Читать книгу: «Лорд и леди Шервуда. Том 5»

Ни уклоняться от битвы нельзя, ни самому искать битвы: тогда и победа будет славнее.

Иоанн Златоуст

Туда приходят и сыновья… Все садятся рядом и ведут разговор, вспоминая свои тайны и беседуя о минувших событиях… И от них-то пойдет столь великое потомство, что заселит оно весь мир… И, верно, покажется тебе чудесным, что солнце породило дочь, не менее прекрасную, чем оно само, и дочь последует путем матери… И если ты станешь расспрашивать дальше, не знаю, откуда ждать тебе ответа, ибо не слыхивал я, чтобы кому-нибудь поведали больше о судьбах мира. Довольствуйся тем, что узнал.

Младшая Эдда

Веардрун

Глава шестнадцатая

Джеффри вместе с теми же двумя ратниками, с которыми задержал Марианну, проводил ее к тому самому месту, где она повстречалась с ними. Обернувшись к товарищам, он приказал им остаться и ждать его, а сам вместе с Марианной поехал дальше – от окраины Шервуда в его чащобы. Они ехали бок о бок в полном молчании, и Марианна, забыв о спутнике, в мыслях вернулась к встрече с Гаем, к нему самому.

Вспоминая все, что произошло, каждое слово, которое они сказали друг другу, облик Гая, она думала о том, что и для него настала пора перемен, и он изменился. Надломленный смертью сына, раздавленный тяжестью вражды, он в то же время вернул себе отблеск тех свойств, благодаря которым он когда-то представал перед ней в выгодном для него свете. Ничего не забыв ему, не простив его, она тем не менее не могла сейчас отказать Гаю в достоинстве, с которым он держался. Она даже признала за ним подобие благородства, толкнувшего его поступиться давней дружбой с Брайаном де Бэллоном ради нее, Марианны. И она испытывала жалость к нему: несмотря на все беды, что он принес Робину и ей, она все равно жалела его, оплакивавшего сына.

– В то утро весь замок проснулся от его крика. Он кричал, как смертельно раненный зверь, – внезапно сказал Джеффри, повернув голову к Марианне, и она поняла, что он говорит о Гае, словно ему передались ее мысли.

Смущенный ее пристальным взглядом, Джеффри признался:

– Простите, леди Марианна, полог шатра не очень плотный, и я слышал ваш разговор.

Она едва заметно склонила голову, принимая его извинения. Осмелившись, Джеффри твердо сказал:

– Он не такой дурной человек, каким может казаться.

Марианна смерила провожатого удивленным взглядом и усмехнулась с откровенной иронией.

– И все же это так, поверьте! – и Джеффри негромко вздохнул: – Если бы вы приняли его предложение десять лет назад, он не стал бы таким. Ведь рядом с вами в нем открывалось все хорошее, что есть в его душе, а дурное, злое уходило.

Тут уже Марианна не выдержала и звонко расхохоталась. Джеффри бросил на нее укоризненный взгляд и с необычайным жаром воскликнул:

– Если бы вы знали, ваша светлость, как мы все молились тогда о том, чтобы дело между вами сладилось и вы вошли бы в замок сэра Гая госпожой и супругой!

Продолжать смеяться значило бы оскорбить его – такого пылкого в своей искренности, с которой он открыл ей то, о чем она никогда не подозревала. Марианна глубоко вздохнула.

– Джеффри, – сказала она и увидела: он польщен тем, что она назвала его по имени, впервые за все годы, что знала его. – Ты ведь многое видел из того, что случилось между твоим господином и мной. Ты знаешь его лучше меня и не можешь не понимать, что если бы я вышла за него замуж, то поплатилась бы за это слишком скоро!

– Мы все понимали это, зная крутой нрав сэра Гая и ваше свободолюбие, – усмехнулся Джеффри. – Но и слуги, и ратники – все до единого! – поклялись защищать вас от его гнева, так чтобы и вы не пострадали, и его чувства остались не задетыми.

Марианна даже не нашла слов от изумления, которое в ней вызвало это признание. Она представила, сколько бдительных глаз следили бы за каждым шагом Гая и самой Марианны, чтобы успеть предотвратить ее неосторожный поступок, его вспышку гнева, – и снова едва не рассмеялась. Но лицо и взгляд спутника не располагали к веселью. И, вспомнив теперь все то, что она не смогла простить Гаю, Марианна печально улыбнулась.

– Благодарю тебя за добрые намерения, Джеффри, но кто знает, как бы вы поступили в действительности. Ведь ваша клятва осталась только на словах, а до дела не дошло.

Он прищурился, посмотрел на нее так, словно хотел что-то сказать, но передумал – плотно стиснул губы и покачал головой, отказав в откровенности не ей, а себе.

Еще четверть часа пути неспешной рысью – и Джеффри осадил коня.

– Все, леди Марианна! Дальше я вам не провожатый. Там уже ваши друзья угостят меня десятком стрел, прежде чем я успею их заметить, да и вас по ошибке могут застрелить вместе со мной.

– Тогда возвращайся, – ответила Марианна, не сводя глаз с тропинки, уводившей в глубь леса. – Ты исполнил приказ сэра Гая в точности, как всегда исполнял.

Джеффри вскинул голову, заподозрив в ее словах упрек, а упрекнуть она его могла бы – если не во многом, то в одном поступке с полным правом. Но Марианна, уже не глядя на него, лишь махнула рукой, указывая на обратный путь.

– Храни вас Бог, леди Марианна! – сказал Джеффри и почтительно склонил перед ней голову.

Они одновременно пришпорили лошадей. Джеффри помчался назад, а Марианна въехала под своды высоких деревьев, которые сомкнулись над ее головой зеленым шатром. На маленькой лужайке она остановила коня и, не спешиваясь, переоделась в зеленую куртку вольного стрелка. Теперь ей предстояло найти Робина и остальных. Сердце подсказывало, что она найдет их в старом монастыре, который и в прежние годы служил домом лорду Шервуда. Она помнила дорогу к монастырю так отчетливо, словно покинула его только вчера. Ее позабавило воспоминание о том, как она плутала по лесу, когда впервые искала лагерь Робина в Шервуде. Сейчас в ее памяти была каждая тропинка, каждый поворот, но все же следовало заручиться провожатым, чтобы случайно не нарваться на неприятности, если ей повстречаются стрелки, с которыми она окажется незнакома.

Придя к этому решению, Марианна направила верного иноходца по одной из тропинок, которая так или иначе должна была привести ее к дозорному посту, даже если Робин изменил систему охраны леса. Ей пришлось ехать дольше, чем она рассчитывала, и она начала сомневаться в том, что правильно помнила принципы, по которым могли размещаться посты, как вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Оглядываясь по сторонам, Марианна медленно натянула поводья, сдерживая иноходца, – и самое время! Возле передних ног коня в землю вонзилась стрела. Иноходец коротко заржал и вскинулся на дыбы.

– Назови себя! – услышала Марианна громкий отрывистый приказ. – Ты в зеленой куртке, но я не знаю тебя! Кто ты, что делаешь в Шервуде? И помни, что ты под прицелом!

Бесконечная радость затопила ее сердце при звуке этого голоса. Марианна рассмеялась и тряхнула головой, сбрасывая на плечи капюшон.

– Меня ты не узнал, но коня-то мог бы признать!

Ее смех и голос разнеслись во влажном воздухе недалеко, но достаточно, чтобы быть услышанными. Сверху стремительно зашуршала листва, и Марианну сдернули с седла руки Вилла.

– Марианна?! – выдохнул Вилл, глядя на нее так, словно не мог поверить своим глазам.

Она улыбнулась, и его янтарные глаза брызнули улыбкой в ответ, ослепив Марианну медовым сиянием. Не сдержавшись, Вилл припал к ее губам быстрым поцелуем, подхватил на руки и закружил, смеясь и повторяя ее имя:

– Марианна!

– Вилл, ты с ума сошел! – сердито воскликнула Марианна, пытаясь вырваться из его сильных рук, но ее глаза сияли радостным серебристым светом. – Немедленно поставь меня на ноги!

– С ума я сошел давно, – с озорством ответил Вилл, – а сейчас я только рад видеть тебя! Бесконечно рад! Да если бы ты знала, как мы все ждали тебя! Убедись сама!

Он громко свистнул, и с дерева спрыгнул Бранд. Увидев Марианну, он радостно ахнул, бесцеремонно вырвал ее из объятий Вилла и прижал к своей груди с такой силой, что Марианна сдавленно пискнула.

– Наша леди наконец-то вернулась! – крикнул Бранд так, словно сообщал эту новость всему Шервуду. – Как же все будут счастливы твоему возвращению, Марианна! А Робин убьет тебя, как только увидит!

Все это он выпалил на одном дыхании, и Вилл расхохотался, увидев, как брови Марианны подпрыгнули вверх.

– Ничего, Мэриан, мы все падем ниц перед Робином, чтобы он помиловал тебя! Бранд, возвращайся на пост, а я отвезу нашу леди домой.

Бранд неохотно забрался обратно на дерево. Вилл подсадил Марианну в седло и свистом подозвал Эмбера, который тут же выбежал к хозяину из густых ореховых зарослей. Они недолго ехали рысью по тропинке бок о бок, пока Вилл не попросил Марианну:

– Позволь, я повезу тебя сам!

Едва она успела ответить, как он подхватил ее с седла и усадил на Эмбера перед собой. Марианна прислонилась спиной к груди Вилла и позволила себе откинуть голову ему на плечо. Ей стало хорошо и спокойно, словно время остановилось и мир вокруг тоже замер в благостной тишине, нарушаемой только птичьим щебетом.

Отдыхая душой и телом, Марианна из-под ресниц смотрела на небо, украшенное кружевами зеленых ветвей, как вдруг поймала мгновенный взгляд Вилла. Он тут же отвел глаза, но она успела заметить в их глубине тень затаенной печали.

– Что, Вилл? – спросила она и, не услышав ответа, повернула голову так, чтобы увидеть его лицо.

Вилл был очень грустным, словно его не переполняла радость от встречи с Марианной какую-то четверть часа назад.

– Кажется, ты не так уж обрадован, – заметила Марианна.

Встретив ее встревоженный взгляд, Вилл глубоко вздохнул и улыбнулся. Переложив поводья в одну руку, он обнял другой рукой Марианну и бережно прижал к себе.

– Нет, милая, я рад. Сердцем я радуюсь тому, что ты вернулась, а разумом понимаю, что Робин был прав, не взяв тебя с собой в Шервуд. Нам и в начале лета было очень непросто. Ни одной минуты покоя! Но сейчас наше положение изменилось, Марианна, ты даже не знаешь, насколько оно изменилось!

– Ошибаешься, знаю, – ответила Марианна и, успокаивая Вилла, погладила по руке, обнимавшей ее стан. – Все знаю, Вилл. И о войске, которое Иоанн высылает в Ноттингемшир, и о том, что в Шервуде осталось много меньше людей, чем было, когда вы вернулись.

– А если знаешь, то почему не осталась в Веардруне? – спросил Вилл, постаравшись смягчить резкость и голоса, и вопроса.

– Действительно, почему я не забилась в какой-нибудь кладовой, где не было бы даже окна, и не заперла накрепко двери! – усмехнулась в ответ Марианна.

Вилл рассмеялся и потерся щекой о висок Марианны.

– Моя милая, храбрая воительница Саксонка! Твоя отвага и стремление быть рядом с нами, когда дела приняли плохой оборот, делают тебе честь! – тихо говорил он. – Но скоро здесь станет тошно даже лесной нечисти, не то что мужчинам. А ты!

Он сокрушенно покачал головой.

– И что, во всем Шервуде царит такое настроение? – спросила Марианна. – Что-то на лице Бранда я не заметила ни уныния, ни отчаяния.

– Нет, конечно, – усмехнулся Вилл. – У всех стрелков боевой дух на высоте и настроение бодрое. Они, как всегда, уверены в Робине и не сомневаются, что он обо всем позаботился, все рассчитал и придумал, каким волшебным образом мы одолеем несметное число ратников, которых Иоанн послал истребить нас.

– А Робин? – тихо произнесла Марианна.

– Улыбчив, собран, стремителен, вездесущ. Он такой, каким его и хотят видеть. Но со мной и с Джоном брат позволяет себе быть самим собой, не скрывая от нас своих мыслей.

– И какие у него мысли?

– А какие они могут быть? – вздохнул Вилл. – Он же воин до мозга костей и прекрасно осознает наше положение. Так что в словах Бранда о том, как он отнесется к твоему появлению в Шервуде, кроется немалая толика здравого смысла. Пока у тебя есть время до встречи с ним, советую тебе продумать все, что ты ему скажешь, объясняя неповиновение его воле.

– Именно повиновение и привело меня в Шервуд, – ответила Марианна и, обернувшись к Виллу, многозначительно добавила: – Повиновение Фрейе.

Вилл поднял бровь и, прищурившись, посмотрел на Марианну долгим взглядом.

– Фрейя! – тихо выдохнул он и покривил губы, словно от боли. – Удачное время она нашла, чтобы напомнить тебе о старом долге! И надо же, я сам когда-то заставил тебя просить ее о помощи!

– У нас не было выбора, – сказала Марианна и снова легла затылком ему на плечо. – Ни у тебя, ни у Робина, ни у меня. Не о чем жалеть, Вилл!

Вместо ответа он крепче сжал ее стан и снова дотронулся губами до ее макушки. Почувствовав, как его дыхание невольно участилось, Марианна слегка напряглась и тут же услышала ровный, немного насмешливый голос Вилла:

– Не обижай меня недоверием, милая! Я ведь говорил тебе: не бойся, ничего и никого не бойся рядом со мной. Даже меня самого.

Марианна расслабилась и погладила Вилла по руке с безмолвной просьбой извинить ее.

– Ты также говорил, чтобы я иной раз держалась от тебя подальше, – рассмеялась она.

– Не в этот раз, – рассмеялся в ответ Вилл и, бросив взгляд по сторонам, пришпорил коня. – Давай-ка поторопимся! Уже смеркается.

Эмбер помчался широким галопом, Колчан в поводу – следом за ним. Больше Вилл и Марианна не разговаривали, лишь отзывались на оклики стрелков, встречавшихся им по дороге. Их провожали громкие возгласы ликования, когда стрелки убеждались в том, что в седле перед Виллом действительно Марианна и что леди Шервуда вернулась в свои истинные владения.

Вот и знакомая поляна перед лагерем, покосившийся от времени навес коновязи: им было некогда подправить его. И, как прежде, широко распахнуты двери, из которых на поляну падал большой квадрат света, маня войти внутрь. На пороге замаячил высокий стройный силуэт.

– Отец? – раздался негромкий оклик.

– Да, сынок! – отозвался Вилл, спрыгнув с коня и подав руку Марианне. – И не один, а с гостем. Робин вернулся?

– Нет, – ответил Дэнис, делая шаг навстречу Виллу, – а гость дорогой? Как в старые добрые времена?

– Дороже и быть не может! – с ласковой усмешкой сказал Вилл и подтолкнул Марианну к дверям трапезной, забрав у нее тяжелые седельные сумки.

Марианна вступила в полосу света, падавшего на траву из дверей, и Дэнис, увидев, кто перед ним, застыл как вкопанный.

– Леди Мэри! – выдохнул он и, бросившись к Марианне, порывисто стиснул ее в объятиях. – Леди Мэри! Неужели это и вправду ты?!

– Я, Дэн! – смеясь, ответила Марианна, барахтаясь в объятиях юноши. – А ты сейчас раздавишь меня!

Окинув Дэниса взглядом, она удивленно присвистнула:

– Как же ты возмужал, малыш!

– А ты все та же! – рассмеялся Дэнис, отпуская Марианну. – Прекрасна, как королева, одета в мужской наряд и свистишь, как мальчишка!

Замедлив шаг на пороге трапезной, Марианна еще раз посмотрела на Дэниса. Он и год назад был ростом с Вилла, но теперь еще и раздался в плечах. Его руки, темневшие загаром из-под завернутых до локтей рукавов рубашки, были руками взрослого мужчины, а не юноши, каким Марианна его помнила. Не удержавшись, Марианна провела пальцами по плечу Дэниса, а он вдобавок напряг мускулы, хвастаясь перед ней своей силой. Черты его лица приобрели еще большее сходство с Виллом, только в живом и подвижном лице сына не было и намека на сдержанность, присущую отцу. Янтарные глаза Дэниса искрились лукавой усмешкой, и весь его облик свидетельствовал о том, что жизнь в Шервуде была ему не в тягость, а в удовольствие, и немалое. Но в то же время его движения, взгляд исполнились уверенности и ощущением спокойной силы, отличавшими облик и его отца, и крестного. Дэнис стал воином.

Поймав взгляд Марианны, он шаловливо улыбнулся.

– Со спины меня часто принимают за отца, – сказал он и, понизив голос, шепнул: – Ты уверена в том, что не поспешила распорядиться своим сердцем, леди Мэри? Может быть, тебе стоило подождать чуть меньше десяти лет?

В ответ Дэнис немедленно получил легкий подзатыльник от Вилла и, расхохотавшись, взял Марианну за руку и стремительным шагом провел ее на середину трапезной.

– Посмотрите, кто к нам приехал! – объявил он. – Теперь старый Шервуд непобедим, раз в него вернулась Саксонка! Наша леди Шервуда!

Несколько секунд тишины – и стены трапезной сотряслись от радостных криков. Марианна, смеясь, переходила из объятий в объятия. Ее глаза невольно заблестели от светлых слез при виде стольких знакомых лиц. Джон даже подкинул ее вверх, словно она была маленькой девочкой. Эллен, Кэтрин и Мартина сомкнулись вокруг нее, наперебой целуя Марианну.

– Вот только что скажет Робин? – раздался над щебечущим женским кружком полный сомнения голос Джона.

– А что Робин? Посердится немного и перестанет! – тут же откликнулась Кэтрин, подавляя звонким уверенным голосом сомнения мужа. – Он ведь тоже по ней соскучился!

– Надеюсь, что достаточно сильно, – кашлянул в кулак Джон.

– Пойдем, пойдем! – заторопила Кэтрин Марианну. – Тебе надо помыться с дороги и переодеться, а времени до приезда Робина осталось не так уж много.

Она увлекла Марианну за собой. В комнате, которую Робин в прежние годы делил с Марианной, царила чистота, наведенная не знающими устали руками Кэтрин, но больше не было ни намека на тот особый уют, который могло создать только женское присутствие. В воздухе стоял сильный запах вереска и можжевельника, устилавших пол. Камин был чисто выметен и пуст, таким же пустым был стол, кровать застелена покрывалом из черного сукна.

– Он здесь и не живет-то, Мэриан, – вздохнула Кэтрин. – Только ночует, да и то не каждую ночь. Все время на ногах! Смотрю на него и поражаюсь: откуда у Робина столько сил?

Сложив в углу сумки с вещами и лекарствами, Марианна сняла плащ, пояс с оружием положила на скамью у стены, колчан с луком и стрелами привычно повесила на вбитый в стену крюк. Достав из сумки гребень, туфли и сверток с дарами Фрейи, она пошла в купальню, где Кэтрин уже наполнила для нее одну из ванн теплой водой, щедро плеснув в воду туда лавандового масла. У нее был даже ромашковый отвар наготове, чтобы сполоснуть волосы Марианны!

Погрузившись в воду до подбородка, Марианна вверила себя заботам Кэтрин. Та же проворно взбивала мыльную пену на волосах Марианны и говорила без умолку. Слушая подругу, Марианна поняла, что Вилл ошибался, считая, что только Робин, Джон и он сам знают о действительном положении дел Шервуда. Во всяком случае, в отношении Кэтрин он точно заблуждался: у Джона по-прежнему не было тайн от жены.

– Что же будет, Мэриан? – с отчаянием шептала Кэтрин. – Скоро придут войска короля, а нас так мало в сравнении с ними! Неужели все погибнут?! Женщин-то Робин собирается отправить в безопасное место, где ратники нас не достанут. Но мужчины! Они же полягут все до единого!

– Нет, – тихо, но твердо сказала Марианна, положив ладонь поверх руки Кэтрин.

Та посмотрела на нее полными слез глазами и увидела в глазах Марианны такую уверенность, что слезы понемногу высохли и Кэтрин робко улыбнулась, почувствовав в сердце росток надежды.

Она помогла Марианне не только вымыться, но и расчесала ее волосы, и просушила их у огня. Она хотела помочь и с одеждой, но Марианна, помня наказ Фрейи, мягко, но непреклонно выпроводила Кэтрин из купальни.

В трапезную Марианна вышла в длинном плаще поверх платья. Не уложенные в косы волосы светлым водопадом струились по плечам и спине, прижатые на голове тонким золотым обручем. Плащ был наглухо застегнут у самой шеи и ниспадал до пола, открывая руки Марианны, обнаженные от плеч до запястий и высвобожденные из-под плаща в боковые прорези, но не позволяя увидеть даже краешек платья. Вилл окинул Марианну взглядом и поинтересовался:

– Под этим плащом скрывается какой-то особенно ослепительный наряд? И ты хочешь сразить им Робина?

– Именно, – мельком улыбнулась ему Марианна и обернулась к дверям трапезной.

Ее глаза были прикованы к ним, и Вилл, почувствовав ее напряжение, успокаивающим жестом положил ладонь на плечо Марианны.

– Не волнуйся так! – негромко сказал он – Не убьет же он тебя, в самом деле!

– Весь Шервуд попросит Робина сменить гнев на милость! – пророкотал над ухом Марианны бас Джона.

– Вы думаете, он уже знает, что я здесь? – спросила Марианна, не отрывая глаз от распахнутых дверей.

– Даже не сомневайся! – рассмеялся Вилл. – Весть о твоем возвращении в Шервуд разлетелась, как лесной пожар. Будем надеяться, что по пути домой Робину хватит времени справиться с гневом на тебя!

Только он это сказал, как снаружи послышались приближающийся топот копыт и звонкое ржание, по которому Марианна узнала Воина. Вороной увидел гнедого Колчана и не смог удержаться и не бросить вызов давнему сопернику. Одна краткое мгновение – и в трапезную стремительным шагом вошел Робин. Мгновенно отыскав взглядом Марианну, он убедился в том, что глаза его не обманывают – это и в самом деле она, и крепко сжал губы. Марианна встретила взгляд Робина и поняла, что очень ошибалась, посчитав, что ей довелось ранее видеть мужа в состоянии наивысшей степени гнева.

В сузившихся глазах лорда Шервуда полыхнули такие молнии, что Джон, поперхнувшись, кашлянул, и даже ладонь Вилла, остававшаяся на плече Марианны, едва заметно дрогнула. Не спуская глаз с Марианны, Робин медленно сложил руки на груди, и от этого, казалось бы, простого движения повеяло такой угрозой, что все стрелки, что были в трапезной, невольно замолчали. Их взгляды скрестились на лорде Шервуда, и кто-то робко сказал:

– Не сердись на нашу леди, Робин!

Он ничего не ответил, лишь по его губам пробежала очень недобрая улыбка. Марианна в ответ вскинула голову, подняла руку к застежке плаща и повела плечами. Плащ соскользнул с нее, упав на руку Вилла, и Марианна осталась в ослепительно белоснежном платье без рукавов. Она молча вышла на середину трапезной и остановилась перед Робином. В свете огня, пылавшего в очаге, ее платье, обруч на голове, волны светлых волос засияли, окутав всю фигуру Марианны солнечным ореолом.

– Вестница! – прорезал тишину ликующий возглас Эдгара. – Прекрасная и грозная Фрейя прислала нам свою вестницу!

– И она в белом убранстве! – подхватил его рокочущий бас Джона. – Значит, боги даруют нам победу в сражении!

Тишина разлетелась на осколки от торжествующих криков стрелков. Марианна молчала, продолжая пристально смотреть на Робина, и его лицо немного смягчилось. Помедлив, он вынул из ножен Элбион и, держа его на ладонях плашмя, протянул меч Марианне. Она возложила на клинок ладони, и сталь вспыхнула ослепляющим небесным огнем.

– Прими меч, который благословили боги, Воин Одина! – сказала Марианна, отнимая руки от Элбиона. – И сам прими дарованное тебе благословление богов и весть, которую они послали со мной!

Лорд Шервуда на миг склонил голову, убрал меч обратно в ножны и вновь посмотрел на Марианну.

– Посланница Фрейи, прими и ты мою благодарность за добрые вести, что принесла мне и моим воинам! – ответил он, и его слова были подхвачены стрелками, которые вскинули мечи в приветственном салюте.

– Слава нашей леди! – грянуло, как из единой груди, и ударилось о своды трапезной.

Робин улыбнулся – теперь уже без малейшего намека на гнев – и подал Марианне руку. Вместе с ней он подошел к Кэтрин и сказал обыденно и немного устало:

– Накрывай столы к ужину, мой дружок!

Заметив, как бледна Кэтрин, что только огромные агатовые глаза и видны на ее лице, Робин встревожился:

– Что с тобой? Тебя кто-то напугал?

– Ты! – ответил за жену Джон и, поймав удивленный взгляд Робина, покрутил головой: – Так нельзя, Робин! Ты испугал не только Кэт, но и всех нас!

– Да, братец! – с усмешкой подтвердил слова Джона Вилл. – Когда ты смотрел на Марианну, я подумал, что ты вот-вот испепелишь ее взглядом! Признаюсь, я тоже испугался за нее.

Робин насмешливо фыркнул и посмотрел на Марианну.

– И только моя леди осталась, как всегда, бесстрашной! – сказал он с едва различимой ласковой ноткой. – Пойдем, Мэри, поговорим без свидетелей.

– Надеюсь, разговор будет мирным? – нахмурился Джон, а Вилл, напротив, широко улыбнулся и одновременно с Джоном спросил:

– Вас ждать к ужину?

– Непременно! – ответил Робин сразу на два вопроса.

Рука об руку Робин и Марианна пошли в комнату Робина, которая снова стала приютом для них обоих. Ни он ни она не сказали друг другу ни слова, но Марианна не ощущала в молчании тягостности: ей было хорошо и легко идти рядом с ним, чувствовать ладонью тепло его пальцев, виском – тепло его дыхания. Войдя в комнату, Робин улыбнулся и, когда Марианна вопросительно посмотрела на него, сказал:

– Давно ли ты вернулась, и вот уже все здесь дышит тобой. Даже воздух напоен ароматом ромашкового отвара и запахом имбирного стебля!

Он снял с себя оружие, она подала ему чистую одежду и полотенце. Он посмотрел на нее и спросил:

– Поможешь мне?

– Конечно, – ответила Марианна. – Иди, я только переоденусь и приду к тебе.

Он ушел, она сменила одежды вестницы на простое платье из светлого льняного полотна и поспешила следом за ним в купальню. Он уже сидел в ванне, положив на ее края руки, откинув голову и закрыв глаза. Она окатила водой его волосы и принялась намыливать их.

– Устал, Робин? – тихо спросила Марианна.

