Читать книгу: «Мгла, что ведет учет»

Пролог: Тот, кто собирает панику

Я никогда не верила в сны.

То есть верила, конечно, — как любой нормальный человек, кому хоть раз снилось, что он выходит голым к доске на глазах у всего бухгалтерского симпозиума. Но я всегда считала: сон — это просто способ мозга разложить по полочкам дневную информацию. Что-то вроде автоматической инвентаризации. Нейроны перебирают впечатления, как складские рабочие — коробки: это оставить, это списать, это переложить в папку «к ночным кошмарам». Я уважала этот процесс. Он был мне понятен.

Но тот сон был другим.

Он начался не как обычно — не с обрывочных образов, не с дурацкой геометрии знакомых комнат, где вдруг оказывается лишняя дверь. Он начался с запаха.

Я почувствовала его ещё до того, как увидела хоть что-то.

Представьте, что вы открываете старый подвал, в который никто не спускался лет сто. Там пахнет сырой землёй, плесенью и почему-то — мокрым камнем. Но ещё там пахнет временем. У времени, если вы не знали, есть совершенно отчётливый запах. Это смесь старой бумаги, высохших чернил и чего-то металлического — как будто где-то неподалёку долго-долго шли дожди, и вода пропитала собой каждую страницу каждой забытой книги. Вот так пахло в том месте, куда меня затянуло.

Я не шла — меня несло. Как будто кто-то взял меня за плечи и осторожно, но настойчиво подталкивал вперёд, сквозь толщу серого тумана, который был плотным, словно вата в старом матрасе. Я пыталась оглянуться, но шея не слушалась. Я пыталась закричать, но голос пропал — тот самый кошмар, когда ты хочешь позвать на помощь, а из горла вырывается только жалкий сип. Я знала, что сплю. Я откуда-то точно знала, что лежу сейчас в своей постели, в своей хрущёвке на пятом этаже, и что завтра утром — то есть уже сегодня, потому что на часах было начало третьего, когда я легла, — мне вставать в семь. Я знала, что сплю. Но легче от этого не становилось.

Туман впереди начал редеть.

Он расступался медленно, неохотно, как занавес в театре, который тянут ржавые механизмы. И то, что открылось за ним, заставило меня забыть и про часы, и про работу, и про отчёт, который я так и не доделала.

Это была… контора?

Я не знаю, как ещё это назвать. Представьте самое огромное помещение, какое вы когда-либо видели, и умножьте его на бесконечность. Здесь не было стен в привычном понимании — только уходящие ввысь стеллажи, теряющиеся где-то в серой дымке, которая заменяла небо. Стеллажи тянулись вверх так далеко, что верхние полки исчезали из виду, растворяясь в том же странном тумане, из которого я вышла. На полках стояли книги. Тысячи, десятки тысяч, миллионы книг — все в одинаковых тёмных переплётах, с корешками, на которых что-то было написано бледными, едва светящимися буквами. Я не могла разобрать слов, но мне казалось, что буквы шевелятся.

Пол под ногами был не полом — а чем-то вроде серого пепла, спрессованного до твёрдости камня, но при этом пружинящего при каждом шаге, словно идеально ровный линолеум, настеленный поверх подушки. Пепла? Да, именно пепла — потому что в воздухе висела тончайшая взвесь, как после большого пожара, и она оседала на моих босых ступнях (я только сейчас заметила, что во сне я была босая, в одной пижаме с дурацкими котятами).

И тишина. О господи, какая там была тишина.

Я никогда не слышала такой тишины в реальной жизни. Даже ночью в моей квартире всегда что-то звучало: холодильник урчал, за стеной соседка кашляла, на улице редкие машины шуршали колёсами по асфальту. Здесь не было ничего. Тишина была абсолютной — настолько глубокой, что она давила на уши, превращаясь в фантомный звон. Я слышала, как бьётся моё сердце — и это был единственный звук во всей этой безбрежной пустоте.

А потом я услышала голос.

Он доносился откуда-то спереди, из самой глубины этого книжного лабиринта. Голос был мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой — такой голос, который бывает у людей, привыкших много и монотонно говорить, не заботясь о том, слушают ли их. Или у дикторов старых радиопередач, которые читают сводки погоды с одинаковым выражением лица, даже когда передают новость о конце света. Он бубнил что-то размеренно, с паузами, во время которых раздавался скрип — словно кто-то царапал пером по плотной бумаге.

Меня снова подтолкнуло вперёд.

На этот раз я не сопротивлялась. Во-первых, мне было любопытно. Во-вторых, всё равно ничего другого не оставалось — не стоять же столбом посреди этой канцелярии Апокалипсиса. Я пошла на голос, и пепел под моими ногами начал слабо светиться, отмечая следы — что было жутковато, но хотя бы красиво.

Стеллажи расступались, открывая проход, и вскоре я вышла на открытое пространство — что-то вроде круглой площади посреди книжного города. И тут я увидела их.

В центре возвышалось нечто невообразимое.

Представьте себе письменный стол. Просто письменный стол, за которым сидит человек. Но этот стол был размером с двухэтажный автобус, поставленный вертикально. Он уходил вверх острым пиком, как гигантская конторка в какой-нибудь фантастической бухгалтерии, где работают великаны. Стол был сделан из чёрного, почти чёрного дерева, исчерченного резьбой, которая шевелилась, стоило перевести на неё взгляд. Поверхность стола поднималась под неудобным углом — градусов в семьдесят, — и на ней громоздились книги, бумаги, свитки, какие-то пузырьки с чернилами, которые светились в полумраке.

За столом сидел Он.

Я сразу поняла, что это не человек. Не знаю, как объяснить — наверное, какая-то глубинная, первобытная часть моего мозга, которая просыпается в три часа ночи и заставляет проверять, заперта ли входная дверь, подала сигнал тревоги. Он выглядел как человек: молодой мужчина, может быть, чуть за тридцать, с бледным, очень бледным лицом и тёмными, зачёсанными назад волосами. Одет он был в старомодный сюртук, тёмно-серый, почти чёрный, с высоким воротником, который подпирал его подбородок. Руки — длинные, с тонкими пальцами — держали огромное гусиное перо, которым он что-то писал в книге, лежащей перед ним.

Но над его лбом возвышались рога.

Небольшие, чёрные, гладкие, они изгибались назад и чуть вверх, теряясь в волосах, и выглядели так естественно, словно были частью костюма — но я откуда-то знала, что это не костюм. И глаза. Когда он на секунду поднял голову, вглядываясь в страницу, я увидела его глаза — они светились холодным, бело-голубым светом, как газовое пламя в лабораторной горелке.

Мне стало страшно.

Не просто страшно — а по-настоящему, до ледяного холодка в животе. Так, как бывает, когда ты понимаешь, что шутка зашла слишком далеко, что это не аттракцион и не розыгрыш, и сейчас произойдёт что-то, что нельзя будет отмотать назад. Я стояла босая, в пижаме с котятами, в центре вневременного книжного ада, и смотрела на существо, которое явно не было человеком и которое явно могло бы меня уничтожить, даже не заметив.

А потом он заговорил.

— Субъект номер семьсот сорок три тысячи девяносто второй. Страх одиночества. Категория — экзистенциальное. Подкатегория — бытовое. Происхождение — родительская невнимательность в возрасте от трёх до пяти лет. Первый зафиксированный случай: субъект оставлен в пустой квартире на четыре часа. Вторичные факторы: повторное оставление, отсутствие привязанности, ранняя самостоятельность. Компенсаторный механизм: гиперконтроль, перфекционизм, заполнение пустоты работой. Итоговая ячейка: семь-четыре-три.

Он бормотал это всё тем самым монотонным голосом, с хрипотцой, и скрип пера эхом разносился под сводами бесконечного архива. Он не смотрел на меня — он смотрел в книгу. И тут я поняла, что он делает.

Он регистрирует чей-то страх.

Вот так просто — как бухгалтер разносит проводки в журнале. Субъект такой-то, страх такой-то, происхождение, категория, ячейка. Ячейка — это, наверное, номер полки на одном из этих бесконечных стеллажей. Где-то там, прямо сейчас, появлялась новая папка с чьим-то страхом одиночества, аккуратно подшитая и внесённая в реестр. И мир — тот мир, где жил этот человек, — даже не заметил, что его страх изъяли и отправили на хранение в это чудовищное место.

— Субъект, вы находитесь в Разломе, — произнёс он вдруг другим тоном, и потребовалась секунда, чтобы понять: он обращается ко мне.

Я открыла рот, но не смогла издать ни звука.

— Вы не должны здесь находиться. Ваша квитанция не обработана. Явка не предусмотрена. Покиньте зону учёта.

Его голос был холодным, безэмоциональным, но я уловила в нём нотку… досады? Как будто я была мелкой помехой в его отлаженном рабочем процессе — как скрепка, попавшая в шестерёнки ксерокса.

Я хотела сказать: «Я бы с радостью покинула, но я не знаю как, и вообще я сплю». Но сказать это было некому — мой голосовой аппарат по-прежнему функционировал не лучше, чем у рыбы. Вместо этого я сделала шаг назад. И ещё один.

Мои босые пятки оставили на пепле два светящихся отпечатка.

Он нахмурился.

В этот момент я заметила ещё кое-что. Рядом со столом — на уровне, где у нормальных столов находится столешница, а у этого начиналось какое-то невообразимое углубление, — висела в воздухе фигура. Она была соткана из света и тумана, полупрозрачная, мерцающая, как старая голограмма. Фигура изображала человека — очень старого, с длинной седой бородой, в мантии, расшитой символами, которые я не могла разобрать. Старик тоже смотрел в книгу, которую вёл рогатый молодой человек, и кивал с выражением глубокого удовлетворения.

