баубеком, забыв про свои лепешки, с любопытством разглядывали незнакомца.
– Так, откуда вы будете? – повторил свой вопрос Камбар.
– Дык, кто-откуда, – ответил тот. – Кто из Киева, кто из Новгорода.
Юноша глянул на своих собратьев и, мельком указав на рослого мужика, похожего на медведя, добавил:
– Вон, тот, что с бородой – это Добрыня. Он из Москвы.
И, снова повернувшись к старику Камбару с ребятами, произнёс:
– Сам я из Свиридовки. Деревенька под Смольным градом.
Но парень не договорил. Заметив настороженность на лице старика, продолжавшего глядеть на его собратьев, он обернулся.
К ним подошли четверо вооружённых стражников.
Русичи задвигались, засуетились.
«Мишанька! – крикнул кто-то из них. – Идём!»
Парень коротко махнул им рукой и громко ответил:
– Погодьте! Иду!
Затем он снова посмотрел на старика Камбара и, не торопясь уходить, словно удерживаемый невидимой силой, произнёс:
– Стражники подошли. Кажись, ханские ярлыки принесли. А не то без них нас не выпустят из города!
Мишанька посмотрел на Камбара и, словно почувствовав повисший в воздухе вопрос, сказал:
– В ханском полоне были мы. Выкуп внёс намедни за нас Василий Дмитриевич.
– А это кто ещё такой? – бесцеремонно спросил его Баубек.
Старик Камбар сверкнул глазами на мальчика, и тот осёкся.
Мишанька никак на это не отреагировал и вежливо ответил:
– Князь московский, старший сын Дмитрия Ивановича Донского.
Он быстро перекрестился и добавил:
– Да благослови его господь!
Слегка поклонившись, он проговорил:
– Пойду я, добрые люди. Не обессудьте.
Молчавший до сих пор Мансур вдруг оживился. Пытаясь говорить по-старинному, он спросил, собиравшегося уходить, Мишаньку:
– Куда вы теперича, к себе в Смоленщину?
Тот обернулся и, виновато улыбнувшись, произнёс:
– Нет, в Смоленске нынче правят наместники Витовта. Мы с Добрыней в Москву подадимся, в дружину к Василию Дмитриевичу. А там поглядим, что будет дальше! Пускай он и зять литовского князя, но быть под его началом всяко лучше, чем служить чужакам.
Мишанька ещё раз поклонился старику с ребятами и поспешил к своим.
Камбар с грустью смотрел ему вслед.
– Дедушка, – оторвал его от дум Мансур. – А что такое «полон»?
Мишанька сказал, что они были в ханском полоне.
Старик посмурнел. Сунув оставшуюся лепешку за пазуху, он направился к воротам – к тем, что стояли в ста метрах от них и вели в рабад – и сухо произнёс:
– Плен это.
Мансур с Баубеком молча переглянулись и поторопились за ним.
Тем же ранним утром Отто вышел из своей комнаты и, спустившись вниз, зашёл в чайхану.
В заведении царила оживленность. Люди заходили, наскоро завтракали и отправлялись дальше по своим делам. На их место приходили другие.
На том же топчане, за которым они сидели вчерашним вечером, его ждал Мартин с пятью крепко сбитыми парнями. По их обветренным и загорелым лицам, – обезображенных шрамами, глубокими морщинами и оспенными рытвинами, – невозможно было определить, к какой народности они принадлежали.
Отто поднялся на топчан и, сев на один из стёганных тюфяков, лежавших вокруг столика, скрестил ноги. Затем он снял с головы ганзейский берет, натянул его на колено, положил поверх руки и принялся осматривать сидевших перед ним головорезов.
Мартин придвинул к нему пустую пиалу. Взяв со стола небольшой керамический чайник, он наполнил её горячим чаем и заговорил.
– Вот, господин штурмбанфюрер, это мои воины, – с гордостью начал он, поставив чайник на место. – Гляньте на них: они собственную мать зарежут, глазом не поведут!
Отто поблагодарил Мартина и ещё раз обвел взглядом разбойников. Те молча доедали свой завтрак и угрюмо поглядывали на него в ответ.
Отто снова посмотрел на Мартина и, слегка кивнув головой, произнёс на немецком:
– Годятся.
Мартин повеселел. Поерзав на своём тюфяке, он придвинулся к Отто и произнёс:
– Я узнал, где сейчас находится маг. Он сидит в городской тюрьме, расположенной в ханской цитадели. Говорят, его туда посадили за то, что…
– Зачем повторять то, что уже известно всем? – перебил его Отто и слегка прикоснулся к стоявшей на столе пиале с чаем, словно проверяя, насколько горячим было содержимое в ней. – Лучше скажи, ты успел придумать, как мы сможем его оттуда вызволить?
– Оттуда вызволить его невозможно, – ответил Мартин, глядя на то, как Отто осторожно взял пиалу со стола и принялся вертеть её в руках. – Я уже говорил вам, господин штурмбанфюрер, что там находится самая лютая стража в городе.
Отто посмотрел на него, но ничего не сказал, и тот продолжил:
– Но есть одна идея. На днях мага повезут на городскую площадь на казнь. Путь будет пролегать по главным улицам города – хан желает, чтобы все видели, что может статься с тем, кто посягнётся на его семью.
Мартин бегло осмотрелся вокруг и, склонившись ближе к собеседнику, тихо добавил:
– Да и, вон, народ-то тоже нужно успокоить. Многие ведь считают, что беда сюда надвигается именно из-за этого Абу Али.
– А когда конкретно повезут его на казнь? – спросил Отто, сжимая пиалу в ладонях. – Ты знаешь?
Мартин резко отстранился назад и, мотнув головой, произнёс:
– Нет, пока не знаю. Но скоро добуду эту информацию!
– Понятно, – выдавил из себя Отто и, поднеся пиалу ко рту, залпом выпил остывший чай:
– Нужно идти в город, – сухо распорядился он. – На месте будем решать, что делать дальше. На ходу будем разрабатывать план засады и вызволения мага.
Он встал и, поставив пустую пиалу на столик, поспешил к выходу.
– Господин штурмбанфюрер, а этих куда? – бросил ему вдогонку Мартин.
Разбойники встрепенулись.
– С собой захватим?
Отто остановился и, чуть поразмыслив, сказал:
– Скажи им, пусть ждут нас здесь. Мы скоро вернемся.
Прошло немного времени. Отто с Мартином уже были у восточных ворот шахристана. И как только они шагнули внутрь распахнутого каменного проёма, навстречу им вышли Камбар с ребятами.
Этого момента больше всего опасался Камбар – встретиться лицом к лицу с врагом и заглянуть ему в глаза. Но хладнокровию бывшего туркестанского легионера можно было только позавидовать. Ни единый мускул не дернулся на его лице, и он, как ни в чем небывало, прошёл мимо Отто.
Мальчишки, недоумевая, молча семенили следом.
Но вдруг Отто остановился и, будто осененный, обернулся. На его лице появилась тревога.
– Что-то случилось? – забеспокоился Мартин. – Вы будто сам не свой.
Отто ничего не ответил и кинулся назад к выходу. Мартин поспешил за ним.
– Куда он подевался? – вопросил вслух Отто и, грубо выругавшись на немецком, посмотрел сперва на улицу, уходившую в сторону рабада, и затем принялся заглядывать в ближайшие переулки.
Камбар с ребятами, как только вышли из-за ворот, тут же ринулись в первый переулок и, перемахнув через глинобитный забор, притаились в тени крохотного дворика. Скорее всего, хозяев не было дома, беглецам повезло, что их никто не заметил.
Они сидели тихо и сквозь небольшие отверстия в стене забора наблюдали за противником.
– Только что мимо нас прошёл человек в колпаке и халате, с ним двое мальчишек, – раздражённо проговорил Отто, обращаясь к Мартину и, вернувшись к воротам, добавил:
– Ты запомнил их?
– Вроде, кто-то прошёл мимо, – растерянно ответил тот и, часто захлопал глазами. – Я, если честно, господин штурмбанфюрер, смотрел на ворота в это время. Подумал, что в этом месте нам можно будет устроить засаду.
– Странно, – Отто, продолжая думать о своём, снова взглянул на улицу. – Уж очень сильно напомнил он мне кое-кого. Он, не он? Но взгляд тот же!
Мартин стоял, опустив руки и в ожидании смотрел на Отто. Указав на ворота, повторил свой вопрос:
– Господин штурмбанфюрер, посмотрите, думаю, в этом месте мы сможем устроить засаду?
Отто оторвался от дум, неспеша осмотрел ворота и произнёс:
– Мне твоя идея нравится. Тут и стражи нет, и улица безлюдна.
Он подошёл к воротам поближе и принялся размышлять вслух:
– Двоих твоих ребят мы поставим с обеих сторон по углам. Они крупные и их задачей будет поймать и остановить лошадей, везущих телегу с узником. Ещё двое должны будут отсечь позади идущую охрану, закрыв эти ворота. Как только эти двое закроют ворота, им необходимо будет помочь тем первым двум и вместе наброситься на конвоиров, перебить их и выкрасть мага.
Но тут Отто замолчал и снял с головы берет. Пригладив свои поредевшие белые волосы, он надел берет обратно на голову и спросил у Мартина:
– Сколько повозок, помимо той, в которой будет находиться Абу Али, обычно находятся в сопровождении?
Мартин задумался и сказал:
– Обычно одна впереди и другая сзади.
– А-ха! – воскликнул Отто и продолжил:
– В таком случае, твоим воинам нужно будет действовать очень быстро. Первая повозка пролетит вперед, улица здесь узкая, и пока конвоиры опомнятся и начнут разворачиваться, у твоих наемников будет немного времени, чтобы сделать то, о чем я уже сказал.
– Понятно, – произнес Мартин, – но вы не сказали, что делать пятому?
– Ах, пятому!
Отто вновь приблизился к воротам, поднял голову и, ткнул указательным пальцем на самый верх изгиба арки:
– Почему бы ему не находиться всё это время там? И как только завяжется бой со стражей, он спрыгнет оттуда на арбу и поможет своим приятелям. Как ты считаешь, мой рыцарь Мартин фон Клаус?
– Считаю, что ваш план гениален, – ответил Мартин, произнося это без всяческой лести. – Думаю, он сработает.
– Вот и отлично, – ответил Отто и добавил:
– Уходить им лучше переулками. И да, кстати, тебе нужно будет позаботиться об оружии и укромном жилище, чтобы мы могли затем притаиться на время.
– Будет сделано, господин штурмбанфюрер! – воскликнул Мартин и Отто спросил:
– Ты точно уверен, что они проедут через эти ворота?
– Уверен, господин штурмбанфюрер! – воскликнул тот. – Или я тогда не буду фон Клаусом!
Отто посмотрел на него, улыбнувшись одними уголками рта. Больше им не было смысла находиться здесь, и они направились обратно в рабад, где в караван-сарае их ждали воины Мартина.
Камбар с ребятами вышли из укрытия и двинулись вслед за ними.
Прошел день. Вечерело.
Путешественники во времени – Камбар и мальчики, после того как им удалось проследить, где Отто остановился, вернулись к городскому садовнику и, забрав у того Дикого, появились на пороге дома богача Сахиба.
Сахиб узнал старика и ребят, выслушав их нужду, повел в мастерскую знакомить с работой.
Работа оказалась несложной. Нужно было помогать мастерам собирать глину за городом, свозить её в тачках в цех, подготавливать к лепке заготовки, разжигать огонь в куполовидных печах во дворе, поддерживая в них особый жар, следить за обжигом керамической посуды, отмывать в реке в конце рабочего дня инструменты и тачки от грязи.