Он усмехнулся и после недолгого молчания ответил:

– Очень! Особенно много сил отнимало понимание обреченности в предстоящем сражении и уверенность остальных, что я сумею найти выход. Фрейя прислала тебя очень вовремя. Как ты воодушевила весь Шервуд одним лишь своим появлением! А то, что ты явилась победной вестницей, стало для всех просто неоценимым даром.

Она промыла его волосы чистой водой и принялась тереть жесткой мочалкой его шею, плечи, руки и грудь.

– Улыбнись, милый! – попросила Марианна. – А то я подумаю, что ты все еще сердишься на меня!

Он посмотрел на нее из-под ресниц и, склонив голову, поцеловал ее тонкое запястье.

– Уже нет. Хотя, когда дозорные сказали мне!.. – Робин с легкой усмешкой покачал головой. – Я дал себе слово в том, что на этот раз не втяну тебя сам и не позволю тебе втянуться в эту войну. И вдруг узнаю, что ты в Шервуде! Дозорные ликуют, я еду домой, и весь мой путь сопровождает такое же ликование. А меня всю дорогу до дома лихорадило от ярости на твое ослушание. Если бы ты еще хоть минуту помедлила, прежде чем сбросить плащ, я бы не ручался за себя!

Он возмущенно хмыкнул, словно тень былого гнева на Марианну вновь пронеслась над ним и коснулась его крылом.

– Фрейя нашла удачное время взыскать с тебя старый долг! – сказал Робин. – Удачное для тебя! Я не хотел брать тебя в Шервуд, а теперь вынужден смириться! Легко было отдариваться, Марианна?

– Нет, – ответила она, глядя ему в глаза. – Это правда, что мое сердце рвалось сюда, к тебе. Но оставить дочерей, даже под опеку Реджинальда и присмотр леди Маред, было очень тяжело.

Он был готов идти в трапезную, но не спешил, стоя перед Марианной и изучая ее задумчивым и грустным взглядом.

– Ладно! Будь что будет, но расставаться больше не станем, – наконец глубоко вздохнул Робин и, притянув Марианну к себе, поцеловал в лоб. – Добро пожаловать домой, моя леди!

Она прильнула к нему. Ее взгляд упал на ямку между его ключицами – там еще дрожала и переливалась капелька воды, – и Марианна, не удержавшись, дотронулась губами и поймала эту капельку. По его рукам, обнимавшим ее, пробежала едва заметная дрожь, и он сказал так, что она наконец услышала добрую и бесконечно любимую ею улыбку в его голосе:

– Мэри, не соблазняй меня! Ведь я обещал, что мы выйдем к ужину и вместе со всеми сядем за стол!

Но, не устояв перед нежным трепетом ее тонкого тела, прильнувшего к нему каждой своей частицей, Робин склонил голову и поцеловал Марианну таким долгим поцелуем, что он мог бы длиться бесконечно.

– Наконец-то! – прошептала Марианна, когда поцелуй оборвался. – Я уже отчаялась дождаться!

– Я долго раздумывал, милая! Все-таки вестница самой Фрейи! Да можно ли тебя вообще целовать?

Вместо ответа она обвила руками его шею и сама прижалась губами к его губам.

– Я не вовремя! – услышали они насмешливый голос Вилла. – Или, напротив, в самое время! Жаркое стынет, все ждут вас, но мало кто верит, что вы придете в трапезную!

– А ты решил убедиться собственными глазами, стоит нас ждать или нет? – рассмеялся Робин, отрываясь от губ Марианны, и обернулся к Виллу: – Я ведь обещал, и мы идем.

Втроем они вышли в трапезную, и Робин невольно усмехнулся, заметив, что стрелки расселись за столами, но никто из них не притронулся ни к еде, ни к вину. Все в одинаковом напряжении смотрели на коридор, ожидая, что решит лорд Шервуда в отношении Марианны и как поступит с ней. И когда они наконец появились, по улыбке Робина, по его руке, приобнявшей Марианну за плечи, все поняли, что он не станет ее отсылать. И тогда в трапезной грянул громкий возглас:

– Честь и слава лорду и леди Шервуда!

Зазвенели кубки, руки потянулись к блюдам за хлебом и кусками жареного мяса. Оживление, охватившее стрелков, так напомнило о прежней жизни в Шервуде, что все прониклись ощущением того, что впереди долгая череда дней, недель и лет. И предстоящее со дня на день сражение с королевскими ратниками отодвинулась так далеко, словно его вообще могло не быть. А если оно и случится, то стрелки не сомневались в победе: их возглавлял Робин, рядом с ним была Марианна, так кто мог бы одержать верх над вольным Шервудом?

– Через несколько дней наступит конец августа, – сказал Робин, и его слова были услышаны всеми. – Нет никаких причин для того, чтобы мы нарушили давнюю традицию и не объявили праздник.

Его предложение было подхвачено одобрительным гулом. Все возвращалось, и Шервуд, как в прежние годы, снова простится с уходящим летом.

– Милые наши дамы, вас мало, – сказал Робин, посмотрев на Марианну, Кэтрин, Эллен и Мартину. – Но оставшихся дней вам хватит, чтобы достойно подготовиться к празднику. Отец Тук обещал приехать и привезти вино. Мы настреляем вам дичи к столу. И пусть на нем будут только мясо, хлеб и вино – нам вполне хватит этой скромной трапезы, чтобы праздник получился на славу.

– Вы только настреляйте дичи, а мы уж сумеем так приготовить ее, чтобы вы не пожаловались на однообразие! – с жаром пообещала Кэтрин, прямо сейчас прикидывая в уме, какое мясо чем приправить: что – ягодами можжевельника, что – орехами, что – пряными травами.

Стрелки еще оставались за столами, когда Робин уже рассылал дозорных и отдавал указания на предстоящую ночь. Марианна в это время вместе с Эллен выкладывала на блюдо нарезанные ломти только что поджаренной оленины. Почувствовав на себе взгляд Робина, она оглянулась на него и, улыбнувшись, сама того не заметила, как поставила блюдо мимо стола.

– Мэриан! – ахнула Кэтрин, торопясь собрать осколки и куски оленины.

Робин расхохотался и, не дав Марианне опомниться, подхватил ее на руки.

– Отправляйтесь уже! – фыркнула Эллен. – Я давно все для вас приготовила!

Не отпуская Марианну с рук, Робин стремительно вышел из трапезной, свистом подозвал Воина и сел в седло, усадив Марианну перед собой.

Он вез ее так же, как днем Вилл, – обнимая одной рукой за стан и прижимая к груди, то и дело дотрагиваясь поцелуями до ее макушки. Но если с Виллом Марианна испытывала радость, то сейчас, рядом с Робином, ее охватило чувство беспредельного счастья. Слыша стук сердца Робина, чувствуя на виске тепло его дыхания, она могла так ехать с ним бесконечно, не думая ни о чем, лишь бы он оставался рядом.

Но тропинка довольно быстро привела их к дому Эллен. Марианна подождала, пока Робин расседлает Воина, и, вложив руку в его ладонь, вместе с ним вошла в дом. Переступив порог, они посмотрели по сторонам, потом друг на друга и улыбнулись.

– И когда она только успела? – с веселым удивлением спросила Марианна.

– Успела! Наверное, тоже боялась, что я немедленно выдворю тебя из Шервуда, и решила сделать все, чтобы этого не произошло, – рассмеялся Робин.

Приглушенный свет огня, догоравшего в очаге, осветил кровать, застеленную чистыми простынями, стол, на котором стояли два кубка, кувшин с вином и глиняное блюдо с крупными ягодами. Глядя на них, Марианна прошептала:

– Хочешь первой в этом году земляники?

– Ты тоже вспомнила? – Робин улыбнулся и обнял Марианну, сомкнув руки на ее груди. – На этот раз она не первая, а, наверное, последняя в этом году.

Поцеловав ее в макушку, он выпустил Марианну из объятий, чтобы снять с себя оружие. Марианна подложила дров в очаг, и огонь занялся с новой силой. Робин перенес к очагу кубки, кувшин и блюдо с земляникой и расставил все на полу. Сняв с себя куртку и сапоги, он сел возле очага, привалившись спиной к стене, и Марианна устроилась рядом с ним. Она разлила вино по кубкам и подала один Робину. Он обнял ее за плечи, привлекая к себе, и она уютно устроилась головой у него на груди.

– Расскажи мне о Гвен и Лу, – попросил Робин.

Марианна стала рассказывать о дочерях, стараясь не упустить ни одной милой мелочи, связанной с девочками, понимая, что ему дорого каждое слово, любое ее воспоминание о Гвендолен и Луизе. Когда она умолкла, Робин глубоко вздохнул и, закрыв глаза, печально улыбнулся.

– Хотел бы я знать, какое чудо должно свершиться, чтобы мы одолели ратников, превосходящих нас числом в несколько раз! – тихо сказал он.

– Может быть, чудо заключается в том, что Иоанн поручил командовать ратниками не Гаю, а Брайану де Бэллону? – предположила Марианна.

– И ты думаешь, что даже при этом условии Гай отойдет в сторону? – усмехнулся Робин.

– Мне показалось, что его намерения именно таковы, – ответила Марианна.

Его рука, обнимавшая плечи Марианны, вздрогнула и напряглась. Движением ладони Робин резко поднял ее подбородок, заставив Марианну вскинуть голову, и посмотрел ей в лицо потемневшими от тревоги глазами.

– Как ты сумела узнать о его намерениях?!

Марианна рассказала ему о встрече с Гаем, о разговоре с ним, рассказала, как он обошелся с Бэллоном, и передала просьбу Гая о поединке.

– Вот как! – усмехнулся Робин и задумчиво прищурил глаза. – Значит, Гай наконец обрел долгожданную свободу, если отважился на подобную просьбу.

– Свободу? – удивленно переспросила Марианна.

Глубоко вздохнув, Робин сказал:

– Помнишь, ты когда-то говорила мне, как отец Тук пытался отвести тебя в сторону, как можно дальше от мыслей о свободе?

– Да. Он сказал, что свобода приобретается ценой страданий, которые под силу не всякому человеку.

– В этом он был полностью прав, милая.

– И Гай?..

– Сам провел себя через ад, в котором испил полную чашу страданий. Не имеет значения то, что свою чашу он сам же себе и наполнил. Итог все равно один, с одной лишь разницей: свобода Гая заключается в его освобождении от себя прежнего.

– Ты выполнишь его просьбу? – спросила Марианна, и Робин после долгого молчания ответил, думая вслух:

– Посмотрим, как будут разворачиваться события и какое участие в них примет Гай. Я ведь мог и ошибиться, подумав о нем так, как сейчас говорил тебе.

Марианна повернулась, чтобы сидеть не спиной к Робину, а лицом, и внимательно посмотрела на него. Заметив ее взгляд, он вопросительно изогнул бровь, и она с нежной и грустной улыбкой сказала:

– А ты изменился, милый, с тех пор как мы виделись в Долвиделане.

Он понял, что она подразумевала, и улыбнулся в ответ. Вскинув руку, Робин провел по ее лицу кончиками пальцев, словно на ощупь знакомился заново с каждой любимой чертой.

– Я забыл тебя, – тихо сказал он. – До Уэльса я помнил тебя всю: твое лицо, твое тело, голос, запах твоих волос. Помнил и томился по тебе. А за два с половиной месяца в Шервуде я забыл тебя – не сердцем, а телом. Забыл так сильно, что теперь приходится вспоминать, привыкая, что ты снова рядом со мной.

– Забыл потому, что стремился забыть! – с тенью возмущения в голосе воскликнула Марианна. – Покинул Долвиделан, подарив мне пусть малую, но все же надежду на встречу, а сам уехал, уверенный в том, что больше не вернешься ко мне.

Ее серебристые глаза смотрели на него с нескрываемым упреком. Он улыбнулся и, не ответив, сжал ладонями ее плечи, притянул к себе и закрыл ее губы своими губами. Ее ладони скользнули вверх по его бокам, стягивая с него рубашку, и он, оборвав поцелуй, сбросил ее с себя сам и снова привлек Марианну к себе. Его глаза потемнели, дыхание участилось, и она поняла, что не только душой и сердцем, но кровью и плотью он снова по-прежнему принадлежит ей одной. Марианна заметила на его предплечье недавний, только что заживший порез клинком, и осторожно провела по нему ладонью.

– Царапина! – поймав ее вопросительный взгляд, рассмеялся Робин, в точности повторив интонации Вилла, когда тот отмахивался от перевязки.

Марианна тихо рассмеялась в ответ и прерывисто вздохнула, когда Робин уложил ее на теплые шкуры, застилавшие пол, и накрыл своим телом.

– А как же постель, столь заботливо приготовленная Эллен? – прошептала она, замирая под его тяжестью.

– Дойдет черед и до постели, – шепнул в ответ Робин, расстегивая платье на груди Марианны. – Ночь только началась, да и утром мы можем не торопиться с возвращением.

****

Вспоминая о том, как Робин, ни от кого не таясь, подхватил Марианну на руки и увез ее в ночь, – а стрелки были готовы только что не рукоплескать им вслед, – Мартина вздохнула с глубокой грустью, жалея саму себя. Когда-то и ее Робин так же вскидывал на руки, и она, как и Марианна сегодня, нежно обвивала руками его шею. Но она сама убила в сердце Робина любовь к ней. Мартин… Он тоже поначалу любил носить ее на руках. Но она хмурилась и старалась выскользнуть из его объятий. И он перестал докучать ей. Он был гордым, Мартин. Страдал от ее холодности молча, стиснув зубы, и любовь к ней тоже ушла из его сердца – капля за каплей. В последний год своей жизни он приезжал, только чтобы проведать дочерей.

Мартина медленно провела ладонью по лбу, прогоняя ненужные сожаления. Как сложилась жизнь, так и сложилась. Вокруг царило веселье, ужин, несмотря на отъезд Робина и Марианны, продолжался, и Мартина сначала принужденно улыбнулась какой-то шутке Алана, потом общая радость заразила и ее. Она уже смеялась от души, легко и проворно помогала Кэтрин наполнять опустевшие блюда мясом и хлебом, разливала по кубкам вино, как вдруг увидела, что за столом опустели не только места Робина и Марианны, но и еще одно место рядом.

Незаметно ускользнув из трапезной, Мартина дошла до комнаты Вилла и, деликатно постучав, но не услышав ответа, заглянула внутрь. В комнате никого не было. Тогда она пошла в купальню и, приоткрыв дверь, печально усмехнулась. Вилл сидел на плаще, расстеленном на полу, сжимая в руке кубок, и пристально смотрел вглубь пламени, ярко горевшего в очаге. Услышав шаги и шелест платья, он обернулся, увидел Мартину и рассмеялся.

– Я смотрю, прошлое возвращается со стремительной быстротой! И ты, как в прежние времена, пришла сюда, чтобы в одиночестве выплакаться всласть?

– Нет, – покачала головой Мартина.

– Зачем же ты пришла?

– Знала, что найду здесь тебя.

– Даже так? – усмехнулся Вилл. – И решила, что твое общество скрасит мое уединение?

Глядя в его бесстрастные глаза, в янтаре которых отражались отблески огня, Мартина пожала плечами:

– Я могу уйти.

Вилл внимательно посмотрел на нее и глубоко вздохнул:

– Оставайся. Кубок у меня один, но я готов поделиться с тобой вином.

Расправив плащ так, чтобы места на нем хватило для двоих, Вилл схватил Мартину за запястье и потянул к себе. Она села рядом с ним, приняла у него кубок, сделала глоток и протянула обратно. Он допил остатки вина, снова наполнил кубок и подал его Мартине.

– Тебя так взволновало ее неожиданное появление? – тихо спросила Мартина.

– Ну почему же неожиданное! – улыбнулся Вилл с необыкновенной нежностью. – Мы все ждали ее с нетерпением, знали, что она обязательно приедет в Шервуд, несмотря на запрет Робина. И он сам ждал ее, наверное, больше нас всех. Без нее Шервуд был не тем, а сейчас я даже чувствую довольство и умиротворение леса присутствием своей госпожи.

– Тогда почему ты здесь, а не в трапезной вместе со всеми?

Вилл посмотрел на Мартину, и она увидела глубокую грусть в его глазах.

– Значит, за все эти годы для тебя ничего не изменилось? – спросила она.

– А почему для меня должно было что-то меняться? – снова улыбнулся он. – Постоянство, наверное, моя главная добродетель, Марти.

– А как же Тиль? – напомнила она с легким укором.

Вилл высоко поднял голову и глубоко вздохнул.

– А что Тиль? Она не может на меня пожаловаться. Я ни разу не дал ей ни малейшего повода усомниться во мне. И когда вернусь к ней, все у нас пойдет по-прежнему. Я бесконечно благодарен ей за любовь, которую она питает ко мне, и тоже люблю ее. Не так, как Марианну, иначе, но я люблю Тиль.

– Разве такое возможно? – удивилась Мартина.

– Возможно! – рассмеялся Вилл. – В моем сердце хватает места для всех! Какой-то его частью я люблю и тебя, Марти.

Она вспыхнула румянцем, как юная девушка, и потупила глаза. Вилл мягко взял ее за подбородок и приподнял лицо Мартины так, чтобы ее изумрудные глаза оказались напротив его глаз.

– А кого любишь ты, Марти? – спросил он, глядя на нее с обычной для него ироничной усмешкой.

– Дочерей, – сказала она и улыбнулась Виллу в ответ. – Помнишь, ты говорил мне, что нет смысла в страданиях о невозможном? Я долго думала над твоими словами и поняла, что ты был прав.

– И за все эти годы ты не встретила никого, чтобы устроить собственную жизнь? – недоверчиво нахмурился Вилл. – Никогда не поверю, что ты не получила ни одного предложения выйти замуж!

– Получала, конечно, – равнодушно пожала плечами Мартина, – но я сочла свою жизнь вполне устроенной и не чувствовала себя одинокой.

Вилл посмотрел на нее с сожалением:

– Пока тебе не одиноко, Марти! Но только пока. Дочери выйдут замуж, и тогда ты пожалеешь, что сама обрекла себя на вдовство.

– Ну, когда это еще будет! – беспечно рассмеялась Мартина.

– Не так уж нескоро, как тебе кажется. Старшая по годам почти невеста, да и младшая наступает сестре на пятки!

Мартина долго смотрела на Вилла, покусывая губы в нерешительности. Заметив ее внезапную растерянность, Вилл вопросительно поднял бровь.

– Нет, моей младшей дочери нет еще девяти лет, – наконец решившись, сказала Мартина.

Взгляд Вилла изменился, стал острым и жестким, его пальцы больно стиснули ее подбородок.

– Сколько у тебя дочерей, Марти? – резко спросил он.

– Три, – ответила Мартина, понимая, что сейчас на нее может обрушиться сокрушительный гнев Вилла.

– Когда родилась третья?

– В пятый день ноября, – сказала она и по его прищуренным глазам поняла, что он мгновенно сосчитал все сроки.

– И все эти годы ты молчала! – гневно сказал Вилл, оттолкнув Мартину от себя. – Почему?!

Она посмотрела на него так, что по ее взгляду он понял без всяких слов: она не хотела тревожить его. Вилл рассмеялся недобрым смехом, но его гнев на Мартину сразу остыл. До сих пор оберегать чей-то покой было его привычным занятием, и вдруг он обнаружил, что кто-то годами в молчании хранил его собственный покой, – и это была Мартина, которую он меньше всего мог заподозрить в подобной заботливости, – и именно о нем. Смягчившись, он попросил:

– Расскажи мне о ней. Какая она?

– Она… – и Мартина, вызвав в памяти облик младшей дочери, улыбнулась с гордостью и любовью. – Она очень добрая, веселая, никогда не плачет. Она – как солнышко, все освещает своей улыбкой. Большая умница: умеет читать, пишет, знает латынь, бегло говорит на французском. Уже сейчас она очень хорошенькая, а вырастет настоящей красавицей!

– Есть в кого! – усмехнулся Вилл, выразительно посмотрев на Мартину, но та рассмеялась и покачала головой, отрицая собственную заслугу в красоте младшей дочери.

– Она настолько твоя дочь, что в ней с первого взгляда видна кровь Рочестеров!

– И Реджинальд с Клэр, конечно, знают, что она – моя дочь. А Робин? – Вилл глянул на Мартину и, когда та виновато опустила голову, вздохнул: – Всех уговорила молчать! Ты не сказала мне, как назвала нашу дочь.

– Вильямина. В честь тебя, – тихо сказала Мартина, тут же обжегшись о янтарный блеск его глаз.

В наступившем молчании они долго сидели рядом плечом к плечу и пили вино, передавая кубок друг другу.

– Почему же ты отказала мне? – вздохнул Вилл. – Да еще и сбежала! Ты ведь уехала из Шервуда, зная, что беременна, и не сказала мне ни слова!

– Если бы сказала, ты настоял бы на том, чтобы мы обвенчались, – ответила Мартина. – Зная твою волю, я понимала, что не смогу противостоять тебе: ты бы и слушать меня не стал.

– Не пожалела после? – с иронией спросил Вилл.

Она ответила ему спокойным и уверенным взглядом:

– Ни одного дня. Ты ведь ни разу не вспомнил обо мне, ни разу не захотел меня увидеть. Это не упрек, Вилл. Просто я всегда знала, что постоянство – твоя главная добродетель. – Помедлив, она тихо сказала, глядя ему в глаза: – Ты говорил, что прошлое возвращается?

Он пристально посмотрел на нее, улыбнулся и вместо ответа спросил:

– Куда пойдем? К тебе или ко мне?

– Ко мне, – просто ответила она, – ты ведь делишь комнату с Дэнисом.

Он подал ей руку, помогая подняться, и, не разнимая рук, они пошли в комнату Мартины, ни от кого не таясь, хотя по пути им никто и не встретился. В легком молчании, словно были связаны многолетним супружеством, они разделись, легли в постель, и Вилл привлек Мартину к себе. Она хотела вновь попросить его не задумываться о последствиях ночи, которую им выпало провести вместе, но не осмелилась. Однако оказалось, что ее просьба была ненужной: он и не собирался быть осторожным.

– А если?.. – спросила она, глотая воздух опаленными губами, и он, улыбнувшись, шепнул ей в ответ:

– Ты же сама хочешь, чтобы было именно так. А если надумаешь снова рожать, не вздумай скрывать от меня!

– Не скрою, – с улыбкой прошептала Мартина, осыпая поцелуями лицо Вилла. – Ничего больше не стану утаивать от тебя!

Ей стало легко и радостно. Пылко отвечая каждому движению его тела, она льнула к нему, не в силах оторваться, и сожалела только об одном: почему она в первый же день его возвращения в Шервуд не пришла к нему, упустив столько времени, которое могла провести рядом с ним?

– О, какая ты ненасытная! – рассмеялся Вилл, когда они уже просто лежали рядом. – Тебе за все эти годы ни разу не доводилось делить постель с мужчиной?

– Нет, – ответила Мартина, и Вилл, посмотрев ей в глаза, ласково провел ладонью по ее щеке.

– Я польщен, – улыбнулся он и, пригнув ее голову к своему лицу, поцеловал Мартину.

– Но ты тоже замучил меня! – рассмеялась Мартина, возвращая Виллу поцелуй.

– Слишком быстро просишь пощады! У меня за все лето не было женщины. Так что не жалуйся – сама напросилась, – с улыбкой в янтарных глазах предупредил ее Вилл. – Кстати, могла бы и раньше предложить мне вспомнить добрые старые времена.

– Какой же ты наглый и самоуверенный! – притворно рассердилась Мартина и шлепнула Вилла по руке.

Он расхохотался и, отпустив Мартину, лег на спину. Она, покусывая губы, чтобы скрыть улыбку, пристроилась головой у него на плече, и он обнял ее с такой привычностью, словно они и впрямь были супругами и лежать в одной постели с ней было для него самым обыденным делом.

– Можно задать тебе вопрос? – услышал он голос Мартины и, уловив в нем нерешительность, улыбнулся, догадавшись, что ее интересует.

– О Марианне? Что ты хочешь узнать?

– Что в ней такого, что тебя не отпускает столько лет? – спросила Мартина.

Не услышав ответа, она приподнялась на локте и заглянула Виллу в лицо. Он задумчиво смотрел из-под ресниц отрешенным взглядом и, почувствовав на себе настойчивый взгляд Мартины, лишь усмехнулся, но ничего не сказал.

– Конечно, она замечательно красива, – горячо продолжила Мартина.

Ладонь Вилла легла поверх ее губ, заставив Мартину умолкнуть.

– Дело не в ее красоте, Марти, хотя, несомненно, красота Марианны тревожит любого, кто хотя бы раз видел ее, – наконец сказал он, – но ведь она не единственная красавица на свете. Ты, например, очень красивая женщина, не менее чем Марианна, просто у вас с ней разная красота.

– Если дело не в красоте, то в чем? – допытывалась Мартина.

Вилл еле заметно пожал плечами:

– Какого ответа ты ждешь, Марти? Что я перечислю тебе то, что меня влечет к ней? Все, что в ней есть, все, что ее отличает. Ее ум, ее душа, твердость ее духа, слитая с мягкостью ее сердца. Влечет ли она меня телесно? Безусловно, и очень влечет. Что ты пытаешься узнать своими расспросами?

Выслушав его, Мартина подперла рукой голову и, не сводя глаз с Вилла, сказала:

– Скажи, а тебе никогда не приходило в голову, что ты просто мучаешься неутоленной жаждой?

Он скользнул взглядом по ее лицу, очень красивому в обрамлении распущенных черных волос, и отрицательно покачал головой.

– То есть мог ли я хотя бы однажды воспользоваться ее минутной слабостью? Мог, но зачем? Чтобы ради утоления, как ты говоришь, жажды погрузить и ее, и себя в бездну вины и раскаяния? Нет, Марти! – и он глубоко вздохнул. – Я хотел бы не один раз, а всю жизнь засыпать и просыпаться рядом с ней, делить с ней днями досуг и заботы, постель по ночам, радоваться детям, которых она бы рожала мне. Я хотел ее в жены, и никак иначе. Но она любит Робина, она его жена – не моя, поэтому не о чем говорить.

Вилл посмотрел на Мартину уже другим, насмешливым, но ласковым взглядом и едва ощутимым прикосновением очертил кончиками пальцев ее скулы.

– Ты получила то, что желала: я открыл тебе свое сердце. Теперь твой черед исповедоваться! Ты ведь обещала ничего от меня не утаивать? Любить дочерей – это достойно и замечательно, но для матери. А что для женщины? Что для самой себя? Кого ты все-таки любишь, Марти? Ведь любишь кого-нибудь? – рассмеялся он.

Она улыбнулась, склонила голову набок и, глядя ему в глаза, сказала:

– Наглый, самоуверенный, но еще и недогадливый! Тебя. Я давно уже люблю тебя, Вилл!

Ее изумрудные глаза, не отрывавшиеся от его лица, наполнились нежным светом. Вилл взял в ладони лицо Мартины и, приподнявшись, поцеловал ее, прошептав:

– Я все понял, Марти! Просто хотел услышать, как ты скажешь об этом сама.