— Советник Тенебриус, — произнёс молодой человек, и в его голосе появился оттенок почтительности, смешанной с осторожной гордостью. — Очередной пакет внесён. Ячейки с семисот сорок первой по семьсот пятидесятую заполнены. Предел погрешности — ноль целых три сотых процента. Баланс сохраняется.

Голограмма старика шевельнулась, и бесплотный, далёкий голос — словно говорили сквозь слой ваты и толщу воды — ответил:

— Хорошо, мой ученик. Очень хорошо. Но ты чувствуешь? Вибрация в секторе девять? Это плачет ребёнок, которого забыли в колыбели. Его страх ещё не классифицирован. Займись им немедленно. Хаос не ждёт, пока мы отдыхаем.

— Я не отдыхаю, учитель, — в голосе молодого человека проскользнуло что-то похожее на обиду. — Я отдыхал последний раз триста лет назад, и то только потому, что меня заставили.

— Вот и не начинай, Аластер. Канцелярия не прощает расслабленности. Ты же помнишь, что стало с предыдущим архивариусом?

— Я помню. Он допустил пересортицу в эмоциях гнева, и теперь эти записи хранятся в подвале вместе с его останками.

— Именно. Не повторяй его ошибок. Порядок — вот что отделяет нас от первобытного ужаса. Порядок превыше всего.

Я слушала этот диалог, и моя челюсть, будь она способна двигаться, упала бы на пепельный пол.

Это что же получается? Кошмары, страхи, тревоги — всё это не просто так? Всё это администрируется? Существует целая бюрократическая машина, которая следит за тем, чтобы люди боялись правильно и по расписанию? И этот тип с рогами — Аластер, значит — он такой… бухгалтер от мира ужасов? Главный специалист по учёту паники?

Я смотрела на него, и к моему страху начинало примешиваться что-то ещё. Что-то, чему я сама удивилась. Это было профессиональное возмущение.

Потому что если это — система учёта, то это самая безобразно организованная система, которую я когда-либо видела в своей жизни.

Я бухгалтер. Я проработала в этой сфере почти десять лет, и я знаю, как должна выглядеть нормальная отчётность. А это? Это бардак. Голографический начальник, который отдаёт приказы непонятно на каком основании? Огромная книга, в которую пишут от руки гусиным пером, без дублирования в электронную базу? Ячейки, которые физически существуют где-то на стеллажах, — то есть любой пожар, любое наводнение, любое вмешательство извне, и все данные потеряны? Это же катастрофа! Это нарушение всех мыслимых стандартов бухгалтерского учёта! Где резервное копирование? Где разделение доступа? Где, я вас умоляю, хотя бы двойная запись?!

Я хотела сказать ему всё это. Хотела подойти и ткнуть пальцем в его книгу и заорать: «Вы что, с ума сошли? Вы триста лет ведёте учёт страхов в единственном экземпляре?! А если кофе прольёте?!».

Но я по-прежнему не могла издать ни звука.

Аластер тем временем перевернул страницу своей чудовищной книги — страницу, которая была размером с хорошее одеяло, — и замер. Его перо повисло в воздухе. Глаза вспыхнули ярче.

— Советник, — сказал он медленно, и его голос изменился. Из холодно-монотонного он стал… напряжённым. — Я фиксирую аномалию.

— Какую именно? — голограмма старика замерцала чаще, словно помехи усилились.

— Ячейка девять-один-один. Страх публичного унижения. Она заполнена вчера. Но сегодня я вижу… я вижу дубликат. Тот же субъект, та же категория, но дата проставлена задним числом. И подпись. Подпись не моя.

Повисла пауза. Долгая, тягучая пауза, во время которой я слышала только биение собственного сердца — и вдруг поняла, что слышу ещё что-то. Откуда-то издалека, из глубин стеллажного лабиринта, доносился звук. Тихий, едва различимый треск. Как будто где-то ломалась сухая ветка. Или книжная полка.

— Этого не может быть, — проговорил Тенебриус. Голос его стал жёстким и быстрым. — Дубликаты невозможны. Это нарушение Первого Закона Равновесия. Проверь всё немедленно. Книгу Баланса. Раздел седьмой, параграф двенадцатый.

— Я проверяю, — Аластер быстро перелистывал страницы, его пальцы мелькали с нечеловеческой скоростью. — Раздел седьмой… Параграф двенадцатый… Вот. Запись о принципе уникальности. «Каждый страх подлежит единичной регистрации. Повторная фиксация тождественного импульса невозможна без аннуляции предыдущей».

— Ну вот, видишь. Невозможна.

— Учитель, я знаю, что там написано, — в голосе Аластера прорезались первые искры паники. — Я сам это писал триста лет назад. Но факт остаётся фактом. Дубликат существует. И подпись… подпись похожа на мою. Но я её не ставил.

Треск усилился. Теперь он доносился уже отовсюду — из стен, из пола, из-под сводов невидимого потолка. Пепла под моими ногами начал вибрировать, и светящиеся следы задрожали.

Аластер резко поднял голову. Его глаза, горящие газовым пламенем, наконец-то остановились прямо на мне.

— Это ты, — сказал он. — Ты принесла это с собой.

Я хотела замотать головой, хотела сказать, что я тут вообще ни при чём, я просто сплю, я легла спать в три часа ночи после того, как три часа пыталась свести дебет с кредитом в квартальном отчёте, и если кто и виноват в чём-то, так это Андрей из отдела продаж, который перепутал счета и уехал в командировку, не оставив пояснений…

Но не смогла.

И в этот момент свет погас.

Не весь — а только часть. Одна из ламп, висевших над столом, мигнула. Затем ещё одна. Затем целый ряд светильников, уходящий вглубь стеллажного коридора, начал гаснуть один за другим, как будто кто-то щёлкал невидимым выключателем. Тьма накатывалась волной, поглощая книги, полки, пепел — всё.

Тенебриус вздрогнул. Его голограммное изображение пошло рябью, рассыпаясь на пиксели, и его голос донёсся как будто с огромного расстояния:

— Аластер! Трещина! В секторе один! Лампа страха перед одиночеством! Она перестала ко…

Договорить он не успел.

Со звуком, похожим на звон разбитого стекла, пространство перед столом треснуло. Прямо в воздухе, на высоте человеческого роста, появилась извилистая чёрная линия. От неё во все стороны поползли ветвящиеся трещины, как будто кто-то ударил молотком по невидимому зеркалу. Из трещины пахнуло тем самым запахом подвала — только в тысячу раз сильнее. И ещё чем-то новым. Холодом. Могильным, абсолютным холодом, который просачивался в мои босые ступни и поднимался вверх, заставляя сердце биться медленнее.

Мгла.

Я не знаю, откуда я узнала это слово. Но я знала. То, что выходило из трещины, было Мглой. Живой, дышащей, голодной. Она клубилась по краям разлома, как дым от сырых дров, и в её глубинах двигались какие-то формы — не тела, не тени, а что-то среднее между ними. Что-то, что ещё не родилось, но уже существовало.

Аластер вскочил. Стул — точнее, то, на чём он сидел, что-то вроде высокого трона из того же чёрного дерева — опрокинулся с оглушительным грохотом.

— Невозможно! — воскликнул он, и теперь это был почти крик. — Я подшил все квитанции! Я зарегистрировал каждый страх! Я не допускал ошибок! Триста лет без единой ошибки!

Но трещина расширялась.

Мгла текла из неё, как вода из прорванной трубы, и мне казалось, что в этом безмолвном потоке я слышу голоса. Сотни, тысячи голосов — одни кричали, другие плакали, третьи смеялись каким-то безумным, каркающим смехом. Но громче всех звучал один. Тихий, вкрадчивый голос, который произнёс:

«Никто не замечает первой неправильно подшитой квитанции. А потом — поздно».

Я не знаю, чей это был голос. Не Аластера. Не Тенебриуса. Может быть, это была сама Мгла говорила со мной, с единственной свидетельницей этой катастрофы. А может быть, это была моя собственная мысль, облечённая в звук.

Пепел у меня под ногами пошёл рябью.

Трещина в воздухе разошлась ещё шире, и из неё, как щупальце, вытянулась длинная полоса тумана. Она изогнулась, ощупала пространство, задела один из стеллажей — и книги на полке задымились, зашипели, съёживаясь в серые комки. Аластер бросился туда, взмахнул рукой, и из его ладони вырвалось всё то же холодное голубое пламя — он пытался запечатать прорыв, пытался удержать порядок. Но Мгла обтекала его заклинания, как вода обтекает камень, и двигалась дальше, в глубину библиотеки.

— Субъект! — крикнул он, поворачиваясь ко мне. — Беги!

И я побежала.

Точнее, попыталась. Мои ноги словно приросли к пеплу, и каждый шаг давался с таким усилием, словно я шла по колено в болотной жиже. Позади меня грохотало, трещало, выло — рушилась система, которую строили тысячу лет, и я была единственным живым существом (ну, почти живым), которое это видело. И я бежала, бежала сквозь стеллажи, мимо книг, в которых были заперты чьи-то страхи, мимо ламп, которые гасли у меня над головой, мимо полок, которые рушились в пепел…

А потом я проснулась.

Знаете это чувство, когда вы просыпаетесь от собственного крика? У меня было именно оно. Я села на кровати, хватая ртом воздух, и первым делом посмотрела на свои руки. Они были обычными, человеческими, без всяких признаков светящегося пепла. Я дотронулась до своих ступней — они были тёплыми. Я поправила пижаму с дурацкими котятами. Всё было нормально. Всё было как всегда.

За окном занимался серый апрельский рассвет. Часы показывали без пятнадцати семь. На кухне капал кран — тот самый звук, из-за которого я третий месяц собиралась вызвать сантехника. Где-то в подъезде хлопнула дверь, соседка запела в душе, на улице завелась машина.

Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

Я упала обратно на подушку. Сердце колотилось где-то в горле.

«Приснится же такое…» — подумала я. — «Надо меньше работать. И меньше смотреть на ночь профессиональную литературу. И вообще — уволить Андрея из отдела продаж, чтобы не приносил дубликаты».

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стояла эта жуткая картина: бесконечные стеллажи, рогатый архивариус, книга Баланса и трещина в воздухе, из которой текла Мгла. И голос: «Никто не замечает первой неправильно подшитой квитанции. А потом — поздно».

Я тряхнула головой. Глупости. Примитивная метафора переработок, не более. Просто мой мозг перевёл профессиональные страхи в форму ночного кошмара. Так бывает. Так у всех бывает. Завтра я об этом и не вспомню.

С этой успокоительной мыслью я спустила ноги с кровати и поплелась на кухню — ставить чайник.

Спустя шесть часов я стояла на остановке у МКАДа, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в мятое пальто. Маршрутка опаздывала, небо затягивали низкие серые тучи, пахло бензином и сыростью. Я поминутно смотрела на часы, потому что боялась опоздать на совещание. Сегодня предстояло сдавать квартальный отчёт, и Андрей из отдела продаж, разумеется, так и не ответил на мои письма.

Наконец маршрутка подъехала. Я протиснулась в салон, нашла место у окна, поставила ноутбук на колени и открыла таблицу. Колонки цифр привычно зарябили перед глазами.

Водитель закрыл двери, и машина тронулась.

Никто не заметил, что в салоне пахнет не только бензином, но и ещё чем-то. Чем-то вроде старой бумаги. И мокрого пепла.

И никто не видел, как на секунду за окном мелькнула не серая лента шоссе, а бесконечные стеллажи, полные книг.

Никто.

Кроме меня.

Но я всё ещё думала, что это просто сон.

Глава 1: МКАД, маршрутка и серая квитанция

Я никогда не любила пробки, но в тот день МКАД превзошёл сам себя. Казалось, все автомобили Москвы решили собраться на внешней стороне кольцевой, чтобы дружно постоять и подымить. Небо, серое и низкое, как потолок в старой хрущёвке, давило на плечи, а воздух пах бензином, разогретым асфальтом и чьим-то обедом — кажется, пирожками с капустой, что для замкнутого пространства маршрутки было особенно жестоко.

Я сидела у окна, пристроив ноутбук на коленях, и пыталась сделать невозможное: свести квартальный отчёт в условиях турбулентности, достойной как минимум небольшого авиалайнера. Маршрутка то и дело дёргалась, перестраиваясь из ряда в ряд с грацией бегемота, и мой курсор плясал по экрану, как пьяный кузнечик.

— Простите, — пробормотала я, когда при очередном толчке чуть не въехала локтем в бок соседа, дородного мужчины в сером плаще, который читал газету трёхдневной давности. Он не ответил, только чуть отодвинулся и перевернул страницу, всем своим видом выражая покорность судьбе.

Я вздохнула и поправила очки. Они у меня в толстой чёрной оправе, и я их обожаю. Во-первых, они придают мне умный вид (что в бухгалтерии не лишнее), а во-вторых, служат отличным барьером между мной и миром. Сквозь них я смотрю на всё как на таблицу: есть входящие данные, есть исходящие, есть формулы, есть результат. Если где-то не сходится — ищи ошибку. Жизнь, по большому счёту, та же бухгалтерия, только баланс не всегда сходится с первого раза.

Но сейчас баланс не сходился даже в прямом смысле. На экране горела злополучная строка: «Расходы по счету 26 — не подтверждены». Я мысленно прокляла Андрея из отдела продаж, который третий день не отвечал на письма, укатил в командировку и оставил мне авансовый отчёт, походивший на ребус, составленный нетрезвым сфинксом. Я представила, как он сидит сейчас где-нибудь в поезде, пьёт чай и даже не подозревает, что его фамилия значится в моём личном списке врагов народа под номером один.

Я переключилась на другую вкладку. Таблица с цифрами успокаивала. Строки, столбцы, формулы — в них была логика. Даже когда всё шло наперекосяк, можно было найти закономерность, проследить цепочку, понять, где закралась ошибка. Не то что в жизни, где ошибки закрадываются без предупреждения и сшибают тебя с ног, как та самая маршрутка на скорости.

Перед глазами всплыла картина из сна — или того, что я считала сном. Бесконечные стеллажи, серый пепел под ногами, мужчина с рогами, который регистрировал чей-то страх одиночества, и трещина в воздухе, из которой текла живая тьма. Я тряхнула головой. Нет, это определённо был сон. Просто очень, очень реалистичный. Такой, после которого просыпаешься с колотящимся сердцем и полчаса не можешь понять, где находишься.

Я покосилась на своё отражение в тёмном стекле маршрутки. Лицо как лицо. Бледноватое после бессонной ночи, под глазами тени, но в целом — нормальное. Волосы забраны в небрежный пучок, пальто мятое, потому что я гладила его в последний раз при прошлом президенте. Обычная девушка, каких тысячи. Никакая не избранная, не попаданка, не героиня романа в мягкой обложке. Я — та, кто проверяет накладные и знает разницу между дебетом и кредитом. И этим горжусь.

Маршрутка дёрнулась снова, и на этот раз я всё-таки стукнулась локтем о поручень. Перед глазами вспыхнули искры, а вслед за ними — острая, отрезвляющая мысль: «Если я опоздаю на совещание, шеф меня живьём съест. И это будет не страх одиночества, а страх перед начальником отдела. Категория — социальное, подкатегория — карьерное. Итоговая ячейка…».

Я замерла.

Откуда в моей голове взялась эта формулировка? «Категория — социальное, подкатегория — карьерное…». Мне что, теперь всюду будет мерещиться этот дурацкий сон? Я же не архивариус, не хранитель, у меня даже комнатных растений нет, потому что я забываю их поливать. Какие, к лешему, ячейки?

Я энергично потёрла виски, прогоняя наваждение.

— Всё нормально, Королёва, — прошептала я себе под нос. — Ты просто переработала. В пятницу сдашь отчёт, выспишься, и никаких снов про рогатых мужиков в сюртуках.

Однако странное чувство не проходило. Оно поселилось где-то под ложечкой и тихо пульсировало, как забытый будильник в недрах сумки. Я оглядела салон. Пассажиры, человек двенадцать, пребывали в том состоянии сонного оцепенения, которое свойственно всем, кто после работы едет домой. Пожилая женщина с хозяйственной сумкой дремала, привалившись к окну. Мужчина с газетой наконец сложил своё чтиво и теперь тупо смотрел в одну точку. Девушка в наушниках мерно покачивала головой в такт неслышимой музыке. Школьник с рюкзаком ковырялся в телефоне. Всё как обычно. Всё как всегда.

Но что-то было не так.

Я не сразу поняла, что именно. Сначала это был просто дискомфорт — как будто в комнате переставили мебель, и ты об этом знаешь, но не можешь определить, что именно изменилось. Я заерзала на сиденье, пытаясь уловить источник беспокойства. Звуки? Нет, звуки были прежними: урчание мотора, шорох шин, приглушённые голоса из радио. Свет? Солнце уже клонилось к закату, но в салоне по-прежнему было достаточно светло. Запах?

Вот. Запах.

Я принюхалась. Сначала ничего необычного — всё тот же бензин, всё тот же асфальт, всё те же пирожки. Но под этим привычным слоем появилось что-то новое. Тонкое, едва уловимое, как шёпот в шумной комнате. Пахло сырой землёй. Пахло старой бумагой, той самой, которая лежит в непроветриваемых архивах и рассыпается в пальцах, если её тронуть. И ещё — мокрым камнем.

Точно так же пахло в моём сне.

У меня перехватило дыхание. Я вцепилась пальцами в край ноутбука и медленно, очень медленно повернула голову к окну. За стеклом был МКАД. Серый асфальт, серое небо, бесконечная вереница машин. Всё как обычно. Никакого тумана.

— Это просто воображение, — сказала я себе. — Недосып. Перегрузка. Кортизол шалит. Сейчас приеду домой, выпью чаю с мятой…

Договорить я не успела.

Стекло под моей ладонью, то самое, к которому я прикасалась, чтобы проверить, реально ли оно, запотело. Но запотело оно не снаружи, как это бывает, когда на улице холодно, а в салоне тепло, а изнутри. Прямо на моих глазах на прозрачной поверхности проступила испарина, и по ней, словно невидимый палец, поползли линии. Они складывались в рисунок.

Я отдёрнула руку, как от ожога. На стекле отчётливо проступил отпечаток. Маленькая детская ладошка. Пять пальчиков, крошечная ладошка — такая, какую оставляет ребёнок, когда прижимается к окну изнутри.

Но в салоне не было детей.

Я посмотрела на других пассажиров. Никто не обращал внимания. Школьник с рюкзаком, хоть и был самым юным в этой компании, давно вышел из того возраста, когда оставляют на стёклах милые отпечатки. Его руки были заняты телефоном. Пожилая женщина спала. Девушка в наушниках смотрела в потолок.

А на стекле тем временем появился второй отпечаток. И третий. Они возникали один за другим, словно невидимый ребёнок бежал пальцами по окну, играя с собственным отражением.

У меня зашевелились волосы на затылке. Это не могло быть совпадением. Это не могло быть галлюцинацией. Я зажмурилась, досчитала до десяти и открыла глаза. Отпечатки никуда не делись. Более того, их стало больше. Теперь они покрывали всё стекло, накладываясь друг на друга, как листья в осенней луже, и от них исходил тот самый запах — сырой земли, плесени, старой бумаги.

Я резко развернулась к водителю.

— Эй! — позвала я. — У вас тут… того… кондиционер, что ли, барахлит?

Водитель не ответил.