Знакомясь с этими обязанностями, Камбар ненароком вспомнил, что в 60-х годах он читал в газете об открытии месторождения белой глины близ села Сарайшык. Почему-то её так тогда и не стали разрабатывать, но он хорошо помнил ту статью – автор не мог лгать – и перед его глазами даже всплыло её название: «Советскими геологами открыто в Казахстане месторождение ценной породы глины». А учитывая то, что глина появилась в природе не за один год и даже не за тысячу лет – когда мелкая пыль, образованная процессом разложения горных пород в течение миллионов лет, смывалась мощными потоками водой от дождей и тающего льда и, попадая в реки, смешивалась в единую массу и осаждалась на дно – то можно с уверенностью говорить, что она могла быть там и в четырнадцатом веке.
Камбар хорошо знал то место. И он понимал, что ему выпал невероятный шанс завоевать доверие у богача Сахиба. Нужно будет только выбрать время и сходить туда на днях, проверить.
В эту ночь, как, впрочем, и в последующие ночи их пребывания в Сарайджуке, спать им пришлось в мастерской.
Перекусив оставшейся ещё с утра подсохшей лепешкой и слегка затвердевшим катыком, Камбар и мальчики начали готовиться ко сну.
Дикий смирно лежал у входа и, опустив голову на лапы, наблюдал за ними. Рана на шее тобета слегка стянулась и уже не так сильно его беспокоила.
Камбар помог ребятам растянуть на полу старый палас, заботливо предоставленный гончарами, и вышел на улицу по нужде. И пока он отсутствовал, мальчики засуетились и стали стягивать напольные матрасы и одеяла со стоявшего у стены сундука, наперебой обсуждая диковинный облик города и всё увиденное за сегодняшний день.
– Да, город впечатляет, – проговорил Мансур, держа в охапке пару одеял, и, бросив их на расстеленный палас, добавил:
– Никогда бы не подумал, что Сарайджук был таким огромным. А ведь на раскопках он казался намного меньше!
Баубек принёс остальные одеяла и швырнул их в общую кучу. Затем он скинул с ног сапоги, ступил на палас и, принявшись расстилать постель, спросил:
– Слыхал? Оказывается, керамическая посуда дяди Сахиба поставляется самому хану во дворец!
– Слыхал, – ответил Мансур, он тоже разулся и начал помогать другу:
– Но меня больше всего интересуют Отто с тем пиратом в косынке. Услышав их ругань, я сразу вспомнил о своём вчерашнем сне. – признался он.
– Что это еще за сон такой? – засмеялся Баубек. – А ну-ка, расскажи!
– Да так, – ответил, смутившись, Мансур и подумал:
«Может это было предупреждением или знаком каким-то?»
Он не хотел расстраивать друга, потому что во сне видел его отца:
– Ничего особенного: просто сон как сон. Там ещё немцы с автоматами бегали, вот и всё.
– А-а, типа, как в фильме?
Мансур улыбнулся и молча кивнул.
В мастерскую вернулся Камбар и, пока он снимал с себя верхнюю одежду и сапоги, ребята легли в постель.
Но чуть погодя, когда старик примостился рядом с ними, Мансур спросил его сквозь сон:
– Дедушка, а кто это был рядом с Отто?
– Не знаю, – ответил тот. – Я это и сам хочу понять.
Спустя минуты в помещении стихло. Уставшие мальчики спали мирным сном.
Камбар лежал и думал: что же замышляет Отто, собрав вокруг себя такую банду? Следя за ними в городе, а затем и в караван-сарае, Камбару так и не удалось понять, о чем те говорили между собой. Почти полвека прошло – основательно подзабыл немецкий язык! Но тот злобный торговец, у которого он вместе с ребятами купил сегодняшним утром халаты, говорил о некоем маге Абу Али. Может быть, этот маг для чего-то понадобился Отто? Но для чего? Хотя, если верить тому же торговцу, золотая лодка принадлежала Абу Али. А если это так, значит, Отто ищет способ встретиться с ним. Возможно, он хочет узнать у него что-то. Но что? Или у них есть какое-то общее дело. Но какое? Да и потом, маг сейчас находится в зиндане, и его скоро ожидает казнь. Получается, Отто хочет вызволить его оттуда. Но, как и когда? Скорее всего, когда того повезут на казнь. Другого варианта нет! А осаждать ханскую крепость с её мощными стенами и вооруженной до зубов охраной было равносильно самоубийству. Камбар понимал это. Он хорошо разглядел цитадель со стороны, разгуливая по шахристану. И дело тут вовсе не в малочисленности банды Отто. Настоящий диверсант вступал в открытый бой только в крайних случаях, тщательно планировал свою операцию и потом действовал скрытно, быстро и эффективно. Не Камбару ль было знать об этом лучше? Такой навык, полученный им когда-то в разведшколе – это не просто знание иностранного языка – забыть сложно! И еще, интуиция подсказывала ему, что во всей этой истории надо готовиться к худшему. На всякий случай, следовало раздобыть оружие – если не сабли, то хотя бы кинжалы – и научить Мансура с Баубеком паре несложных, но действенных приемов для самообороны. Этим нужно заняться с завтрашнего дня!
За раздумьями Камбар начал погружаться в сон. Засыпая, он успел подумать: нужно будет отпроситься у Сахиба и съездить с ребятами на месторождение за образцами белой глины.
Тем временем, Отто, находясь в комнате караван-сарая, ворочался в своей постели и долго не мог уснуть. Его терзали сомнения.
Вскоре он вскочил и, одевшись, отправился в степь. Там он спустился в овраг и к своему ужасу обнаружил, что золотой лодки не оказалось на месте.
Глава 19. Казнь Абу Али.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
Наступил день казни.
Профессор Горин сидел в цепях на сыром полу зиндана80 и, глядя куда-то вверх, бормотал под нос молитву. Он все еще надеялся на чудо, не веря, что совсем скоро лишится жизни.
Вдруг сверху раздалась возня и послышался стук.
Абубакир Алиханович инстинктивно сжался. «Вот и всё! – с испугом подумал он». И только его сердце принялось учащенно биться в груди, как он услышал знакомый голос.
«Абу Али, – кто-то тихо позвал его сверху и чуть погодя снова повторил, но уже громче: Абу Али!»
– Малика ханум? – удивленно спросил Горин и заерзал, словно перед ним свесилась тонкая спасительная нить, за которую нужно было аккуратно ухватиться и тянуть, но так, чтобы ненароком не оборвать её. – Это вы?
– Абу Али! – радостно воскликнула Малика и, всхлипнув, запричитала:
– Абу Али, родной мой, умоляю вас, простите меня! Мне не удалось уговорить хана!
Услышав эти слова, профессор Горин опустил голову и горько заплакал. Ему стало очень жалко себя, настолько, что он не стеснялся реветь на глазах у ханской дочери.
Малика принялась утешать его. Она говорила с ним, рассказывала ему о себе, о своём детстве, о том, что сейчас происходит в городе, пытаясь отвлечь его, хоть как-то ненадолго, от мыслей о предстоящей казни. У неё это вскоре получилось, и Абубакир Алиханович стал успокаиваться.
– Малика ханум, – произнёс он и, загремел цепью, вытирая рукой глаза:
– А помните, как я вас лечил? Помните, вы лежали в капсуле?
Малика промолчала. Ей и без того было неловко за то, что она не могла помочь ему.
Абубакир Алиханович выдержал паузу и принялся снова аккуратно тянуть на себя эту невидимую спасительную нить:
– А помните Роба? Увидев вас тогда в лечебной капсуле, он сказал, что вы похожи на спящую красавицу!
– Прошу вас, Абу Али! – взмолилась Малика. – Не мучайте меня! Я этого не вынесу…
Но ханская дочь не успела договорить. Наверху снова послышалась возня, раздались мужские голоса, похоже, это были ханские нукеры.
– Абу Али, – проговорила она. – Мне нужно идти.
– Нет! – громко взвизгнул он. – Подождите! Не оставляйте меня!
– Я буду сопровождать вас до площади! – воскликнула Малика, еле сдерживая плач. – Буду с вами до последнего!
Она ненадолго замолчала и перед тем, как уйти, вспомнила:
– Абу Али, я же принесла вам то, что вы мне дали в прошлый раз у пруда, когда вас схватили нукеры – ваш камешек!
– Пульт управления! – вскрикнул Абубакир Алиханович. – О, боже, я совсем забыл о нём! Кидайте сюда скорей!
И ханская дочь не раздумывая бросила магу прибор.
Между тем близился полдень. Несмотря на моросящий с раннего утра прохладный дождь, народ всё же собирался на площади. Люди толпились – ведь не каждый день доводилось видеть, как казнят мага – стражникам пришлось расчищать путь для проезда конвоя с осуждённым и оттеснять народ от помоста, где шли приготовления к волнующему зрелищу.
Со вчерашнего вечера старик Камбар, узнав о предстоящей казни Абу Али, планировал ещё с раннего утра зайти в караван-сарай, чтобы застать там Отто и проследить за ним. Прихватив с собой Дикого, путешественники уже собирались выходить из мастерской, но как нарочно появился Сахиб. Увидев образцы белой глины, он нескрываемо обрадовался – глина обладала уникальными свойствами: повышенной жирностью, особой тяжестью, была податливой, упругой, с твёрдым характером, так необходимым в гончарном деле, чтобы выдерживать заданную мастером форму. Вручив Камбару свой именной драгоценный перстень, дававший право отлучаться в город в любое время суток, Сахиб не отпустил их сразу, пожелав своими глазами увидеть место залегания глины.
Камбар вынужден был подчиниться. Не мешкая, они запрыгнули в арбу Сахиба и выехали за город, направившись по степной дороге на юго-запад. Месторождение глины находилось в часе езды от Сарайджука, ближе к Каспийскому морю.
Вскоре они подъехали к заболоченному берегу, изрезанному водными протоками и мелкими островками дельты Яика, впадавшего в море. Камбар не ошибся: белая глина, залегавшая неглубоко от поверхности, местами выступала наружу.
Сахиб выскочил из арбы и ринулся к ближайшему пласту. Он вынул кинжал из ножен, висевший у него на поясе, и, присев, принялся ковыряться в земле.
– Камбар ага! – воскликнул он обрадованно и, держа в руке кусок белой глины, глянул на старика. – Какой же вы молодец!
Отщипнув небольшой кусочек от породы, он понюхал его, затем положил в рот, и, пожевав, добавил:
– Ума не приложу, как это я мог упустить из вида это место!
Камбар улыбнулся в ответ и, когда Сахиб отвлёкся, вкладывая кинжал в ножны, тяжело вздохнул. Он боялся опоздать.
Но, словно услышав его мысли, счастливый Сахиб велел возвращаться и Камбар погнал арбу в город.
Оказавшись в городе, путешественники заехали в шахристан с центральных ворот и без промедлений направились к площади, где расстались. Сахиб отправился искать своих приятелей. А Камбар и мальчики поспешили в сторону восточных ворот, соединявших шахристан с рабадом.
В этот момент из южных ворот ханской крепости выехал обоз с заключённым и конвоем. Повозок в обозе было больше, чем предполагал Мартин. За впередиидущей двухколесной арбой с двумя конвоирами, один из которых выполнял функции арбакеша81 – сидя на запряженной в повозку лошади он умело управлял ею – показалась такая же двухколесная арба, в которой находился закованный по рукам и ногам Абубакир Алиханович. Свесив голову, профессор сидел позади вооруженного наездника. Он держал пульт управления от золотой лодки за пазухой и терпеливо выжидал удобного момента, когда его привезут на открытое пространство. За ними, не отставая, следовала ещё одна двухколесная арба с ещё двумя конвоирами. Далее шла накрытая пологом четырехколесная повозка ханской дочери. Изредка, Малика выглядывала оттуда, пытаясь разглядеть своего мага в передней повозке, и по её лицу было заметно, что она находилась в расстроенных чувствах. Этим утром она отказывалась ехать на казнь, но хан настоял, и ей пришлось смириться с решением отца, но перед этим она все же вымолила у него одно условие – что ей дадут немного времени проститься с Абу Али. Хан согласился с желанием любимой дочери, но повелевал визирю, чтобы её сопровождали самые лучшие нукеры. Визирь учел это – обоз замыкался ещё одной четырехколесной повозкой, в которой находилась охрана принцессы.