Все последующие ночи, полные или несколько кратких часов, они провели вместе. Впервые в жизни Мартина чувствовала себя совершенно счастливой. Сделанное признание освободило ее, а благодарность, с которой Вилл принимал изъявления ее любви, возносила Мартину до небес. Когда он обнимал ее, ей казалось, что во всем мире для него нет других женщин, кроме нее, и она уверилась в том, что сердце Вилла было действительно щедрым. В нем хватало места для всех – и для нее, и она ни разу не почувствовала, что в этом сердце есть кто-то еще. Она поняла, что ошиблась и в нем, и в себе: он сумел бы окутать ее волшебным мороком так, что она, все зная о нем, позабыла бы то, что знала. И когда она осознала это, то впервые пожалела, очень пожалела о том, что отказалась выйти за него замуж, как он ей предлагал.

Глава семнадцатая

Наступил последний августовский день.

С самого раннего утра Марианна, Эллен, Кэтрин и Мартина усердно, не зная усталости, занимались приготовлениями к традиционному прощанию с летом. Робин отрядил нескольких стрелков на охоту, и через пару часов они вернулись с оленьими тушами, которые тут же были освежеваны, натерты солью и пряными травами, и вскоре от разведенных костров потянуло дразнящим аппетит запахом жарящегося мяса.

Щедрое августовское солнце с рассвета одарило Шервуд потоками лучей, которые пронизывали листья деревьев и зайчиками пятнали траву. День обещал быть чудесным, а гостей должно было собраться очень много, поэтому все столы и скамьи из трапезной вынесли и расставили снаружи на поляне.

Испеченный утром хлеб, масло и сыр, оленина, вареные овощи и яблоки – на этот раз праздничный стол не отличался прежним изобилием. Кэтрин упрашивала Робина отправить охотников еще раз, чтобы те настреляли пернатой дичи, которую можно было нашпиговать разной начинкой и так разнообразить стол. Но Робин велел не затевать долгих приготовлений. Он хотел завершить празднование до сумерек, хотя прежде они засиживались за праздничными столами до глубокой ночи. Чтобы все стрелки смогли побывать на празднике, он установил смену дозоров и патрулей через каждый час.

Приехал отец Тук и привез несколько бочонков вина, посетовав, что их хватит только на то, чтобы гости, собравшиеся на праздник, смогли омочить губы.

– Вот и славно! – с усмешкой сказал Вилл. – Нам сейчас нужны ясные головы и твердые руки.

Увидев Марианну, священник остолбенел и сокрушенно покачал головой. Марианна ответила ему безмятежной улыбкой, и отец Тук, махнув рукой, заключил духовную дочь в объятия и прижал к груди.

Когда все стали рассаживаться, Мартина собралась отправиться к дальнему краю стола, как вдруг поймала взгляд Вилла. Тот указал ей глазами на место рядом с собой.

– Вот как? – фыркнул Дэнис, отодвигаясь в сторону, чтобы Мартина могла сесть между ним и Виллом. – Очень мило! И ты еще выговаривал мне в Париже?

– В чем я никогда не нуждался, так это в твоих нравоучениях, – ответил Вилл.

– Да какие могут быть нравоучения? – не унимался Дэнис, на подвижном лице которого заиграла озорная улыбка. – Мать моей сестры имеет право сидеть за столом рядом с ее отцом!

Вилл бросил на сына быстрый взгляд, а Дэнис с той же улыбкой безмятежно заметил:

– Очаровательная малышка – моя сестренка Вил! Ты влюбишься в нее, когда наконец увидишь!

– Ты-то откуда о ней узнал и когда успел познакомиться? – нахмурился Вилл.

– А я однажды увязался с крестным, когда он навещал Реджинальда и тетушку Клэр. Тогда и познакомился. Хотел рассказать тебе, но крестный приказал мне держать язык за зубами.

Вилл выразительно посмотрел на Робина, но тот лишь пожал плечами в ответ.

– Прости, брат, но Мартина взяла с меня слово, что я ничего тебе не скажу. Она настаивала на том, что только она вправе рассказать тебе о существовании еще одной твоей дочери. Рад, что она наконец нашла время сделать это.

– Не хмурься, Вилл! – пробасил Джон и потрепал Вилла по плечу. – Твой сын прав: очень красивая и смышленая девочка! Такая дочь делает тебе честь!

Вилл, облокотившись о стол, задумчиво посмотрел в небо и, ни к кому не обращаясь, спросил:

– Интересно, есть еще люди, кроме меня, что не знают о ее существовании?

– Тиль и Эдрик, – рассмеялась Марианна.

– И ты была осведомлена! – понимающе кивнул Вилл.

Праздник начался заздравной песней Алана в честь Шервудского леса, которую менестрель сложил еще в первое пребывание в Шервуде. Потом стрелки потребовали передать лютню Марианне и слушали ее пение до тех пор, пока она не охрипла и не взмолилась о пощаде. Сжалившись над леди Шервуда, Дэнис забрал у нее лютню и решил удивить всех новой песней, которую он недавно сложил, подобрав к словам мелодию.

Я помню дни, когда мой лес не знал

Ни пагубных ветров, ни жалящего зноя.

В ручьях купались травы – врачевал

Мне раны сок их, смешанный с водою.

Стелились тенью над прохладным лугом

Оленей гибкие и стройные тела.

Сменялся ночью день, священным кругом

Неспешно жизнь в лесу моем текла.

А ныне все не так! Иссяк родник,

Деревья голые и черные как смоль,

Травой засохшей каждый луг поник,

И на оленьих тропах пыль и соль.

Но дни я помню! Радость этих дней

Неудержима, как в горстях вода,

Но – уходящей – я подвластен ей

И помню лес – каким он был тогда¹.

Эффект оказался не таким, как ожидал Дэнис: стрелки грянули хохотом. Поймав удивленный и обиженный взгляд сына, Вилл, смеясь, покачал головой:

– А чего ты ждал, Дэн?! Ты бы еще заупокойную молитву спел!

Насупившись, Дэнис передал лютню Робину, и тот, посмеиваясь, стал подстраивать ее, успевшую немного разладиться. Когда он запел, смех, вызванный песней Дэниса, стих. Завороженная, как и все, его голосом, Марианна закрыла глаза, и ей показалось, что ни Робин, ни она, ни остальные стрелки никогда не покидали Шервуд. Они были не так молоды, как прежде, подарив Шервуду свою юность, но сам древний лес оставался неизменным. Где-то за его границами собирались войска, готовясь к разгрому вольного воинства, но Шервуд отдаривал своих стражей ощущением вечности и покоя, заставляя забыть о будущем и радоваться настоящему.

Стрелки за столами постоянно менялись: одни приезжали из дозоров и патрулей, спеша сесть за праздничные столы, другие уходили им на смену. Солнце клонилось к закату, когда приехал Дикон. Спрыгнув со взмыленной лошади, он торопливо прошел к столам, но садиться не стал, а пробрался к Робину и, склонившись к его уху, принялся быстро докладывать о новостях. Едва Дикон начал говорить, как лицо Робина стало серьезным и неулыбчивым. Выслушав Дикона до конца, Робин поднялся из-за стола. Шутки и смех тут же смолкли, и стрелки все как один устремили взгляды на лорда Шервуда.

– Дозорные сообщают, что к Шервуду движутся королевские ратники, – сказал Робин.

С вестью о приближении войска, посланного Иоанном для разгрома вольного Шервуда, праздничный обед завершился. Стрелки окружили Робина и, получив от него указания, стали небольшими отрядами покидать лагерь лорда Шервуда, разъезжаясь в разные стороны и исчезая в лесу. Через полчаса на поляне почти никого не осталось. Слаженные действия стрелков свидетельствовали о том, что вольный Шервуд не застали врасплох.

– Что же теперь? – спросила Марианна у Робина.

Заметив в ее глазах тревогу, Робин улыбнулся и, поцеловав Марианну в лоб, негромко ответил:

– Теперь будем ждать вестей.

Первые разведчики, разосланные во все концы леса, начали возвращаться с полуночи. В трапезной на одном из столов была расстелена подробная карта леса и его окрестностей, и Робин с Виллом, выслушивая сообщения разведчиков, делали на карте пометки. К рассвету, когда прибыл последний из тех, кто был отправлен в разведку, Робин устало бросил перо и окинул взглядом испещренную значками и записями карту.

– Слишком значительный перевес сил не в нашу пользу! – сказал он так спокойно, словно думал над условиями математической задачи, но не о том, что ее решение означает судьбу Шервуда.

– Если судить по тому, где они разбили лагеря, напрашивается только один вывод: королевские ратники берут Шервуд в кольцо, – задумчиво отозвался Вилл, внимательно изучая карту. – Значит, они не собираются встречаться с нами в открытом сражении, а попытаются устроить облаву, как ловчие на охоте.

– Странная затея! – покачал головой Джон. – Сэр Гай не может не понимать, что в такой охоте опасность стать дичью грозит не нам, а королевским ратникам.

– Верно, не может, – согласился Робин. – Это не его план, а, наверное, плод разума Брайана де Бэллона, который до сих пор с нами не сталкивался и не изучил нас так хорошо, как Гай. Похоже, Марианна права: Гай устранился от дел, иначе отговорил бы Бэллона от подобных действий.

Выпрямившись, он обвел глазами командиров отрядов вольных стрелков, которые ждали его приказов.

– Что ж! – усмехнулся Робин. – Если мы сейчас не ошиблись в замысле противника, то такой план нам только на руку. Красные сюрко ратников будут нам отлично видны с самого дальнего расстояния, а вот разглядеть наши зеленые куртки среди листвы практически невозможно. Пользуясь преимуществом, которое нам дают более мощные луки, знание леса и цвет наших курток, мы сможем сильно убавить число ратников и изменить соотношение сил в свою пользу. Пока ратников слишком много, чтобы мы одержали над ними победу в открытом сражении.

Робин вновь разослал разведчиков, приказав наблюдать за лагерями, которые ратники разбили на подступах к Шервуду, и, как только в них начнется малейшее оживление, немедленно слать к нему гонцов.

Гай, как правильно понял Робин, не принимал участия в планах Бэллона, да тот и не посчитал нужным спрашивать его совета. После того как Гай применил к нему силу и позволил Марианне беспрепятственно уехать в Шервуд, отношения между бывшими друзьями стали более чем прохладными. Очнувшись от бессознательного состояния, в которое его поверг удар Гая, и не обнаружив в шатре Марианну, Бэллон набросился на Гая с кулаками, одновременно осыпая упреками. Но Гай мгновенно перехватил руку Бэллона, едва тот попытался ударить его, и стиснул так, что Бэллону после неуспешных попыток высвободиться пришлось отказаться от драки.

– Ты просто спятил! – кричал он, захлебываясь слюной и сходя с ума от ярости при виде бесстрастного лица Гая. – Ты помешался на этой сучке, позволил ей уйти и лишил нас самой верной и быстрой возможности заполучить Рочестера!

Гай слушал молча, сохраняя безразличный вид, и упреки Бэллона стихли сами собой. Убедившись, что Бэллон успокоился хотя бы отчасти, Гай ослабил хватку пальцев, и Бэллон наконец высвободил руку. Отойдя в сторону, он принялся расхаживать по шатру, растирая покрасневшее запястье.

– Когда прибудут королевские войска, я все сделаю сам, как и приказал мне король, – отрывисто сообщил Бэллон. – Даже не пытайся вмешиваться в мое командование и оспаривать приказы, которые я дам ратникам!

Не услышав ни слова в ответ, Бэллон угрожающе посмотрел на Гая, гневно кривя рот. Тот пренебрежительно усмехнулся и пожал плечами.

– Делай, что хочешь, Брайан, – сказал он и не сдержал зевка. – Ты ведь считаешь себя самым умным. Я давно уже подметил, с каким превосходством ты поглядываешь в мою сторону.

Королевские ратники пришли, и следующим днем, слушая приказы, которые Бэллон отдавал старшим ратникам, Гай с трудом подавлял в себе желание обозвать Бэллона глупцом. Завзятый охотник, Бэллон решил устроить охоту и на шервудских стрелков. По его замыслу, ратникам надлежало частыми цепями прочесать лес и добраться до лагеря лорда Шервуда. Он и в малости не предугадывал ответную тактику лорда Шервуда, которая Гаю была очевидна. Бэллон не принимал во внимание двойное кольцо дозоров, не подумал о том, что лорд Шервуда уже несомненно взял лагеря ратников под наблюдение, не оценил преимущества вольных стрелков. Гай был совершенно уверен, что лорд Шервуда воспользуется каждой оплошностью, допущенной Бэллоном при составлении подобного плана. Тем не менее он до конца присутствовал на военном совете, устроенном Бэллоном. Но если Бэллон вслух прикидывал, сколько часов уйдет на разгром вольного Шервуда, то Гай мысленно подсчитывал будущие потери королевского войска.

– Начнем завтра, как только рассветет! – бодро сказал Бэллон, завершая совет. – Никого не щадите, раненых разбойников добивайте, за графа Хантингтона – живого или мертвого – назначаю награду. Тот, кто возьмет его в плен или убьет, получит не только деньги, но и рыцарские шпоры.

В ответ раздался оживленный гул ратников из войска Иоанна. Джеффри, напротив, не выразил никакого воодушевления, а посмотрел на своего господина с немым удивлением. Гай в ответ хмуро усмехнулся: его ратники, в отличие от королевских, были слишком хорошо знакомы с порядками вольного Шервуда, чтобы не понимать всей гибельности затеи Бэллона и неминуемого провала его планов.

– Брайан, – сказал Гай, когда они с Бэллоном остались в шатре вдвоем, – полагаю, у тебя не будет возражений, если моя дружина не примет участия в завтрашней охоте на шервудских стрелков?

Бэллон зарыскал глазами, пытаясь понять, чем вызвано внезапное отстранение Гая от войны с лордом Шервуда, но так и не сумел что-либо прочесть на его бесстрастном лице.

– Почему? – спросил он.

– Чтобы слава победителя досталась тебе одному, – ответил Гай, сопроводив ответ самой обворожительной улыбкой.

Мэт, возглавлявший разведчиков, которые наблюдали за лагерем Брайана де Бэллона и Гая Гисборна, заметил, как королевские ратники покидают шатер Бэллона, и понял, что тот держал с ними совет. Вскочив на коня, Мэт помчался в лес, встретился с Виллом, которому и рассказал о военном совете противника. Вилл, выслушав Мэта, отправился в сопровождении небольшого отряда стрелков к одному из лагерей ратников и через несколько часов вернулся с пленником. Еще до заката Робин узнал все детали плана Бэллона.

Вечером в лагере лорда Шервуда снова собрались командиры отрядов вольных стрелков. Свет огня, разведенного в очаге, выхватывал из полумрака трапезной настороженные глаза и суровые, замкнутые лица шервудских воинов, неотрывно смотревших на Робина.

– Когда вы укроетесь в засадах, помните, что ратники не должны обнаружить вас. Если вы уверитесь в том, что выстрел выдаст место засады, – не стреляйте! Пропустите ратников дальше, к следующей цепи засад, – говорил Робин. – В открытое сражение вступайте только в том случае, если будете твердо уверены, что к ратникам, которых вы атакуете, не придет помощь. Наша цель проста: сократить число ратников, чтобы их вышло из леса как можно меньше, чем вошло.

– Что же дальше? – стараясь скрыть волнение, спросила Марианна, когда командиры отрядов покинули лагерь.

– Дальше? – и Робин улыбнулся, поцеловав Марианну в кончик носа. – Дальше ты будешь ждать меня, позаботишься об ужине и не сделаешь ни одного шага за порог.

Незадолго до рассвета он покинул лагерь вместе с Виллом, Джоном и остальными стрелками, оставив пятерых для охраны женщин.

К вечеру следующего дня Гай понял, что его расчеты полностью оправдались. Ратники устремлялись прочь из леса, не слушались приказов командиров, которые сами пребывали в полном смятении. Цепи ратников в красных сюрко с английским львом редели, как по волшебству, выкашиваемые длинными стрелами, которые сыпались на них смертоносным дождем. Стоило сделать всего несколько шагов в сторону и потерять из вида соратников, чтобы окончательно пропасть. Гай мог только догадываться, сколько ратников, уцелев от выстрелов, нашло смерть от шервудских клинков. И вот они возвращались из леса, если паническое бегство можно было назвать возвращением. Они несли раненых и убитых, кричали, что Шервуд – владение самого дьявола и они больше ни шага не ступят в сторону леса, не то что снова войдут в него. Пристально наблюдая за ними, Гай не заметил, чтобы среди ратников был хотя бы один пленник или убитый, одетый в зеленую куртку вольного Шервуда.

Подсчет потерь, понесенных королевским войском при выполнении плана Бэллона, продолжался долго после того, как солнце опустилось за гряду леса.

– Я потерял почти половину людей! – сказал Бэллон, не скрывая растерянности. – При этом у меня нет никакой уверенности, что граф Хантингтон лишился хотя бы одного из своих стрелков!

Гай, который в это время брился, ухитряясь пользоваться полированным лезвием меча как зеркалом, лишь усмехнулся краешком рта, услышав признание Бэллона. Еще утром Бэллон был олицетворением уверенности в победе, и надо же – плачевный итог! Заметив эту усмешку, Бэллон застыл как вкопанный.

– Ты знал! – медленно сказал он. – Именно поэтому ты и не пустил никого из своей дружины в Шервуд. Ты был заранее уверен в том, что наш план закончится неудачей!

– Твой план, – холодно поправил Гай.

– Хорошо, мой! – с трудом сдерживая раздражение, согласился Бэллон. – Но если ты видел мою ошибку, почему не предостерег меня?

– Ты же сам просил меня не вмешиваться, – оборвал его Гай, всем видом показывая, что не намерен выслушивать упреки Бэллона.

Вытерев лицо полотенцем, он обернулся к Бэллону и смерил его насмешливым взглядом:

– Брайан, ты уподобился своему дяде Роджеру, который ныне стал образцом благочестия. Он тоже считал вольных стрелков сбродом, недостойным внимания рыцаря. Единственный, кто у тебя, должно быть, вызывает уважение, так это сам Рочестер, и то лишь потому, что носит титул графа. Но ведь именно он и возглавляет шервудское воинство! Неправильно оценив противника, ты мог лишиться жизни, если бы сам отправился в Шервуд. Но ты оказался достаточно благоразумен, чтобы остаться в лагере, поэтому поплатился всего лишь половиной войска, которое тебе прислал Иоанн. Поздравляю, Брайан! Король, несомненно, обрадуется твоему донесению.

Бэллон, стиснув зубы, заставил себя промолчать, оставив язвительные насмешки Гая без достойного ответа. Какое-то время он стоял в тяжелых раздумьях, а когда вновь заговорил, в его голосе уже не было и слабой тени былой уверенности:

– Что же предпринять? Может быть, поджечь со всех сторон этот клятый лес?

– Истребить королевские угодья? А заодно и все селения, монастыри, церкви, которые окажутся на пути огня? – хмыкнул Гай. – Ты в своем уме, Брайан?

Его темные глаза скользнули насмешливым взглядом по растерянному лицу Бэллона, который был явно готов принять любой разумный совет и ждал его как спасения. Тяжело вздохнув, Гай отвернулся от Бэллона и стал говорить. Его голос зазвучал уже не равнодушно, а уверенно и властно, словно не Бэллон был поставлен Иоанном над королевскими ратниками, а он.

– Отправь в Шервуд парламентера, предложи Рочестеру открытое сражение. Конечно, лучше бы самому назначить место, но мы не успеем выбрать такое, какое было бы удобно нам, а не ему. Ну что делать, пусть примет это преимущество в подарок. И не забудь оговорить обязательное условие: обе стороны не станут использовать лучников.

– Почему без лучников? – спросил Бэллон.

По его лицу было видно, что Бэллону понравилась мысль выманить вольных стрелков на открытое место и засыпать их стрелами, не доводя дело до битвы.

– Потому что они просто расстреляют нас! – сказал Гай, свирепея от непонятливости Бэллона. – Я тебе сто раз говорил, что их луки мощнее и наши стрелы упадут на землю, не долетев и до первого ряда вольных стрелков. Поверь мне, Рочестер посчитает расстояние и выстроит свои позиции так, чтобы ты не смог воспользоваться направлением ветра, а он смог.

– Но почему ты уверен, что Рочестер вообще примет вызов и согласится на битву? Ему куда проще отсидеться в лесу!

– Примет, – с бесконечной уверенностью усмехнулся Гай. – Примет потому, что не может ждать. Сегодня он сумел очень сильно уменьшить наше численное превосходство. Но он понимает, что Иоанн не оставит его в покое и пришлет новые войска, которые не повторят твоей ошибки. И тогда его положение станет окончательно безнадежным. Поэтому он обязательно воспользуется успехом, достигнутым этим днем.

– Так, может быть, и нам не торопиться с вызовом, а попросить у короля новых ратников и подождать, пока они придут в Ноттингемшир?

– Может быть, – легко согласился Гай, – только прими во внимание, что командовать этим войском будешь уже не ты, Брайан. А когда отправишься к Иоанну с просьбой о новых ратниках, продумай заранее, как ты ему объяснишь потерю тех, что он прислал тебе ранее.

– Хорошо, – мрачно сказал Бэллон, понимая его правоту и не найдя в себе желания испытать королевский гнев. – Но кого отправить парламентером? Ратников после сегодняшнего поражения не загонишь в Шервуд даже угрозой казни.

– Джеффри! – негромко позвал Гай, и из темноты на свет костра тут же вышел командир его дружины, который все это время был неотступно рядом с господином, но держался поодаль, внимательно слушая разговор. – Завтра на рассвете отправишься в Шервуд и передашь графу Хантингтону послание сэра Брайана. Попроси его сразу обозначить место сражения. И еще узнай, выполнит ли он мою просьбу, которую я передал через леди Марианну.

Джеффри молча кивнул. Бэллон насторожился.

– Что за просьба, Гай?

– Она касается только нас двоих, Брайан. Его и меня, – с трудом сдерживая раздражение, ответил Гай. – Пойдем в шатер, я продиктую тебе послание Рочестеру.

– У тебя не может быть дел с Рочестером, отдельных от меня, если только ты не намереваешься перейти на его сторону, тем самым изменив Иоанну! – вспылил Бэллон. – И мне не с руки корпеть над пергаментом. Я – рыцарь!

Слова Бэллона неожиданно развеселили Гая.

– Перейти на его сторону? – он расхохотался. – Право, Брайан, не знал, что ты так высоко меня ценишь! Куда мне тягаться с королем – это по силам лишь Рочестеру, не мне. Говоришь, рыцарю не пристало пачкать пальцы чернилами? Ладно, Джеффри, придется тебе отложить меч и взяться за перо, благо ты не обременен рыцарской цепью. Соизволишь приложить свою печать, Брайан, или и эту малость кому-то перепоручишь?

****

Джеффри повстречал дозорных Шервуда через час после рассвета. Несколько стрел впилось в землю в паре дюймов от копыт его коня, безмолвно предостерегая незваного гостя. Джеффри осадил лошадь и высоко поднял древко с белым полотнищем.

– Я должен передать вашему лорду послание от сэра Брайана де Бэллона! – сказал он стрелкам, появившимся возле его коня.

Парламентеру завязали глаза, отобрали поводья лошади, и после дороги, которую ему пришлось проделать вслепую, он наконец предстал перед лордом Шервуда.

– Старый знакомый! – усмехнулся Робин, когда повязка была снята и он узнал посыльного. – Значит, дело важное, если твой господин поручил его именно тебе!

Джеффри с глубоким поклоном передал ему письмо. Сломав печать, Робин пробежал глазами по строчкам.

– Вот теперь я вижу руку Гая! – сказал он, оборачиваясь к Виллу и Джону. – Сэр Брайан предлагает нам честное сражение, оговаривая отказ от лучников обеими сторонами.

Бросив взгляд на Дикона, Робин указал ему глазами на Джеффри:

– Дик, составь компанию нашему гостю, пока мы совещаемся.

Они втроем отошли в сторону, так чтобы Джеффри не мог их услышать. Марианна поспешила присоединиться к ним, мельком ответив на поклон Джеффри.

– Перевес сил сократился, но численное превосходство у Бэллона все равно осталось, – сказал Робин, приобняв Марианну за плечи и тем самым безмолвно позволив ей остаться рядом и слушать. – Не ошибусь, если предположу, что на каждого из нас придется четыре, а то и пять ратников.

Вилл и Джон переглянулись, и Джон с боевым задором расправил могучие плечи.

– Бывало, что мы выходили против врага и с меньшими силами, Робин!

– И от кого мы это слышим! – усмехнулся Вилл. – От нашего учителя осторожности и благоразумия!

Наступило недолгое молчание, словно Робин и его соратники продолжали обсуждение, но уже мыслями, а не словами. Наконец Робин оглянулся на Джеффри, который ждал его решения под пристальным наблюдением Дикона, не снимавшего ладони с рукояти меча, и поманил к себе.

– Передай сэру Брайану, что я принимаю его предложение, – сказал Робин, когда Джеффри приблизился. – Он оставил за мной выбор места и времени. Скажи, что мы будем ждать его на рассвете на лугу возле Трента – там, где брод. Твоему господину должно быть знакомо это место. Все. Тебя сейчас проводят обратно.

– Ваша светлость, сэр Гай дал мне особое поручение: узнать у вас, выполните ли вы его просьбу, которую он передал через леди Марианну.

– Выполню, – помедлив, ответил Робин, – но пусть он сам ищет меня. Я его искать не стану.

Выслушав его ответ, Джеффри кашлянул в кулак и почтительно спросил:

– Граф Роберт, будет ли мне позволено сказать вам еще несколько слов?

– Ты уже произнес их с десяток! – усмехнулся Вилл.

– Говори, – разрешил Робин, пропустив недобрую иронию брата мимо ушей.

– Отказ от лучников предложил сэр Гай. Сэр Брайан согласился с ним, но с большой неохотой.

– Ясно, – кратко ответил Робин и внимательно посмотрел на Джеффри. – Хочешь сказать что-нибудь еще?

Джеффри бросил взгляд в сторону Марианны и кивнул:

– Да, ваша светлость. Я хочу предупредить вас о том, что сэр Брайан очень рвется поквитаться с леди Марианной за свою сестру.

– Разве он не видел, что она не нанесла леди Беатрис не то что раны, а даже царапины?

– Он видит в ней виновницу всех несчастий, которые постигли его сестру в браке с моим господином, – сдержанно ответил Джеффри, посчитав, что сказал достаточно, чтобы лорд Шервуда понял его.

Робин окинул его пристальным долгим взглядом и неожиданно предложил:

– Можешь остаться, если хочешь. Передать свой ответ сэру Брайану я смогу и без твоего участия.