Он вообще не шевелился. Его затылок, обтянутый серой тканью форменной фуражки, был неподвижен, как восковая фигура. Руки на руле не двигались. Плечи не вздымались от дыхания. Я перевела взгляд на пассажиров. Мужчина с газетой застыл, глядя в одну точку остекленевшими глазами. Женщина с сумкой спала, но теперь я видела, что она не дышит — её грудь не поднималась. Девушка в наушниках замерла с приоткрытым ртом, как сломанный манекен. Школьник сжимал в руке телефон, но экран погас, и сам мальчик напоминал статую — красивую, но жуткую.

Они все застыли.

Все, кроме меня.

Паника — это странная штука. В фильмах герои в таких ситуациях кричат, мечутся, пытаются выломать двери. В реальности же мозг, особенно мозг бухгалтера, первым делом пытается найти логическое объяснение. И пока я сидела, вцепившись в ноутбук, моя голова перебирала варианты с той же скоростью, с какой я обычно перебираю строки в годовом балансе.

Вариант первый: я всё ещё сплю. Это продолжение того сна, и сейчас я проснусь в своей постели с котятами на пижаме, и всё будет хорошо. Против этого варианта говорило то, что я очень отчётливо ощущала холодок, бегущий по спине, и жёсткое сиденье под собой. Во сне такого не бывает.

Вариант второй: это массовая галлюцинация. Какая-нибудь утечка газа, химическая атака, что-то в этом роде. Но запаха газа не было, а был запах сырой земли, и от него, как ни странно, не кружилась голова. Наоборот — мысли становились кристально ясными, слишком ясными для галлюцинации.

Вариант третий: это реально.

Я не хотела принимать третий вариант. Я вообще не люблю принимать то, что не укладывается в привычную картину мира. В моей картине мира есть бухгалтерские проводки, налоговые декларации, квартальные отчёты и вечно опаздывающие маршрутки. В ней нет места застывшим людям, детским отпечаткам на стёклах и запаху, который преследует меня из сна.

Но факты — упрямая вещь. Я, как человек, работающий с цифрами, привыкла доверять фактам. Факт номер один: пассажиры не двигаются. Факт номер два: стёкла покрыты отпечатками, которых не может быть. Факт номер три: за окном больше нет МКАДа.

За окном больше не было МКАДа.

Я не сразу это заметила, потому что боялась туда смотреть. Но когда всё-таки заставила себя поднять глаза, то увидела, что асфальт, машины, серое небо — всё исчезло. Вместо привычного пейзажа за стеклом клубился туман. Густой, жёлто-серый, как дым от горящего торфяника, он обволакивал маршрутку со всех сторон, и в его глубинах что-то двигалось. Какие-то фигуры, смутные, размытые, неестественно длинные, они проплывали мимо окна, как рыбы в мутной воде, и исчезали прежде, чем я успевала их разглядеть.

У меня внутри всё оборвалось.

— Так, Королёва, — сказала я вслух, и собственный голос показался мне чужим, слишком громким в этой застывшей тишине. — Спокойно. Без паники. Паника — это нерациональный расход эмоционального ресурса. Давай по порядку.

Я достала телефон. Руки дрожали, но я заставила себя действовать методично. Телефон был старенький, но надёжный, он пережил со мной не один квартальный отчёт и бессчётное количество дедлайнов. Я нажала кнопку разблокировки. Экран загорелся, но вместо привычной заставки — фотографии горного пейзажа, которую я поставила, чтобы напоминать себе, что жизнь состоит не только из офиса, — на нём высветилось нечто иное.

Серая квитанция.

Она была именно серой — не белой, не жёлтой, а грязно-серой, как та бумага, на которой печатают устаревшие бланки. И на ней, поблескивая бледными буквами, которые, казалось, были написаны от руки, значилось:

«Ваш перевод в Туманные Пределы оформлен. Подпись…»

Дальше шло пустое поле, и в нём — одинокая мерцающая строчка, словно приглашение поставить автограф.

Я отложила телефон. Потом снова взяла. Перезагрузила. Экран мигнул и снова показал ту же квитанцию, только теперь текст немного изменился. Под пустым полем появилась приписка:

«Внимание! Подпись должна соответствовать образцу. В случае несоответствия — аннуляция. Повторная попытка невозможна».

— Аннуляция, — прошептала я. — Какая ещё аннуляция? Кому аннуляция? Я на вас в Роспотребнадзор подам!

Телефон вежливо молчал. Квитанция на экране тихо мерцала, словно ждала, когда я совершу роковую ошибку и распишусь. Но я не для того десять лет проработала в бухгалтерии, чтобы подписывать документы, не читая. Я отложила телефон экраном вниз и вцепилась в ноутбук обеими руками.

Ноутбук, кстати, вёл себя подозрительно тихо. Кулер не гудел, индикаторы не мигали. Я нажала клавишу пробела — экран остался чёрным. Батарея, которая ещё пять минут назад показывала сорок процентов, разрядилась в ноль. Это было странно, но на фоне всего остального — почти несущественно.

Маршрутка снова дёрнулась. Но на этот раз движение было не горизонтальным, как при езде, а… другим. Пол ушёл у меня из-под ног, и меня вжало в сиденье с такой силой, что ноутбук выскользнул из пальцев и больно ударил меня по колену. Я вскрикнула. И в этот момент весь салон наполнился звуком.

Скрежет.

Такой звук, наверное, издаёт многотонная металлическая балка, когда её скручивает в узел. Низкий, вибрирующий, он проникал в тело, заставляя зубы ныть, а сердце — пропускать удары. Маршрутка падала. Она падала сквозь туман, и не было ни верха, ни низа, ни направления — только бесконечное, удушающее чувство падения в пустоту, куда не долетает свет.

Я зажмурилась. Крепко-крепко, до цветных кругов перед глазами. Вцепилась в поручень перед собой так, что побелели костяшки пальцев. В голове вертелась одна-единственная мысль, идиотская, неуместная, но настойчивая: «Кто оплатил этот трансфер?! Я не давала согласия на списание средств!».

А следом, уже на грани гаснущего сознания: «Надеюсь, там принимают карты…».

И тьма.

Первым, что я почувствовала, был холод.

Не тот бодрящий холодок, который заставляет поёжиться и застегнуть пальто, а совсем другой — глубинный, могильный холод, который просачивается в кости и делает их ломкими, как стекло. Я лежала на чём-то твёрдом и очень неровном, и это что-то впивалось мне в спину десятком острых углов. Пахло всё тем же — сырой землёй, старыми газетами, плесенью, — но теперь к этому букету прибавился ещё один аромат: запах мокрой шерсти. Так пахнет старый свитер, забытый на даче и пролежавший всю зиму в сырости.

Я открыла глаза.

Сначала я не увидела ничего, кроме серой пелены. Туман был настолько густым, что, казалось, его можно потрогать руками, отщипнуть кусочек, как вату, и отложить в сторону. Он клубился, переливался, и в его движении было что-то живое, осмысленное — как будто он не просто лежал над землёй, а целенаправленно её ощупывал.

Я с трудом села. Тело слушалось плохо, мышцы ныли, словно я и правда падала с большой высоты, — хотя, учитывая обстоятельства, кто знает? Голова гудела, но мысли, к моему удивлению, были ясными и даже злыми. Я поправила очки — они, чудом, уцелели и даже не треснули, — и огляделась.

Я находилась на каменистой равнине. Подо мной были не то камни, не то какие-то плиты — серые, замшелые, покрытые трещинами, в которых блестела влага. Вокруг, насколько хватало глаз (а хватало их метра на три, не больше), простирался всё тот же туман — жёлто-серый, подсвеченный неизвестно откуда идущим тусклым светом. Источника света я не видела: он словно бы исходил отовсюду и ниоткуда, как в пасмурный день, когда солнце спрятано за тучами.

Рядом со мной сиротливо валялся мой ноутбук. Экран погас, корпус покрылся капельками конденсата, и выглядел он так, будто его достали из лужи. Я подобрала его, открыла, нажала кнопку включения — никакой реакции. Мёртв. Окончательно и бесповоротно. Ещё одна жертва этого безумного дня.

Я отложила ноутбук в сторону. Сумка, к счастью, тоже была при мне. Она висела на плече, перекрутившись ремешком, но содержимое, кажется, уцелело. Я запустила руку внутрь и нащупала знакомые предметы: кошелёк, ключи от квартиры, пачка бумажных платков, мятные леденцы и наполовину полная бутылка воды, которую я купила ещё на остановке. Вода. Отлично. Значит, от жажды не умру. По крайней мере, в ближайшие сутки.

Я поднялась на ноги. Тело протестовало, но я заставила его работать. Я всегда заставляла его работать — это привычка, выработанная годами. Когда тебе двенадцать, и ты остаёшься одна дома на целую ночь, потому что у родителей срочные дела, ты учишься справляться. Когда тебе двадцать, и тебя бросает парень, в которого ты была влюблена, ты тоже учишься справляться. А когда тебе двадцать девять, и ты попадаешь в неведомый мир через портал в маршрутке, ты… ну, ты хотя бы пытаешься.

— Итак, подведём итоги, — проговорила я вслух. Мой голос прозвучал глухо, словно через слой ваты, но я была рада уже тому, что он вообще есть. — Я нахожусь в неизвестной местности. Телефон не работает, ноутбук не работает, связь отсутствует. Вокруг туман, под ногами камни. Возможные причины: я сошла с ума, я в коме, это всё-таки сон, или…

Я помедлила.

— Или я действительно в другом мире. И тогда у меня есть все основания потребовать книгу жалоб и предложений.

Туман в ответ зашевелился. Он колыхнулся, сгустился, и из его глубины вытянулось что-то длинное, белое, похожее на человеческую руку. Пальцев было четыре — или пять? — они были неестественно тонкими, суставчатыми, как у паука, и заканчивались не ногтями, а чем-то вроде туманных щупалец. Рука потянулась к моей сумке.