И когда, пройдя через площадь, Камбар с ребятами приближались к тому месту, где вчерашним утром встретили у тандырной лавки Мишаньку, вдруг раздался гулкий топот лошадиных копыт о каменную мостовую, разносившийся эхом по кварталу, и вскоре из-за здания библиотеки показались повозки, нёсшиеся прямиком к восточным воротам.
Неожиданно на дороге, перед самыми копытами первой лошади, появился маленький мальчик, лет семи, не больше. Перебегая улицу, он случайно выронил одну из своих игральных костей-асыков и, опомнившись, ринулся обратно.
По чистой случайности рядом оказались Камбар и ребята.
– Стой! – вдруг крикнул Мансур, увидев мальчика, и бросился за ним на дорогу.
Всё произошло молниеносно. Мансур схватил мальчика в охапку и, отпрыгнув вместе с ним к обочине, упал на спину.
Не останавливая арбу, арбакеш злобно гаркнул на них и, с размаху хлестнув лошадь плетью, понесся дальше. За арбой пронеслись остальные повозки. И Дикий, яростно залаяв, помчался за ними вдогонку, но, услышав окрик хозяина, вернулся, продолжая недовольно рычать.
Малика, выглядывавшая всё это время из-за полога повозки, смотрела на Мансура. Её лицо осветилось от восхищения.
Мансур успел обратить внимание на девушку. Ему показалось, что она была похожа на его одноклассницу Асем. Он вынул из-за пазухи её фотографию, которую в тайне от всех носил всегда с собой.
«Не может этого быть, – подумал он. – Скорее всего, мне показалось».
Камбар с Баубеком перебежали улицу и помогли Мансуру подняться.
– Ну ты герой! – Баубек радостно хлопнул друга по плечу, – но я так испугался за тебя!
Мансур ухмыльнулся и, поглаживая ушибленный бок, спросил:
– А где же мальчик?
Успев отбежать, тот стоял в сторонке и растерянно смотрел на них.
– Вон он стоит, – проговорил Камбар, махнув мальчику, чтобы тот уходил. – Отделался, похоже, легким испугом.
Баубек с Мансуром негромко засмеялись. И старик сказал им:
– Айда, пошли отсюда. Нужно торопиться.
Они снова заторопились к воротам. Спасённый мальчик увязался за ними.
Между тем, Отто немного нервничал. Находясь в засаде у восточных ворот вместе с Мартином и остальными бандитами, он издалека разглядел небольшой переполох у здания библиотеки и подумал, что их плану пришел конец.
Но обоз стремительно приближался. И нападающие приготовились.
Первая арба с конвоирами пролетела в ворота. За ними проследовала вторая арба, в которой находился Абубакир Алиханович. И тогда створы ворот захлопнулись, отсекая третью повозку с конвоирами, и люди Мартина набросились на охрану.
Перебив конвоиров, нападавшие схватили профессора, выволокли его из повозки и на руках утащили в переулок. На все это ушло с полминуты. И если бы они промешкали хоть на чуток, то нукеры из охраны ханской дочери, появившиеся почти сразу – они с легкостью перемахнули через ворота – порубили бы их саблями.
Похищение Абубакира Алихановича произошло на глазах у Камбара и ребят. До ворот им оставалось совсем немного, когда вдруг они увидели, как внезапно ворота закрылись перед одной из повозок, и двое нукеров бросились на помощь конвоирам.
Толпа зевак собралась мгновенно. Стали идти разговоры, что за дело теперь возьмется служба безопасности хана. Поговаривали, что они начнут перекрывать улицы и останавливать подозрительных людей. Меньше всего Камбару хотелось столкнуться с людьми из спецслужбы, пусть даже и ханской, а не нацистского гестапо, от этого они не стали бы добрее и снисходительнее. Почему-то он был уверен, что первые и вторые не особенно отличались. Поэтому, недолго думая, Камбар решил поскорее убраться. Он поспешно вывел мальчиков из опасного места и повел в мастерскую Сахиба, не замечая – даже Дикий не почуял этого – как за ними, крадучись, шёл мальчик.
Камбар по дороге думал:
«Кажется, я теперь понимаю, для чего Отто понадобился этот маг. Он хочет воспользоваться золотой лодкой и с помощью Абу Али попасть в другое время – возможно, до начала или во время Великой Отечественной войны, чтобы изменить её ход. В противном случае, для чего Отто рискует собственной жизнью, сунувшись второй раз в средневековье?»
Камбар улыбнулся. Отныне он был уверен в своей правоте. Он ещё раз улыбнулся – на этот раз улыбка сделалась хитрой и даже злорадной:
«Теперь-то золотая лодка у нас, а без неё Отто не сможет уйти никуда!»
Тем временем, люди Мартина, недолго пропетляв по переулкам, притащили профессора Горина в заранее подготовленное место – они арендовали подвал в одном из доходных домов82, расположенных недалеко от городской площади, в таких домах селились бедняки, жили скученно, затеряться легко. Оставив там Абу Али, они получили от Отто щедрое вознаграждение. Тот не поскупился и, как обещал, заплатил серебром.
Мартин оставался рядом с Отто. Не мешкая, они приступили к допросу узника.
Абубакир Алиханович сидел на деревянной скамейке в центре большой пустой комнаты с низким потолком, освещавшейся парой масляных лампад, было прохладно и пахло сыростью.
Отто поднял валявшийся на полу у входа тюрбан Абубакир Алихановича и, нахлобучив ему на голову, спросил:
– Откуда вы здесь появились?
Одновременно с этим, он глянул на Мартина, ожидая, что тот начнёт переводить. Но профессор, не дожидаясь, ответил:
– Я из две тысячи девяносто пятого года.
– О, а вы неплохо говорите по-немецки! – воскликнул Отто, глянув на Горина:
– Хотя, чему удивляться – мне и раньше попадались азиаты, хорошо говоривших на языке моей нации!
Мартин оглядел их обоих ничего непонимающим взглядом.
Отто продолжил:
– Так, значит вы из будущего?
– Да, прибыл сюда по делам: проводил одно историческое исследование.
– А как так получилось, – спросил его Отто, стоя перед ним со сложенными на груди руками, – что вам удалось познакомиться с ханской дочерью?
– Ах, – слегка ухмыльнулся профессор Горин, бросив на Отто беглый взгляд. – Как-то, появившись в Сарайджуке, я услышал, что ханской дочери нужна была помощь и решил ей помочь.
– Но, сдаётся мне, – Отто, подойдя ближе к пленнику, чуть поправил тюрбан на его голове, – что вы не искали знакомства именно с ней.
Отто обошёл вокруг Горина, словно стервятник, кружащий над своей добычей, и встал перед ним со сложенными на груди руками:
– Скорее, вам нужен был её отец. А через неё вы надеялись найти к нему подход. Не так ли?
Профессор посмотрел на Отто и, немного помедлив, глубоко вздохнул:
– Когда ваши люди схватили меня и притащили сюда, я готов был целовать им ноги за то, что спасли меня от казни. Я и сейчас готов сделать это. Но, каждый ваш следующий вопрос начинает напрягать меня не меньше, чем несостоявшаяся казнь.
Отто проигнорировал слова профессора и крикнул:
– Отвечать на вопрос, болван!
Абубакир Алиханович от неожиданности вздрогнул:
– Не соблаговолите ли назвать своё имя? Кто вы и откуда? Уверен, нам будет проще договориться, если я буду знать, с кем имею дело.
Отто поиграл желваками, несколько секунд пристально разглядывая человека из будущего:
– Хорошо, – и представился полным именем и званием.
Профессор несколько растерялся:
– Мне раньше никогда не приходилось встречать немецких офицеров, но таких как вы я видел в старых фильмах о Третьем рейхе.
Он ненадолго замолчал и, посмотрев на Отто взглядом наполнявшимся нескрываемым восхищением, добавил:
– Ваша выправка и манера поведения говорят сами за себя.
Отто уже абсолютно успокоился:
– Я вас недооценивал. И судя по всему, вы далеко не тот, за кого себя выдаёте.
Отто снял с головы берет. Поправив рукой на голове свои редкие волосы, он сунул берет за пояс и спросил:
– Как вас зовут и кем вы являетесь на самом деле?
– Моё имя Горин Абубакир Алиханович. Я являюсь профессором-астрофизиком.
– Профессором! – воскликнул Отто. – Это впечатляет!
Абубакир Алиханович сделал вид, что не обратил на сказанное внимания и, всё же, еле заметно надув щёки, произнёс:
– В моем времени, мир не похож на тот, что был в ваше время. Люди устали от бессмысленных войн и распрей. Многие страны давно находятся в содружестве, и граждане этих стран очень тесно сотрудничают во многих сферах человеческой деятельности.
Абубакир Алиханович глянул на Отто и, набравшись смелости, продолжил:
– Вы, господин штурмбанфюрер, как я погляжу, своими действиями хотите вернуть этот мир снова в средневековье, так что ли?
Отто язвительно ухмыльнулся. Он снял с себя ганзейский камзол и бросил его Мартину. Тот поймал верхнюю одежду своего предводителя и, положив на колени, принялся наблюдать за происходившим дальше.
– А вы, как я погляжу, очень талантливый лицемер, профессор! Ведь вы сами-то для чего сюда прибыли – вряд ли для того, чтобы спасти человечество от тех же войн и распрей? – язвительно заметил старый эсэсовец.
Абубакир Алиханович внезапно умолк. Он увидел под мышкой у Отто холодное оружие, и его маленькие глазки нервно забегали за толстыми линзами очков.
Отто посмотрел на него с отвращением и пренебрежительно спросил:
– Откуда вы знаете немецкий язык? Ведь не все профессора могут говорить на иностранных языках.
– Я знаю несколько языков, – подавленно ответил Абубакир Алиханович. – В том числе и немецкий. У меня есть друзья в Германии, там в будущем, с ними я сотрудничаю по работе.
Сказав об этом, профессор Горин вздохнул, задвигав скованными руками:
– И вообще, это нормально знать несколько языков в нашем времени. Нас этому обучают ещё со школы.
Но Отто снова проигнорировал сказанное профессором:
– Вас должны были казнить. Хотя, вы это сами прекрасно знаете. Но вы не знаете о том, что я прибыл из будущего на золотой лодке, на которой вы путешествовали до того момента, пока не попали в ханский зиндан.
На лице Горина заскользила тень ужаса. Отто заметил это и продолжил давить на него:
– А узнал я о золотой лодке из средневековых рукописей летописца князя Витовта.
Отто умел нагонять страх на людей, вынуждая их сотрудничать. Не зря ведь он был одним из лучших диверсантов Третьего рейха.
Абубакир Алиханович заметно обмяк и приуныл.
– Я понимаю, – сказал он тихо. – Мне надо будет сейчас во всем вам признаться, чтобы спасти себя.
Он поднял голову. Его глазки испуганно глядели на Отто.
Тот в ожидании смотрел на него, и он продолжил:
– Я нашёл золотую лодку в болотах под Москвой.
Вдруг Отто перебил его:
– Опять под Москвой! – воскликнул он. – Прямо, дежавю какое-то! Наверное, не зря говорят, что история любит повторяться!