Вилл с удивлением посмотрел на брата, думая, что ослышался, но Робин был совершенно серьезен. Глаза Джеффри вспыхнули, по лицу пробежала целая буря чувств. Он даже подался вперед к лорду Шервуда, но сразу опомнился: замер, угас лицом и взглядом, словно костер, резко залитый водой. Его лицо приняло обычное бесстрастное выражение, и он, не сводя глаз с Робина, твердо сказал:

– Граф Роберт, ваше предложение – огромная честь для меня, о которой я не смел даже мечтать! Но я служу сэру Гаю.

Еле слышный вздох, которым были сопровождены сказанным им слова, услышали и Робин, и Вилл. Слегка прищурив глаза, Робин, не отрывая взгляда от Джеффри, произнес:

– Жаль. Но твой ответ свидетельствует о том, что я не ошибся в тебе. Надеюсь, твой господин сумеет однажды по достоинству оценить твою верность данной ему присяге и наконец соберется с духом признать тебя тем, кто ты есть на самом деле.

Джеффри вздрогнул и впился в Робина удивленным и настороженным взглядом, заметив который, Робин рассмеялся:

– Нехитрая загадка! Достаточно приглядеться к тебе чуть внимательнее. Только, в отличие от сэра Гая, тебе досталась цельная и твердая натура. Увы, в ущерб тебе самому.

– Сэр Гай ни о чем не догадывается, – помедлив, сказал Джеффри, – да и моя мать была не единственной из удостоившихся такой сомнительной чести.

– Ясно! – усмехнулся Робин. – А ты сам не станешь навязываться своему господину. Ну, твое дело. Ответь мне вот на что, если сможешь. Когда еще нам с тобой доведется поговорить так доверительно, да и доведется ли? Одиннадцать лет назад у сэра Гая в оруженосцах был один юноша.

– Вы желаете узнать, как сэр Гай обнаружил, что юный Гарри служил вам? – понял Джеффри. – Однажды, обращаясь к сэру Гаю, он оговорился и назвал его вашим именем.

– И этой малости оказалось достаточно? – с болью поморщился Робин.

– Для сэра Гая – да. Но ведь он и не ошибся: Гарри действительно служил прежде всего вам и только потом – сэру Гаю.

– А ты служишь прежде всего сэру Гаю, – вмешался Вилл, наблюдавший за Джеффри все время, пока тот разговаривал с Робином. – Не могу уложить в голове твою преданность Гаю Гисборну, известную всем и каждому, и внезапную заботу о моем сыне! Не поможешь разобраться? Это ведь ты оказался настолько любезным, что отправил в Веардрун гонца, когда Дэнис угодил в подземелье Ноттингемского замка?

Скользнув быстрым прохладным взглядом по лицу Вилла, Джеффри позволил себе легкую усмешку:

– Всегда питал слабость к вашему сыну, сэр Уильям. Этого достаточно, чтобы у вас в голове воцарился порядок?

– Да, я помню самое первое выражение твоей приязни к нему, – очень недобро усмехнулся в ответ Вилл. – Нож у горла семилетнего мальчишки, если мне не изменяет память.

– Память вас не подводит, – самым невозмутимым тоном подтвердил Джеффри.

Глубоко вздохнув, Робин с улыбкой сказал:

– Мой брат благодарен тебе за помощь в случае с Дэнисом, а я признателен за откровенность, Джеффри. Раз уж ты решил остаться со своим господином, возвращайся.

– Желаю вам удачи, граф Роберт! От всего сердца, – с поклоном ответил Джеффри и поспешил к своей лошади.

Проводив его задумчивым взглядом, Джон покачал головой:

– Зная, что нам предстоит сражение с войском, превосходящим нас по численности, едва не принять твое предложение! Если именно он послал в Веардрун гонца, если давно уже лелеял мечту быть рядом с тобой, то почему же сэр Гай столько лет строил нам козни? Давно бы переманил его к нам, Робин, и оставил бы Гисборна без самого преданного ему человека!

– Ты же сам только что слышал его отказ, – пожал плечами Робин. – Он любит Гая – и не как слуга, а как брат.

– Надо же! А Гай жаловался мне, что не может найти таких же преданных людей, как те, что окружают тебя! – с иронией ответил Вилл. – Это ему, а не мне надо было дать совет внимательнее посмотреть на командира собственной дружины. Я-то увидел, а вот Гай не прозреет до самой смерти!

– О чем вы? – проворчал Джон. – Сначала Робин, теперь ты, Вилл! Робин, на что это ты намекнул верному псу сэра Гая, что он застыл как вкопанный?

– Он же понял мой намек, равно как и Вилл. Пораскинь мозгами, и тоже поймешь, – усмехнулся Робин и, заметив, что Джон, не удовлетворенный полученным ответом, собирается продолжить расспросы, пресек его любопытство самым непререкаемым тоном: – У нас очень много дел, друзья, а времени остается с каждой минутой меньше и меньше.

Они вернулись в трапезную, где Кэтрин и Мартина были заняты привычными хлопотами по хозяйству. Посмотрев в их сторону, Робин негромко сказал:

– Джон, вечером после ужина отвезешь их обеих во Фледстан. Там ратники Реджинальда, там наши женщины будут в безопасности. Ты помнишь, где начинается потайной ход и как открываются двери?

Расслышав слова Робина, Кэтрин отшвырнула полотенце, которым вытирала только что вымытую посуду, и подбежала к Джону.

– Никуда я не поеду! – заявила она, уперев руки в бока, и окинула Джона требовательным взглядом. – Не смей отсылать меня!

Стоявшая поодаль Мартина энергичным кивком выразила полное согласие с тем, что сказала Кэтрин.

– Тебя отсылаю не я, а Робин, – ответил Джон. – Я не могу ослушаться его приказа!

– Хитро придумал! – отрывисто рассмеялась Кэтрин и обернулась к Робину: – Неужели ты думаешь, что мы с Нелли и Марти сможем отсиживаться во Фледстане, зная, что вы тем временем сражаетесь не на жизнь, а на смерть?!

– Обо мне речи не веди, – отозвалась Эллен, – я во Фледстан не поеду. Мой дом в Шервуде, поэтому Робин мне не указчик!

– Давно ли? – осведомился Робин и так посмотрел на Эллен, что она почувствовала, как у нее стынет кровь в жилах.

Прижав руки к груди, она зачастила, умоляюще заглядывая ему в глаза:

– Я ведь целительница, как и Марианна! Что мне делать во Фледстане? А здесь я вам пригожусь! Пожалуйста, не гони меня из Шервуда! Да я так схоронюсь, пока вы сражаетесь, что меня ни одна лесная тварь не почует, – не то, что ратники короля!

Не обращая внимания на ее уговоры и заверения, Робин смерил Кэтрин холодным взглядом и негромко осведомился:

– Хочешь остаться, дружок? – и, получив в ответ от Кэтрин короткий безмолвный кивок, жестко усмехнулся: – Хорошо, оставайся. Я выделю тебе охрану, и те стрелки, которые могли бы принять участие в сражении, будут сидеть возле тебя. Сколько тебе нужно людей? Десять? Двадцать?

Ничего не сказав в ответ, Кэтрин низко опустила голову. Она прекрасно знала, что в Шервуде на счету каждый человек. Взгляд Робина смягчился, он приподнял за подбородок склоненную голову Кэтрин и прикоснулся губами к ее лбу.

– Побалуй нас сытным ужином перед расставанием!

Она, глотая слезы, послушно кивнула и, подняв голову, улыбнулась Робину дрожащими губами.

– Вилл, рассылай гонцов. Все должны прибыть на луг за час до рассвета. На этот раз пусть наденут кольчуги и возьмут щиты.

– А луки со стрелами? – спросил Вилл. – Поверишь в честность Бэллона?

– После такого прозрачного намека командира дружины Гая – нет. Колчаны не слишком большая тяжесть, поэтому пусть берут и их тоже. Поторопись: надо поехать на луг и осмотреться.

Пока Вилл управлялся с рассылкой гонцов, Робин подошел к Марианне, которая все это время неподвижно стояла возле очага, сложив на груди руки.

– Собирайся, радость моя, – сказал он, посмотрев в ее серебристые глаза. – Тебе ведь тоже надо взглянуть на поле завтрашнего сражения.

– Мне понадобится холм, Робин, – ответила Марианна.

– Он там есть. На самой окраине луга. Заодно развлечешься прогулкой по лесу. Когда мы с Виллом и Джоном закончим, поедем с тобой вдвоем на озеро и искупаемся.

Даже зная о том, что предстоящий день станет днем битвы, все равно было так чудесно проехаться верхом по зеленому лесу, а потом гулять по огромному лугу, на котором поднялась невысокая мягкая отава. Спешившись и оставив лошадей в роще, Робин, Вилл, Джон и Марианна медленно пошли по лугу к реке.

– Хорошее место! – одобрительно заметил Джон, оглядываясь по сторонам. – Им придется переходить реку, и переправа заберет часть сил раньше, чем начнется сражение.

– Нам надо завершить его до полудня, – отозвался Вилл, бросив из-под ладони взгляд на небо. – Иначе солнце перейдет на другую сторону и будет слепить нас, а не их.

Марианна быстро нашла холм, о котором сказал Робин. Он был достаточно высоким, чтобы его видели с любого уголка луга, а больше ей ничего и не требовалось. Поэтому, пока Робин, Вилл и Джон обсуждали расстановку отрядов, она бродила по лугу, собирая цветы. Слушая перезвон птичьих голосов и ровное гудение шмелей, которые кружились над чашечками цветов, Марианна старалась не думать о предстоящем сражении, дорожа оставшимися часами покоя.

– Все-таки она удивительная женщина! – вдруг сказал Джон, краем глаза наблюдая за Марианной. – При одном взгляде на нее душа отдыхает. Даже если бы она пришла сюда не победной Вестницей, а просто как леди Шервуда, ты поступил правильно, оставив ее с нами.

Робин лишь улыбнулся Джону и помахал рукой Марианне, подзывая ее. Она подбежала к ним с охапкой цветов, которые сыпались с ее рук, и вдруг бросила все цветы в реку. Завтра Трент будет досыта пьян от крови, которая прольется на его берегах. Так пусть же сегодня его воды натешатся ароматом цветов уходящего лета.

Простившись с Виллом и Джоном, Робин увез Марианну к небольшому озеру. Они долго плескались и ныряли в теплой прозрачной воде, пронизанной солнечными лучами до самого дна. Пока Марианна отжимала косы, Робин расстелил под низко склонившейся ивой плащ и лег на него, подставив спину солнцу. Марианна легла рядом с ним и прижалась щекой к мягкой ткани, ощущая, как теплые лучи осушают капельки воды на ее коже.

От озера веяло прохладой, ленивый плеск волн, набегавших на песчаный берег, навевал сон, и Марианна задремала. Ее сон был легким и недолгим. Проснувшись, она посмотрела на Робина и увидела, что он тоже уснул. Подперев рукой голову, она долго смотрела на него.

Его длинные ресницы встрепенулись, и синие, еще сонные глаза встретились с глазами Марианны. Робин ласково улыбнулся, лег на бок и обнял Марианну.

– О чем ты задумалась, мое сердце? – спросил он, отводя кончиками пальцев от лица Марианны светлые завитки, которыми играл налетавший от воды ветерок.

– О том, что сегодня долгий и светлый день, – с улыбкой ответила Марианна. – О том, как я ждала вас вчера и вы вернулись все до единого. О том, что я счастлива быть рядом с тобой в эти дни. Как бы я хотела, чтобы завтрашний день никогда не наступил! – призналась она и, подавив печаль, которая охватила ее при мысли о предстоящем сражении, подняла глаза на Робина. – А чего желаешь ты?

По его губам пробежала улыбка, отразившаяся в глазах цвета вечернего неба, и он негромко ответил:

– Тебя.

Сам его голос, которым было сказано только одно слово, но сказано с такой нежной властностью, отозвался в ней жаркой волной. Утопая в бездонном омуте его глаз, Марианна обвила руками его шею и легла на спину, увлекая Робина за собой. Он был настойчив, но нетороплив, заставляя Марианну вновь и вновь испытывать бесконечное блаженство в его объятиях. Тая от сладкой слабости, охватившей ее тело, омытое волнами экстаза, Марианна дотронулась губами до губ Робина, когда он неподвижно замер, переводя дыхание.

– А ты, любимый?

Знакомая любимая ею улыбка коснулась уголков его рта, и он, отвечая на ее поцелуй, предложил:

– Давай вместе, сердце мое!

Прерывисто вздохнув, Марианна согласно прикрыла глаза и положила голову на сгиб его локтя. Как она любила смотреть на него в такие мгновения, когда его лицо становилось отрешенным, глаза укрывались в тени ресниц, темнея от вырвавшейся на свободу страсти! Он обладал ею так, словно каждым движением утверждал свое право на нее, безмолвно напоминая, что она только его, и ничья больше. Она же с готовностью уступала ему, как если бы отвечала: да, я только твоя, в этом нет и не может быть никакого сомнения! В какой-то момент она утратила себя, и он, мгновенно почувствовав ее полное слияние с ним, впился в ее губы жарким, требовательным поцелуем. Его глаза погрузились в самую глубь ее глаз, и губы Марианны опалил его сбивчивый шепот:

– Девочка моя! Медовая, нежная девочка!

Он задохнулся, сдавив ее в объятиях. Она изогнулась и, услышав его глухой вскрик, утонула в захлестнувшей ее горячей волне. Очнувшись, она увидела совсем близко его глаза, в которых играли золотые искорки, и ощутила тепло его ладони на своих губах.

– Прости, милая! – шепнул он. – Я люблю слышать твой голос, но…Ты могла всполошить весь Шервуд!

– Кто же стал тому причиной? – улыбнулась она, поцеловав его ладонь, и они рассмеялись, не сводя глаз друг с друга.

– А чья будет ночь? Твоя или моя? Или поделим ее поровну? – шутливо промурлыкала Марианна, когда они, утомленные, лежали, не размыкая объятий.

Услышав ее вопрос, Робин улыбнулся.

– Жена Воина, сестра Воина, ты забыла, что ночь перед битвой запрещает делить ложе с женщиной? – выпустив Марианну из объятий, он лег на спину и устремил взгляд в голубое небо, расчерченное зелеными ветками ивы. – Ночь будет посвящена Одину.

Его слова вернули мысли Марианны к предстоящему сражению. Она перевернулась на грудь и, привстав на локте, сказала, тихонько гладя Робина по щеке:

– Я, не спросив тебя, отправила Дикона в Руффорд, чтобы он договорился с его жителями о помощи раненым завтра. Повозки, приют, уход…

– Они не побоятся? – усмехнулся Робин.

Марианна поняла, что сейчас он вспомнил тех, кто оставил его, соблазнившись помилованием Иоанна. «Они избегали смотреть мне в глаза…» – «Да, Марианна, вот такие они – люди, за которых Робин всегда был готов положить жизнь!..» Слова Реджинальда и Гая пронеслись у нее в голове, и Марианна крепко обняла Робина.

– Ты был очень огорчен, когда они ушли? – тихо спросила она, не пояснив, о ком говорит, но Робин понял ее.

– Они сделали свой выбор – это было их право. В первые дни я испытывал сожаление о силах, потраченных на них, но потом решил: то, что не привилось в них сразу, все равно однажды даст всходы. Если не в них самих, то в их детях. Одно я понял совершенно отчетливо: леди Маред права. Мой край больше во мне не нуждается, окончательно и бесповоротно. Горькое понимание, но если так, то я хотя бы не буду нести ответственность за кровь, которую они могли бы пролить, но предпочли не проливать. Мое время ушло, Мэриан, а с ним ушли и заботы о благе Средних земель. Теперь есть только те, что остались со мной, моя семья, и ничего больше, о чем мне следует беспокоиться и что надлежит защищать.

Его признание резануло ее ножом по сердцу. Останься с ним все, кто ушел, и вместо отправки войска для разгрома вольного Шервуда Иоанн был бы вынужден вступить в переговоры, пойти на уступки, чего он сейчас не сделает, если те, кто остались с Робином, не докажут в сражении, что и они – сила, с которой надо считаться. У тех, кто соблазнился королевской милостью, выбор был, и они его сделали, не оставив выбора самому Робину. Прощаясь с ним, думали ли они, на что обрекают лорда вольного Шервуда? Может быть, и думали, но их мало заботила его участь.

Марианна знала, о каких потраченных силах он сожалел. Не о тех, что понадобились ему, чтобы вновь сплачивать Шервуд, не о тех, которые он и его верные товарищи вложили в отступников, обучая их владению оружием. Речь шла о силах его души, направленных на воспитание стойкости духа и избавление от малодушия. Его наука и он сам были отвергнуты, но он все равно не считал, что потерпел неудачу. Его посевы взойдут – в тех, кто сбежал из Шервуда, или в их детях. Само его имя станет символом сопротивления произволу, достоинства, которое не позволяет упасть на колени. Но, несмотря на это понимание, Марианна чувствовала в нем глубокое разочарование и горечь. Край отринул правителя, выказал безразличие к его судьбе.

«Пусть это отступничество станет последним предательством, с которым тебе довелось столкнуться!» – подумала Марианна, а вслух сказала:

– Жители Руффорда не из боязливых. Они под защитой Реджинальда, они давали мне слово спешить на мой зов, о чем бы я ни попросила, и они обязаны тебе, ведь ты пожертвовал собой, сдавшись Гаю, чтобы Руффорд остался цел. Они придут и помогут.

– Ну что ж! – Робин глубоко вздохнул. – Помощь будет весьма кстати.

Марианна прижалась щекой к его плечу, чувствуя, как ладонь Робина ласково гладит ее по голове.

– Мы с тобой разговариваем так, словно все уже позади, – прошептала она, – а завтрашний день еще даже не наступил!

Его ладонь на миг замерла, он повернулся к Марианне и посмотрел ей в глаза с ласковой и печальной улыбкой.

– Милая, я давно собирался сказать тебе, – Робин немного помедлил, потом договорил, вновь устремив взгляд спокойных глаз в бездонное небо: – Я хочу быть похороненным в Шервуде. Не в Веардруне или еще где-либо – у Рочестеров все равно нет фамильного места погребения! Именно в Шервуде, рядом с друзьями.

– Робин! – протестующе воскликнула Марианна, и он приложил пальцы к ее губам, не дав больше сказать ни слова.

– Просто чтобы ты знала мою волю, и не более того.

Она помолчала, вскинула на него глаза и сказала непреклонным тоном:

– Тогда знай и ты, что я тоже хочу остаться в Шервуде!

Робин рассмеялся, обхватил ее руками и крепко прижал к себе:

– Саксонка! Ты будешь жить долго, очень долго!

– Если ты помнишь, руна предрекла нам одну смерть на двоих, – ответила Марианна, тихонько скользя губами по груди Робина.

– Значит, мы оба проживем еще много лет, – шепнул Робин, дотронувшись губами до уха Марианны.

Тени удлинились, солнце стало медленно спускаться к верхушкам деревьев. Робин и Марианна искупались еще раз и поехали домой. Лошади бежали медленной рысью. Бросив поводья, Робин и Марианна держались за руки и, склоняясь друг к другу, обменивались поцелуями. Последний мирный день Шервуда клонился к закату, неумолимо приближалась ночь, а за ней – утро битвы. Но в сердцах лорда и леди Шервуда царили умиротворение и даже беспечность, с которой они наслаждались каждой минутой уходящего дня.

К их возвращению столы были накрыты, и ужин прошел как обычно. За столами слышались шутки и смех, велись оживленные разговоры, но в них не прозвучало ни одного упоминания о завтрашней битве. Когда ужин закончился, Кэтрин и Мартина убрали со столов, перемыли посуду. Эллен, не сумев понять, согласился ли Робин с ее намерением не покидать Шервуд, на всякий случай еще днем отправилась к себе домой. Аккуратно поставив на полку последнее блюдо, Кэтрин обвела повлажневшими глазами трапезную, вытерла руки и сказала:

– Ну, вот и все!

Джон принес сверток с нехитрыми пожитками, которые Кэтрин и Мартина брали с собой в Шервуд, и два плаща. Набросив на плечи длинный плащ, Кэтрин прошла мимо стрелков и остановилась перед Робином. Он ласково коснулся ладонью ее строгого бледного лица, улыбнулся и поцеловал в лоб. Кэтрин порывисто обняла его и крепко прижалась щекой к его груди.

– Не оплакивай нас заранее, мой милый дружок! – сказал Робин, почувствовав, как под его ладонями дрожат ее хрупкие плечи, и бережно отстранил Кэтрин, добавив с шутливой улыбкой: – И не обнимай меня так горячо на глазах своего ревнивого мужа!

Кэтрин улыбнулась сквозь набежавшие слезы и из объятий Робина перешла в объятия Вилла, потом Алана, а следом за ним – и остальных стрелков.

– И ты не грусти, Марти! – сказал Робин, обнимая Мартину. – Не бери пример с Кэтти!

Мартина, задохнувшись от нахлынувших на нее самых противоречивых чувств, вцепилась в руки Робина и приникла к его груди.

– Не сердись! – прошептала она, потершись щекой о мягкое сукно его куртки, и Робин понял, к чему относится ее просьба.

– Сердиться? Да я сочувствую тебе всем сердцем! – рассмеялся он и повторил слова, которые говорил ей несколько лет назад: – Девочка, ты из огня угодила в полымя!

Расслышав его последние слова, Вилл тоже рассмеялся и принял Мартину в свои объятия.

– Береги себя! – прошептала она, целуя его в щеку.

Вилл поцеловал Мартину в лоб и сказал так, чтобы услышала только она:

– Спасибо тебе, Марти, за любовь и за дочь. Передай Вильямине мое отцовское благословение и перестань ее прятать от меня, привези нашу дочь в Веардрун.

– Но что скажет Тиль? – так же тихо спросила Мартина, с тревогой поднимая глаза на Вилла.

Он усмехнулся и, помедлив, ответил:

– Я объяснюсь с ней, как-нибудь поладим!

Мартина, сдерживая слезы, покивала головой, и Вилл, помедлив, отстранил ее от себя

Марианна по очереди обняла подруг, и Кэтрин на миг прильнула горячей и влажной щекой к ее щеке:

– Храни тебя Святая Дева, Мэриан! А ты сама храни остальных. Мы с Марти будем неустанно молиться за вас!

Джон положил ладонь на плечо жены:

– Время ехать, Кэтти!

Они вышли из трапезной. Дэнис подвел к Кэтрин и Мартине оседланных лошадей, и обе женщины в последний раз оглянулись на старый монастырь, где в распахнутых дверях, в ярком квадрате света, неподвижно замерли силуэты лорда Шервуда и его стрелков.

– Храни вас Бог! – еле слышно дрогнули губы Мартины, и созвучным эхом отозвался возглас Кэтрин:

– Храни Святая Дева вольный Шервуд!

По знаку Робина пять стрелков вскочили на коней, чтобы в пути служить женщинам охраной, и маленький отряд, возглавляемый Джоном, растворился в темноте. В трапезной стало очень тихо, все посмотрели на Робина, и он сказал в ответ на общий безмолвный вопрос:

– Отдыхайте. Времени осталось немного.

Он пошел к себе, Марианна догнала его. Робин замедлил шаг и, когда она поравнялась с ним, положил ей на плечо тяжелую руку.

Она развела в камине огонь, зажгла свечи, и они оба занялись приготовлениями. Марианна нарезала большие куски полотна на длинные узкие полосы, проворно скатывая их и плотно укладывая в сумку. Робин полировал и оттачивал Элбион. Привлеченная игрой света и тени на его лице, хранившем отрешенное и сосредоточенное выражение, Марианна на миг забыла о своем занятии и неотрывно смотрела на Робина.

Шервуд еще только погружался в сон, а Марианне казалось, что и Робин, и она сама уже принадлежат утру, хотя до его наступления оставалось немало часов. Минувший день забрал с собой светлый огонь их недавней близости, а вместе с ним – и магическую силу, невидимой броней защищавшую их обоих. Сейчас они готовились к суровым испытаниям, которые предвещал будущий день, близкие друг другу не как супруги, а как брат и сестра, связанные кровным родством.

Закончив сборы, Марианна подошла к Робину и, обняв его за плечи, прильнула щекой к его спине. Он, не оборачиваясь, улыбнулся и ласково потрепал ее по руке. И вдруг она с острой болью поняла, что он смертен. Смертен, как все люди! Робин услышал глубокий вздох, вырвавшийся из груди Марианны, почувствовал, с какой страстной силой ее руки обхватили его плечи, и без слов догадался о мыслях и чувствах Марианны.

– Любимая, – сказал он ровным негромким голосом, – прошу тебя! Завтра нам предстоит долгий и трудный день, и мы должны прожить его достойно.

– Робин! – только и смогла сказать Марианна, не в силах больше вымолвить ни одного слова.

Он отложил остро наточенный меч и повернулся к Марианне. Заглянув в ее глаза, полные смертельной тоски и тревоги, Робин нежно сжал ладонями ее плечи и приложил губы к ее лбу.

– Чтобы ни случилось, родная, помни, что нас ждет Вечность, где никто не сможет разлучить меня с тобой. Заокраинные земли, луга Одина, беспредельная и бесконечная Вечность. Подумай об этом, и тогда своему желанию удержать этот день ты улыбнешься, как желанию ребенка.

– Мне всегда так хорошо и спокойно, когда ты обнимаешь меня! – прошептала Марианна, закрывая глаза.

Дверь скрипнула, и на пороге появился Вилл.

– Я некстати? – спросил он, окинув быстрым взглядом Робина и Марианну.

Робин выпустил Марианну из объятий и поднялся.

– Входи, Вилл, – ответил он и улыбнулся. – Ты ведь знаешь, что дню битвы предшествует ночь воздержания.

Братья сели за стол напротив друг друга и одинаковым движением положили руки поверх стола.

– Ты возьмешь с собой Дэниса? – спросил Робин.

Вилл отрицательно покачал головой.

– Он останется вместе с Марианной. Заодно будет охранять ее.

– Отец! – раздался с порога возмущенный возглас.

Вилл устало обернулся и бросил взгляд на Дэниса, застывшего в дверях. Тот смотрел на отца с безмолвным негодованием, всем видом протестуя против решения Вилла.

– Нет, мой мальчик, – сказал Вилл мягким, но непреклонным тоном. – Ты обещал слушаться, вот и выполняй данное обещание.

– Ты просто боишься за меня! – запальчиво крикнул Дэнис.

– Конечно, боюсь, – с печальной улыбкой подтвердил Вилл. – Боюсь и хочу уберечь тебя. Ты еще не слишком-то опытный воин, Дэн, чтобы завтра наравне с нами сражаться с ратниками, которые превосходят нас числом.

Дэнис хотел возразить, но Вилл отвернулся, давая ему понять, что продолжать спор бесполезно. Дэнис беспомощно посмотрел на Робина, на Марианну и, прочитав в их глазах полное согласие с решением Вилла, ушел, громко хлопнув дверью.