Я отшатнулась. Рука замерла, повисела в воздухе и медленно, осторожно, как крадущийся зверь, двинулась снова. Она не угрожала, не пыталась схватить меня — она именно ощупывала пространство вокруг, словно искала что-то наощупь. Кончики пальцев коснулись ремешка моей сумки, пробежались по нему, затем скользнули к замку.

— Эй! — возмутилась я, перехватывая сумку обеими руками. — Без разрешения! Это личное имущество! У вас есть ордер на обыск?

Рука отдёрнулась, словно обиженная. Из тумана донёсся звук — тихий, шипящий, похожий на помехи в радиоприёмнике. И в этом шипении я разобрала слова. Не то чтобы я их услышала — скорее почувствовала, как будто кто-то говорил прямо у меня в голове.

«Не та… Не та подпись… Ошибка… Ошибка входящих данных…»

— Какая ещё ошибка? — я вскинула голову и огляделась по сторонам. Туман по-прежнему был непроницаем, но теперь я знала: в нём что-то есть. И это что-то разговаривает. По крайней мере, пытается.

Из тумана вытянулась вторая рука. Она была чуть темнее первой, с сероватым отливом, и пальцы на ней нервно подрагивали. За ней показалась третья. Потом четвёртая. Они тянулись ко мне со всех сторон — белые, полупрозрачные, перетекающие из тумана и обратно в туман, — и все они повторяли, как испорченная пластинка:

«Не та… Не та… Ошибка… Ошибка…»

— Да что вы заладили — «ошибка, ошибка»! — я уже почти кричала, и голос мой звенел от страха, который я изо всех сил пыталась превратить в злость. — Вы мне нормально объясните: где я нахожусь, кто вы такие и почему у вас тут бардак с документацией?! Если трансфер оформлен с ошибкой — дайте бланк возврата! Я заполню!

Руки заколебались. Одна из них, самая смелая, подобралась поближе и почти коснулась моего плеча. Я увидела, что на внутренней стороне её ладони светятся бледные, едва заметные линии — словно сквозь туманную плоть проступали чьи-то подписи. Сотни, тысячи подписей, наложенных друг на друга, как в старой конторской книге.

И тут меня осенило.

Они ищут подпись.

Ту самую подпись, которую я должна была поставить на серой квитанции. Подпись, которая подтверждает перевод. И раз я её не поставила — значит, с точки зрения этого мира, меня здесь быть не должно. Я — ошибка. Неучтённая переменная. Лишний ноль в балансе.

И знаете что? Это меня разозлило ещё больше.

— Ах, я ошибка? — я выпрямилась во весь рост, поправила очки и оглядела клубящиеся вокруг призрачные руки с таким выражением, с каким обычно смотрю на провинившихся стажёров. — По-вашему, я — ошибка? А по-моему, ошибка — это вы, потому что не удосужились прислать нормальное уведомление! Где письмо на электронную почту? Где СМС-оповещение? Где, я вас умоляю, уведомление заказным письмом с уведомлением о вручении?!

Туман затих. Руки перестали тянуться и замерли в нерешительности.

— То-то же, — удовлетворённо кивнула я. — А теперь либо представьтесь по всей форме, либо убирайтесь восвояси. У меня, знаете ли, тяжёлый день, я не выспалась, и у меня квартальный отчёт не сдан!

Одна из рук медленно, словно нехотя, начала втягиваться обратно в туман. За ней последовала другая. Третья задержалась чуть дольше — и вдруг метнулась вперёд, целясь не в меня, а в мою сумку. Я едва успела отскочить, и пальцы сомкнулись на бутылке воды, которая торчала из бокового кармана.

— Ах, ты ещё и воруешь! — взвилась я, выхватывая бутылку из цепких туманных объятий. Рука не ожидала такого сопротивления, разжалась, и я, не удержав равновесие, по инерции швырнула бутылку прямо в туман.

Она описала короткую дугу и исчезла в серой мгле.

Тишина.

А потом — визг.

Высокий, тонкий, какой-то даже обиженный визг, словно я наступила на хвост невидимому щенку. Туман в том месте, куда улетела бутылка, заклубился особенно бурно, и мне на секунду показалось, что я вижу в нём очертания маленькой фигурки, которая потирает ушибленный лоб.

— Так вам и надо! — крикнула я в туман. — Будете знать, как чужие вещи хватать!

Визг повторился, но теперь он звучал уже дальше, словно его обладатель поспешно ретировался. Руки — все до единой — втянулись обратно в туман, и на несколько мгновений вокруг воцарилась почти мирная тишина.

Я перевела дух. Сердце колотилось где-то в горле, ноги подрагивали, но я была жива, относительно цела и даже сохранила сумку. Для первого знакомства с потусторонними силами — вполне достойно.

Туман понемногу начинал рассеиваться. Не весь, но вокруг меня образовалось что-то вроде небольшой прогалины, в которой я могла видеть чуть дальше собственного носа. И там, в той стороне, куда убежал обиженный визг, я разглядела дорогу. Узкую, вымощенную светлыми камнями, извилистую, как змея. Она вела куда-то вверх, теряясь в тумане, но направление было очевидно.

Я подобрала с земли свой несчастный, мокрый ноутбук, прижала его к груди, глубоко вздохнула и, расправив плечи, произнесла в туманную пустоту фразу, которая с этого момента стала моим негласным девизом:

— Значит, ошибка? Я вам сейчас такой акт сверки устрою, серые товарищи!

И пошла вперёд.

Дорога была неровной, камни под ногами предательски скользили, а туман то и дело пытался снова сомкнуться вокруг меня, но я шла. Потому что если ты бухгалтер, и тебя записали в ошибки — ты не сдаёшься. Ты подаёшь заявление на перерасчёт.

Где-то вдалеке, в той стороне, куда я направлялась, мелькнул огонёк. Оранжевый, тёплый, совсем не похожий на холодное свечение тумана. И хотя я не знала, кто зажёг его и ждёт ли меня там что-то хорошее, я ускорила шаг.

Потому что даже в самой запутанной отчётности всегда есть строка «Итого». И рано или поздно баланс должен сойтись.

Так я, Евгения Королёва, старший бухгалтер и по совместительству попаданка по ошибке, начала свой путь в Туманных Пределах. Но это, как вы уже догадались, была только первая запись в очень длинной книге приключений.

Глава 2: Пансион «Уютный Покойник»

Дорога из костяной крошки — это, доложу я вам, то ещё удовольствие.

Когда я говорю «костяная крошка», я не метафорически выражаюсь. Примерно через полчаса пути, когда туман немного расступился и видимость улучшилась до метров десяти, я наконец смогла разглядеть, что у меня под ногами. Это были не камни. Вернее, камни, но какие-то неправильные. Слишком лёгкие для своего размера, слишком пористые, слишком… узнаваемой формы. Маленькие обломки, каждый размером с ноготь, белые и серые, с крошечными углублениями и выступами. Я наклонилась, подобрала один, поднесла к глазам. Он был похож на обломок гребешка. Или на фалангу пальца.

Я выронила его быстрее, чем успела додумать эту мысль до конца.

— Нет, — сказала я вслух, вытирая пальцы о пальто. — Нет, нет и нет. Это просто известняк. Осадочная порода. Причудливая форма. Мало ли что природа вытворяет за миллионы лет.

Но мой внутренний бухгалтер, который привык всё классифицировать и раскладывать по полочкам, уже занёс эту дорогу в категорию «Потенциально жуткое» и поставил жирную галочку. Я зашагала быстрее, стараясь не смотреть под ноги и сосредоточившись на том, что виднелось впереди.

А впереди, надо сказать, было на что посмотреть.

Туман здесь, в этой части Туманных Пределов, вёл себя совершенно иначе, чем в низине. Он не лежал сплошной пеленой, а рвался на клочья, как старая марля, и между этими клочьями открывались виды, от которых захватывало дух. В хорошем смысле и в плохом одновременно.

Долина, по которой я шла, была огромной. Она уходила вдаль плавными волнами холмов, и каждый холм был покрыт травой — но не зелёной, не жёлтой, а какого-то странного серовато-голубого цвета. Как будто кто-то взял обычный летний пейзаж и наложил на него фильтр «пасмурно» с яркостью, выкрученной на минимум. Трава колыхалась под ветром, которого я не чувствовала, и от этого движения становилось немного не по себе — словно земля дышала.

Деревья тянулись то тут, то там, одинокие и скрюченные. Их стволы были тёмными, почти чёрными, а ветки изгибались под такими углами, какие не предусмотрены ни одной ботанической классификацией. Но самое странное — листья. Они не были листьями. Приблизившись к одному из деревьев (любопытство пересилило страх, как это обычно со мной и бывает), я увидела, что на ветках висят не листья, а какие-то обрывки. Жёлтые, бурые, серые — они трепетали на ветру, и на каждом что-то было написано.

Я прищурилась, поправила очки.

Обрывки оказались страницами. Самыми настоящими бумажными страницами, исписанными от руки, с оборванными краями и выцветшими чернилами. Они росли из веток, как листья растут из почек, и так же шелестели, только звук был другой — не природный, неorganический. Так шелестит старая книга, когда её листают в тишине библиотеки.

— Изумительно, — пробормотала я. — Просто изумительно. Мало мне было рогатых мужиков и рук из тумана, теперь ещё и деревья-библиотеки. Интересно, а корешки у них где? Или они сами себе и лес, и архив?