Абубакир Алиханович с недоумением посмотрел на него и продолжил:
– С тех пор я часто путешествовал во времени. Сделал много научных открытий. Изучал алхимию, пытался научиться делать золото.
Тут профессор Горин снова замолчал и чуть погодя добавил:
– Да, вы были правы, когда называли меня лицемером. Многие научные открытия я просто-напросто безбожно своровал из прошлого. Но это всё я делал для того, чтобы завоевать мир.
Абубакир Алиханович взглянул на Отто, сверля его своими глазками из-под очков.
– У вас ведь та же самая цель – или я ошибаюсь?
На лице Отто появилось явное удивление. Но он ничего не сказал и внимательно слушал профессора.
– В городской библиотеке Сарайджука, – сообщил тот, – хранятся книги и рукописи античных времен. Насколько мне известно, в них есть секретные формулы для изготовления золота в огромных количествах. Если вы поможете мне достать эти книги, то я непременно изготовлю и для вас много золота. Согласны?
– Золото меня интересует постольку-поскольку, – ответил Отто, прохаживаясь перед профессором, словно обдумывая сказанное. – А вот как правильно управлять золотой лодкой я бы хотел узнать!
– Так значит, мы договорились? – обрадовался Абубакир Алиханович.
– Хорошо, я задержусь в Сарайджуке, – ответил Отто и, остановившись перед сидевшим, добавил:
– И у меня даже начал зарождаться план по этому поводу.
– Да вы что! – заинтригованно воскликнул профессор. – Вы поделитесь им со мной?
Отто задумчиво кивнул:
– Возможно, вы не в курсе, но на город в скором времени нападёт эмир Тимур.
– Отчего же! – воскликнул Абубакир Алиханович. – Я в курсе!
– Так вот, нам нужно будет использовать эту ситуацию с нападением на город в нашу пользу.
– Как? – спросил Абубакир Алиханович.
– Не скрою, – ответил Отто. – В данном случае, риск, конечно же, огромный. Я не до конца уверен, что план сработает, но попытаться воспользоваться всеобщим замешательство стоит. И как только в городе начнётся паника – а она начнётся обязательно – мы ворвёмся в библиотеку и вынесем нужные книги.
Профессор Горин довольно улыбнулся. Отто, повернувшись к Мартину, обратился к нему:
– Господин Фон Клаус, вы не снимете кандалы с нашего друга?
– Слушаюсь, господин штурмбанфюрер! – обрадованно произнёс Мартин и, вскочив со стула, подбежал к Абубакиру Алихановичу. – Будьте покойны, сию же минуту! У предусмотрительного Мартина оказались с собой необходимые инструменты, повозиться пришлось, но вскоре, освобождённый от пут профессор, встал со скамейки и, потерев запястья, вынул из-за пазухи пульт управления от золотой лодки и протянул его Отто.
Тот принял странный предмет, похожий на крупную морскую гальку, и, увидев мигающую точку на её крохотном экране, спросил:
– Что это такое?
Абубакир Алиханович ответил спокойным голосом:
– Это поисковый маячок от золотой лодки.
Глава 20. Ханская дочь Малика.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
Поздним вечером того же дня Отто все ещё находился в подвале, куда его подельники притащили спасённого от казни профессора. Он держал в руках поисковый маячок и изредка поглядывал на мерцавшую на экране прибора точку. Точка светилась неровным, колеблющимся, желтоватым светом, словно манила его сию же секунду ринуться к золотой лодке в степь.
Мартин с профессором Гориным находились в соседней каморке и о чём-то оживлённо беседовали.
Но вскоре они заглянули к Отто, и Мартин, словно угадав мысли своего предводителя, проговорил:
– Господин штурмбанфюрер, я бы не советовал вам выходить в город. Ханская секретная служба не дремлет. Будет лучше, если мы отсидимся тут ещё некоторое время. Не хотелось бы попасть к ним в железные лапы!
– Странно, – произнёс с иронией Отто. – Почему тогда они нас до сих пор не нашли, раз уж они такие могущественные?
Мартин замешкался с ответом, и Отто, улыбнувшись, сказал:
– Не беспокойся, господин фон Клаус. Конечно, я понимаю, у ханской спецслужбы дел и без нашего сейчас предостаточно, ведь на город надвигается враг. Но мы обязательно дождемся штурма города эмиром Тимуром и будем действовать дальше по плану.
Сказав об этом, Отто подбросил поисковый маячок и, поймав, протянул его Абубакиру Алихановичу:
– А сейчас, дабы скоротать время, я бы попросил нашего профессора рассказать нам как эта штуковина функционирует.
Абубакир Алиханович поспешил к штурмбанфюреру и, взяв прибор, произнёс:
– Это автономное поисковое устройство, или просто – поисковый маячок. Он указывает местоположение лодки, где бы она ни находилась. Объясню на пальцах: между лодкой и ее проекцией во времени происходит связь через определённый канал. Этот канал невидим глазу, он гравитационный и соединяет собою обе лодки. Если одна из золотых лодок и тот, кто путешествует на ней с маячком, находятся в одном времени, скажем в прошлом, где отсутствует система навигации, то сигнал от лодки на поисковый маячок поступает от второй лодки, которая продолжает оставаться в будущем. И так как местонахождение лодок является одним и тем же – что в том времени, что в другом – то путешественнику несложно будет отыскать свою лодку.
– Тоесть, – перебил его Отто. – Вы хотите сказать, что в обычное или наше время сигнал идёт через спутниковую систему, находящуюся в космосе?
– Совершенно верно, – ответил Абубакир Алиханович и взволнованно продолжил:
– Но так как такая система навигации отсутствует в прошлом, то происходит, как бы, зеркальная передача сигнала из будущего сквозь гравитационный канал, и на экране прибора безошибочно высвечивается местоположение золотой лодки в прошлом. Собственно, маячок показывает местоположение лодки, оно вневременное. Так понятно?
Абубакир Алиханович взглянул на Отто и тут же перевел взгляд на Мартина и, не давая проронить им ни слова, добавил:
– Да, кстати! Чем ближе путешественник с поисковым маячком к золотой лодке, тем интенсивнее начинает мигать точка на экране прибора.
Отто посмотрел на него и довольно улыбнулся.
Тем же вечером, как только гончары закончили работу и разошлись по домам, Камбар с Мансуром и Баубеком принялись за свою первую тренировку. И вот уже второй час старик обучал мальчиков искусству владения боевым холодным оружием. Он наскоро смастерил из древесины муляжи удлиненных кинжалов с прямыми клинками, длиной около полуметра, рассчитав на тот случай, если им придётся орудовать и мечами, и саблями.
И вот, то громко хохоча, то весело хихикая, то злясь, то ругаясь и порой даже всхлипывая от боли, Мансур с Баубеком стремительно передвигались по центру комнаты и, размахивая деревянными кинжалами, с силой ударяли и тыкали ими друг друга. Порой в мастерской становилось настолько шумно, что Камбару приходилось останавливать бой и, после короткого передыха, начинать всё заново.
– Тут главное, – говорил он, – необходимо быть спокойным и хладнокровным. Покажете врагу свои эмоции, он быстро вас раскусит и, подцепив за них, без особого труда вытянет прямо на острие своего ножа.
Ребята понимающе мотали головами и затем в очередной раз сходились в схватке. Было видно, что ни Мансур, ни Баубек не хотели проигрывать, а из-за этого то один, то другой начинали торопиться, пытаясь задеть деревянным клинком друг друга, но, теряя бдительность, подступали ближе и получали неожиданный укол в бок или рубящий удар сверху по плечу. А порой доходило и до того, что один из них, выдыхаясь, начинал паниковать, бояться, что его снова заденут по голове деревянным оружием и становился легкой жертвой в поединке.
Тогда старик Камбар снова останавливал их и принимался глубже объяснять теорию ближнего боя.
За всем этим делом незаметно прошёл ещё один час. Близилась ночь.
И вдруг Дикий глухо зарычал, похоже, учуяв кого-то во дворе. Оттуда донеслись еле слышные звуки. Кажется, кто-то подкрадывался к мастерской.
Камбар насторожился. Глянув на ребят и Дикого, он поднес указательный палец к губам, давая понять, чтобы оставались в центре комнаты. Сам же вынул из-за пояса настоящий кинжал и юркнул в тёмный угол, находившийся справа от входной двери. Старик проделал это настолько быстро и бесшумно, что Мансур с Баубеком, переглянувшись, только рты разинули.
Спустя секунды, входная дверь, тихо скрипнув, отворилась.
– Бұл тағы сенсің бе?83 – удивленно произнёс Мансур, увидев того, кто показался в дверном проёме, освещаемом лунным светом, и, выдохнув, спросил:
– Что тебе здесь нужно?
Это был тот самый мальчик, которого он спас днем. Мальчик осторожно ступил через порог и на секунду растворился в темноте прихожей. Выйдя на свет, исходивший от масляной лампы, стоявшей на рабочем верстаке, он остановился, глядя на них.
Из темноты появился Камбар. Старик спрятал за пояс кинжал и неслышно, подошёл к ночному гостю.
Увидев старика, тот встрепенулся. Глядя на него испуганными глазами, сомкнул ладони перед собой и жалостливо произнёс на кыпчакском:
– Дяденьки-родненькие, не прогоняйте меня.
Камбар присел перед ним на корточки и воскликнул:
– Успокойся, никто не собирается прогонять тебя!
Мансур тут же схватил лампу и, бросив на верстак свой деревянный кинжал, подошёл к ним.
Подошёл и Дикий. Виляя хвостом, тобет ткнулся мордой в мальчика и принялся облизывать его лицо. Похоже, мальчику стало щекотно, он засмеялся от такого чрезмерного к себе внимания.
Не отгоняя пса, Камбар взял мальчика за руки и, глядя ему в глаза, спросил:
– Ты, вообще, откуда взялся-то такой чумазый и где твои родители?
– Сирота я, – ответил мальчик и, протирая нос рукавом своей грязной рубахи, добавил:
– Нету у меня никого на этом белом свете. Один только я!
Мансур, вспомнив о чём-то, глянул на Баубека и, передав тому масляную лампу, ринулся вглубь комнаты. Чуть погодя он вернулся с небольшим свертком в руках. Развернув его, он вынул оттуда два белых крупных шарика курта84, изготовленных из сушеной сузьмы, которые он успел купить сегодня на площади у торговца, и протянул их мальчику.
Тот глянул на Мансура благодарными глазами. Камбар спросил его:
– А звать-то хоть тебя как?
– Меня зовут Валид, – ответил мальчик, посмотрев на старика, и, надкусив один из шариков, поморщился от кисловатого вкуса:
– Моё имя значит – маленький мальчик или просто дитя.
– А так бы мы не поняли, что ты дитя, – сухо произнёс Камбар и, погладив его по голове, вздохнул:
– Нам ещё тебя здесь не хватало!
Он встал и распорядился:
– Надо срочно искупать его. Мансур, сбегай-ка во двор, посмотри, если в печи жар не остыл, то быстренько согрей воду и принеси её сюда в кумане85.
Затем он перевёл взгляд на Баубека:
– А ты, Баубек, принеси мне полотенце и что-нибудь из нательного белья. Там, – Камбар указал вглубь комнаты, – у меня среди одежды должна быть чистая рубаха.
Мальчики побежали исполнять поручение Камбара.
Вскоре Валид, довольный, распаренный и румяный, сидел в чистой одежде на верстаке перед стариком с ребятами и доедал второй шарик курта.
– А вы что, – обратился вдруг он к ним, и хитрый огонёк пробежал в его глазах, – собрались с кем-то воевать?
– Так, ведь, это самое…, – замешкался с ответом Мансур, переглядываясь с Камбаром и Баубеком, – Ты и сам, наверное, видел сегодня, как у ханских конвоиров выкрали мага.