Марианна вернулась в пустую трапезную, чтобы заранее приготовить для стрелков завтрак. Она расставила по столам блюда с сыром, хлебом, медом и орехами, прикрыв их полотенцами, кружки, а кувшины с молоком решила оставить до утра в холодной кладовой. Когда она вернулась, Робин и Вилл все так же сидели за столом, вполголоса продолжая разговор о завтрашнем дне.

– Ты приказал всем взять щиты, а сам от щита собираешься отказаться? – говорил Вилл. – Может быть, тебе стоит завтра изменить своим привычкам?

– А тебе? – усмехнулся Робин.

– Эдрик еще в юности внушил мне, что второй меч защитит лучше щита и принесет больше пользы в бою, – пожал плечами Вилл.

– Тогда и сам воздержись от советов. Я такой же ученик Эдрика, как и ты.

Они говорили так, словно обсуждали рядовые повседневные дела, и предстоящий день не обещал ничего необычного. Но ведь для них – воинов – ратные дела и были обыденностью. Марианна опустилась на скамью рядом с Робином и заглянула в стоявший перед ним кубок. В нем была чистая родниковая вода – символ воздержания перед битвой.

– Лишь бы не подвел второй меч, – продолжал Робин, кладя ладонь поверх руки Марианны. – За Элбион я спокоен.

– Да, Элбион – отличный меч, – согласился Вилл. – Отец неизменно отзывался о нем с похвалой, хотя за столько лет сталь Элбиона могла устать.

– Элбион – легендарный меч. Конечно, его перековывали, но отец говорил, что впервые он был выкован самим Веландом, – улыбнулся Робин и вдруг спросил Вилла: – Ты никогда не сожалел о том, что передал его мне? Ведь ты имел на него равные со мной права, и неизвестно, кому из нас отдал бы Элбион сам отец.

По мгновенным и одинаково пристальным взглядам, которыми обменялись братья, Марианна поняла, что в казавшемся простом вопросе Робина таилось гораздо больше смысла. Робин спрашивал Вилла, не сожалел ли тот, что, несмотря на старшинство, никогда не пытался стать действительно первым из них двоих. Пусть в юные годы Робина и Вилла законные права первого и старшинство второго постоянно обсуждались в окружении графа Альрика, его сыновья предпочитали не касаться спора о правах каждого из них.

– Отец отдал бы его тебе, – помолчав, уверенно ответил Вилл. – Элбион мне не по руке.

– С самого дня своего рождения я был окружен любовью, заботой, роскошью, – тихо сказал Робин, пряча в глазах волнение. – Сколько я себя помню, для вассалов отца, ратников и слуг я был лордом и общим любимцем, не имея для этого никаких заслуг, кроме права рождения. А ты? Если бы не твоя случайная встреча с отцом, мы могли бы никогда не встретиться с тобой, а ты бы не оказался в Веардруне.

– В котором мне было ничего не надо, кроме отца и тебя, – спокойно перебил его Вилл и сделал глоток воды из своего кубка. – Ты сказал, что незаслуженно пользовался общей любовью? Тогда вспомни, как ты дал отпор Эдрику, когда тот вознамерился определить мое место в Веардруне. Именно в тот момент я почувствовал к тебе приязнь и осознал, что ты – мой брат, а не соперник. Да, ты с рождения имел то, чего был лишен я. Но отец погиб, Веардрун пал, и с каким же достоинством ты принял потерю того, что тебя окружало с детства! А я, в отличие от тебя, всего лишь вернулся в дом своей матери – и только. Не будь тебя рядом со мной, все воспитание, полученное мной в Веардруне, обратилось бы в прах. Но все годы, что мы с тобой прожили в Локсли, меня поддерживал твой пример. Ты, и занимаясь черной работой землепашца, все равно оставался Воином! Я смотрел на тебя и тянулся за тобой, испытывал гордость за тебя, потому что ты не только удержал меня, но и остальных наших друзей поднял вровень с собой. Именно ты после смерти отца помог мне стать таким, что я вправе гордиться тем, какой я есть сейчас. Нет, Робин, Элбион твой по праву. Давай на том и закончим, чтобы больше не возвращаться к вопросу, давно потерявшему смысл. Однажды мы обсудили его в Локсли, и за минувшие годы все осталось неизменным, тем более ты и я. Довольно об этом, мой брат и лорд. К тому же давно пора спать!

Вилл сладко зевнул и поднялся из-за стола.

– Ты у себя один? – спросил Робин.

– Как же! – фыркнул Вилл. – Алан, Мэт, еще пятеро на полу и собственный сынок в придачу.

– Тогда оставайся спать у нас, – предложил Робин, тоже поднимаясь из-за стола.

Вилл бросил взгляд в сторону Марианны и ухмыльнулся:

– Иногда ты даже меня поражаешь своей самоуверенностью, братец! – воскликнул он. – Как я, спящий, могу отвечать за себя?

И все же Марианна видела, что Виллу очень хочется принять предложение Робина. Она рассмеялась и легонько толкнула Вилла в сторону кровати:

– Ложись, Вилл! Если тебе вздумается во сне кого-нибудь обнять, то ты рискуешь получить оплеуху от Робина, в сравнении с которой моя давняя пощечина покажется тебе сладким поцелуем! Я постелю себе возле камина.

Сняв только сапоги и куртки, братья улеглись на низкую широкую кровать и через мгновение уснули крепким сном. Марианна соорудила из двух плащей постель для себя на лапнике, застилавшем пол, и тоже легла.

Когда она проснулась, было совсем темно, но чувство времени подсказало ей, что пора вставать. Она подошла к кровати, недолго смотрела на спокойные во сне и такие схожие чертами лица Робина и Вилла, потом склонилась и разбудила обоих одинаковым прикосновением губ к виску каждого. Приподнявшись на локте, Робин бросил взгляд в окно и молча поднялся. Вилл последовал его примеру. Марианна принесла им воду для умывания и достала из седельной сумки две свежие рубашки из белого тонкого льна.

– Только две? – рассмеялся Вилл, принимая рубашку из рук Марианны, и кивнул на ее сумку. – Или там хватит на весь Шервуд?

– Две, – ответила Марианна и посмотрела на Робина, – для вас двоих.

– Ты у меня умница, – улыбнулся Робин и указал глазами на дверь. – Разбуди остальных.

На пороге она не выдержала и оглянулась. Вилл брился, Робин ждал своей очереди, по привычке закусив найденную на столе сухую травинку. Взгляды обоих стали отрешенными, и Марианна поняла, что и Робин, и Вилл в мыслях уже находятся на лугу, где пройдет сражение.

Она быстро прошла по коридору, замедляя шаг возле каждой двери, тревожа сон стрелков негромким стуком и ласковым окликом. Через несколько минут стены старого монастыря ожили от голосов и звона оружия. Марианна поторопилась к себе.

Вилл, уже полностью собравшийся, стоял возле Робина, который надевал зеленую куртку поверх легкой безрукавной кольчуги.

– Жаль, что не сможем держаться вместе, – сказал Вилл.

– Жаль, но ничего не поделаешь, – ответил Робин, опоясываясь широким ремнем и вкладывая Элбион в ножны. – Как условились: ты отвечаешь за правый фланг, Джон и Эдгар – за левый, я – за центр.

Он окинул взглядом комнату, улыбнулся Марианне и дотронулся ладонью до ее щеки.

– Нам пора, милая, – сказал он так просто, словно собирался на прогулку или на охоту. – Дэнис проводит тебя к холму и останется с тобой.

Марианна молча кивнула, не сводя с Робина блестящих глаз, в которых он прочитал все, о чем она промолчала: пожелание победы, просьбу быть осторожнее и отчаянную мольбу остаться в живых. Робин отнял ладонь от ее лица, обернулся к Виллу и кивнул ему на дверь. Но Вилл остался стоять неподвижно.

– Позволь, брат! – попросил он и повел глазами в сторону Марианны.

Робин молча склонил голову и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Глаза Вилла и Марианны встретились. Вилл подошел к Марианне, медленно поднял руку и нежным невесомым движением очертил кончиками пальцев ее лицо, сжал ладонями скулы Марианны и, не отрывая пристального взгляда от ее серебристых глаз, тихо сказал:

– Я люблю тебя. Все эти годы я любил тебя, Мэриан, тебя одну, не переставая любить ни на час.

– Вилл! – прошептала Марианна, но он тут же прижал ладонь к ее губам, не дав ей больше сказать ни слова.

– Молчи, милая! Я ни о чем не сожалею. Мне было достаточно того, что я мог видеть тебя каждый день, что ты просто была рядом.

Он поцеловал ее в лоб, отнял ладони от ее лица и отступил на шаг, собираясь уйти вслед за Робином, но не выдержал и медленно покачал головой.

– Нет, лгу! – в его янтарных глазах полыхнул глубинный огонь, и Вилл признался: – Всегда мечтал сам расплетать твои косы на ночь! И об одном сожалею – о том, как я жестоко с тобой обошелся в твой первый день в Шервуде. Если бы я тогда знал все о тебе!

Теперь уже ладонь Марианны нежно и властно легла ему на губы, заставив Вилла замолчать. Глядя ему в глаза, Марианна сказала:

– Не сожалей. Поцелуй меня, Вилл. Так, как поцеловал в тот вечер.

Его глаза сузились, устремились вглубь ее глаз. Помедлив, он обнял ее и с силой прижал к себе. Его губы осыпали поцелуями ее лицо, нашли ее губы, и он поцеловал ее так, что у нее перехватило дыхание. Но в этот раз она отвечала на его поцелуй, отвечала так же горячо, как он целовал ее, и обнимала с такой же страстной силой, как он ее обнимал. Задохнувшись от стука собственного сердца, Вилл оторвался от ее губ и, закрыв глаза, крепко прижался щекой к ее виску.

– Милая! Радость моя! – услышала Марианна его глухой шепот и, уткнувшись лбом в его плечо, расплакалась.

Вилл молча гладил ее ладонью по голове и целовал в светлые волосы. Марианна усилием воли подавила слезы, вскинула голову и посмотрела Виллу в лицо.

– Береги себя! – прошептала она. – Обещай мне, что ты вернешься! Вы оба – ты и Робин – должны вернуться!

Он улыбнулся, тыльной стороной ладони бережно стер слезы с ее лица и, глядя в ее распахнутые, влажные серебристым блеском глаза, ответил:

– Обещаю, Мэри.

Заставив себя выпустить ее из объятий, он еще раз поцеловал ее в лоб и сказал уже обычным голосом, которым всегда разговаривал с ней:

– Увидимся после боя. Мне пора, Марианна!

И, не оглядываясь больше на нее, Вилл стремительно вышел из комнаты.

****

Переодевшись в белоснежное платье Вестницы и набросив поверх него плащ, Марианна вышла в трапезную, но та была пуста. Стрелки – собранные и молчаливые – стояли на поляне. Когда Марианна показалась на пороге, все взгляды устремились к ней, как по команде. Она подняла руку, творя магический знак, оберегающий в битве. Робин подошел к ней и, взяв руку Марианны в свою, поднес ее к губам.

– Жди нас с победой, моя леди! – негромко сказал он, но его слова услышали все стрелки, как услышали и ответный возглас Марианны:

– Победа будет на твоей стороне, мой лорд!

Она гордо вскинула голову, улыбнулась и подняла руку, провожая и взглядом, и взмахом руки стрелков, которые уходили, бесшумно растворяясь в темноте. И вот они все скрылись в лесу, а Марианна не могла оторвать взгляд от тропинки, по которой ушел лорд Шервуда – ее Воин, возлюбленный, муж.

За спиной Марианны появился Дэнис. Положив ладонь ей на плечо, он негромко, но настойчиво сказал:

– Леди Мэри, пора и нам! Лошади оседланы и ждут. Пора, леди Мэри!

Глава восемнадцатая

Предрассветный туман полосами нависал над темными водами реки, берега которой были объяты такой тишиной, словно вокруг не было ничего живого. Но вот первые лучи солнца, край которого показался из-за верхушек деревьев, рассеяли белесую пелену, обнажив берега Трента. На одном берегу застыли ряды королевских ратников в красных сюрко, а на другом, на лугу, которому предстояло стать полем битвы, – зеленые ряды вольных стрелков.

– Он даже сейчас отыскал для себя преимущество, вынудив нас занять позиции против солнца! – пробормотал Бэллон, отыскав взглядом лорда Шервуда.

Робин стоял в самом центре, на шаг впереди плотно сомкнутого ряда вольных стрелков, сложив ладони на эфесе Элбиона, острие которого упиралось во влажную от росы землю. Заметив, что взгляд Гая неотрывно прикован к лорду Шервуда, Бэллон сокрушенно покачал головой.

– Не переходи реку! – сказал он, возобновляя долгий спор, который они вели ночью, но и на этот раз не был услышан.

– Как он спокоен! – произнес Гай, размышляя вслух. – Словно это он, а не ты, стоит во главе королевского войска!

– Но за ним не королевские ратники, а мятежники, которые уступают нам числом, – отозвался Бэллон и попытался еще раз убедить Гая: – Останься здесь! Будешь помогать мне советом. Не пройдет и часа, как ратники разобьют его стрелков без твоего участия!

Губы Гая покривились в саркастической усмешке, и он, поведя глазами в сторону Бэллона, покачал головой:

– Час? Не надейся на скорую и легкую победу, Брайан! Те, кто остался с ним, – и Гай кивнул на застывшие ряды стрелков вольного Шервуда, – они преданы Рочестеру до последнего вздоха. Они будут сражаться не на жизнь, а на смерть, и твои ратники дорого заплатят за каждую каплю крови его стрелков!

– Не смотри на все в таком мрачном свете! – рассмеялся Бэллон. – Я приготовил небольшой сюрприз для лорда Шервуда!

Тем временем перед королевскими ратниками появился священник, и ратники опустились на колени. На другом берегу из расступившегося строя вышел отец Тук. Воины вольного леса, не снимая ладоней с рукоятей мечей, все как один преклонили колени и склонили головы, слушая молитву пастыря Шервуда.

Напутствия и благословения обоих священников были недолгими, и, как только служба завершилась, оба войска были на ногах, готовые к бою. Гай бросил взгляд на Бэллона, ожидая от него приказа ратникам переходить реку, как вдруг увидел, что по взмаху руки Бэллона вверх устремился маленький флажок. Его подъем на флагшток означал команду лучникам приготовиться к стрельбе.

– Опомнись, Брайан! – как ужаленный воскликнул Гай. – Ты собираешься нарушить условия, предложенные тобой и принятые им?!

– С каких пор ты стал вести с ним честные игры? – цинично осведомился в ответ Бэллон.

Гай бросил тревожный взгляд на противоположный берег и, хотя он не различил лица Робина, но мог бы поклясться, что по губам лорда Шервуда пробежала ироничная улыбка.

– Они готовятся сделать выстрел! – крикнул Вилл и яростно выругался.

Робин властно поднял руку, и по этому знаку стрелки слаженно отступили назад. В их руках мгновенно оказались луки. С обоих берегов в воздух одновременно поднялся шквал стрел.

– Назад! – Гай схватил Бэллона за руку и увлек за собой, заставив укрыться под лозняком.

Выхватив из рук ратника щит, он упал на колени рядом с Бэллоном и прикрыл его и себя от шервудских стрел. Среди рядов ратников прокатились крики: стрелы обрушились на них, пробивая кольчуги и вонзаясь в тела.

– Ты болван, Брайан! При чем здесь честность?! Они тебя сейчас расстреляют в два счета!

Как и предупреждал накануне Гай, стрелы лучников Бэллона не достигли и первых рядов стрелков Шервуда, не причинив никакого урона. По знаку Робина стрелки вновь вскинули луки, и в небо устремился новый шквал стрел. Подхваченные порывом ветра, шервудские стрелы вновь обрушились на ратников, вызвав новые вопли боли и смятение. У самых ног Бэллона в землю вонзилась длинная черная стрела.

– Это предупреждение! Черные стрелы в Шервуде только у Рочестера!

– Он промахнулся! – с деланой беспечностью ответил Бэллон, но его прыгающие губы выдали зашевелившийся в душе страх.

– Отмени атаку лучников, а то узнаешь на собственной шкуре, что он никогда не промахивается! – прорычал Гай и, не дожидаясь ответа Бэллона, вскочил на ноги и властно крикнул: – Прекратить стрельбу!

Его голос прокатился над берегом и рекой мощным раскатом. Над рядами ратников пролетело пение рога, а флажок, служивший сигналом для лучников, пополз вниз. Противоположный берег замер в ожидании. Ратники поднимались с колен, восстанавливали построение, во весь голос проклиная и Бэллона, и шервудских лучников.

– Посмотри! За считаные минуты они выкосили стрелами почти треть твоего войска! – сказал Гай, скользнув по бледному лицу Бэллона яростным взглядом. – Ни один урок тебе не идет на пользу! Ты даже не принял во внимание направление ветра, не говоря уже о моем совете, которого сам и просил!

Не желая отвечать на упреки и признаваться в очередной оплошности, Бэллон поднял руку, отдавая ратникам приказ переходить через Трент. Красные ряды потоком устремились к броду. Гай отвел в сторону Джеффри и тихо сказал:

– Ты останешься на этом берегу вместе со всей дружиной.

– Сэр Гай! – вскинулся Джеффри.

Тот с силой сжал его плечо:

– Молчи и слушай! Если королевское войско одержит верх, спаси леди Марианну. Она обязательно будет здесь: среди стрелков или неподалеку отсюда. Найди ее и помоги выбраться из леса. Не сможешь спасти – убей, лишь бы она не досталась на растерзание ратникам Иоанна. Если победа будет на стороне вольных стрелков, тогда постарайся спасти жизнь Брайану, хоть он и не стоит заботы, а после отыщи меня. Это приказ, Джеффри.

– Он будет выполнен, – твердо ответил Джеффри, опуская глаза.

Гай улыбнулся и потрепал его по плечу.

– Гай! – воскликнул Бэллон, заметив, что того уже нет рядом с ним.

Он поискал его глазами и тихо чертыхнулся: синее сюрко Гая мелькало далеко среди красных сюрко ратников, переходивших Трент.

****

Дэнис и Марианна верхом во весь опор примчались к большому холму. Позади холма уже стояло несколько конных повозок, окруженных жителями Руффорда, которые громко приветствовали Марианну. Бросив им поводья Колчана и Воина, приведенного в поводу, Марианна птицей взлетела на вершину холма. Луг лежал перед ней как на ладони. Марианна сбросила с себя плащ, и белоснежное платье, светлые волосы и золотой венец на голове вспыхнули ярким светом под солнечными лучами. Вскинув вверх руки, она благословила поле битвы и громко запела победную песнь, которой ее научила Фрейя.

Красные волны ратников докатились до зеленых рядов стрелков, сшиблись и перемешались с ними. С холма Марианна видела битву так, словно два мощных потока пытались одолеть друг друга. Вот зеленый поток яростно выпятился вперед, а красный откатился обратно к берегу, но тут же собрался с силами и ударил по зеленому, заставив того отступить. Слыша за собой прерывистое дыхание Дэниса, Марианна усилила голос, не сводя глаз с луга.

Бэллон, наблюдавший за сражением с другого берега, заметил ослепительно белый, окутанный светом силуэт на вершине холма и узнал в нем Марианну, приняв ее сначала за деву-валькирию из языческих саг. Солнце пылало яркими бликами в волнах ее распущенных волос, которыми играл ветер. До Бэллона даже долетели слова, смысла которых он не понял, и боевой протяжный напев. Она развела руки в стороны, и красные ряды начали отступать, словно повинуясь ее жестам. Марианна вновь вскинула руки высоко над головой, и зеленый поток отозвался на ее призыв яростным натиском, оттесняя королевских ратников к кромке берега.

– Кто-нибудь! Достаньте стрелой эту ведьму! – приказал Бэллон.

Лучник, поспешивший на его зов, нацелил было лук, но опустил его, безнадежно покачав головой.

– Невозможно, милорд! Слишком далеко! – сказал он с досадой, и Бэллону послышался ответный торжествующий смех Марианны.

Дэнис, с трудом сдерживая порыв сбежать с холма и присоединиться к битве, расхаживал за спиной Марианны, не сводя глаз с луга.

– Смотри, леди Мэри! – вдруг раздался его ликующий вопль. Дэнис тряхнул Марианну за плечо и указал ей рукой на луг. – Ратники не выдержали! Они бегут! Бегут!

Марианна бросила взгляд вниз и, перестав петь, затаила дыхание. Красные ряды ратников – уже не сплошным потоком, а отдельными рваными лоскутами – дрогнули, попятились и все быстрее устремлялись обратно к реке. Дэнис выхватил из ножен меч и бросился вниз по холму.

– Дэн! Вернись! – закричала вслед ему Марианна, но куда там!

– Назад! – рычал Бэллон, пытаясь остановить бежавших мимо него ратников. – Назад, трусливые собаки!

Его чуть не снесло потоком отступавших ратников, и, если бы не Джеффри, Бэллона затоптали бы те, кем он командовал. Повинуясь жесту командира, ратники Гая Гисборна подвели к Бэллону коня, силой заставили сесть в седло. Бросив последний взгляд на луг, где возле кромки воды еще шла битва, он во весь голос прокричал проклятие и пришпорил коня.

– Победа! – крикнула Марианна и рассмеялась звонким ликующим смехом. – Победа!

Сбежав с холма, она вскочила на иноходца и пустила его галопом во весь опор по лугу к берегу Трента.

****

Джон, выпустив из рук тяжелый двуручный меч, устало повалился на траву, полоскавшую длинные стебли в темной речной воде. Судорожно проглотив царапающий горло сухой комок, он лишь бросил жадный взгляд на воду, не находя в себе сил наклониться и зачерпнуть ладонью живительную влагу. Ленивая истома охватила его, и Джон бессильно повалился спиной на траву. Возле него плашмя упал на грудь Мэт и, растянувшись всем телом, окунул голову в воду.

– Ранен, Мэт? – спросил Джон, с трудом поднимая голову.

Мэт окинул взглядом свою куртку, сплошь испятнанную кровью, и, отрицательно покачав головой, снова припал к воде.

– А крови на тебе столько, словно ты в ней купался! – фыркнул Джон и, соблазнившись примером Мэта, перевернулся на бок и тоже окунул голову в воду.

– Купался, – с усталым смешком подтвердил Мэт, – да только не в своей!

Джон, прищурив глаза, посмотрел на солнце и с удовлетворением сказал:

– Справились до полудня, как и собирались! Даже раньше – еще добрая пара часов в запасе!

Они одновременно услышали оклик и обернулись. Марианна, спрыгнув с Колчана, побежала к ним и, упав рядом на колени, по очереди обняла каждого, не обращая внимания на пятна крови, которые переходили с их одежды на ее платье.

– Живы! – только и смогла она сказать, переводя с Джона на Мэта сияющие глаза.

– Живы, Саксонка! – добродушно проворчал Джон, обнимая Марианну. – Благодаря твоим молитвам или песням – чем ты там была занята на холме? Ох, и жарко же нам пришлось!

Марианну окликали другие стрелки, которые возвращались с луга и, так же как Джон и Мэт, смывали с себя кровь и пили холодную речную воду. Мимо них река несла тела в красных сюрко, и вода окрашивалась кровавыми темными пятнами.

– Марианна! Как ты пела! – воскликнул Алан, повалившись на траву рядом с ней и сжимая ее в объятиях. – У меня силы прямо-таки утраивались от твоего пения!

Марианна рассмеялась и с нежностью посмотрела на усталые лица стрелков, которые отвечали ей приветливыми улыбками, едва встречаясь глазами с леди Шервуда. Их подходило все больше и больше, они уже заполнили весь берег, но Марианна не видела среди них Робина. Она оглядывалась по сторонам, смотрела на луг, но и там не находила его. Его нигде не было! Сердце Марианны сжалось от недобрых предчувствий, которые почти перешли в обреченную уверенность, когда она наконец увидела его.

Пошатываясь от усталости, опираясь на меч, Робин медленно шел от луга к реке. Он был без куртки и без кольчуги, его рубашка была сплошь залита кровью. Правая рука выше локтя была схвачена полосой зеленого сукна, потемневшей и набухшей кровью. Он остановился всего в шаге от Марианны, но не увидел ее. Его глаза еще были темны, затуманены недавним азартом яростной битвы.

– Робин! – Марианна вскочила с травы и обняла его.

Глаза Робина прояснились, он улыбнулся и погладил Марианну по плечу, безмолвно попросив не беспокоиться за него. К Робину подскочил Дэнис, глядя на лорда Шервуда во все глаза, в которых плескался мальчишеский восторг:

– Крестный! Мы победили?!

– Победили, малыш, – устало ответил Робин и бросил на Дэниса внимательный взгляд.

Дэнис сжимал в руке меч с окровавленным клинком. Его щеку украшала свежая ссадина, глаза горели возбужденным блеском.

– Крестный, я успел уложить двоих! – похвастал он.

Не спуская глаз с Дэниса, Робин усмехнулся, и Дэнис понял, что похвастал зря. Тут же забыв о достоинстве воина, он жалобно протянул:

– Ты ведь не скажешь отцу?

– Виллу надо ослепнуть, чтобы не понять по одному твоему виду, где ты был и что делал, ослушник! И пора тебе самому отвечать за свои поступки, – сказал Робин, не поддавшись на виноватую физиономию, которую тут же скроил Дэнис.

Отстранив Марианну, Робин опустился на колени у кромки воды и стал умываться, бросая себе в лицо воду полными горстями.

Помолчав в нерешительности, Дэнис осмелился задать сильно мучавший его вопрос:

– Крестный, почему ты не приказал стрелять до полного истребления королевского войска? Неужели дело в том, что ты принял условие отказа от лучников? Но ведь Брайан де Бэллон нарушил это условие, и твоя честь не понесла бы урона при таких обстоятельствах. Прикажи ты стрелять и дальше, глядишь, до сражения бы дело не дошло!

– О чем ты, малыш?! – снисходительно фыркнул Джон. – Если бы честь можно было положить на тетиву!

– Тогда почему же вы не продолжили стрелять?! – непонимающе спросил Дэнис.

Робин глубоко вздохнул.

– Джон прав, и дело не в чести, коль скоро Бэллон отступился от того, на чем настаивал в собственном послании. Битва есть битва, мой мальчик, а не урок изящных манер. Ее цель – нанести противнику как можно больший урон, постаравшись при этом сохранить своих людей. Ответ на твой вопрос заключается в том, что у нас было мало стрел. Мы большую часть израсходовали на цепи ратников, когда Бэллон задумал устроить на Шервуд нечто вроде облавы. Времени восполнить запас не хватало, да и лес оставался взятым в кольцо. При нашем последнем залпе стрелы просто закончились. В противном случае я не дал бы ни одному королевскому ратнику даже подступиться к броду, не то что перейти реку.

– Так просто, крестный? – разочарованно протянул Дэнис.

– А ты что думал? – усмехнулся Робин. – Что я вознамерился повторить битву при Гастингсе, которая длилась с рассвета до ночной темноты? Останься в Шервуде все по-прежнему, как годы назад, и мы одержали бы верх без столкновения на мечах.