Дерево не ответило. Только одна из страниц оторвалась от ветки, спланировала вниз и упала к моим ногам. Я подобрала её — осторожно, двумя пальцами, потому что кто знает, какие здесь микробы. На странице было написано:

«…и когда часы пробили полночь, она поняла, что осталась одна. Совсем одна. Дверь была заперта, окна — заколочены, и только тишина отвечала на её крик. Она плакала, пока не охрипла, а потом просто сидела в углу и считала секунды. Их набралось сорок три тысячи двести, прежде чем…»

Дальше страница была оборвана. Я перевернула её, но оборотная сторона оказалась чистой. Только в самом низу, мелким-мелким почерком, было приписано: «Ячейка 7-4-3. Субъект 743092. Зарегистрировано А.Н.».

У меня по спине пробежал холодок. А.Н. — Аластер Нокс. Тот самый рогатый архивариус из моего сна. Значит, это не просто дерево. Это каталог. Живой, растущий каталог зарегистрированных страхов.

— С ума сойти, — прошептала я. — Тут у них даже экология основана на бюрократии.

Я хотела было взять страницу с собой (вещдок, в конце концов), но она вдруг рассыпалась в пальцах, превратившись в мелкую серую пыль, которая осыпалась на дорогу и смешалась с костяной крошкой. Я отряхнула руки. Ещё один пункт в список местных странностей.

Дорога тем временем начала забирать вверх. Серпантин, о котором я упоминала, вился по склону холма, и каждый поворот открывал новый вид: вон там, в низине, блеснула чёрная вода какого-то озера, вон там поднялись из тумана острые шпили далёких башен, а вон там, на соседнем холме, что-то дымилось — то ли деревенская печь, то ли небольшой вулкан. Здесь трудно было отличить одно от другого.

Я шла, а дорога мерно похрустывала под ногами. Звук был такой, будто я топчусь по битому фарфору. Очень бодрящий звук, надо сказать. Если вы когда-нибудь захотите почувствовать себя слоном в посудной лавке, рекомендую прогуляться по костяной крошке.

Постепенно начало темнеть. Не резко, как в тропиках, а медленно, незаметно, словно кто-то понемногу прикручивал фитиль в небесной лампе. Сумерки в этом мире вообще, кажется, были состоянием по умолчанию, и я уже начинала привыкать к постоянному полумраку. Глаза адаптировались, различая всё больше оттенков серого.

И вдруг я увидела свет.

Настоящий. Тёплый, оранжевый, живой. Он горел на вершине холма, куда вела дорога, и пробивался сквозь туман, как маяк в штормовом море. Я ускорила шаг. Во-первых, мне было холодно — пальто, хоть и мятое, грело не так хорошо, как хотелось бы, а местный климат явно не был рассчитан на комфортное существование без шапки. Во-вторых, мне было любопытно. В-третьих — и это, пожалуй, главное — мне нужно было где-то переночевать. Ночевать под открытым небом, где из тумана в любой момент могли вылезти хватающие руки, совершенно не хотелось.

Свет становился всё ближе, и скоро я смогла разглядеть его источник.

На вершине холма стоял дом. Трёхэтажный, с остроконечной крышей, какую рисуют в детских книжках про ведьм и принцесс. Оконные рамы были украшены резными наличниками, которые в полутьме казались живыми — глазницы черепов, переплетённые змеи, оскаленные пасти. Труба на крыше дымила, и дым был странного зеленоватого цвета, но пахло от него не гарью, а чем-то сладким, похожим на ваниль и сушёные яблоки. Вокруг дома был забор — высокий, из тёмного дерева, с острыми пиками наверху. На заборе сушились пучки трав, перевязанные бечёвкой, и среди этих трав я заметила маленький череп. Очень маленький — размером с грецкий орех. Он висел на верёвочке, аккуратно продетой сквозь глазницы, и тихо постукивал о доски забора на ветру.

Я остановилась.

Над крыльцом, освещённая двумя фонарями, которые горели без всякого электричества — просто стеклянные шары, внутри которых металось жёлто-оранжевое пламя, — висела вывеска. Кованая, с завитушками, она гласила:

«Уютный Покойникъ»

Постель, завтракъ, избавленiе отъ мелкихъ наважденiй.

Ниже была приписана более мелкая строчка — явно другое время, другие чернила:

«Скидки для хронических лунатиков. Призракам — отдельный вход (чёрный ход, пожалуйста, не просачивайтесь сквозь стены, ремонт дорогой)».

Я прочитала вывеску дважды. Потом ещё раз, для верности. Название «Уютный Покойник» определённо входило в мой личный топ-10 самых обнадёживающих названий гостиниц. Прямо между «Бездыханный Комфорт» и «Последний Приют». Но выбора у меня, если честно, не было. Других домов поблизости не наблюдалось, а возвращаться в туман и общество любопытных рук категорически не хотелось.

Я подошла к калитке. Она была приоткрыта — ровно настолько, чтобы пройти, но недостаточно, чтобы это выглядело как приглашение. Я толкнула её, и она скрипнула. Скрипнула очень мелодично, в трёх нотах — словно кто-то тронул струны расстроенной скрипки.

— Интересная сигнализация, — заметила я и ступила на дорожку, ведущую к дому.

Дорожка была выложена круглыми плоскими камнями, и каждый камень при нажатии издавал звук. Не скрип, не звон — а как будто вдох. Или выдох. Тихий, приглушённый, словно земля под ногами дышала. Я постаралась не думать об этом и зашагала быстрее, перепрыгивая с камня на камень, как девочка в классиках.

Крыльцо было деревянным, с двумя ступеньками и резными перилами, на которых восседала каменная жаба. Очень уродливая. Очень большая. С блестящими глазами-стекляшками, в которых отражался огонь фонарей. Жаба смотрела на меня и, кажется, оценивала степень моей платёжеспособности.

— Ква, — сказала жаба.

Я подпрыгнула.

— Простите?

— Ква-ква, — повторила жаба. — Добро пожаловать. Хозяйка скоро выйдет. Подождите здесь и ни к чему не прикасайтесь. Особенно к жабе. Я кусаюсь.

Я отступила на шаг. Жаба моргнула (не одновременно обоими глазами, а по очереди, что было особенно жутко) и снова замерла, превратившись в статую.

— Говорящая жаба, — констатировала я. — После деревьев-библиотек и рук из тумана это даже не удивляет. Это уже просто… ассортимент.

Дверь открылась.

Я ожидала чего угодно. Высокой тощей женщины в чёрном балахоне. Или старухи с клюкой и бородавкой на носу. Или, на худой конец, ещё одного рогатого архивариуса, который скажет, что я неправильно заполнила заявку на ночлег. Но то, что я увидела, не соответствовало ни одному стереотипу.

На пороге стояла женщина. Её возраст был абсолютно неопределим: ей можно было дать и сорок пять, и шестьдесят, и все сто двадцать — в зависимости от освещения и настроения. У неё было круглое, румяное лицо, какие рисуют на упаковках печенья, и живые карие глаза, которые смотрели на меня с весёлым, чуть насмешливым прищуром. Волосы, цвета соли с перцем, были забраны под цветастый платок, завязанный на затылке узлом. Одежда — простое серое платье, поверх которого был повязан фартук, испачканный в муке и чём-то светящемся. Да, именно светящемся — на фартуке виднелись разводы, которые мягко мерцали в сумерках, переливаясь от бледно-голубого до нежно-зелёного.

Руки у женщины были в муке по локоть.

— А, — сказала она, оглядев меня с головы до ног. — Ещё одна с большой земли. Ну проходи, чего мёрзнуть. Сейчас чай с успокоительным заварю.

— Я…

— Знаю-знаю, — перебила она. — Ты не понимаешь, где находишься, как сюда попала и кто всё это оплатит. Стандартный набор. Проходи, не стой на пороге, а то сквозняк. Мгла застудится.

Я вошла, потому что возражать женщине с таким тоном — всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками. Дверь за мной захлопнулась сама собой, издав всё тот же трёхнотный скрип.

Прихожая, в которой я оказалась, была просторной и, как ни странно, очень уютной. Стены обиты тёмным деревом, на полу — пёстрый ковёр с узором, который, кажется, менялся, если смотреть на него краем глаза. На вешалке висело несколько плащей и одно пальто — такое же мятое, как моё, что меня почему-то успокоило. В углу стоял зонт, огромный и чёрный, с ручкой в виде вороньей головы. Над зонтом висела табличка: «Зонт боевой. Без крайней необходимости не трогать. Кусается в пределах самообороны».

— Меня зовут тётушка Бруха, — сказала женщина, вытирая руки о фартук (светящиеся разводы стали ярче). — Я хозяйка этого заведения. Добро пожаловать в «Уютный Покойник». Ты надолго или транзитом?

— Я… — я запнулась. — Я вообще не знаю, как здесь оказалась. И куда мне дальше.

— Это стандартная ситуация, — кивнула Бруха. — Все так говорят. Никто не планирует попадать в Туманные Пределы. Это как простуда — случается внезапно и обычно не вовремя. Раздевайся, вешай пальто. Жаба сказала тебе ничего не трогать, но пальто — можно. Оно у тебя, кстати, мятое. Надо бы погладить.

— Жаба сказала, — повторила я, стаскивая пальто. — Жаба. Сказала.

— А, ты про Глафиру? — Бруха махнула рукой в сторону крыльца. — Она у нас сторож. Раньше была привратником в Канцелярии, но её уволили за превышение полномочий. Покусала одного из Инспекторов Паники. С тех пор живёт у меня. Характер мерзкий, но работу свою знает. Ты не обращай внимания, она всех новеньких пугает.

Я повесила пальто на свободный крючок. Рядом с ним висело то самое одинокое мятое пальто, и я заметила, что оно слегка шевелится — словно его подбивал ветер, хотя в прихожей не было сквозняка.

— А это чьё? — спросила я, указывая на пальто.

Бруха бросила взгляд и чуть нахмурилась.