– И не только видел, – ответил тем же спокойным голосом Валид. – Но и знаю, где его скрывают.
– Неужели!? – воскликнул Камбар, нескрываемо радуясь, – Ты нам покажешь это место?
– Покажу, – ответил Валид. – Сегодня, проследив за вами и, узнав, где вы живёте, я снова вернулся в город…
– Ну даёт! – одновременно воскликнули Мансур с Баубеком. – Он ещё и следил за нами!
Валид глянул на них и, улыбнувшись с той же хитрецой в глазах, продолжил:
– В городе я прошёлся по своим приятелям и узнал, куда бандиты увели Абу Али. Он сейчас находится недалеко от площади, в квартале северных купцов, в подвале одного из домов. Рядом с ним остались двое человек: белобрысый старик и другой помоложе с косынкой на голове.
Сказав об этом, Валид соскочил с верстака и, подойдя к Дикому, лежавшему поблизости, оседлал его. Тобет, открыв глаза и снова закрыв их, даже не шелохнулся, будто так это было издавна заведено между ними обоими.
– Поглядите, какой чертяга! – удивленно воскликнул Мансур. – И даже Дикий к нему спокойно относится!
Не обращая внимания на то, как Валид дёргал и крутил ему уши, – не сильно, а так, просто, играючи – Дикий продолжал безмятежно лежать на полу с некоей глубокой важностью в полузакрытых глазах, словно единение с этим мальчиком стало для него тем самым глубоким смыслом всей его собачьей жизни.
Сидевший на нём Валид обратился к Мансуру.
– И ещё, – сказал он негромко. – В городе ходят слухи, что ты приглянулся Малике.
– А это кто ещё такая? – вопросил Мансур и, на всякий случай, оглянулся.
Камбар копошился в дальнем углу мастерской, а Баубек принялся стелить постель.
– Это дочь хана, – ответил, улыбнувшись, Валид.
– Принцесса! – тихо воскликнул Мансур и, вспомнил о своём сне. – Принцесса и золотая лодка!
Он не забыл девочку, которую увидел в повозке. Она ведь была так похожа на Асем!
Мансур снова огляделся вокруг и, наклонившись к Валиду, шёпотом спросил:
– А ты бы смог отвести меня к ней? Ты, наверное, знаешь, как пробраться ко дворцу и попасть в её покои?
– Угу, – ответил, не раздумывая, Валид. – Я знаю туда короткую дорогу и отведу тебя к ней. Ты ведь для меня теперь за старшего брата!
Мансур искренне улыбнулся и тем же тихим голосом произнёс:
– Спасибо, мой маленький братец! Думаю, завтрашним вечером мы сможем туда прошмыгнуть.
Сказав об этом, он направился помогать Баубеку расстилать постель. И спустя ещё несколько минут они все уже спали мирным сном.
На следующий день, когда у путешественников выдалось свободное время, Валид повел их в городской квартал, где селились северные купцы и показал дом, в подвале которого сидел Абу Али. После этого они отправились в другой конец города, в один из самых отдаленных и весьма опасных районов Сарайджука – куда лишний раз не осмеливались заходить даже стражники. Там он свел их с людьми, торговавшими из-под полы разным трофейным и кустарным холодным оружием.
Чего только там не было. Камбар долго рассматривал, перебирал, крутя в руках, диковинные, ранее невиданные, клинки. Среди них попадались короткие римские гладиусы, длинные самурайские катаны, изящные персидские шемширы, европейские палаши с увесистыми эфесами, и многие другие кинжалы, мечи, рапиры, шпаги, секиры, копья и пики. Но перебрав множество из них, он, в конце концов, остановился на обычных коленчатых тюркских ножах. Его опыт подсказывал, что с такими боевыми ножами будет удобнее обходиться ребятам. Спрятать при необходимом случае коленчатый нож под одежду не составляло особого труда, так как он был не длинным, но и не коротким, достаточного размера для ведения близкого боя, а его сабельное перекрестие хорошо защищало кисть руки при ударах, и способ ношения режущей стороной вверх позволял, извлекая нож из ножен, быстро приводить его в боевое положение. А это то, чему старик Камбар старался обучить ребят.
Помимо коленчатых тюркских ножей, Камбар приобрел для Мансура с Баубеком кольчужные рубахи для защиты от поражения холодным оружием. Сплетенные из мелких железных колец, эти кольчатые доспехи были лёгкими и прочными. Камбар не пожалел на них последние деньги, взятые утром у Сахиба в качестве аванса.
Сделав покупки, путешественники заторопились обратно. Но Валид куда-то запропастился, и они, не став его ждать, отправились в мастерскую.
Остаток дня они полностью посвятили работе: таскали воду с реки, месили глину, готовили краски для раскрашивания готовой посуды, собирали хворост, поддерживали огонь в печах, чистили гончарные инструменты, свозили тачки к реке, отмывали их от грязи, а, вернувшись обратно, наводили порядок во дворе и в мастерской.
За работой часы бежали незаметно. Наступил поздний вечер.
Вскоре в мастерской появился Валид. Он прошёл мимо гончаров, заканчивавших работу и, подойдя к Камбару, тихо сказал:
– Пока вы выбирали оружие, я узнал, что не позднее завтрашнего утра к стенам города подойдёт войско эмира Тимура.
– Так, – промолвил Камбар, глянув на подошедших к ним ребят, – Значит, завтра утром первым делом нам нужно будет идти вызволять мага. Но сейчас непременно нужно отдохнуть, а то мои веки уже сами смыкаются!
Дождавшись, когда гончары разошлись по домам, Камбар и мальчики, наскоро поужинав, легли спать. Сегодняшний день для них выдался длинным и тяжелым. Вымотавшись вконец, Камбар заснул первым – даже беспокойные мысли о завтрашнем нападении на город не смогли одолеть его утомлённость – а за ним уснул Баубек, в тиши раздались перемежавшиеся друг с другом звуки храпа с посапыванием.
Несмотря на усталость, Мансур с Валидом поднялись с постели и, наскоро одевшись, юркнули к выходу.
Действительно, Валид очень хорошо ориентировался в городе. За время своего беспризорничества, он изучил все улочки и переулки, знал часы передвижения ночной стражи. Перелезая через глинобитные заборы или черепичные крыши караван-сараев, он безошибочно определял, куда выведет выбранный им путь.
И вот шли они сквозь темноту, стараясь не шуметь, так как было безветренно и тихо. На чистом ночном небе ярко светила луна.
Мансур с Валидом прошмыгнули по темным узким улочкам, преодолевая на пути множество заборов с крышами, и наконец-то вышли к городской площади. И сразу же задул ветерок, плотные облака мгновенно затянули луну, и на город тотчас опустился мрак.
Не мешкая, они быстро перебежали через площадь и, стараясь не попасться на глаза стражникам, оказались у крепостной стены.
– Нужно перелезть через неё, – тихо проговорил Валид, указывая на стену, – Она старая, видишь, местами, где осыпается, из неё торчат кирпичи. По ним несложно будет забраться на верх.
– Угу, – буркнул Мансур и, оглянувшись по сторонам, полез за Валидом.
Перемахнув через крепостную стену, они очутились на территории ханской цитадели, где прямо перед ними оказалась ещё одна стена, – не такая высокая как крепостная – за которой виднелось мрачное на вид здание. Это была тюрьма, где недавно находился профессор Горин.
Обойдя тюремную стену, они вышли на садовую тропу и побежали по ней ко дворцу, стоявшему у обрывистого берега реки перед неприступной оборонительной стеной, усиленной валом.
Укрывшись за раскидистым кустарником, благоухающим приятным цветочным ароматом, они рванули к резному каменному фонтанчику, стоявшему впереди, а от фонтанчика перебежали к статуе диковинного зверя, и уже оттуда прошмыгнули к женской половине дворца и полезли на крышу.
Спустя несколько минут мальчишки уже были наверху.
– Ну, что теперь? – спросил, отдышавшись, Мансур. – Куда дальше?
– Туда, – ответил Валид, ткнув пальцем в противоположную сторону крыши. – Её комната находится со стороны реки.
Валид бесшумно побежал по черепицам вверх и перемахнул через конька. Мансур рванул за ним.
Валид уже находился у края крыши. Он опустился на колени и, ухватившись за карниз, глянул вниз.
Мансур решил подождать. И Валид, приподнявшись, сказал:
– Смотри, здесь есть балкон. Ты можешь попробовать через него попасть к ней.
Мансур кивнул и, улегшись на черепицу, подполз к краю крыши. Глянул вниз. До балкона было невысоко. Не раздумывая, он уцепился руками за карниз и спрыгнул.
Валид глянул сверху и, махнув ему, вернулся к печной трубе. Усевшись рядом с ней поудобней, он достал из-за пазухи матерчатый кулёк, в котором, как оказалось, лежал кусок белой глины, прихваченный им этим вечером в мастерской. Сунув обратно кусок материи за пазуху, он размял глину в руках и принялся что-то лепить из неё.
Ханская дочь находилась у себя в комнате. Она сидела на обтянутом ковром диване, тянувшемся по всему периметру комнаты. Рядом с ней горела лампада, стоявшая на деревянной резной тумбе.
Малика, тихо напевая, вышивала.
Вдруг справа от неё отворилась балконная дверь, и в комнату вошёл Мансур.
Увидев вошедшего, она вскочила и, выхватив свой поясной кинжал, встала перед ним.
– Асем! – воскликнул Мансур, увидев перед собой девочку, и, убрав руку от рукоятки своего тюркского ножа, висевшего под халатом, удивленно захлопал глазами.
Он поднял руки, давая понять, что не собирается причинить ей вреда, и глядел на неё. Та стояла перед ним в широком стёганом халате, накинутом поверх платья из мягкой светлой ткани – по всей видимости, готовилась ко сну, – с распущенными длинными волосами. Мансур неуверенно спросил:
– Принцесса, это ты?
Но Малика промолчала. Она глядела с опаской на Мансура, направив в него острие клинка.
Он настороженно попросил:
– Убери кинжал, это же я – Мансур! Ты что, не узнаешь меня?
Вдруг Малика часто заморгала, ее рука с кинжалом медленно опустилась:
– Постой, ты разговариваешь как Абу Али! Его везли на казнь, но по дороге на конвой напали какие-то люди и выкрали его. Ты знаешь, кто они, и где сейчас находится маг?
– Нет, – убедительно соврал Мансур, продолжая держать руки вверх. – Я бы и сам хотел это знать.
Ханская дочь опустила кинжал и спрятала его в ножны:
– Я тебя узнала! Ты ведь тот, кто спас сегодня мальчика?
– Да, – неожиданно зарделся Мансур и, опустив руки, с огорчением спросил:
– А ты, выходит, не Асем?
– Нет, я не Асем! Я ханская дочь, Малика! – гордо воскликнула принцесса, но, скорее, по привычке, с которой ей часто приходилось произносить эту фразу, и, осёкшись, спросила:
– А кто такая эта Асем?
– Моя одноклассница, – ответил Мансур.
Комната Малики освещалась светом от масляной лампады, стоявшей на деревянной тумбе. От света на стены, завешанные тонкими узорчатыми гобеленами, падали тени, создавая атмосферу таинственности.
– Одноклассница? – переспросила его Малика и, мягко ступая по расстеленному на полу ковру, подошла к Мансуру. – Что значит это слово?
– Учимся мы с ней в одной школе, – ответил Мансур. Он подкрался к двери, приоткрыл её и ненадолго выглянул в коридор.
– Школе? – переспросила Малика и тут же произнесла:
– Извини за мою бестактность: я задаю слишком много вопросов.