– Крестный, – не унимался Дэнис, – вот Брайан де Бэллон сам в бою не принимал участия, а ты сражался…

– Я всегда сражался, за что и получал от Эдрика строгие выговоры, – с улыбкой ответил Робин, в ответ на что Дэнис крепко обнял его и сказал:

– Пусть Эдрик себе мыслит, как хочет. А я тебя за то, что ты не стоишь в стороне, ожидая, чем кончится дело, уважаю всем сердцем и крепко люблю!

Робин похлопал юношу по спине и оттолкнул от себя.

– Бэллону удалось бежать, – сказал Айвен. – Я видел, как ратники Гисборна увлекли его за собой прочь от Трента.

– А Гисборн? – спросил Алан. – Ему тоже удалось бежать?

– Нет, – ответил Робин, и никто не осмелился расспросить его подробнее об участи Гая Гисборна.

Растолкав окружавших его стрелков, к Робин подскочила невесть откуда взявшаяся Эллен. Повиснув на нем, она прижалась щекой к его щеке, беспрестанно шепча:

– Я знала, знала, что над тобой никто не сможет взять верх! Как было страшно! Но я молилась и верила, что вы победите. И вы победили!

– Еще одна ослушница! – хмыкнул Робин и, потрепав Эллен по голове, попросил: – Отпусти меня, Нелли! Я, знаешь ли, немного устал.

Его последнее замечание было подхвачено общим смехом. Опомнившись, Эллен расцепила руки, сомкнутые у него на шее, и отступила на шаг, не сводя с Робина влажных от слез и взволнованных глаз.

– Где же ты была все это время, раз говоришь, что тебе было страшно? Не в гуще же боя ты творила молитвы за нас? – с необидной усмешкой поинтересовался Мэт.

– Там, у холма! – махнула рукой Эллен. – Вроде бы поодаль, но и туда долетал такой: звон мечей, крики!

– Неужели? А я ничего не услышал! – съехидничал Алан, вызвав новый всплеск смеха, который мгновенно стих, стоило Робину негромко спросить:

– Где Вилл? Кто-нибудь видел его?

Услышав имя отца, Дэнис напряженно замер, рыская встревоженным взглядом по осунувшимся от усталости лицам стрелков. Он сам попытался найти отца, но разве можно было отыскать хоть кого-нибудь в том кипящем котле сражения, в который Дэнис окунулся с головой!

– Я видел Вилла, – сказал Эдгар, приваливаясь спиной к стволу кривой ивы. – Он прямо-таки вынырнул из месива стали, когда я уже начал вспоминать свои грехи и каяться в них! Вилл за несколько ударов раскидал насевших на меня ратников, обозвал раззявой и вареным ужом и снова исчез.

Стрелки расхохотались, а Дэнис высоко поднял голову и с гордостью улыбнулся. Тревога сама собой оставила его сердце. С таким воином, как его отец, ничего не могло и не может случиться, сколько бы противников на него не пришлось!

Марианна дотронулась до окровавленной руки Робина:

– Позволь, я перевяжу тебя!

Он улыбнулся и отстранил ее.

– Это пустяк, Мэриан. Твоя помощь сейчас нужна другим, кому досталось куда серьезнее, чем мне! Жители Руффорда пришли?

Марианна кивнула, и Робин отыскал взглядом Дэниса и Мэта:

– Помогите Марианне управиться с ранеными.

– Как прикажешь, крестный! – с готовностью отозвался Дэнис.

Робин, посмотрев на него, не смог удержаться от улыбки. Дэнис очень надеялся, что, когда наступит время объясняться с отцом, Робин замолвит за него слово перед Виллом.

– Нет, Дэн, я даже пальцем не пошевелю в твою защиту! – рассмеялся Робин и, когда Дэнис с самым сокрушенным видом опустил голову, встрепал ему волосы. – Учись отвечать за свои слова! Нелли, ты тоже возьми с собой двоих или троих и помоги Марианне.

Он вновь поискал глазами брата среди тех, кто собрался на берегу, но не нашел.

– Алан, пойдем на луг, поищем Вилла. Мэри, Нел, постарайтесь управиться быстрее. Встретимся у повозок.

Поднявшись на ноги, Робин протянул руку Алану, помогая ему встать, и они отправились обратно к лугу. Дэнис взял под уздцы коня Марианны, к седлу которого были привязаны аптечные сумки. Одну из них Марианна отдала Эллен со словами:

– Я начну от берега, а ты иди с противоположного края.

В сопровождении Дэниса и Мэта она поспешила к прибрежной части луга, которая была выстлана телами в красных сюрко, среди которых пятнами выделялись тела в зеленых куртках.

Склонившись над первым из найденных стрелков, распластавшимся лицом вниз у ее ног, Марианна с помощью Мэта приподняла его и перевернула на спину.

– Дик!

Услышав ее голос, Дикон пошевелился и слабо простонал. Заметив, как он облизал губы, Марианна обернулась к Дэнису, и тот поспешил дать ей флягу. Капли вина, упавшие на сухие губы Дикона, оживили раненого. Он открыл глаза и попытался привстать на локте. Слабая улыбка озарила его бледное лицо, когда он узнал леди Шервуда.

– Мэриан!

– Побереги силы, лежи спокойно! – ласково урезонила его Марианна и занялась раной Дикона.

Он терпеливо подчинился ее заботливым рукам, морщась от боли. Но его взгляд выражал глубокое удовлетворение. Смертельная битва с королевскими ратниками окончилась победой. Дикон ощущал надежную силу рук, поддерживавших его, и взгляд леди Шервуда умерял боль и дарил надежду на исцеление.

Оставив Дикона ждать жителей Руффорда, которые, по уговору с Марианной, должны были переносить раненых к повозкам, она поспешила к другим стрелкам, нуждавшимся в ее помощи. Марианна переходила от одного стрелка к другому, или убеждаясь в смерти, или замечая еле видимое биение жилки на виске, трепет ресниц, слыша слабый вздох. И тогда она, не жалея сил, не чувствуя усталости, боролась за жизнь каждого раненого, отбивая его у смерти. Она останавливала кровотечение, снимала боль целебными мазями, делала все, чтобы искры жизни не угасли в израненных телах. Но раненых оказалось меньше, куда меньше, чем погибших. Битва была недолгой, но яростной и жестокой.

На каждого из стрелков пришлось не по одному и не по два противника. Почти все погибшие были сплошь покрыты ранами, но, даже мертвые, они продолжали сжимать застывшими пальцами рукояти мечей. И вокруг каждого из них лежали королевские ратники. Поле битвы расцвело гигантскими, наводящими дрожь цветами – с зеленой чашечкой в середине и красными густыми лепестками по краям.

Среди королевских ратников тоже были раненые, и они тянулись к Марианне и заклинали ее о помощи. Но ее времени и сил не могло хватить на всех. Она откликалась на их зов, просила немного потерпеть, и если уж призыв был совсем нестерпим, отправляла Дэниса или Мэта хотя бы напоить раненого.

Жители Руффорда под руководством бейлифа уносили с луга раненых и убитых стрелков. Лорд Шервуда приказал не оставлять ни одного своего стрелка, будь он жив или мертв. Закончив перевязку последнего из раненых, Марианна устало поднялась с колен. К ней подошел бейлиф Руффорда и ласково положил ладонь на ее плечо.

– Устали, миледи? – спросил он, окинув Марианну заботливым любящим взглядом.

– Хьюго, я прошу вас оказать помощь и раненым из числа королевских ратников, – вместо ответа сказала Марианна, не сводя глаз с луга, на котором оставались уже только тела в красных сюрко. – Заберите их тоже. Ночью придут мародеры, они добьют раненых.

– Как скажете, миледи, – вздохнул Хьюго.

– Твое милосердие не знает границ, – услышала Марианна за спиной смешок Джона, – а должно бы!

Он махнул рукой в сторону ратников и жестко сказал:

– Их раны и смерть – плата за жалованье, ради которого они пришли сюда. Если бы верх оказался на их стороне, они проявили бы к нам милосердие? – и когда Марианна медленно повернула голову и посмотрела на Джона, он с той же жесткостью ответил: – Нет. Они добили бы каждого из нас, кого нашли бы еще живым. Так стоит ли тебе, Марианна, сейчас проявлять столь трогательную заботу о них?

– Они такие же люди, как мы, Джон, – возразила Марианна, и в ее глазах замерцала сталь. – Они так же подвержены боли, отчаянию, страху. Так должна ли я оставаться глухой к их просьбам о помощи, не откликаясь, просто пройти по их телам?

Не выдержав ее взгляда, Джон отвернулся:

– Ладно, тебе виднее.

– Робин и Алан нашли Вилла? – спросила Марианна.

– С тех пор как они ушли от реки, я не видел ни одного из троих, – ответил Джон, – да я и не искал их, собирая наших товарищей вместе с жителями Руффорда. Иди к подножию холма, Марианна, там все и встретимся. Мэт, помоги мне!

Джон с помощью Мэта поднял на руки раненого, и, переложив его на плащ, они понесли его к ближайшей повозке.

– Я пойду с тобой, леди Мэри! – сказал Дэнис.

Он взял ее за руку, и они медленно пошли через луг к высившемуся вдали холму. Дэнис хмуро оглядывал поле битвы, и на его лице застыло выражение глубокой досады. Марианна поняла, что Дэнис расстроен тем, что слово, данное Виллу, помешало юноше принять участие в битве с самого ее начала, а держать ответ перед отцом все равно придется. Марианна рассмеялась и ласково взлохматила волосы Дэниса:

– Не горюй, малыш! На твою долю еще хватит сражений. И Вилл, может быть, не проявит к тебе излишней строгости!

– Смотри, леди Мэри! – вдруг воскликнул Дэнис, сделал шаг в сторону и замер, больно стиснув пальцы Марианны.

Марианна проследила его настороженный взгляд и увидела Гая, который лежал на траве в нескольких шагах от них. В его разжавшейся ладони оставалась рукоять меча. Неподалеку от него валялся шлем, словно Гай сорвал его с головы в пылу сражения, чтобы предстать перед врагом лицом к лицу, без защитных преград. Роковой удар точно пришелся в узкую щель грудного доспеха и был нанесен с такой силой, что острые металлические края пластин впились в рану на груди. Единственная рана, только один удар Элбиона, но такой силы, что ее было невозможно представить. Поединок, о котором Гай просил Робина, состоялся.

Внезапно по ресницам Гая пробежала дрожь, по горлу прокатился еле слышный стон. Дэнис мгновенно выхватил меч из ножен и, сделав шаг вперед, заслонил им Марианну, словно Гай мог вскочить на ноги и атаковать их.

Взгляд Гая прояснился. Увидев Марианну, он широко раскрыл глаза и, уверившись в том, что действительно видит именно ее, хрипло прошептал:

– Прости!

Марианна молчала, глядя в его темные глаза, видя в них тоску, с которой Гай ждал ответа.

– Не о моем прощении думай, Гай, – наконец сказала она, – а о прощении Того, перед кем ты скоро предстанешь.

Ей хватило одного быстрого взгляда, чтобы убедиться в неотвратимости смерти Гая. Она лишь удивилась тому, что он, получив такую рану, был еще жив.

Губы Гая искривились в печальной усмешке:

– Ты прости! Ты. Робин снизошел до меня, позволив мне вернуть давно утраченную честь. Снизойди и ты! Найди в себе силы, прошу тебя…

При такой ране речь была слишком длинной, и, задохнувшись, Гай смолк, хватая ртом воздух. Марианна смотрела в его глаза, полные смертельной тоски, и вспоминала. Против собственной воли она вспоминала те дни, когда их еще связывали приязнь и дружба. Она вспоминала, как теплел обычно жесткий взгляд этих темных глаз, едва обращаясь в ее сторону, как смягчался властный, не терпящий возражений голос, едва произносил ее имя. В ее памяти ожил день, когда Роджер Лончем потребовал от ее отца оставить Марианну в Ноттингеме. «Приказ принца!» – «Покажите его!» – И требовательный жест руки Гая: «У вас нет этого приказа. Разве вы не слышали? Леди помолвлена!» Он стоял, заслоняя ее от Лончема, скрестив руки на груди и устремив на могущественного вельможу непреклонный и насмешливый взгляд. Он вызывал у нее тогда признательность и невольное восхищение. «Мое предложение остается в силе, принцесса». И горькое сожаление, что приходится причинять ему боль, мимолетная мысль, что он мог быть достоин любви!

Тяжелая печаль ледяной рукой сдавила сердце Марианны. В ее душе не осталось ненависти – одна лишь мучительная жалость к самому беспощадному врагу, который так обездолил себя. Высвободив руку из руки Дэниса, Марианна опустилась на колени возле умирающего и тихо сказала:

– Прости тебя Бог, Гай! Я же прощаю тебя.

Его лицо просветлело, он часто задышал и с усилием проговорил:

– Берегитесь Брайана, принцесса! Ты берегись, особенно ты!

На его губах выступила кровавая пена. Тяжелый вздох сотряс грудь, оборвав Гая на полуслове, и глаза, по-прежнему прикованные к лицу Марианны, неподвижно замерли. Гай Гисборн был мертв. Марианна медленно провела ладонью по его лицу, закрывая ему глаза, и долго сидела неподвижно, не снимая ладони с его лица. Убрав меч в ножны, Дэнис безмолвно стоял позади Марианны, не смея потревожить ее. Душой он прочувствовал мрачное величие того, что произошло сейчас на его глазах, но разумом возмущался, считая, что Гисборн слишком легко отделался.

– Мертв? – услышав голос, Марианна и Дэнис оглянулись.

Рядом с ними стоял Алан и, сложив руки на груди, задумчиво смотрел на Гая.

– Это был стоящий враг! Умел ненавидеть, умел мстить! – сказал он, перевел взгляд на Марианну и горько усмехнулся: – Надо же! Элбион ему грудь, считай, до хребта разворотил, а он все равно нашел в себе силы продержаться настолько, чтобы успеть вымолить у тебя прощение!

Марианна ничего не ответила, лишь посмотрела на Алана суровыми глазами, молча давая ему понять, что это ее право – даровать свое прощение. Алан тихо вздохнул, отводя взгляд от замкнутого лица Марианны, и подал ей руку, помогая подняться с колен.

– Идем, Робин послал меня отыскать Дэниса и тебя. Пора возвращаться в Шервуд. У нас еще много дел: нам – рыть могилы, отцу Туку – служить заупокойную мессу, и всем вместе похоронить тех, кто погиб, и поднять кубки в их память.

Они прошли совсем немного, когда неожиданно для себя повстречали Джеффри, который медленно шел по лугу, держа в поводу коня и вглядываясь в тела погибших.

– А ты что здесь делаешь? – нахмурился Алан. – Ищешь собственную смерть?

– Нет. Я ищу сэра Гая, – бесстрастно ответил ему Джеффри и посмотрел на Марианну. – Вы случайно не видели его, миледи?

– Ты найдешь его в той стороне, в двух десятках шагов отсюда, – ответила Марианна, указав рукой направление.

Джеффри кивнул, и Марианна, прочитав безмолвный вопрос в его мрачных глазах, тихо сказала:

– Он умер, Джеффри. Но умер в мире и согласии с собой.

– Благодарю вас, леди Марианна, за то, что позаботились о его душе, – глухо промолвил Джеффри. – Теперь мой черед – позаботиться о погребении его тела.

Он тяжело дернул повод коня и шагнул в сторону, которую указала ему Марианна.

– Ты бы снял с кольчужного сюрко полотняное, с его гербом, – посоветовала Марианна, когда он поравнялся с ней. – Не лучшая защита для тебя здесь и сейчас!

Джеффри повернул к ней голову, посмотрел Марианне в лицо и ответил с обычной твердостью:

– Я всю жизнь носил этот герб. Не стану снимать и сейчас. Будь что будет, миледи. Я признателен вам за беспокойство обо мне. Храни вас Святая Дева, и берегите себя!

Алан долго смотрел ему вслед, потом отвернулся и зашагал быстрее, увлекая за собой Дэниса и Марианну. Его лицо было хмурым и задумчивым, как тогда, когда он смотрел на мертвого Гая. Прежде чем Марианна успела спросить его, Алан сказал все с той же задумчивостью:

– В наших ирландских преданиях все битвы заканчиваются одним. Из каждого войска в сражении обязательно погибает равное число достойных воинов. А если в одном из сошедшихся в битве войск достойных воинов не было, тогда это войско терпело поражение и несло бесчисленные потери. Победители же лишались в этом случае одного из самых славных воинов. Так боги собирают свою плату. В детстве я слушал эти предания и считал их старыми сказками. Но сегодня понял, что это не так.

Его слова вдруг пронзили сердце Марианны такой острой болью, что она пошатнулась. Схватив Алана за руки, она повернула его лицом к себе и спросила:

– Вилл! Где он? Вы нашли его?

– Нашли! – ответил Алан. – Нашли, раскопав из-под груды мертвых ратников.

– Но Вилл жив, Алан?

– Был жив, когда я оставил его с Робином.

– Что с ним? Он ранен? – допытывалась Марианна, бледнея все больше и больше при виде хмурого лица Алана.

– Ранен! – и Алан мрачно усмехнулся. – Едва ли можно назвать ранами то, как он изрублен!

Его лицо передернулось от душевной боли, и Алан, посмотрев в замершие, широко раскрытые глаза Марианна, тихо сказал:

– Вилл умирает, Марианна. Может быть, уже умер.

Они оба вдруг вспомнили о Дэнисе и одновременно обернулись к нему, испуганно посмотрев на юношу. Дэнис, слышавший каждое слово из разговора Алана и Марианны, не сводил с них глаз, в которых застыл ужас.

– Отец? – прошептал он, его голос осекся, и Дэнис, судорожно втянув в себя воздух, с силой тряхнул Алана за плечо: – Где мой отец?!

Не дожидаясь ответа, он бросился со всех ног к подножию холма. Марианна и Алан побежали следом за ним. Они догнали Дэниса, когда тот зацепился шпорой за траву и плашмя упал на землю. Вскинув голову и стиснув зубы, Дэнис вскочил на ноги, прежде чем Алан успел подхватить его, и подбежал к повозкам, стоявшим в тени холма.

– Джон, где мой отец?! – крикнул Дэнис, увидев Джона.

Тот молча поймал его и намертво притиснул к своей груди. После нескольких отчаянных попыток вырваться из его медвежьего захвата Дэнис был вынужден смириться. Он неподвижно замер и лишь тяжело дышал сквозь крепко стиснутые зубы. Заставив юношу если не успокоиться, то умерить панику, Джон молча указал Дэнису в сторону крайней повозки. Дэнис бросился туда, куда указывала рука Джона, и увидел Робина.

Со стороны все выглядело мирно и безмятежно. Лорд Шервуда сидел на траве, привалившись спиной к колесу повозки, и, положив ладонь на плечо брата, смотрел на Вилла, словно оберегал его сон, сам о чем-то глубоко задумавшись. Вилл лежал, вытянувшись под плащом, который укрывал его почти до шеи, и, уронив голову на колени брата, казалось, спал глубоким сном. Но, присмотревшись, можно было заметить, с каким напряжением подрагивают губы Робина, как на его висках выступили капельки пота, насколько бледным и неподвижным оставалось лицо Вилла. И тогда ощущение безмятежности развеивалось как дым.

Задохнувшись от волнения, Дэнис рухнул рядом с Виллом на колени и, впившись взглядом в лицо отца, нащупал под плащом его руку и крепко сжал в своей ладони. Ответного пожатия Дэнис не ощутил: пальцы Вилла остались неподвижными в руке сына.

– Крестный, что с ним?! – прошептал Дэнис, вскинув голову и посмотрев на Робина. – Он жив?!

Робин скользнул по лицу юноши невидящим взглядом, и Дэнису показалось, что он не услышал его. Но Робин едва заметно склонил голову, утвердительно отвечая на последний вопрос Дэниса, и вновь устремил взгляд на лицо брата. Закусив в волнении губы, Дэнис больше не осмелился о чем-либо спрашивать Робина.

Бесшумно опустившись на колени рядом с Дэнисом, Марианна окинула взглядом Вилла и увидела, что плащ, которым он был укрыт, сплошь покрыт пятнами крови. Они едва заметно ширились и сливались друг с другом.

– Ты не перевязал его?! – поняла Марианна.

– Нет, – ответил Робин и, когда она потянулась к аптечной сумке, перехватил ее руку и неожиданно жестко сжал запястье Марианны. – И ты не трогай его! Ничем не поможешь, только отнимешь у него последние силы. А теперь помолчите оба и не мешайте мне. Вилл хочет вернуться в сознание.

Марианна положила ладонь на плечо Вилла и мысленно воззвала к Фрейе. «Нет! – прозвучал жесткий голос. – Он не твой Воин, и ты не можешь просить за него». – «Тогда помоги моему Воину, Фрейя!» – взмолилась Марианна, глядя на напряженное лицо Робина. – «Твой Воин справится сам, а ты забыла о том, что просить меня о помощи можно только однажды!» – И голос смолк.

Тем временем стрелки уложили в повозки раненых, и Хьюго подошел к Робину:

– Милорд, мы позаботимся о раненых и похороним погибших.

Заметив, что лорд Шервуда остался неподвижным, ответив лишь подобием улыбки, Хьюго бросил взгляд на Вилла и настойчиво сказал:

– Граф Роберт, всем вам надо уходить! Не дай Бог, подойдут еще войска и застанут вас врасплох! Доверьте своего друга нашему попечению и поторопитесь вернуться в лес.

– Нет, – отозвался Робин, сопроводив ответ непреклонным взглядом.

Заметив, что бейлиф Руффорда собирается настаивать на своем и дальше, Джон отвел его в сторону и негромко сказал:

– Оставьте нашего лорда в покое. Погибших товарищей мы похороним сами, а Виллу не в силах помочь ни вы, ни мы. Ему осталось жить едва ли больше половины часа.

Голос Джона заглушил горестный возглас Дэниса. Как ни тихо говорил Джон, Дэнис, чей слух от горя обострился, услышал его слова и не смог удержать рыданий, даже крепко прижав ладонь ко рту. И тут он почувствовал, что пальцы Вилла дрогнули и с обычной силой сцепились вокруг запястья сына.

По ресницам Вилла пробежал трепет, темные, как густая смола, глаза приоткрылись и встретились с глазами Дэниса.

– Отец! – с несказанным облегчением выдохнул Дэнис и крепко прижал руку Вилла к своей груди. – Ты очнулся!

По губам Вилла пробежала знакомая ироничная усмешка:

– Еще бы! Твои вопли разбудят и мертвого!

Тяжелый вздох сотряс его грудь, и Робин, осторожно подхватив Вилла под плечи, приставил к его губам флягу с вином. Вилл с трудом сделал несколько глотков и уронил голову на колени Робина.

– Отец! – с отчаянием прошептал Дэнис, стискивая руку Вилла. – Как ты мог позволить так изранить себя?!

Вилл посмотрел в полные горя глаза сына, с заметным усилием высвободил руку из его рук и ласково провел ладонью по щеке Дэниса.

– Справедливый упрек, сынок! – тихим вздохом слетело с его губ. – Не рассчитал своих сил.

– Но ведь ты поправишься? Крестный и леди Мэри вылечат тебя? Ведь правда? – умоляюще шептал Дэнис.

Но все, к кому он взывал, молчали, и по щекам Дэниса побежали слезы безысходности, прокладывая светлые дорожки по испачканным скулам.

– Дэнис! – неожиданно сурово и с прежней силой прозвучал голос Вилла, и Дэнис немедленно вытер слезы.

Вилл молча смотрел на сына, и в его глазах отразились светлая грусть и любование Дэнисом – статным, отмеченным врожденным изяществом и грацией, как сам Вилл.

– Сражался все-таки? – спросил Вилл, от чьего внимательного взгляда не ускользнула ни одна черточка в облике Дэниса, и когда тот виновато кивнул, усмехнулся: – А я надеялся, что ты все же удержишься!

– Прости меня, отец! – и Дэнис низко склонил голову, почувствовав, что для Вилла было куда важнее умение сына держать слово, чем число ратников, которые пали от меча Дэниса.

Улыбнувшись Дэнису в знак того, что принимает его извинения, Вилл поднял глаза на Робина и тихо сказал:

– Позаботься о моем сыне, Робин!

– Обещаю, Вилл.

Они смотрели друг другу в глаза, и, как ни разрывалось сердце Марианны от горя, она не могла не поразиться суровой сдержанности братьев. Два воина, равных друг другу, прощались. Один уходил и хотел уйти достойно, а второй утаивал скорбь, чтобы не омрачить уход брата и друга. Они молчали. За столько лет, которые Робин и Вилл прошли рядом, плечом к плечу, они не нуждались в словах.

– Все правильно, Робин, все хорошо, – наконец сказал Вилл. – Умереть стариком в постели – не для меня.

– Я провожу тебя, – ответил Робин.

Зная, что тем самым он будет избавлен от предсмертных мучений, Вилл тем не менее едва заметно покачал головой.

– Нет, проводы отнимут у тебя слишком много сил, а ты и так почти исчерпал себя. Я знаю дорогу и не боюсь боли. Придет время, и я встречу тебя в Заокраинных землях. Ты лишь не торопись следом за мной, брат! Это мой час пришел, а не твой. Элизабет устала ждать меня, да и с отцом мне давно пора помириться! Все, Робин, не удерживай меня больше.

– Быть твоим братом – честь для меня, – сказал Робин, глядя в глаза Вилла, и тот, улыбнувшись, ответил:

– Я знаю.

Подчинившись его настойчивому взгляду, Робин молча склонил голову, ласково провел ладонью по лбу Вилла и, сделав над собой усилие, сказал:

– Легкой тебе дороги к лугам Одина, Вилл.

Вилл утомленно вытянулся под плащом.

– Да, пора в путь. Устал я, Робин, от забот этого мира. И как это люди живут в нем иной раз три четверти века! – Он нахмурился, все еще чувствуя приток жизненной силы, который продолжал идти от руки Робина. – Перестань! Все равно не удержишь.

Робин медленно отнял ладонь от плеча Вилла и, не сводя потемневших глаз с его лица, крепко сжал пальцы в кулак.

Едва оборвалась нить жизни, связующая братьев, как началась агония. Смерть получила сегодня щедрые дары, но самого желанного она забирала, не торопясь, медленно завладевая израненным телом Вилла. Сознание Вилла оставалось ясным и сопротивлялось смерти так же упорно, как и тело. Его лицо исказила судорога нестерпимой боли, и Вилл не смог сдержать хриплого стона. Встретив полный муки взгляд Дэниса, Вилл резко отвернулся лицом к груди Робина, чтобы сын не видел его. Не в силах больше сдерживать слезы, Марианна порывисто поднесла руку Вилла к губам и ладонью провела по его щеке. Он медленно повернул голову и посмотрел на Марианну.

– Вилл, милый! – прошептала Марианна, глядя в его загустевшие смоляной темнотой глаза. – Скажи, чем помочь тебе?!