— Это господина Тибальта. Он у нас живёт уже… дай бог памяти… лет пятнадцать? Или шестнадцать? Он тихий, не беспокоит. Платит исправно. Только вот пальто у него беспокойное — всё время шевелится. Говорит, это от нервов. Я не спрашиваю.

Я решила, что спрашивать тоже не буду. По крайней мере, пока не выпью обещанного чаю.

Гостиная, в которую меня провела Бруха, занимала почти весь первый этаж. Это было просторное помещение с низким потолком, поддерживаемым массивными деревянными балками, на которых висели связки сушёных трав, пучки лука и ещё что-то, отдалённо напоминавшее летучих мышей (но я надеялась, что это всё-таки сушёные баклажаны). Вдоль стен стояли книжные шкафы, забитые до отказа томами в кожаных переплётах. Посередине возвышался огромный камин, и в нём горел огонь — яркий, жёлто-оранжевый, но какой-то неправильный.

Я подошла поближе. В камине горели не дрова. Там лежала стопка писем — конверты, листы бумаги, свёрнутые трубочкой послания, перевязанные ленточками. Они лежали на каминной решётке и пылали, но не сгорали — пламя лизало бумагу, а она оставалась целой, только чернила на ней начинали светиться, проступая сквозь дым.

— Это чьи-то письма? — спросила я, не в силах отвести взгляд.

— Страхи, — коротко ответила Бруха. — Камин работает на страхах. Жильцы сбрасывают свои мелкие тревоги на бумагу и кидают в огонь. Взамен получают тепло и уют. Хорошая система, сама придумала. Лучше, чем трястись по углам. Садись вон туда, к окну. Сейчас чай принесу.

Я села в кресло у окна — глубокое, мягкое, с подлокотниками, обитыми тканью, которая когда-то была бордовой, а теперь выцвела до тускло-розового. Кресло пахло лавандой и почему-то — порохом. Я решила не думать, откуда порох, и сосредоточилась на камине.

Чем дольше я смотрела на огонь, тем ярче он горел. Нет, не просто ярче — он менял цвет. Из спокойного оранжевого он становился жёлтым, затем — почти белым, а по краям появлялись панические лиловые всполохи. Я отодвинулась подальше, и пламя снова успокоилось, вернувшись к оранжевому.

— Ого, — раздался голос Брухи. Она стояла в дверях с подносом в руках. — Ты, я смотрю, сильная попаданка. Камин на тебя реагирует. Обычно он так разгорается, только когда жильцы счета за отопление видят.

— Я не специально, — пробормотала я.

— Да ничего страшного, — Бруха поставила поднос на столик рядом с моим креслом. — Зато тепло. Лучше уж пусть камин пугается, чем ты.

На подносе стояли две чашки — большие, пузатые, с отбитыми ручками, — и заварочный чайник, из которого поднимался пар, пахнущий мятой и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Может быть, валерианой. Может быть, ромашкой. А может, и жидким успокоительным вроде того, что продаётся в аптеке без рецепта.

— Ты пока пей, — сказала Бруха, усаживаясь в соседнее кресло. — И рассказывай. Откуда ты, как звать-величать, какой породы и зачем тебя сюда занесло.

Я отхлебнула чай. Он оказался горячим, сладким и действительно успокаивающим — через пару глотков я почувствовала, как мышцы, о существовании которых я даже не подозревала, начинают расслабляться. Пальцы, стиснутые в кулаки с момента падения маршрутки, наконец-то разжались.

— Меня зовут Евгения, — сказала я. — Евгения Королёва. Можно просто Жека. Я бухгалтер. Из Москвы.

— Бух-гал-тер, — по слогам повторила Бруха, и её глаза блеснули. — Это что-то связанное с подсчётом?

— Связанное — не то слово. Бухгалтерия — это искусство, наука и спорт одновременно. Мы сводим дебет с кредитом, платим налоги, сдаём отчётность и не даём директору сесть в тюрьму.

— О! — Бруха хлопнула себя по коленям. — Это как Канцелярия, только без Мглы!

Я открыла рот, чтобы возразить, но потом закрыла. Если честно, сравнение было не таким уж далёким от истины. Если убрать Мглу, живые страхи и рогатых архивариусов, то Канцелярия Кошмаров действительно очень напоминала нашу налоговую инспекцию. Даже жутковато, до чего похоже.

— Можно и так сказать, — согласилась я. — Только у нас за ошибки не высасывают душу, а начисляют пени.

— Тоже неприятно, — кивнула Бруха. — Но душа целее. Ладно, Жека-бухгалтер, рассказывай. Как ты сюда попала? Только не говори, что через портал в маршрутке — это слишком банально.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— А что, другие варианты бывают?

— О, всякое случается. Был у меня постоялец, который попал сюда, нырнув в лужу. Решил проверить, глубокая ли. Оказалась — очень глубокая. Другой заснул в метро и проснулся уже на болотах, в обществе утопленников-корреспондентов. Ему, кстати, понравилось, он потом остался работать в Канцелярии. Третий просто чихнул. Да-да, чихнул на перекрёстке, а в этот момент мимо проходила Мгла — и готово, простуда перешла в межмировое перемещение. Так что портал в маршрутке — это ещё приличный способ. Можно сказать, респектабельный.

Я слушала, открыв рот. Чай остывал в чашке, забытый.

— А… часто к вам попадают? — спросила я наконец.

— Не часто, но регулярно, — Бруха пожала плечами. — Раз в несколько лет бывает. Обычно это кто-то, кого Мгла приняла за своего. Или наоборот — кто-то, кто Мгле понравился. А может, и ошибка. У них там, в Канцелярии, вечно с документацией бардак.

— Ошибка, — повторила я. — Мне так и сказали. «Ошибка входящих данных».

— Ну вот видишь, — Бруха ничуть не удивилась. — Это значит, тебя выдернули случайно. Такое бывает. Но раз уж выдернули — надо как-то устраиваться. Обратно тебя вряд ли отправят. Обратная транспортировка — это столько бумаг, что легче новый мир завоевать, чем оформить.

Я хотела что-то возразить, но Бруха уже встала и направилась к камину, поправляя кочергой стопку писем. Огонь благодарно загудел, принимая новую порцию страхов.

— Вы понимаете, — сказала я, собравшись с мыслями, — я бухгалтер. Мне нужна ясность. Я не могу просто «устроиться» в неизвестном мире без понимания правовой базы, налогового режима и административного подчинения. Где я нахожусь? Какой здесь индекс? Какое административное деление? Кому я должна подать уведомление о прибытии?

Бруха обернулась. На её лице медленно расплылась улыбка, от которой у меня мурашки побежали по спине.

— Индекс, — повторила она. — Административное деление. Ну надо же. За триста лет первый попался, кто спрашивает про индекс.

— А что?

— Никто. Просто никто не спрашивает. Все обычно кричат, плачут, пытаются убежать в туман. А ты — индекс. Это освежает.

Она вернулась к креслу, села и закинула ногу на ногу.

— Значит, слушай, Жека-бухгалтер. Ты находишься в Туманных Пределах. Это отдельный мир, который граничит с вашим по линии снов и страхов. Столица — Сумрачный Утёс, это в дне пути отсюда, если пешком, и часа два, если на попутном кошмаре. Правит нами Канцелярия Кошмаров, а точнее — Совет Страха во главе с лордом Эштоном Гроулом. Налоговый режим у нас один: заплати страхом — спи спокойно. Деньги здесь не в ходу, во всяком случае твои, с большой земли. Валюта у нас — Унции Покоя. Это, как бы тебе объяснить, такое вещество… Квинтэссенция спокойствия. Если ты спокойна — ты богата. Если паникуешь — ты банкрот. Всё просто.

— Унции Покоя, — я записывала информацию в голове, как в таблице. — Конвертируются? Какой курс к рублю?

— Никакой, — Бруха усмехнулась. — Я же говорю: твои деньги здесь не работают. Здесь работает только то, что ты чувствуешь. Твои эмоции — это и есть твой капитал. Так что, дорогая моя, если ты хочешь тут жить, тебе придётся научиться держать себя в руках. В прямом смысле. Потому что если ты начнёшь паниковать, ты не только разоришься, но и привлечёшь Мглу. А она, знаешь ли, не церемонится.

— Лампочки дорогие? — спросила я, вспомнив что-то из своего сна.

— О чём ты?

— Вы сказали — не бойся, а то лампочки перегорают, они дорогие.

Бруха моргнула.

— Я такого не говорила.

— Нет, вы сказали. Или… — я осеклась. — Или это мне тоже приснилось?

В гостиной повисла тишина. Огонь в камине тихо потрескивал, переваривая чьи-то тревоги. За окном сгущались сумерки, и туман прижимался к стёклам, как любопытный сосед.

— Знаешь, — медленно проговорила Бруха, — ты очень странная попаданка. У тебя вещие сны. Это редкость даже здесь, в Пределах. Обычно вещие сны снятся тем, кто имеет связь с Канцелярией. Ты не работала раньше… ну, с архивами?

— Я работала с архивами, но в налоговой. Вряд ли это считается.

— Возможно, и считается. Ладно, — она хлопнула ладонями по подлокотникам. — Давай я покажу тебе твою комнату. Утро вечера мудренее, а ночью здесь вообще думать вредно — мысли путаются и превращаются в кошмары, а кошмары у нас материализуются. Так что лучше просто спать.

Она поднялась — легко, пружинисто, совсем не так, как должны двигаться женщины её возраста, — и направилась к лестнице. Я пошла за ней, прихватив с подноса остатки чая.

Лестница была винтовая, с деревянными ступенями, которые скрипели, но не музыкально, как дверь, а жалобно, по-стариковски. Стены вдоль лестницы были увешаны картинами: пейзажи, натюрморты, чьи-то портреты. Когда мы проходили мимо них, портреты провожали меня взглядами. Я заметила, что на одном из них изображён молодой мужчина в старомодном сюртуке. Он подмигнул мне — быстро, почти незаметно, но я заметила.