– Ничего, – ответил, успокоившись, Мансур и закрыл дверь. – Школа это что-то навроде мектеба86. Правда, в наших школах вместе с мальчиками учатся ещё и девочки.
– Хм, – многозначительно произнесла Малика и, быстро скрестив руки на груди, спросила:
– А какая она, эта Асем?
В глазах ханской дочери мелькнул огонёк ревности. Но Мансур не обратил на это внимание.
Он вынул фотографию одноклассницы и подошёл к Малике.
– Вот, погляди, – сказал он и, протянув ей фотографию, воскликнул:
– Как две капли!
Малика взглянула с опаской и любопытством, взяла фотографию и, посмотрев на Асем, произнесла удивленно:
– Да, вроде есть некоторое сходство.
– Некоторое? Ты когда на себя в последний раз в зеркало смотрелась?
Малика вперила в него недовольный взгляд. Мансур замялся и сказал:
– Прости, я не хотел тебя обидеть.
Она заметно смягчилась, вернула ему фотографию и, всё же с легкой обидой в голосе, произнесла:
– А я ведь была там… в будущем.
– В будущем? – восторженно переспросил Мансур, убирая фотографию за пазуху, и добавил:
– Когда? В каком году?
– Я не знаю, какой это был год, – ответила Малика. – Но помню, как Абу Али говорил что-то о семистах годах.
– Семьсот лет! – воскликнул Мансур и громко присвистнул. – Так это, что же, получается, вы были в две тысячи девяносто пятом году!
– Тихо! – одёрнула его ханская дочь. – Нас могут услышать!
Но вдруг с балкона донеслась какая-то возня. Она снова схватилась за кинжал и спросила:
– Там кто-то есть ещё?
– Погоди-ка, – сказал Мансур и метнулся на балкон.
Спустя секунду он вышел оттуда, ведя перед собой Валида, и, улыбаясь, произнёс:
– Не бойся, это мой маленький братец. Он сидел на крыше и подумал, что своим свистом я звал его.
Увидев мальчика, ханская дочь тихо воскликнула:
– Так это же он! Тот самый мальчик!
Она приблизилась к Валиду и спросила:
– Тебя как зовут, малыш?
– Валид, – ответил, смущаясь, тот.
– Не бойся, – ласково произнесла Малика. – Ты у меня в гостях. Ничего плохого тебе никто не сделает.
Малика взяла его за руку и повела к дивану.
– Иди, садись сюда, – указала она на то место, где недавно сидела сама, и, глянув с укором на Мансура, добавила, обращаясь к Валиду:
– Ты же весь замерз, рука холодная. Сейчас я принесу тебе теплое одеяло, и ты быстро согреешься.
Сказав об этом, она выбежала в соседнюю комнату, где находилась её спальня и вскоре вернулась, неся в руках одеяло и небольшую корзинку, наполненную сладостями.
Укутав Валида в одеяло, Малика поставила рядом с ним угощения. Валид, взяв засахаренный орех, отправил в рот и, словно маленький зверёк, сидя в безопасной норке, откуда виднелась только его довольная мордашка, принялся жевать.
– Везет тебе! – воскликнул, улыбнувшись, Мансур. – Мне бы так!
Валид смешно насупился, и Малика, негромко засмеявшись, сказала:
– Перестань, не смущай его. Он и так, натерпелся, пока привёл тебя сюда.
Она поправила одеяло на Валиде и, усевшись поуютнее рядом, мельком глянула на Мансура, сидевшего с обратной стороны от Валида:
– Странное ощущение у меня внутри: будто я знаю тебя очень давно. А у тебя нет такого ощущения?
– Как тебе сказать? – проговорил он и, отведя взгляд от её глаз, устремил его на периодически вспыхивавший ярким огнём фитиль на масляной лампаде:
– Если честно, то я в недоумении. Ты и Асем так сильно похожи друг на друга, словно сёстры-близнецы. Как так получилось – ума не приложу?
Ханская дочь промолчала. Она посмотрела на Валида. Тот, опустив голову на её плечо, мерно сопел в своей «норке».
Малика легонько улыбнулась и шёпотом спросила:
– А тебе не было страшно, когда ты прыгнул за ним под копыта лошади?
Мансур почувствовал, как его щёки запылали от волнения, и, быстро взяв себя в руки, ответил:
– Я даже не успел подумать об этом. Как только увидел его на дороге, то сразу же прыгнул.
Малика с искренним восхищением посмотрела на него и произнесла:
– Ты знаешь, мне бы тоже хотелось учиться с тобой в одной школе, быть твоей одноклассницей. Я никогда в своей жизни никому не завидовала, но сейчас понимаю, насколько повезло Асем.
Мансур собирался сказать ей что-то в ответ, но Валид задвигался во сне, словно почувствовав себя лишним, и она предложила Мансуру перенести малыша в спальню.
Мансур вскочил с дивана и, подхватив Валида на руки, понёс его на кровать. Но ханская дочь опередила его. Она заботливо разложила постель, откинув вначале покрывало, и, когда Мансур опустил Валида на мягкую перину, то тот открыл глаза и, улыбнувшись, протянул ханской дочери маленькую лодку, слепленную из глины.
Приняв подарок, Малика с благодарностью посмотрела на Валида, заботливо укутала его в одеяло, кивнула Мансуру, и они неслышно вышли из спальни.
Они стояли на балконе. И смотрели вниз на полноводный Яик, за его обрывистым берегом открывался вид на ночную степь, освещающуюся еле заметными тревожными предрассветными сумерками.
– Я солгал тебе, – проговорил Мансур, глядя вдаль, – что не знаю, где находится Абу Али. Он сейчас сидит в подвале в квартале северных купцов.
Малика бросила на него недоуменный взгляд и спросила:
– Но зачем ты это сделал – ты же ведь не заодно с теми людьми?
– Нет! – воскликнул Мансур, посмотрев на неё. – Конечно же, нет! Я слышал, что к стенам Сарайджука надвигается враг. Сегодня утром они начнут атаковать город.
– Я знаю, – с грустью ответила Малика. – Хотя, мы с отцом до последнего надеялись, что этого не произойдёт. А вчера, перед самым твоим появлением, хан сказал, что как только эмир Тимур пойдёт на город, нам придётся уйти из него.
– И это правильно! – воскликнул Мансур, неуклюже улыбнувшись, сделав тем самым не совсем удачную попытку взбодрить ханскую дочь. – Вам надо уходить, так как от этого города камня на камне не останется!
– А как же ты? – встревоженно спросила она. – А что будет с Абу Али? Что будет с маленьким Валидом?
Мансур посмотрел на неё и сказал:
– Я с моими дедушкой и другом Баубеком этим утром идём освобождать мага.
– Но ведь это опасно! – воскликнула ханская дочь, и на её глаза навернулись слёзы. – Вас могут убить!
Она смахнула их рукавом халата.
– Мне пора! – с грустью сказал Мансур.
Он тут же приблизился к Малике, ощутив, исходивший от неё, тонкий цветочный аромат, взял её за руки и, глядя ей в глаза, добавил:
– Единственное, я прошу тебя забрать с собой Валида, когда будете уходить из города. Он сирота, и у него кроме нас никого больше нет во всем белом свете.
Малика прижалась к Мансуру, заставив его сердце часто заколотиться, и, всхлипнув, пообещала негромко:
– Я заберу его с собой, обещаю, я буду заботиться о нём, как родная сестра.
Мансур внезапно отстранил от себя ханскую дочь и, быстро поцеловав её в губы, ловко вскочил на ограждение балкона, взобрался на крышу и исчез.
Глава 21. Гибель Сарайджука.
Весна 1395 года. Сарайджук. Золотая Орда.
Ранним утром хан Тохтамыш ходил по глинобитной крепостной стене взад и вперед в раздумьях.
Вскоре на крепостной стене появился визирь. Игнорируя окрики нукеров, он подбежал к хану.
– О, великий хан! – взволнованно воскликнул он и, заметно нервничая, поклонился. – На город надвигается войско Тимура! Нужно уходить сию же минуту!
– Паршивые овцы! – вдруг завопил Тохтамыш, выпучив глаза, и, выхватив свой кинжал, принялся грозно трясти им перед собой. – Паршивые овцы! Где гонцы, почему они не доложили мне об этом заранее?
– Один из них только что подоспел, – произнёс дрожащим голосом визирь, стоя с опущенной головой перед ханом, не смея смотреть тому в глаза. – Но передав это сообщение, он тут же скончался от ран. Он передал, что остальные не смогли уйти от погони, их догнали и изрубили воины Тимура.
Тохтамыш замолчал и, опустив голову, задумался.
– Хан! – снова воскликнул визирь, украдкой подняв на того глаза, и, молитвенно сложив перед собой ладони, добавил:
– Умоляю вас, хан, нужно уходить!
Тохтамыш посмотрел на визиря, не скрывая растерянности, и, оглянув подошедших нукеров, сдавленным голосом приказал им отходить. Вскоре, воспользовавшись тайными ходами, они покинули Сарайджук.
Малика не смела перечить отцу и ушла вместе с родственниками, многочисленной ханской прислугой и приближенными людьми, забрав с собой Валида.
И как только солнце полностью взошло над горизонтом, вдали от города, с его западной стороны, раздался протяжный боевой клич, сразу же загрохотали барабаны и загудели трубы. То гремя раздельно, то сливаясь в один шумный гвалт, звуки барабанов и труб усиливались, становились жуткими, словно раздирали души человеческие, и, приближаясь к стенам города, нагоняли всё больший страх на жителей.
Кто-то носился по улицам с пожитками и скарбом, кто-то бежал сломя голову через площадь, кто-то истошно кричал в поисках своих близких, кто-то даже пытался бороться со стражей и открыть ворота, но были и те, кто с оружием в руках лез на стену, собираясь оборонять родной город.
А тем временем, войдя в квартал северных купцов, Камбар и мальчики подошли к дому, где находился Абубакир Алиханович. Стараясь не шуметь, они осторожно спустились по лестнице в подвал. Мансур с Баубеком первыми подошли к двери, ведущей в одну из подвальных каморок. Как вдруг дверь распахнулась, и появился Отто.
Выхватив из ножен свои коленчатые ножи, ребята набросились на Отто, втолкнув его обратно в каморку. Дикий, неистово залаяв, ворвался следом. Завязался бой. Поднялись шум, возня, лязг оружейного металла, визг и лай тобета. Абубакир Алиханович отбежал в угол комнаты и, замерев там, испуганно наблюдал за происходившим.
Ребята продолжали напирать на Отто. Тот сбросил с себя ганзейский камзол с беретом и, выхватив штык-нож, принялся отбиваться от них. Он успел ранить Дикого, но тобет, заскулив от боли, все же не сдавался. Злобно скалясь и рыча, он снова попытался наброситься на Отто. Но тот, несмотря на свой преклонный возраст, проворно отбивался от пса и атак мальчиков, стараясь при этом обойти комнату и приблизиться к Абубакиру Алихановичу.
Отто все ближе подходил к профессору, очутившись рядом с ним, увернулся от серий ударов и схватил его.
– Стоять! – крикнул он ребятам и, тяжело дыша, приставил штык-нож к горлу Абу Али. – Стоять, или я его убью!
Мансур с Баубеком остановились, продолжая держать перед собой ножи, и растерянно смотрели на них, не зная, что делать дальше. Не нужно было понимать немецкого языка, чтобы догадаться, что, при любом их неправильном действии, магу угрожала опасность.
И Отто, держа нож у горла профессора, заметил растерянность в глазах мальчиков и потащил заложника вдоль стены к дверному проёму.
Но тут из второй комнаты послышался шум. Все замерли. Шум послышался вновь, и стало понятно, что там сражаются.