Стиснутые губы Вилла разжались, по ним пробежало слабое подобие прежней улыбки, и, как когда-то она в Ноттингеме, Вилл почти беззвучно попросил:

– Поцелуй меня, Мэриан.

Проглотив слезы, Марианна склонилась к нему и дотронулась губами до его губ, ответивших ей слабым трепетом. Тогда, задохнувшись от горя, она резко выдернула заколку, удерживавшую тяжелый узел ее волос, и светлый водопад обрушился на грудь Вилла, закрыв его пронизанным солнцем шатром. Глядя в полные слез глаза Марианны, Вилл улыбнулся, благодарный за то, что она отделила его и себя от всего мира, оставив их вдвоем. Марианна гладила его по лицу, стирая с него гримасу боли, и целовала потрескавшиеся, сухие губы Вилла, пока его глаза не посветлели. Темная пелена боли растворилась в них, они вновь стали янтарными, и Марианна утонула в их светлой медовой глуби.

– Скажи Тиль, чтобы не горевала слишком сильно, – прошептал Вилл. Высвободив руку из ладони Марианны, он дотронулся до ее волос и вздохнул: – Так я и не расплел их ни разу! Оно и к лучшему – тебя Элизабет мне не простила бы. Все, теперь поднимись.

Он почти неощутимым касанием холодеющих пальцев отстранил Марианну. Она послушно выпрямилась и дрожащими руками заколола волосы. Вилл посмотрел в раскинувшуюся над лугом бездонную синь неба, глубоко вздохнул и улыбнулся. Его глаза неподвижно замерли и погасли, словно солнечный свет вобрал в себя янтарное тепло его взгляда.

Робин осторожно положил ладонь на грудь Вилла, но не почувствовал биения сердца. С заметным усилием подняв руку, он бережно, самыми кончиками пальцев провел по лицу Вилла, закрывая его глаза. Позволив себе это единственное ласковое касание, Робин подозвал Джона, чтобы тот помог ему перенести Вилла в повозку, где лежали другие павшие в битве.

И только глухой ночью, когда он погрузился в тяжелый сон, выпив по настоянию Марианны сонный отвар, она услышала, как короткое и страшное рыдание без слез сотрясло грудь Робина.

Глава девятнадцатая

Победа, одержанная вольным воинством над королевскими ратниками, сильно воодушевила простых обывателей Ноттингемшира. На следующий же день в Шервуд вновь устремился поток тех, кто желал примкнуть к победителю. Но Робин, едва Джон рассказал ему о первых добровольцах, пришедших пополнить ряды вольных стрелков, решительно и жестко ответил:

– Нет. Отправляй их по домам, и немедленно. И передай мой приказ дозорным заворачивать всех, кто вознамерился поиграть в войну.

– Почему? – удивился Джон. – Ведь мы тоже понесли потери, их восполнение не будет лишним!

– Наши потери эти люди не восполнят. Они не умеют воевать.

– Обучим! – с энтузиазмом возразил Джон, пытаясь переубедить друга.

– Обучим чему? – усмехнулся Робин. – Твердости и бесстрашию? Воспитаем в них воинский дух? Не смеши меня, Джон! Они разбегутся раньше, чем постигнут азы этой науки.

– Напрасно ты так, Робин, – угрюмо сказал Джон, – они полны решимости помочь нам. Весь Ноттингемшир бурлит, обсуждая нашу победу у Трента. Все ждут, что ты со дня на день двинешься на Лондон, и рвутся идти вместе с тобой, с нами!

– На Лондон?! – и Робин расхохотался. – Ну конечно, куда же мне еще идти! Пройти военным маршем половину Англии, захватить Лондон, сбросить Иоанна с престола и занять его трон!

Джон тоже невольно расхохотался, но не удержался, чтобы не сказать:

– А что? Ты был бы лучшим королем, чем Иоанн! Твой род ведет начало от королевского дома Мерсии², через браки Рочестеры породнились и с династией Вильгельма Нормандского, и с королями Шотландии, а благодаря матери ты доводишься родней и герцогине Аквитании – королеве-матери Алиеноре, упокой Господь ее душу! Право же, Робин, если вдуматься, у тебя не меньше прав на английскую корону, чем у Иоанна!

Не обращая внимания на слова Джона, Робин повторил:

– Пройти половину Англии, – и, помедлив, он тихо сказал: – По дороге они начнут грабить города и селения, такие же, в которых живут сами. Ради того чтобы добыть еду и просто для забавы. Не имеющие уважения к себе, они с таким же неуважением отнесутся к другим, кто отличается от них только одним: тем, что живет не в Ноттингемшире. Мародерство, насилие, грабежи, поджоги – вот чем они отметят свой путь. А когда им преградят дорогу королевские войска, они разбегутся.

Его глаза сузились в жестком прищуре, словно он видел перед собой все, о чем говорил.

– И что же делать? – растерянно спросил Джон, придя в замешательство от картины хаоса и разрушений, нарисованной Робином.

– То, что я тебе сказал: отправлять всех по домам. Но слухи о походе на Лондон нам на руку. Не стоит их разжигать еще больше, чем они уже есть, но и отрицать ничего не надо. Молчание, Джон, просто молчание.

Джон внимательно посмотрел на Робина. Либо ему стала изменять его обычная проницательность, либо лорд Шервуда со дня битвы изменился настолько, что его намерения перестали быть понятными. Во всяком случае Джон потерял способность угадывать мысли Робина, прежде чем тот облекал их в слова. Джон передал ему просьбу Кэтрин разрешить ей и Мартине вернуться из Фледстана в Шервуд, но Робин ответил отказом. На довод о том, что Марианне и Эллен вдвоем тяжело вести хозяйство, он сказал, что они справятся. Деликатный намек Джона, что Мартине легче было бы совладать с горем среди своих, Робин понял, но, помедлив, отрицательно покачал головой. «Я сочувствую ей, – сказал он так, словно его сердце оставалось спокойным, – но раз уж она и Кэтрин оказались во Фледстане, пусть там и останутся, в безопасности». – «Значит, в Шервуде, отстоявшем свободу от власти Иоанна, все равно опасно?» – спросил Джон. В ответ – негромкий смех, быстрый взгляд невозмутимых глаз, глухая, непреодолимая стена… И вот теперь отказ принять пополнение, которое пришлось бы кстати. Отказ, сопровожденный к тому же жестким, нелицеприятным суждением о тех, кто страстно желал надеть зеленую куртку вольного стрелка, кто боготворил лорда Шервуда. Но слухами о походе на Лондон он в то же время доволен!

– Чего ты ждешь, Робин?! – не выдержал Джон, устав созерцать непроницаемое лицо лорда Шервуда, глубоко ушедшего в мысли, в которые Джон тщетно пытался проникнуть. – Что, по твоему мнению, должно произойти?

Робин очнулся от размышлений, повернул голову к Джону и улыбнулся. Улыбка, как всегда, преобразила его лицо, и Джон увидел перед собой прежнего Робина.

– Переговоры, – ответил Робин. – Наша победа дает мне полное право ожидать их. Немного времени – и король окончательно лишится спокойствия, испугается мятежа, который может полыхнуть огнем на половину страны. И тогда он пойдет на переговоры.

– И это все? – разочарованно протянул Джон, у которого по жилам еще гулял огненный азарт недавней битвы.

– А ты чего ожидал? – усмехнулся Робин. – Войну важно не только вовремя начать, но и вовремя закончить.

Джон прищурился, неотрывно глядя на Робина:

– Но ради чего мы воевали?!

– Ради того, чтобы Иоанн опомнился и положил конец произволу, учиненному в Средних землях с его попустительства. Если я прав и он вступит с нами в переговоры – цель достигнута, и победа нами одержана.

– А если вспомнить то, что я тебе говорил? То, что ты предпочел не услышать?

Под настойчивым взглядом Джона Робин невольно подумал о том, что ни Виллу, ни Реджинальду не понадобилось бы ничего объяснять, да они никогда и не задали бы подобный вопрос. Джон не был искушен ни в политике, ни в тонкостях смены династий, и рассуждал так же, как те люди, которые сейчас пытались примкнуть к вольным стрелкам, свято веря, что лорд Шервуда действительно двинет свое войско на Лондон, ради того чтобы сместить короля Иоанна. Наивные мысли этих людей Робина не занимали, но Джон был его другом, и Робин ответил:

– О королевской крови, родстве и правах? Я услышал все, что ты мне сказал, Джон. Королевский дом Мерсии давно прекратил свое существование вместе с самим королевством. Родством с правящими династиями могу похвалиться не я один из английских графов, чтобы серьезно говорить о больших претензиях. Смена династии требует общей поддержки не только изнутри, но и извне, в том числе и благословения Святого престола. Герцог Вильгельм, о котором ты упоминал, чтобы утвердиться на троне Англии, изнасиловал всю страну в буквальном и переносном смысле. А ведь он считался наследником короля Эдуарда, заручился поддержкой святейшего папы против Гарольда Годвинсона! И все равно страну сотрясали мятежи и восстания, смута и ненависть все время правления Вильгельма и его преемников. Не о чем говорить, Джон. Потомки династий, ушедших в небытие, должны позабыть о своих притязаниях, если не хотят пролить реки крови и запятнать свое имя бесчестьем и позором. Я, знаешь ли, Джон, дорожу своим именем. От меня отступился край, ради защиты которого я был рожден, край, который оберегал весь мой род из поколения в поколение. А ты пытаешься соблазнить меня миражами, порожденными твоим воображением из-за одной выигранной битвы? Тебе самому не смешно?

Он устремил на Джона тяжелый ироничный взгляд, и Джон глубоко вздохнул и склонил голову, нехотя признавая правоту Робина. У Джона оставался еще один вопрос, который было необходимо разрешить, но он не знал, как приступить к разговору. После нескольких его вздохов Робин спросил сам:

– Чего ты мнешься, Малютка? Говори уже!

– Робин, мы все понимаем, что ты должен сейчас чувствовать. Вилла любил весь Шервуд, – осторожно заговорил Джон и опять замолчал, пытаясь найти правильные слова.

– Перейди к делу, – посоветовал Робин, подбодрив Джона бесстрастным взглядом.

– Мы ведь вчера победили, – сказал Джон.

Робин, поняв недосказанное, кивнул:

– И теперь все хотят отпраздновать победу. Что ж, давай созывать всех на праздничный ужин. Отправь кого-нибудь на охоту. Вино у нас закончилось.

– Вино мы раздобудем! – заверил Джон и отправился обрадовать стрелков известием о назначенном на вечер празднике.

Весть, которую Джон огласил в трапезной, действительно всех обрадовала. Дань скорби по друзьям, погибшим в битве, стрелки отдали накануне вечером, похоронив павших товарищей. И хотя печаль по ним еще не улеглась, ликование от одержанной победы требовало выхода, и праздника хотел весь Шервуд. Марианна и Эллен взялись за приготовления, Эдгар, Айвен и Бранд уехали на охоту, сам Джон отправился к отцу Туку, запасы вина которого казались неистощимыми. И только Дэнис поспешил к Робину с просьбой разрешить ему отсутствовать за праздничным столом. Выслушав юношу, Робин отрицательно покачал головой.

– Крестный, как ты можешь?! – воскликнул Дэнис, ожидавший понимания, а не отказа. – Ведь только вчера!..

– Могу, – жестко ответил Робин, не дав ему договорить. – И ты сможешь, если хочешь быть достойным памяти Вилла. Поэтому не только сядешь за стол, но будешь улыбаться и даже петь, если тебя попросят.

Дэнис низко склонил голову. Робин ухватил его за подбородок и заставил поднять голову. Посмотрев в упрямое лицо Дэниса, в глаза, полные слез, Робин, смягчившись, тихо сказал:

– Дэн, запомни то, что я сейчас тебе скажу. Как бы ни было тебе тяжело, какая бы острая боль ни терзала тебя, никто не должен видеть на твоем лице того, что происходит в твоей душе. Радостью можешь делиться, горе оставь себе одному. Ты понял меня?

Глядя в его темные, как ночное небо, глаза, Дэнис едва заметно кивнул. Оглушенный собственной болью, он только сейчас до конца осознал, насколько был не одинок в своем горе. Но лорд Шервуда не допускал и мысли о том, чтобы не выйти к праздничному столу, не разделить со своим воинством радость и гордость минувшей битвы. Дэнис знал, что Робин будет весел, станет смеяться со всеми, знал, что от него обязательно попросят песен и он не откажет. И ни при каких условиях лорд Шервуда не позволит себе омрачить праздник своих стрелков. И Дэнис расправил плечи, гордо вскинул голову и попытался улыбнуться. Получилось не очень весело, но все-таки получилось.

– Я понял, крестный. Я не подведу ни тебя, ни отца, – сказал он, упрямо сверкнув глазами, только на этот раз упрямство было обращено против собственной слабости, которой он едва не поддался.

Хотя угощение было еще более простым, чем в день прощания с летом, – только мясо, хлеб и вино, – праздник удался на славу. Осушив первый кубок в молчании в память погибших друзей, стрелки понемногу развеселились. Через час над столами уже не смолкали голоса, раздавались взрывы смеха, наперебой рассказывались истории о том, что и как случалось во время сражения. То, что в битве казалось страшным, сейчас преображалось в забавное, рождая шутки и смех.

Отец Тук не только снабдил Джона бочонками с вином, но и сам приехал. Сидя за столом и слушая рассказы стрелков, он украдкой наблюдал за Робином. Лорд Шервуда был ровно таким, каким его хотели видеть стрелки. Расслабленно положив руку на плечо Марианны, он пил вино, шутил и смеялся вместе со всеми, пел, когда настал его черед взять лютню. Но если умение Робина владеть собой не слишком удивило отца Тука – все-таки он давно знал лорда Шервуда, то когда рассмеялся Дэнис, а потом, не чинясь, принял лютню и запел веселую песню, отец Тук одобрительно вскинул брови.

Праздник закончился только глубокой ночью. Придя к себе, Марианна увидела, что Робин еще не спит. Он медленно расхаживал по комнате, баюкая раненую руку. Она подошла к нему, перехватила его руку и посмотрела ему в глаза:

– Болит?

– Ноет. Наверное, к дождю, – улыбнулся он, мельком глянув на Марианну, и хотел высвободиться, но она удержала его.

– Робин, заклинаю тебя, перестань! – сказала Марианна, все так же глядя ему в глаза.

– Перестать что? – спросил он, отразив ее взгляд непроницаемой синью.

– Перестань все время думать о том, что это ты, а не Вилл, должен был погибнуть во вчерашней битве, – ответила Марианна, не желая замечать его намеренной холодности.

Минуту они молча смотрели друг другу в глаза, и он уступил ее настойчивому взгляду. Его лицо утратило застывшую жесткость последних суток, смягчилось, глаза оттаяли. Он положил ладони на ее плечи и тихо сказал:

– Помоги мне, Моруэнн!

По имени, которым он назвал ее, Марианна поняла, что он просит об очищении. Она прикрыла глаза в знак согласия. Отстранившись от Робина, она развела в камине огонь, сбросила платье. Повернувшись лицом к постели, в которую он уже лег и ждал ее, закрыв глаза, она раскинула руки в стороны, соединила пальцы в магических знаках, преграждающих путь опасностям и тревогам, сказала положенные ритуальные фразы и легла рядом с ним. Второй раз она проводила его через обряд очищения, но этот второй раз не шел ни в какое сравнение с первым. Она забирала и забирала у него боль, а боль не кончалась, даже не уменьшалась, продолжая переливаться в нее губительным отравляющим потоком.

Когда он наконец уснул, она почувствовала себя настолько плохо, что немедленно отправилась в купальню, чтобы очистить саму себя, не дожидаясь утра, потому что была не уверена, что доживет до рассвета. Только когда она омылась водой, смешанной с травяными настоями, ей стало немного легче. Но она еще долго просидела возле очага, не в силах подняться на ноги. Вспоминая, с каким непринужденным весельем Робин вел себя за столом, она вообще не могла понять, как ему удалось продержаться весь праздник с такой бездной боли в душе, а не то что смеяться и даже петь.

Пользуясь тем, что ее никто не видит, Марианна сама наконец оплакала Вилла. Слезы текли и текли из ее глаз, сочились сквозь пальцы, закрывавшие лицо, а сердце изнемогало от горя. Вилл как наяву предстал в ее памяти. Его ироничный веселый голос, его высокий стройный силуэт, его лицо… Лицо, почти всегда отчужденное, иной раз казавшееся враждебным, когда она еще не подозревала об истинных чувствах Вилла. Потом, когда его тайна открылась, сдержанное и бесстрастное, озорное и веселое, но всегда в янтарных глазах светилась неизбывная, окрашенная печалью нежность к ней. И минувшим, последним, днем – искаженное болью, а потом светлое и спокойное, когда Робин бережно прикрыл его полой плаща, прежде чем с помощью Джона опустить брата в могилу.

– Вилл, Вилл! Почему ты ушел? – шептала она. – Ведь ты обещал, прощаясь перед битвой, что вернешься!

Дверь тихо скрипнула, и Марианна, отняв ладони от лица, увидела на пороге купальни мужчину. Сквозь пелену слез ей показалось, что она видит Вилла, словно он пришел на ее зов. Сморгнув и вытерев слезы, она поняла, что ошиблась. Это был Дэнис. Он держал в руке кувшин и молча смотрел на Марианну янтарными глазами Вилла.

– Дэн? Зачем ты пришел сюда?

Дэнис подошел к очагу и опустился на пол напротив Марианны, поставив кувшин между ней и собой.

– Голос крови, наверное, – тихо ответил он. – Отец находил уединение именно здесь, когда ему надо было побыть одному. Правда, не всегда его уединение было полным, и так появилась на свет моя сестра Вильямина. А что ты делаешь здесь в такой поздний час, леди Мэри?

Он повел взглядом в сторону лохани, оставшейся полной воды после купания Марианны, сделал шумный вдох, втянув в себя запах трав, и улыбнулся понимающей невеселой улыбкой:

– Обряд очищения? У крестного было столько боли в душе, что ты поспешила сама избавиться от того, что забрала у него?

Марианна промолчала, и Дэнис протянул ей кувшин:

– Вино легкое, леди Мэри. Тебе от него не станет хуже.

Приняв кувшин, Марианна сделала глоток, чувствуя, как вино на губах смешалось с соленой влагой слез. Не сводя с нее глаз, Дэнис медленно провел ладонью по щеке Марианны, собирая слезы.

– Отец был бы сейчас признателен тебе за каждую из них. Ты ведь плачешь о нем, леди Мэри? – сказал он севшим голосом и нашел в себе силы улыбнуться. – Я никогда не видел Заокраинные земли, но если все, что о них говорили мне отец и крестный, правда, – не плачь. Он сейчас вместе с моей матерью. Они оба долго ждали встречи.

– Мне жаль, Дэнис, что я не знала ее. Возможно, мы бы стали подругами, – тихо ответила Марианна.

Пальцы Дэниса нашли ее руку и сжали запястье Марианны:

– Не сомневаюсь в этом, леди Мэри. Вы с ней очень похожи! Не обликом и не нравом, но силой духа.

Отпив вина, Дэнис посмотрел вглубь огня и печально усмехнулся:

– Они были достойны друг друга – отец и мать. Помню, в день нападения Гисборна на Локсли многие женщины плакали, цепляясь за мужей, пытаясь отговорить их, склонить к бегству. А моя мать не пролила ни единой слезинки. Когда отец взял оружие и приказал ей укрыться в лесу, она благословила его, сказав, что будет молиться о нем и о моем крестном. Отец поцеловал ее и ответил: «Я горжусь тобой, моя супруга Элизабет!» Потом, через много лет, он как-то признался мне, что воспоминание о прощании с ней причиняло ему постоянную боль. «Я должен был сказать твоей матери, что не только горжусь ею, но и люблю ее, люблю всем сердцем!» – так он сказал мне, и теперь, несомненно, повторил ей самой.

Марианна коснулась ладонью лица юноши, впервые увидев в нем черты не только Вилла, но и Элизабет, с которой ей не довелось встретиться, ощутив сплав силы духа отца и матери в сыне, и сказала:

– Они оба сейчас гордятся тобой, Дэнис, тем, с какой выдержкой их сын вел себя сегодня, не позволив себе омрачить праздник.

Дэнис криво усмехнулся и, поцеловав ладонь Марианны, ответил:

– В том не моя заслуга, леди Мэри, а крестного. Если бы не он, не его слова и строгость, в первый миг показавшаяся мне жестокостью, я бы утонул в горе и утопил бы в нем остальных.

Посмотрев Марианне в глаза, Дэнис, не выдержав, склонил голову ей на колени.

– Ах, леди Мэри! Как же я сейчас завидую крестному! У него есть ты. Если бы я повстречал свою Деву, она так же помогла бы мне умерить боль, как ты помогла крестному.

Он потерся щекой, уколов ее сквозь сорочку щетиной, и обжег через ткань жаром невольных скупых слезинок. Положив ладони на голову Дэниса, Марианна поцеловала его в затылок и шепнула:

– Всему свое время, мой мальчик. Час встречи с твоей избранницей однажды придет, а пока терпи, Дэн.

Дэнис выпрямился и с грустной усмешкой посмотрел на Марианну:

– Не тревожься обо мне, леди Мэри! Ведь у меня остались крестный и ты.

Они выпили еще по глотку вина, и Дэнис спросил:

– Мне проводить тебя?

Марианна, угадав сердцем, что юноша хочет побыть один, отрицательно покачала головой.

– Нет, Дэн, со мной все хорошо. Твое присутствие вернуло мне силы.

С этими словами она поцеловала Дэниса в щеку, поднялась на ноги и, провожаемая его одновременно и восхищенным, и недоверчивым взглядом, вышла из купальни. Но стоило ей закрыть за собой дверь, как Марианна была вынуждена прижаться спиной к стене, чтобы отдышаться. Как она и сказала Дэнису, силы вернулись к ней, но ровно настолько, чтобы Марианна смогла, держась рукой за стену, дойти от купальни до комнаты, радуясь, что ей никто не повстречался и не обнаружил ее в таком состоянии. Она – леди Шервуда – не может позволить себе быть беспомощной и слабой, так же, как не позволяет себе этого Робин.

Остаток ночи она провела без сна, но утром почувствовала себя почти так же хорошо, как всегда. Пусть у нее и кружилась голова от слабости, главное, что обряд помог Робину, который спал спокойно, не так, как прошлой ночью, когда он стонал и метался по постели, несмотря на все усыпляющие снадобья, которыми она его напоила. Когда он открыл глаза, Марианна улыбнулась ему, но ее бледное лицо выдало правду.

– Бедная моя! – прошептал Робин, целуя Марианну в лоб. – Я, наверное, почти до смерти тебя отравил!

– Ты же видишь, что нет, – ответила Марианна, лаская его сиянием светлых глаз. – Я здесь, с тобой, и со мной все хорошо.

****

Несколько дней пролетели в странных событиях. В Шервуде царил покой. Обычная служба дозорных, обычный объезд леса патрулями. А за границами Шервуда бурлили Средние земли, и даже в самых глухих и отдаленных уголках не смолкали разговоры о предстоящем походе на Лондон. И на седьмой день со дня битвы в Шервуд прибыл очередной парламентер – на этот раз от графа Солсбери. Он с поклоном вручил Робину послание и сказал, что должен вернуться с ответом – устным или письменным, не имеет значения.

Робин развернул письмо, прочитал и вдруг просиял улыбкой. Джон, все это время не сводивший тревожных глаз с лорда Шервуда, даже оторопел: со дня гибели Вилла Робин впервые настолько просветлел лицом!

– Такие добрые вести? – осторожно спросил Джон.

– Более чем! – с той же улыбкой ответил Робин.

– Он предлагает от имени короля переговоры? – догадался Джон. – То, о чем ты и говорил?

– Да, и на самых выгодных для нас условиях. Король испугался.

– Может быть, дашь и мне прочитать, о чем пишет граф Солсбери? – не вытерпел Джон.

– Не только тебе одному, – ответил Робин. – Вести, которые прислал граф Уильям, стоят того, чтобы о них узнали все. Объявляй сбор всех стрелков, Джон!

Так и не заполучив письмо, Джон кивнул и вышел из трапезной, созывая к себе стрелков, которых собирался отправить гонцами с призывом на сбор. Робин сделал Марианне незаметный знак и ушел. Выждав несколько минут, она поспешила следом за ним.

Когда она пришла в комнату, Робин сидел за столом, прислонившись затылком к стене и закрыв глаза. Его лицо разительно отличалось от того, каким оно только что было в трапезной. Сдержанное, замкнутое, без самой слабой тени улыбки – снова такое, каким стало со дня битвы на берегу Трента. Письмо лежало перед Робином на столе, и он, услышав шаги Марианны, подтолкнул его к ней. Она прочитала и медленно опустилась на стул напротив Робина.

– Поэтому ты и не отдал его Джону? – тихо спросила она.

Робин открыл глаза, устало посмотрел на Марианну и молча кивнул.

– Почему ты объявляешь сбор и что скажешь стрелкам, я догадываюсь, – медленно произнесла Марианна, внимательно глядя на Робина, – но что ты собираешься делать сам?

Он глубоко вздохнул и слегка пожал плечами.

– Тебе надо возвращаться, милая, к детям, в Веардрун. Долг перед Фрейей оплачен, и твое дальнейшее пребывание в Шервуде уже ничем не оправдано. Тем более при таких обстоятельствах, – он выразительно указал подбородком на письмо.

– Я не могу оставить Шервуд, – просто ответила Марианна.

– Почему?

– По ряду причин. Во-первых, ты сам сказал: будь что будет, останемся вместе. Во-вторых, я обещала Гвен, что мы вернемся оба – и ты, и я.

По его взгляду она поняла, что он не находит в ее словах действительно веских причин, по которым она должна оставаться в Шервуде. И его слова только подтвердили ее мысли:

– Глупо, Мэри! Брайану де Бэллону нечем оправдаться перед Иоанном за поражение в битве у Трента, кроме как убить меня или захватить в плен. Оставаться рядом со мной опаснее, чем разгуливать по Ноттингему в ярмарочный день в зеленой куртке со знаком Шервуда. С меня довольно гибели Вилла. Я не хочу потерять и тебя.

– Но именно так и выйдет, если ты настоишь на том, чтобы я покинула Шервуд, – спокойно ответила Марианна.

– Почему? Ты же прочитала, что граф Уильям выражает отдельную и особую заботу о твоей безопасности. Он сам заберет тебя из убежища, в котором ты укроешься, и даст тебе большую охрану, чтобы ты добралась до Веардруна без малейшей угрозы для себя.

– Да, но сначала ты должен будешь назвать графу Уильяму мое убежище. Сделаешь ли ты это на словах или в письме, у тебя не может быть полной уверенности, что гонца не перехватит Бэллон. И тогда он, а не граф Уильям узнает, где меня надо искать. В лучшем случае он просто убьет меня, в худшем – поступит так, как поступил его дядя Роджер Лончем, и потом убьет. Если, конечно, я еще буду жива, – сказала Марианна, глядя на Робина бесстрастными серебристыми глазами.