— Картины у вас тоже живые? — спросила я.

— Это предыдущие постояльцы, — бросила Бруха через плечо. — Некоторые остались здесь навсегда. Буквально. Не спрашивай, это долгая история, и она тебе не понравится.

Я решила, что спрашивать не буду.

На втором этаже был длинный коридор с рядом дверей, и каждая дверь была разного цвета. Красная, синяя, зелёная, чёрная, белая, золотая. И одна — серая, самая невзрачная из всех. К ней-то меня и подвела Бруха.

— Вот твоя, — сказала она, доставая из кармана ключ. — Серая дверь для серых будней. Шучу. Просто она пока свободна была. Остальные комнаты заняты.

— Кем? — спросила я, оглядываясь на другие двери.

— За красной живёт господин Тибальт. Я о нём говорила. Тихий, платит исправно. За синей — госпожа Морвенна, она лунатик. Собственно, она получила скидку за хронические прогулки по потолку. За зелёной — две сестры, которые постоянно ссорятся, но жить друг без друга не могут. Питаются исключительно ссорами, так что они у меня как автономная электростанция. За чёрной… — Бруха помедлила, — за чёрную лучше не стучать. Там никого нет, но дверь иногда открывается сама. Я её запираю на замок, а она всё равно открывается. Плюнула уже.

— А золотая?

— А золотая — VIP-номер. Сейчас пустует. Жду особого гостя. Может быть, тебя туда переселю, если докажешь свою платёжеспособность. В смысле — спокойствие. Ладно, заходи, — она отперла дверь и толкнула её.

Комната оказалась небольшой, но аккуратной. Узкая кровать, застеленная серым покрывалом — под цвет двери, — стол у окна, стул, небольшой шкаф и умывальник в углу. На стенах — светлые обои с мелким узором, который напоминал строчки из бухгалтерской ведомости (я не шучу — при ближайшем рассмотрении это действительно оказались строчки, только на незнакомом языке). Окно выходило на задний двор, где в сумерках виднелись грядки с чем-то, что слабо светилось в темноте.

— Туалет в конце коридора, — сказала Бруха. — Ванная рядом. Свет включается здесь, — она показала на шнурок, свисающий с потолка. — Только если услышишь, что лампочка трещит, — немедленно выключай и беги вниз. Это значит, что кто-то из постояльцев разволновался и напряжение в сети скачет.

— Какое напряжение? — не поняла я. — У вас же нет электричества.

— Электричества нет, — согласилась Бруха. — А напряжение есть. У нас всё на нервах, я же говорила. В общем, если лампочка трещит — беги.

С этими словами она повернулась и вышла в коридор, оставив дверь приоткрытой.

— И ещё, — донеслось из коридора. — Ванная комната с зеркалом. Ты в него не смотри. Зеркала у нас показывают не отражение, а то, чего ты боишься. Если хочешь умыться — умывайся наощупь. Или попроси воды, я принесу таз.

Я вздохнула.

— Спасибо за предупреждение.

— На здоровье. Спокойной ночи, Жека-бухгалтер. Не бойся. У нас тут хорошо. Почти.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

Некоторое время я просто сидела на кровати и переваривала всё, что случилось за этот бесконечный день. Маршрутка. Туман. Квитанция. Жаба-привратник. Камин, горящий страхами. Картины, которые подмигивают. Двери, которые открываются сами. И хозяйка всего этого безумия — тётушка Бруха, которая даже не удивилась моему появлению.

Я посмотрела на свою сумку, сиротливо притулившуюся у кровати. Ноутбук так и не включился, телефон тоже. Связи с внешним миром не было. Я действительно застряла здесь — как минимум на ближайшее будущее.

Я разделась, оставшись в футболке и брюках (пижама с котятами осталась дома, в Москве, и эта мысль почему-то кольнула особенно остро), и решила всё-таки сходить в ванную. Умыться перед сном — это святое, даже в параллельном мире.

Коридор встретил меня тишиной и полумраком. Лампы на стенах горели вполнакала, давая ровно столько света, чтобы не споткнуться. Где-то в глубине дома что-то поскрипывало — может быть, половицы, а может быть, госпожа Морвенна уже вышла на свою ночную прогулку по потолку. Я старалась не думать об этом.

Ванная комната оказалась в конце коридора, за белой дверью с нарисованным на ней цветком лотоса. Я толкнула дверь, вошла и зажгла лампу, дёрнув за шнурок.

Ванная была роскошной. Я не ожидала такого от пансиона, который держится на нервах и страхах постояльцев. Пол выложен чёрно-белой плиткой, стены отделаны светло-зелёным кафелем, в углу — большая ванна на кованых ножках, рядом — раковина с бронзовыми кранами. Но главное — зеркало.

Оно занимало всю стену напротив двери. Огромное, в тяжёлой золочёной раме, украшенной завитушками и какими-то надписями на неизвестном языке. Оно было старым — стекло по краям пошло мелкими пузырьками, а серебряная амальгама потемнела от времени, — но всё ещё прекрасно отражало.

Я подошла к раковине, стараясь не смотреть в зеркало. Открутила кран — вода пошла холодная, чистая, без запаха. Набрала в ладони, плеснула в лицо. Холод помог. Мысли прояснились.

— Так, — сказала я своему отражению в тазу с водой. — Ситуация следующая. Ты в другом мире. У тебя нет связи с домом. Нет денег, которые здесь принимают. Нет документов, кроме просроченного паспорта и недействующей квитанции. Зато у тебя есть мозги, десятилетний опыт в бухгалтерии и умение не паниковать. Этого должно хватить. Должно.

Я выпрямилась и по привычке, выработанной годами, посмотрела в зеркало.

Лучше бы я этого не делала.

Из зеркала на меня смотрела не я. То есть я — но другая. Та, что в зеркале, была одета в то же самое, что и я сейчас, — футболку и брюки, — но выглядела она иначе. Волосы на отражении были сальными и нечёсаными, глаза — красными от слёз и недосыпа, а лицо перекосила гримаса отчаяния. В руках отражение держало ноутбук — мой ноутбук! — и на его экране горела надпись: «Отчёт не принят. Вы уволены».

А потом картинка сменилась.

Я увидела себя, сидящую за столом в каком-то тёмном помещении, заваленном бумагами. Я перебирала эти бумаги трясущимися руками, и по моему лицу текли слёзы. Я была худая, очень худая, с запавшими щеками и кругами под глазами. Одежда висела на мне мешком. Я что-то бормотала, повторяя одни и те же цифры.

Картинка сменилась снова.

Теперь я стояла посреди пустой квартиры — моей московской квартиры, — но из неё вынесли всю мебель. Только голые стены и пол, покрытый пылью. Я стояла в центре комнаты и смотрела в окно, за которым не было ничего — только серый туман. Я была совсем одна.

Я попятилась.

Зеркало показывало мои страхи. Не просто показывало — оно вытаскивало их из головы, как фокусник вытаскивает платки из рукава, и разворачивало передо мной во всей красе. Страх неудачи. Страх увольнения. Страх одиночества. Страх бедности. Все они мелькали на зеркальной поверхности, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой, и каждая картинка была страшнее предыдущей.

Я увидела себя, унижающуюся перед каким-то начальником — не моим, другим, незнакомым, — умоляющую дать мне работу.

Я увидела себя, роющуюся в мусорном баке.

Я увидела себя, стоящую на мосту и смотрящую вниз, в тёмную воду.

Я увидела себя — старую, сгорбленную, никому не нужную, сидящую в коридоре какого-то учреждения и ждущую приёма, который никогда не состоится.

И тут я разозлилась.

Это было не рациональное решение. Не логический вывод. Это была чистая, незамутнённая злость — эмоция, в которую у меня, как у любого живого человека, иногда превращается страх, если его слишком долго подавлять. И сейчас плотину прорвало.

— Так, — сказала я, и мой голос был тихим, но таким, что зеркало вздрогнуло. В прямом смысле — его поверхность пошла рябью, как вода от брошенного камня. — Значит, это мои страхи? Это то, чего я боюсь? Хорошо. Давай разберём.

Я подошла к зеркалу почти вплотную и упёрла палец в его холодную поверхность.

— Вот это, — я постучала по картинке с увольнением, — это не страх. Это мотивация. Я боюсь увольнения, поэтому я хорошо делаю свою работу. Если меня уволят — я найду другую работу. Я бухгалтер с десятилетним стажем, я востребована на рынке труда. Понятно?

Зеркало мигнуло, и картинка увольнения поблекла.

— Вот это, — я ткнула в изображение одинокой старухи в коридоре, — вообще бред. У меня есть друзья. У меня есть коллеги. У меня есть родители, которые, может, и забывали меня в детстве, но сейчас звонят каждую неделю. Я не буду одна. У меня не тот характер, чтобы оставаться одной.

Картинка старухи задрожала и начала расплываться.

— Вот это, — я ткнула в самую страшную картинку, ту, где я стояла на мосту, — это вообще не про меня. Я — боец. Я не сдаюсь. Я не прыгаю с мостов, я строю мосты. Бухгалтерские, в смысле — балансовые. Но тоже мосты. Ты меня поняло?

Зеркало молчало.

— А вот это, — я обвела пальцем сразу несколько картинок, — бедность, унижение, потеря всего — это общие страхи. Они есть у всех. Они сидят в подсознании у каждого человека, который хоть раз терял работу или не мог заплатить за квартиру. Это не уникально. Это банально. Ты мне ещё налоги покажи, вот тогда я, может быть, испугаюсь!

И тут зеркало сделало нечто, чего я от него не ожидала.

Оно показало налоги.