– Баубек, – Мансур быстро глянув на друга, выпалил. – Нужно помочь дедушке – ты справишься здесь один?
Баубек неуверенно мотнул головой, но всё же остался стоять на месте. И Мансур бросился в соседнюю каморку.
Он успел вовремя. За узким окошком, откуда падал с улицы свет утреннего солнца, послышался грохот пальбы из крепостных пушек. Но Мансур не обратил внимание на эти звуки, так как увидел Камбара лежавшим на полу. В стороне от него валялся его коленчатый тюркский нож, а подельник Отто – тот самый, в пиратской косынке, стоял над ним и, замахнувшись саблей, собирался нанести смертельный удар.
Мансур тотчас заорал что есть силы и бросился на бандита. Тот не успел среагировать, и Мансур со всей силой ударил его увесистой рукояткой ножа по затылку. От неожиданного удара фон Клаус выронил саблю и рухнул на пол без чувств.
Мансур подскочил к дедушке. В этот момент за окном снова послышалась пушечная пальба. Но на этот раз она раздалась откуда-то издалека, еле слышно, кажется, за городской стеной, и спустя мгновение, приблизившись с жутким рёвом, разорвалась за окном. Оконная рама с треском влетела в комнату вместе со шквалом земли, слюдяным крошевом, гарью и пылью.
Мансур упал на Камбара, прикрывая его своим телом. Грохот взрыва оглушил обоих.
– Дедушка! – воскликнул Мансур, глядя на Камбара сквозь рассеивающуюся пыль. – Идём, скорее! Там Баубек!
Между тем, Отто, воспользовавшись шумом и замешательством Баубека, убрал с горла профессора штык-нож и вытолкал его из комнаты, стараясь и сам поскорее выскочить следом. Но Баубек с Диким не отставали от них. И как только Отто с Абу Али очутились в узком коридоре, из двери в соседнюю комнату показались Камбар с внуком. Заметив их, Отто снова притянул к себе профессора и, приставив к его горлу штык-нож, к ужасу того, чуть не порезав ему горло, продолжил вместе с ним пятиться назад к выходу, откуда яснее слышался гул пушек.
Отто с профессором выскочили из подвала и, подперев дверь стоявшей поблизости скамейкой, вышли на улицу, испещренную воронками от пушечных ядер. Город было не узнать: разрушенные дома десятки трупов, вонь, дым и хаос. Слышался стон и плач раненых. Невдалеке снова раздался грохот от упавших пушечных ядер.
Поблизости стояла у обочины чья-то четырехколесная повозка, запряженная лошадью и наполовину заполненная вещами. Отто тут же схватил за руку Абубакира Алихановича, ринувшись к повозке, толкнул в нее профессора и хотел было забраться сам. Но вдруг появился хозяин, держащий в руках набитый вещами узел, он закричал гневные проклятия, пытаясь отогнать чужаков. Но Отто гаркнул на него, размахивая своим штык-ножом, и тот испуганно отступил.
Едва Отто с профессором стали отъезжать, как со двора показались Камбар и мальчики. Пушечное ядро пролетело над их головами и врезалось в стену дома, куски глинобитной постройки вперемешку с осколками камня и древесины же разлетелись по сторонам.
Путешественники немного замешкались, залегши на землю. Дикий, рванув за повозкой, бросился догонять беглецов.
– Проклятье! – выругался Мансур. – Они ушли!
Камбар, запыхавшись, оглянулся и увидел, как с площади выехала на дорогу арба с одним арбакешем и понеслась в их сторону, очевидно, устремившись к воротам, чтоб покинуть город.
Но тут издалека, угрожающе взвизгивая, прилетело ещё одно пушечное ядро и, грохнув поблизости от мчавшейся по дороге арбы, шальным рикошетом отскочило от каменного булыжника мощенной улицы и прямиком влетело в арбакеша, снеся его из повозки. От неожиданного удара двухколесная повозка тоже не устояла и, перевернувшись вместе с лошадью, отлетела к краю дороги.
Недолго думая, Камбар ринулся к арбе. Оглушенная лошадь встала на ноги и, тряся головой, собиралась уже рвануть с места, но, подоспевший старик, схватил её за узду и принялся успокаивать.
Арба уцелела. Поставив её на колеса, путешественники запрыгнули в неё и помчались догонять Отто и профессора.
Тем временем, повозка, в которой находились беглецы стремительно выезжала из шахристана в рабад.
– Господин штурмбанфюрер! – вдруг вскрикнул, опомнившись, Абубакир Алиханович, когда они свернули с центральной улицы и прямиком понеслись по второстепенной к воротам, находившимся в юго-восточной части города. – Вы куда? Нам ведь нужно было в библиотеку!
– Ты что, не видишь, что творится вокруг? – прорычал Отто, посмотрев на профессора, и, со злостью подхлестнув лошадь, добавил:
– Если нам и удалось бы попасть в книгохранилище, то уже трудно было бы выбраться из города. А нам ещё нужно найти золотую лодку. И пока воины Тимура не подошли к юго-восточным воротам, нам нужно торопиться!
Абубакир Алиханович не стал спорить с Отто, притих, и, гневно прищурив глазки, словно задумав что-то коварное против него, откинулся назад.
Хлестнув ещё несколько раз лощадь плетью, Отто вынул из поясной сумки маячок и взглянул на экран. Жёлтая точка всё ярче начинала пульсировать. Злорадно усмехнувшись, он отправил маячок обратно в сумку и подхлестнул лошадь еще сильней. За ними по пятам гнались Дикий и Камбар с ребятами.
Старик тоже размахивал плетью. Похоже, в пылу гонки, он ничем не отличался от Отто. Пытаясь настичь его, он безжалостно стегал лошадь. И та, словно стараясь нагнать упущенное время, послушно неслась под плетью старика.
Ребята сидели позади и с ужасом наблюдали за происходившим вокруг. Едва они выехали из шахристанских ворот и оказались в рабаде, как перед ними открылась страшная картина. Практически все караван-сараи, мечети, жилые дома, бани, торговые лавки в районе ремесленников были разрушены и превращены в руины. Очевидно, обстрел из пушек закончился минутами ранее, и теперь воины эмира Тимура штурмовали стены города.
Им противостояли многие жители Сарайджука и небольшое количество воинов хана Тохтамыша, решивших остаться. Ребята глядели на них, было видно, как те героически отбивали атаку противника, стреляя из пушек по нападавшим, выпуская в них стрелы из луков, пронзая и скидывая их со стен копьями, бросая в них сверху камни и подожжённые глиняные кувшины, наполненные маслом.
Глядя на них, Мансур вспомнил об уроках истории о Золотой Орде. Он ведь знал, что, после битвы на реке Терек, эмир Тимур поведет свое войско в степь и разрушит все города ханства Тохтамыша. Ведь, находясь здесь, он слышал, как народ толковал, что на город идёт враг, но почему-то не придавал этому значения. Глупо как-то получилось, но он не думал, что все это будет настолько серьезно, не задумывался, что это может произойти с ним, с его дедушкой и другом. А может он не придавал этому всему значение, потому что был захвачен приключениями и поглощен встречей с новыми людьми.
Он встрепенулся, стараясь отогнать от себя лишние мысли, напоминавшие ему о Валиде и ханской дочери, принялся успокаивать себя: ведь это прошлое, все уже давно случилось – не вернуть и не исправить. Пройдёт совсем немного лет, и Сарайджук отстроят заново.
«Но вот, интересно, – подумал Мансур. – А почему никто из строителей не нашёл тогда золотую лодку, хранившуюся всё это время в подвале ханского дворца?»
Он провел обеими руками по лицу, пытаясь помочь себе отделаться и от этой мысли: «Действительно, необыкновенная и очень странная она, эта золотая лодка!»
Арба подскочила на ухабе, встряхнув Мансура, и продолжила нестись за повозкой, в которой находились Отто с профессором. Впереди показались юго-восточные ворота. Мансур глянул ещё раз в сторону защитников города и, понимая, что гибель Сарайджука неизбежна, всё же с горечью осознал, что их силы были неравны. На стену взбиралось все больше воинов Тимура. И в тот момент, когда Камбар подогнал арбу к воротам, Мансур обратил внимание, как центральные ворота отворились, и в город хлынул враг.
Остановив арбу рядом с повозкой, только что брошенной Отто у ворот, Камбар спрыгнул на землю и крикнул ребятам:
– Бежим, скорей! Сейчас воины Тимура будут здесь!
За воротами слышался лай Дикого. Он преследовал беглецов. Те побежали к реке и скрылись в зарослях камышового тростника, где лежала золотая лодка.
Старик Камбар и мальчики выбежали из города и ринулись за ними. И только они стали продираться сквозь густую заросль камыша, как тотчас оттуда донёсся свирепый рык Дикого, затем сразу же последовал испуганный крик мага и грубая брань Отто. Он крикнул что-то на немецком, и тут же громко заскулил тобет.
– Дикий! – крикнул Мансур, испугавшись за пса. – Ко мне!
– Дикий! – присоединился к нему Баубек.
– Дикий! – крикнул, забеспокоившись, Камбар, и в этот момент из камыша раздались уже знакомые путешественникам неземные звуки, задул сильный ветер, громко зашумел, пригибаясь, тростник и оттуда появилось яркое свечение.
Не останавливаясь, путешественники ринулись туда и увидели золотую лодку, в которой уже никого не было.
Золотая лодка лежала перед ними, её корпус заметно изменился, напоминая некое динамичное фантастическое существо, а носовая часть вытянулась, и она теперь выглядела как грозная торпеда со своей пятиконечной звездой. Текстура материала судна всё также напоминала золото, но по цвету и яркости, – то ли от грязи, то ли от частого путешествия сквозь время, то ли от коварных замыслов человека – она стала намного темнее.
Забыв на время о Диком, Мансур дотронулся до неё и, увидев пробежавшую по корпусу мерцающую рябь, взволнованно воскликнул:
– Смотрите, она поменялась! Она словно живая!
Мансур посмотрел на дедушку с Баубеком и, опомнившись, спросил:
– Постойте, а где Дикий?
Глава 22. Назад в апрель 1991 года.
Весна 1991 года. Сарайшык. Гурьевская область. Казахстан.
Отто с Абубакир Алихановичем переместились в апрель 1991 года. Они очутились на противоположной стороне реки далеко от берега.
Рядом с ними в лодке лежал, тяжело дыша, Дикий. Из раны в боку тобета текла кровь.
– Профессор! – воскликнул Отто, – Вы куда нас доставили?
– Так ведь, – ответил, чуть взволнованно, Абубакир Алиханович, коснувшись рабского клейма на затылке, – этот старик со своими мальчишками перенесли золотую лодку в другое место, вот она теперь и оказалась здесь.
– Я не это имел ввиду! – Отто, задумчиво улыбнулся, – Мне ведь нужно было в Мадрид, там у меня имение – загородный дом.
– В Мадрид? – переспросил профессор Горин, скорчив недовольную мину на лице, и, пожимая плечами, воскликнул:
– Но вы мне ничего про это не говорили!
– Так вези же меня туда! – сверкнул глазами Отто. – Да поскорей!
– Да-да, – затараторил тот и завозился с маячком, словно мешкая, выжидая чего-то, стукнул по прибору пару раз ладонью и ворчливо проговорил:
– Сейчас, зараза, что-то перестала работать.
– Что ты мелешь! – недовольно произнёс Отто, направившись к нему. – Ну-ка, дай мне сюда, ведь недавно всё прекрасно работало!
Он подошёл к профессору Горину, собираясь взять у него из рук маячок. В этот момент раздался шум, заставив Абубакира Алихановича с испугу прыгнуть внутрь носовой части лодки. Тут же вокруг золотой лодки появилось свечение, обволакивая её, и, там, где до этого стоял Отто, раскрылся портал и возникли Камбар и мальчики.
Выхватив штык-нож, Отто мгновенно развернулся к ним, но Камбар опередил его. Он набросился на бывшего эсэсовца, и они вывалились из золотой лодки на землю. Но как только они вскочили, между ними завязалась борьба. Камбар чудом отбился от серии опасных приёмов и, сделав неожиданный выпад вперед, ударил Отто ножом в живот и тот, выронив из рук штык-нож, упал.
Смертельно раненный Отто посмотрел на Камбара. Старик присел рядом.
– Ich habe dich sofort erkannt87, – проговорил Отто, прижимая кровоточащую рану на животе, и, улыбнувшись сквозь боль, добавил:
– Sie sind Kambar, Stiefsohn von Oberleutnant Ahan Atayev88.
И не дожидаясь ответа, он, сверля своими холодными глубоко посаженными глазами, снова улыбнулся, но на это раз широко, обнажая зубы, на которых показалась кровь:
– Постарел ты, легионер, постарел.
Камбар сидел рядом молча.
Утреннее солнце поднималось к зениту. Степную тишину разрывало трезвонящее пение жаворонка.
Профессор Горин вылез из золотой лодки и глядел на Камбара и Отто.
Ребята, ринувшись к Дикому, принялись помогать тобету.
Отто привстал, опираясь на локоть, скривив от боли лицо, застыл на секунду и завалился на спину.
– Зачем ты сунулся за мной? Чего ты добивался, наград? От кого, от своих красных командиров? И где они все сейчас?
Камбар недобро глянул на него, но сдержав себя, ответил негромко:
– А чего добивались вы?
Отто закашлялся и, сплюнув кровавой слюной, протер рот рукавом рубахи:
– Как видишь, я тоже не помолодел за это время. Напротив, постарел и даже очень. А знаешь, как хочется вернуть потерянные годы, потерянные возможности.
Отто снова откашлялся:
– Я ведь мог сделать блестящую карьеру в разведслужбе Третьего рейха. Но война на восточном фронте смешала все карты. Уже тогда под Москвой я понял, что война нами проиграна.
– Зачем вам нужна была золотая лодка? – перебил его Камбар.
– Так ты что ж, – спросил Отто, продолжая сжимать рану на животе, – до сих пор не понял?
Камбар промолчал, и Отто сказал:
– Однажды, ещё в начале войны, мне в руки попались средневековые рукописи, из которых я узнал о хане Тохтамыше, о золотой лодке, ну и обо всём остальном, что было связано с ней. Я бы не придал всему этому значения, если бы не одно «но». Ко мне в плен попал твой отчим.
– Хм, – сухо ухмыльнулся Камбар. – И вы поверили ему?
– Я не мог не воспользоваться таким шансом, – ответил Отто и, скорчил лицо, то ли от боли, то ли от сожаления, – Я не мог подвести фюрера, ведь на кону стояла огромная ставка.
– Когда-то и я, и моя мать, поверили Ахану тоже, – проговорил Камбар. – А вон как оно всё обернулось-то.
– Я знал, – произнёс Отто, сделав ещё одну попытку привстать, но у него ничего не вышло, – он снова опустился на спину, – У него были свои планы, но они удачно совпали с моими, и я решил рискнуть.
Камбар сжал кулаки и, глянув на Отто, повторил свой вопрос:
– Так для чего же вам понадобилась золотая лодка?
– Я ведь не знал, как управлять ею, – ответил Отто, теряя последние силы. – Но, изучив средневековые рукописи, я догадался, что между золотой лодкой, остававшейся в прошлом, и золотой лодкой, находившейся в наше время, была неразрывная связь, что-то наподобие портала или коридора для перехода во времени. Любой мог, сидя в ней, перемещаться во времени – из одного в другое, по заданному коридору. Но мне нужно было знать больше. Мне нужно было знать, о всех её свойствах, уметь управлять ею. – Отто быстро слабел от потери крови, но это был сильный человек, он привык идти до конца, он чувствовал приближение смерти и хотел выговориться:
– Этот, так называемый, маг мне нужен был, чтобы узнать, как управлять лодкой. Но самое главное, с помощью золотой лодки я бы мог мгновенно забрасывать диверсионные группы в тыл Красной армии, распределив их по разным направлениям…
Отто тяжело задышал. Его лицо на миг сделалось взволнованным, и он добавил:
– Звучит фантастически! Но с одной золотой лодкой я бы мог решить множество задач для фюрера и всего Третьего рейха. С её помощью я бы мог повысить эффективность диверсионных операций в разы. Представляешь! Я бы мог быстро выводить из строя не только военные заводы, или пускать составы под откос, но и мешать операциям Красной армии и союзников. Я мог бы изменить ход войны и переписать всю мировую историю заново!
Он притих и закрыл глаза. Камбар пощупал его пульс и подозвал ребят:
– Похоже, он умер, – сказал Камбар. – Нужно спрятать труп.
Вместе они перенесли тело Отто в овраг неподалеку, и положили на дно, закидав сухими ветками кустарника.
– Вернусь с лопатой, похороню, – произнёс Камбар. – А сейчас нам нужно расходиться.
– А с магом что будем делать? – спросил Мансур, посмотрев в сторону профессора Горина. – И с золотой лодкой тоже?
Абубакир Алиханович, похоже, заметил, что речь зашла о нём, вылез из золотой лодки и, поспешив к ним, проговорил:
– Мне нужно торопиться. Я премного благодарен вам за спасение моей жизни, но, к сожалению, меня ждут дела.
Абубакир Алиханович оглядел бегло своими маленькими глазками Камбара с ребятами и, слащаво улыбаясь, спросил:
– Хотите, я могу вас подбросить до дома?
– Да, – ответил Камбар. – Но нам нужно ведь на тот берег.
– Сейчас всё сделаю! – воскликнул профессор Горин и, засуетившись, направился к золотой лодке.
Путешественники удивленно переглянулись и последовали за ним. Они залезли в лодку. К ним, скуля, подполз Дикий.
Камбар посмотрел на тобета:
– Я же говорил, что он ещё не из таких передряг выбирался. Будет жить!
Ребята обрадованно принялись гладить тобета. И Абубакир Алиханович, стоя у носовой части золотой лодки, проделал что-то с маячком, и они тут же оказались на правом берегу реки, где рос одинокий раскидистый карагач.
– Прощайте! – воскликнул Камбар, пожав руку профессору Горину, оставшемуся стоять в золотой лодке. – Вряд ли мы с вами когда-нибудь свидимся теперь!
Ребята вместе с Диким находились рядом со стариком и, радуясь, что всё обошлось хорошо, с благодарностью смотрели на Абубакира Алихановича.
Профессор Горин уже хотел было покинуть их, как вдруг Мансур воскликнул, глядя на золотую лодку:
– Смотрите, она снова изменилась! Посветлела! Да и панцирные пластины расширились.
– Наверное, – проговорил Баубек. – Она поняла, что ей теперь не нужно принимать участие в ужасных делах, вот она и задышала свободно.
Абубакир Алиханович как-то хитро улыбнулся и, промолчав, сделал вид, что торопится.
Но ребята не обратили на это внимание, и Мансур, снова посмотрев на него, спросил:
– А почему лодка? Почему не автомобиль?
– А мне нравится перемещаться в лодках, – ответил профессор Горин, сверкнув своими маленькими глазками сквозь толстые линзы роговых очков, и с сарказмом заметил:
– Тем более, в Сарайджуке мы бы точно не смогли бы передвигаться на автомобиле.
Ребята засмеялись, и Мансур промолвил с довольным видом:
– Ну, это шутка была, конечно же!
Но Абубакир Алиханович ничего не сказал на это. Лодка окуталась сиянием, зазвучала, словно запела, и полностью растаяла вместе с профессором – как и не было.
Попрощавшись с Камбаром, Мансур с Баубеком взяли свои велосипеды и отправились в село.
Камбар решил вернуться на пастбище. Его ожидала встреча с журналистом. Нужно было закончить интервью, а после, взяв лопату, вернуться и закопать тело Отто.
Вскоре он вместе с раненным тобетом, который плёлся за ним, подходил к своей юрте. Всю дорогу Камбар не переставая думал об Абу Али, только сейчас его стали одолевать мысли, что маг показался ему подозрительным.
– Неужели, я что-то упустил? – громко проговорил Камбар, остановившись у топчана, и, присев на него, добавил:
– Ведь и Отто как-то странно ухмыльнулся перед смертью, называя того магом!
Между тем, Мансур с Баубеком добрались до села. Простившись на ходу, они разъехались по домам. И вскоре Мансур подкатил к калитке своего двора, слез с велосипеда, как вдруг увидел в небе орла. Он радостно улыбнулся степной птице, свободно парившей высоко в небе, и подумал: «снова полетел на охоту».
Зайдя в дом, он разулся и, приветствовав маму с сестрой, сидевших в гостиной, направился в свою комнату. Мансур помнил о своём обещании побелить дом, но, ощущая сильную усталость, прилег на кровать и заснул в неудобной позе.
Во сне он увидел, как идёт по ночному лесу и выходит к озеру. Над озером висела яркая луна, освещая всё кругом. Весь берег отражался в темной воде. Мансур шёл к берегу и отчётливо услышал голос Асем.
– Мансур! – кричала Асем. – Помоги мне!
Он посмотрел по сторонам, но её не было видно рядом.
Он обернулся и заметил в лесу чью-то тень, которая быстро исчезла среди деревьев. Он не испытывал страха или тревоги, напротив, всё это становилось любопытным.
– Кто там! – крикнул Мансур, глядя в лес. – Выходи, я тебя не боюсь!
Не дождавшись ответа, он сделал шаг, и сразу же оказался в озере, по пояс в темной воде и увидел золотую лодку у противоположного берега.
– А ты как здесь оказалась? – удивился он. – А где Абу Али?
Лунный свет падал на золотую лодку, она светилась и, двигая панцирными пластинами, словно живая, манила его.
Недолго думая, Мансур нырнул с головой в воду, пытаясь добраться до золотой лодки вплавь, но не мог двинуться с места. Он размахивал руками, пытаясь плыть, но тщетно. Что-то невидимое, словно стена, удерживало его.
Но внезапно, увидев, как что-то огромное проплыло рядом с ним под водой, он испуганно вскрикнул и проснулся.
Он лежал с открытыми глазами, пытаясь собрать в голове обрывки увиденного сна.
«При чём здесь лес и это озеро? – подумал он. – И что же там плавало в воде?»
Не найдя ответа, Мансур встал с постели и подошёл к открытому окну. На подоконнике стояла глиняная поделка в виде лодки, которую слепил Валид и подарил Малике.
Мансур взял поделку в руки и удивлённо глянул на неё. Он точно помнил, что не забирал её с собой.
«Откуда она здесь?» – только было подумал он, как услышал голос матери за спиной.
Заглянувшая в комнату Мендеш, словно прочитав его мысли, проговорила:
– Приходила твоя принцесса. Я не разрешила ей будить тебя. Она оставила эту поделку для тебя, сказала – лодка. Смешная она, разве бывают такие лодки?
Конец
06.04.2020г.
Как и многим археологическим памятникам прошлых веков, представлявших культурное наследие и народную ценность, городищу Сарайджук суждено было стать объектом пристального изучения. Археологический памятник являлся неотъемлемой частью маршрута изучения истории и культуры народов, населявших в прошлом обширную территорию между реками Итилем и Яиком.
Весной 1937 года археологическая экспедиция Саратовского областного музея краеведения начала изучение средневекового городища Сарайджук. Во время предварительных работ в восточной части центральных развалин экспедицией был открыт массив застройки четырнадцатого века. Начались масштабные раскопочные работы.