Он грустно улыбнулся:

– Шантаж, милая?

– Нет. Ты и сам понимаешь мою правоту. Риск укрыться в убежище и надеяться, что граф Солсбери найдет меня первым, больше риска остаться с тобой. Там я окажусь пленницей в четырех стенах, с тобой я буду на свободе и под твоей защитой. А ты сумеешь меня защитить лучше, чем сотня ратников Солсбери!

Робин смотрел на Марианну и думал о том, что есть самое надежное для нее убежище, которое к тому же находилось не так далеко, – Фледстан. Его охраняли ратники Реджинальда, и, отправив туда Марианну, не было необходимости и в помощи графа Солсбери. Там уже нашли приют Мартина и Кэтрин, но Марианна добровольно во Фледстан не пойдет.

Не из пустой прихоти Реджинальд покинул Фледстан и перенес свою резиденцию в другой замок, а ради сестры. Когда через год после рождения Гвендолен Робин и Марианна приехали к Реджинальду во Фледстан, Марианна, лишь бросив случайный взгляд на караульную, потеряла сознание прямо в седле и не расшиблась только потому, что Робин успел подхватить ее. Едва придя в себя и обнаружив, что все еще находится во Фледстане, она снова лишилась чувств. В кратком промежутке между двумя обмороками в ее застывших глазах отразился такой ужас, что Робин немедленно увез Марианну на ближайший постоялый двор, где она еще сутки не могла совладать с собой, справиться с рыданиями и ознобом, который сотрясал ее тело.

Больше она никогда не была во Фледстане. Реджинальд перебрался в Стэйндроп, Фледстан оставался пустым, хотя содержался в порядке и охранялся. Но Марианну не заставить подойти к нему ближе ворот, и то вряд ли. Если только…

– Не поступай так со мной, Робин! – тихо сказала Марианна.

– Как именно, Мэри?

– Ты думаешь, как вынудить меня укрыться во Фледстане, и понимаешь, что я не смогу переломить себя. Конечно, в твоей власти силой опоить меня маковым соком и переправить во Фледстан, пока я буду спать. Но что со мной будет, когда я проснусь и пойму, где я? Ты не можешь желать для меня провести остаток жизни в безумии!

Даже сейчас по ее лицу пробежала волна холодного ужаса, а в глазах отразилось отчаяние. Не удивившись тому, как точно она угадала его мысли, Робин накрыл ладонями ее пальцы и крепко сжал, прогоняя страх.

– Не бойся, милая. Я не сделаю этого. Мы останемся вместе, как я и обещал тебе.

Марианна улыбнулась бесконечно счастливой улыбкой и на миг прижалась щекой к его рукам, продолжавшим сжимать ее пальцы. Робин рассмеялся и отпустил ее:

– Пора давать ответ гонцу графа Уильяма и самим отправляться на место сбора. Сожги письмо, чтобы оно не попалось никому на глаза.

Гонец Солсбери ждал ответа, сидя в трапезной. Увидев лорда Шервуда, он тут же поднялся и вопросительно посмотрел на Робина.

– Ответ будет устным. Запомни его слово в слово, – сказал Робин.

Гонец склонил голову в подтверждение, что исполнит поручение в точности.

– Я принимаю все условия, предложенные графом Уильямом, – продолжил говорить Робин, понизив голос. – За одним исключением: о леди Марианне я позабочусь сам. Передай графу Уильяму мою глубочайшую признательность за хлопоты, о которых он упомянул. Это все.

Джон, подобравшись как можно ближе к Робину, с досадой поморщился: ему не удалось разобрать ни слова из того, что Робин сказал гонцу. Поймав хмурый и настороженный взгляд друга, Робин ответил Джону веселой улыбкой и распорядился проводить гонца до границы Шервуда. Джон отправил с ним пятерых стрелков, а сам поехал вместе с Робином на сбор всего вольного леса, решив держаться к другу поближе и не спускать с него глаз. Ему решительно не нравилась скрытность, с которой Робин разговаривал с гонцом. И письмо графа Солсбери он так и не показал.

На поляне, окружавшей дуб, уже собралось вольное воинство, громкими криками приветствующее лорда Шервуда. Робин провел коня между расступавшимися перед ним стрелками и, оставшись в седле, чтобы его могли видеть и слышать все, сказал, повысив голос во всю его мощь:

– Друзья! Победа, которую мы с вами одержали в битве с королевскими ратниками, вынудила короля передать нам через своего брата графа Солсбери предложение о мире. Если мы сегодня покинем лес, то завтра еще до полудня во всем Ноттингемшире будет объявлено о королевском помиловании всех, кто был со мной в Шервуде.

– Не только победа, но и слухи о том, что мы вот-вот двинемся походом на Лондон! – крикнул один из стрелков под громкий хохот остальных. – Иоанн испугался нас, Робин!

– Да можно ли верить ему? – раздался голос с другой стороны. – Мы покинем Шервуд, а он тут же забудет о помиловании! Это же не покойный король Ричард, а Иоанн!

Робин вскинул руку, и стрелки снова умолкли.

– Ручательством того, что Иоанн не изменит данное обещание, является его брат. Никогда Уильям Лонгспи не взялся бы за выполнение королевского поручения, если бы знал, что оно таит в себе обман. Потому Иоанн и поручил именно ему вступить с нами в переговоры о мире и, если мы примем предложение короля, объявить о помиловании от имени самого Иоанна.

– Какое же решение принял ты, Робин?!

Лорд Шервуда улыбнулся, обвел взглядом свое верное воинство и ответил:

– Мир, друзья! Наша война закончилась, больше сражений не будет. Тот, кто вынудил вступить нас в эту войну, мертв. Сам Иоанн получил урок, и, думаю, он запомнит его! Я благодарен всем вам за то, что вернулись со мной в Шервуд, за то, что не дрогнули под натиском королевских ратников. Сражаться с вами плечом к плечу – большая честь для меня. Но теперь ваша служба окончена. Пора возвращаться домой!

Марианна слушала Робина, не сводя с него глаз, и думала о том, насколько все-таки несокрушим его дух. С каким умением он нашел слова, которые заставили все его воинство в целом и каждого из стрелков в отдельности почувствовать себя победителями, и не просто над Гаем Гисборном, но над самим королем! Марианна знала, что в смерти Гая Робин не усматривал никакой победы, но все стрелки считали иначе, и лорд Шервуда не стал их разочаровывать, а свои мысли предпочел оставить при себе.

– А если мы откажемся от щедрого предложения Иоанна? – спросил Джон, внимательно глядя на Робина.

– Тогда в Ноттингемшир сразу же придут новые войска, командовать которыми Иоанн поручил все тому же Уильяму Лонгспи. Больше не стоит искушать судьбу – это последнее помилование, и тех, кто не воспользуется королевским великодушием, Иоанн будет беспощадно преследовать, пока не убьет каждого.

Стрелки выслушали его в полном молчании, и потом, когда Робин закончил говорить, они еще долго молчали.

– Почему ты отказываешься от нового боя? – наконец подал голос Кенрик. – Потому что граф Солсбери – твой друг?

– Если бы дело касалось меня одного, то я ответил бы тебе – да, Кенрик. Но речь идет обо всех стрелках, и причина в другом. Это будет не битва, а истребление всех нас, до последнего человека. Мы сильно встревожили Иоанна победой, одержанной над его ратниками, которыми командовал Бэллон. И теперь численное превосходство королевского войска будет настолько велико, что они в силах вести сражение до тех пор, пока не погибнет последний из нас. Уильям Лонгспи умен, он не повторит ошибку Брайана де Бэллона и не поведет ратников цепью в лес. Он разделит Шервуд на части по дорогам и будет держать в кольце осады каждую из частей. Мы сможем долго выдерживать осаду, но не бесконечно, и я не вижу в этом смысла. Граф Уильям хочет избежать кровопролития, поскольку он действительно друг мне. Но если мы откажемся, у него не будет выхода: он связан королевским приказом. Что мы найдем в этой войне, я вам уже сказал.

– Значит, мы можем прямо сейчас возвращаться по домам?

– Да, и лучше не мешкать.

– А ты? – и в Робина впились взгляды всех, кто собрался сейчас на поляне.

Он улыбнулся и, спрыгнув с коня, ответил:

– И я, конечно.

Успокоенные его ответом, стрелки зашумели, стали переговариваться между собой. Поляна пришла в оживление, к Робину пытался пробраться каждый из стрелков, чтобы обнять своего лорда перед расставанием, пожать ему руку, увериться в новой встрече. Очень нескоро вольное воинство покинуло место сбора, и на поляне остались только те, кто пришел в Шервуд из Веардруна. Джон вопросительно посмотрел на Робина.

– Мы укроемся во Фледстане, – ответил Робин на его безмолвный вопрос. – Когда указ о помиловании будет оглашен, отправимся из Фледстана в Веардрун.

– Да неужели все закончилось, Робин? – не в силах поверить в то, что он скоро обнимет жену и детей, спросил Алан. – Вот так просто: из Шервуда во Фледстан, завтра, ну в крайнем случае послезавтра – в Веардрун, и еще через полтора дня мы будем дома?!

– Ну а ты как бы хотел? – хмыкнул Эдгар. – Совершить сначала паломничество в Святую землю?!

Стрелки расхохотались. Вскочив на коней, они помчались к своим лагерям собирать нехитрые пожитки, условившись встретиться возле Фледстана. Заметив, что Робин и Марианна не торопятся садиться в седла, Джон опять насторожился.

– Я обещал Марианне последнюю прогулку по Шервуду, – ответил Робин. – Веди остальных во Фледстан, а мы с ней приедем туда позже.

– Мы не торопимся, – медленно протянул Джон, не спуская глаз с лорда Шервуда. – Можем вас подождать.

– Ты еще с нами напросись погулять! – рассердилась Марианна. – Кэтти, наверное, выплакала все глаза, не зная, что о тебе думать, а ты, оказывается, к ней не торопишься!

Имя жены подействовала на Джона так, как и ожидала Марианна. Он оживился, начал поторапливать остальных и, потребовав от Робина не затягивать прощальную прогулку, помчался во главе стрелков в лагерь.

– Ты у меня умница, Мэри! – улыбнулся Робин, провожая взглядом друзей. – Я уже отчаялся спровадить его – нашу бдительную няньку!

Марианна рассмеялась и, заметив, что Джон обернулся, весело помахала ему рукой. Когда стрелки скрылись в лесу и они остались вдвоем возле старого дуба, Марианна подошла к Робину и, склонив голову, молча прислонилась лбом к его плечу. Так же молча он обнял ее одной рукой, второй рукой нащупал ее руку, и их пальцы крепко сплелись.

После недавнего гула многочисленных голосов, конского ржания, стука копыт стало особенно тихо. Хотя в лесу еще бурлила жизнь, но казалось, что в Шервуде уже никого не осталось, кроме Робина и Марианны. Даже птичий гомон умолк, и только старый дуб высоко над головами еле слышно шелестел тяжелой листвой. Но нет! Они не остались одни: Марианна почувствовала, как кроме руки Робина ей на плечи легла еще одна рука – почти невесомая, теплая, как ласковый летний ветер, – и едва слышный голос так же ласково напевал на ухо: «Куда? Зачем? Останьтесь со мной. Здесь вам не грозит никакая опасность! Мои луга, рощи, озера и реки – все это ваше. Останьтесь! Никто не сможет укрыть вас, сберечь так, как сумею я».

Зачарованная нашептыванием, Марианна услышала тихий смешок Робина:

– Вот так заслушаешься и не заметишь, как уснешь! Нет, добрый дух Шервуда, не удерживай нас. Теперь твои границы открыты всем и каждому.

В ответ раздался разочарованный вздох, за которым последовало воздушное прикосновение то ли губ, то ли ладоней к головам лорда и леди Шервуда, и песнь старого леса умолкла, сменившись щебетанием птиц.

– Куда мы с тобой направимся? – спросила Марианна и, не услышав ответа, подняла голову и посмотрела в глаза Робина.

– В Пограничье, – ответил Робин. – Там проще укрыться на первое время. Потом решим, что делать дальше. В любом случае нам надо до наступления ночи покинуть Шервуд и как можно скорее оказаться за пределами Ноттингемшира.

– Ты думаешь, что Бэллон отважится уже сегодня прочесывать лес? – тревожно спросила Марианна.

– Сегодня вряд ли, но завтра, когда узнает, что Шервуд обезлюдел, не сомневаюсь, – задумчиво сказал Робин.

Чтобы успокоить ее тревогу, Робин улыбнулся, поцеловал Марианну и свистом подозвал лошадей. Поддержав Марианне стремя, Робин вскочил на вороного и окинул взглядом опустевшую поляну, высившийся над головами дуб, яркое небо в просвете листвы.

– Поехали проведаем Вилла, – тихо сказал он. – Джону как раз хватит времени увести всех во Фледстан.

Марианна молча кивнула, они пришпорили лошадей и помчались в направлении березовой рощи, где было кладбище вольного Шервуда. По дороге Марианна попросила Робина остановиться на одной из полян и нарвала охапку цветов. Приехав к роще и оставив лошадей, они медленно пошли вдоль берез и увидели возле могилы Вилла, еще не отмеченной надгробным камнем, Дэниса. Он сидел на траве, склонив голову, и постукивал пальцами по рукояти убранного в ножны меча, словно терпеливо ждал. Услышав шелест травы, Дэнис оглянулся и, не спуская глаз с Робина и Марианны, медленно поднялся на ноги.

– Я знал, что встречу вас здесь, – сказал он, когда они подошли и встали рядом.

Марианна положила цветы в изголовье могилы и, опустившись на колени, дотронулась кончиками пальцев до еще не слежавшихся комьев земли.

– Иди, Дэн, – произнес Робин. – Джон, наверное, устал ждать тебя. А мы немного побудем с Виллом.

– Я предупредил Джона, чтобы он не ждал меня, что я приеду вместе с вами! – ответил Дэнис.

Робин обжег юношу гневным взглядом:

– Делай то, что я тебе приказал! Отправляйся немедленно!

– Нет, – спокойно и твердо заявил Дэнис, выдержав взгляд Робина. – Я оглянулся, увидел, как ты с леди Мэри стоял там, возле дуба, и все понял. Как только ты сказал про Фледстан, я заподозрил неладное: я же знаю, что леди Мэри никогда не ступит даже на подъемный мост Фледстана, не то что зайдет внутрь!

Робин тяжело вздохнул и, посмотрев на могилу брата, невесело усмехнулся:

– Вилл, ты не знаешь, в кого он уродился таким упрямым?

– В вас обоих, – с тихой яростью ответил Дэнис, – и в отца, и в тебя, крестный. Я – такой же Рочестер, как и вы.

– Ну и что мне с тобой делать? – устало спросил Робин.

– Взять меня с собой, – тут же отозвался Дэнис и крепко сжал руку Робина. – Ты ведь дал слово отцу, что позаботишься обо мне!

– И держу его, – ответил Робин, – поэтому и отправил тебя вместе со всеми во Фледстан, где ты будешь в полной безопасности и сможешь вернуться в Веардрун.

– А оставшись с тобой, я подвергну себя опасности, – понимающе усмехнулся Дэнис.

Робин молча повернул к нему голову, и синие глаза лорда Шервуда встретились с янтарными глазами Дэниса.

– Милость короля имеет пределы? И на тебя она не распространяется? – еле слышно спросил Дэнис.

– Да, малыш, – помедлив, ответил Робин, – но только на меня.

– А к леди Мэри имеет личный счет Брайан де Бэллон, – продолжил за него Дэнис, бросив взгляд на Марианну, – и единственное место, в котором она могла бы укрыться от него вблизи Шервуда, это Фледстан. Но ты пожалел ее и разрешил остаться с тобой. А еще ты только ей одной сказал всю правду. Крестный!

И Дэнис взглянул на Робина с бесконечным укором. Робин молча смотрел на него, и Дэнис уже просительным тоном сказал:

– Крестный, я не буду тебе в тягость!

– Конечно, не будешь, – вздохнул Робин и, отвернувшись от Дэниса, протянул руку Марианне, помогая ей подняться с колен, – потому что я при первой же возможности отправлю тебя в Веардрун!

Дэнис с безмолвной благодарностью порывисто обнял Робина.

– Пора собираться, – сказал Робин, – иначе не успеем покинуть лес до заката.

Бросив прощальные взгляды на могилу Вилла, они втроем пошли к лошадям. Дэнис оставил рыжего Эмбера в другой стороне, и Робину с Марианной пришлось подождать, пока он присоединится к ним.

****

Старый монастырь встретил их тишиной, которая становилась привычной. Сборы не заняли много времени. Марианна хотела сменить платье на мужскую одежду, но Робин остановил ее.

– Нет, милая, так тебя сразу узнают даже те, кто никогда не видел. Женщину в мужском наряде, с оружием в Средних землях знают только одну – тебя. Поэтому одевайся в одежду, удобную для долгой дороги в седле, но женскую.

Подумав, Марианна остановилась на длинной широкой юбке, не сковывавшей движений, белой рубашке и замшевой куртке. Меч она все равно решила взять, но прикрепить его к седлу, а не к поясу. Пока Марианна переодевалась, Робин и Дэнис поровну поделили на три колчана оставшиеся стрелы, взяли к лукам запас тетивы, наполнили фляги вином и сложили в одну из сумок сыр, сухари и вяленую оленину. Марианна уложила аптечную сумку, собрала несколько смен чистой одежды и мелочи, необходимые в дороге.

Они втроем вышли в трапезную с сумками и наброшенными на плечи плащами, как вдруг снаружи послышался топот копыт. Робин безмолвным жестом остановил Дэниса и Марианну, одновременно указав им укрыться в тени, и, не спуская глаз с дверей, бесшумно вынул из ножен Элбион.

– Приготовился к встрече с друзьями?! – раздался знакомый бас, и могучая фигура Джона заслонила собой дневной свет, заполнив почти целиком дверной проем.

– Ты почему до сих пор еще не уехал?! – в сердцах воскликнул Робин, бросая меч обратно в ножны.

– Как же не уехал? – хмыкнул Джон, заходя в трапезную. – Я не просто уехал, а уже побывал там и вернулся обратно. Да не один. Алан, Мэт и Эдгар ждут снаружи, а Бранда я оставил во Фледстане за старшего.

– И что все это значит?! – рассердился Робин.

– Вот и я хотел тебя спросить о том же! Что все это значит, Робин?

Уперев кулаки в бока, Джон медленным взглядом обвел Марианну, Дэниса и в упор посмотрел на Робина:

– Даже Кэтрин знает от ратников Фледстана, что король помиловал всех, кроме тебя! А ты меня обманул. Стыдись, Робин! Я всегда считал себя твоим другом, таким же, каким был для тебя Вилл. Но, видно, я ошибался. Ему бы ты сказал правду, а от меня предпочел утаить. А ты, Марианна? Тебе было не совестно торопить меня во Фледстан, зная, что вы с Робином вовсе не собираетесь вслед за нами? А ты, Дэнис? Решил быть умнее всех? Если сам обо всем догадался, то почему промолчал?

– Довольно упреков, Джон, – ответил Робин.

– Да, довольно, – согласно кивнул Джон. – Я еще в дороге успею высказать тебе все, что у меня накопилось в сердце! Поехали, пока солнце не закатилось!

Он отобрал у Марианны седельные сумки, оставив ей только ту, в которой была аптека, и вышел из трапезной, по-прежнему хмурый. Алан, Эдгар и Мэт, ждавшие верхом на лошадях, пока Джон объяснится с лордом Шервуда, встретили Робина укоризненными взглядами, в ответ на которые он лишь устало махнул рукой.

– Если вам нравится глотать дорожную пыль, не смею мешать.

– Нравится, но только в компании с тобой, – ответил Алан и посмотрел по сторонам: – А где Эллен запропастилась? До сих пор не собралась?

– Эллен? – переспросил Робин, уже вскочив на коня, и обернулся к Джону: – Разве ты не увез ее во Фледстан?

– Ее не было в лагере, когда мы собирались. И во Фледстане ее нет, – растерянно ответил Джон. – Я и не беспокоился о ней, решив, что она приедет позже, с вами, а потом мы так торопились вернуться, что я попросту забыл о ней.

Робин шумно вздохнул и крепко выругался сквозь стиснутые зубы.

– Где ее теперь искать? Хорошо, если она в церкви у отца Тука, – подумал он вслух, но Эдгар отрицательно покрутил головой.

– Отец Тук тоже во Фледстане!

– А день начинался так славно! – вздохнул Робин и, пришпорив коня, погнал его галопом по тропинке, которая вела к дому Эллен.

Но и в доме Эллен не оказалось. Дэнис сбегал внутрь и, показавшись на пороге, покачал головой. Помедлив, Робин решительно спрыгнул с коня.

– Будем ждать? – спросил Джон, последовав его примеру.

– Придется. Не оставлять же ее одну в безлюдном лесу! – ответил Робин.

– А я тебе еще тогда говорил, когда она попросила построить ей этот дом: не дело женщине одной жить в лесной глуши! – проворчал Джон. – Даже неподалеку от нас. Но ты не послушал меня, вечно потакал ей.

Не отвечая на ворчание Джона, Робин велел не расседлывать лошадей, только ослабить подпруги и не оставлять коней на поляне рядом с домом, а отвести их в рощу за ручей. Стрелки зашли в дом и устроились кто где, не зная, сколько им придется ждать.

Солнце почти опустилось за деревья, когда наконец вернулась Эллен. Открыв дверь и увидев столько нежданных гостей, да еще с такими хмурыми лицами и сердитыми глазами, она слегка оторопела.

– Ты где была? – вместо приветствия спросил ее Робин.

– А что случилось-то? – в ответ спросила Эллен, обводя всех непонимающим, удивленным взглядом.

Когда Робин кратко изложил ей все события дня, Эллен всплеснула руками:

– А я-то не могла понять, куда все подевались! Лес словно вымер! Не сердись, Робин, пожалуйста! Я быстренько соберусь!

– Да куда уже торопиться! – вздохнул Джон, открыв дверь и посмотрев на небо. – Как затянуло тучами! Хоть бы один просвет! В такой темноте сможем ехать только шагом. Лишь лошадей измотаем, а далеко все равно не уедем.

– Хорошо, – помедлив, ответил Робин и оглянулся на друзей: – Ложитесь спать. Нести охрану будем, сменяясь через час. Я первый, потом Алан.

Стрелки быстро поужинали и улеглись прямо на полу, застланном оленьими шкурами. Робин поискал глазами Дэниса, но не нашел. Угадав его беспокойство, Эллен тихо ответила:

– Вышел из дома. Давно уже.

Робин молча кивнул и направился к двери. У порога он оглянулся на Эллен и Марианну, которые все еще сидели за столом, и повторил:

– Ложитесь. Только не снимайте одежду.

– Чего он опасается? – спросила Эллен, когда дверь за Робином закрылась.

– Брайана де Бэллона, – ответила Марианна.

– Ну, так быстро он в Шервуд забраться не отважится! – уверенно сказала Эллен и сокрушенно покачала головой: – Как все нескладно получилось! Ведь я же днем видела вас, но решила не подходить и не окликать. Думала, что помешаю. И вот из-за меня вы не смогли уехать днем! Это все полнолуние, Мэриан! Когда луна набирает полную силу, она любит играть такие злые шутки!

– Где же ты была, что видела нас и решила, что будешь лишней? – спросила Марианна.

– У Вилла, – пригорюнилась Эллен. – Затосковала я по нему, пошла навестить. А там вы, все трое. Вот и подумала: подожду в сторонке. Что Робин, что Дэнис – оба все дни только что не звенят, как перетянутые струны. Все время на людях, приходится держаться, особенно Робину. А тут наконец-то остались вдали от посторонних глаз, смогут хоть немного погоревать открыто. Все им полегче станет. Вот и ждала, пока вы не ушли, а потом сама засиделась, потеряла счет времени.

Марианна глубоко вздохнула, ничего не ответив. В доме было тепло и душно, и она сняла куртку, положив ее на скамью и оставшись в рубашке и юбке.

– Ах, Вилл! – печально покачивая головой, прошептала Эллен, глядя перед собой невидящими глазами. – Никак не могу поверить, что его больше нет! Так и слышу его голос! Вот вы приехали, без него, а я все жду, что сейчас откроется дверь и он войдет в дом. Раздразнит какой-нибудь шуткой по своему обыкновению, а потом рассмеется, обнимет – и обиды как ни бывало. Никогда не могла устоять перед его смехом! А уж гордый! Скажешь что не по нем – так и полоснет тебя взглядом. Какой колючий нрав – и какая светлая душа! Он мало кого подпускал к себе, но уж если решит открыть свое сердце, то просто дивишься, сколько в нем доброты, великодушия, нежности!

Эллен нащупала руку Марианны и сжала ее:

– Ты знаешь, что он любил тебя? Мне кажется, что он и на Тиль-то женился потому, что она немного на тебя похожа. Такая же светловолосая и ясноглазая.

Марианна, которой приходилось держаться с не меньшей силой духа, чем Робину или Дэнису, сейчас задохнулась от горячего комка, вспухшего в груди.

– А ведь и ты любила его, – вдруг сказала Эллен, проницательно глядя на Марианну. – Не так, как Робина, но любила.

После этих слов боль стала совсем нестерпимой, и Марианна, подавив гордость, впервые в жизни попросила о пощаде.

– Не надо, Нелли, – сказала она почти беззвучно, одними губами, высвобождая руку, и призналась: – Мне очень больно.

– Прости, Мэриан, – тихо ответила Эллен.

Робин вышел из дома и увидел Дэниса. Юноша сидел, привалившись к стене, сгорбившись и уронив голову на сомкнутые руки, и рыдал – отчаянно, безудержно, стараясь приглушить рыдания. Робин молча сел рядом и обнял Дэниса за плечи. Дэнис затих, медленно повернул к нему голову, и Робин даже в темноте увидел, что лицо Дэниса мокро от слез.

– Сейчас, крестный, – глухо сказал Дэнис и, проведя ладонью по лицу, отвернулся. – Сейчас я возьму себя в руки.

Робин сильнее сжал его плечи.

– Ну что ты, малыш! – сказал он и печально улыбнулся. – От меня можешь не таить ни слез, ни горя.

– Мужчина не должен лить слезы, – твердо ответил Дэнис, и его голос задрожал. – А я все время вижу перед собой отца, и слезы сами текут и текут! Мне так одиноко без него!

– Плачь, пока можешь, – с глубоким вздохом ответил Робин, привлекая юношу к себе. – Придет время, и у тебя не окажется слез, как бы ты их сам ни желал!

Дэнис прижался к его плечу и почувствовал успокоение от надежной силы, исходившей от Робина.

– Крестный, – сказал он не сразу, вспомнив слова Алана об ирландских преданиях, – ведь отец был достойным воином?

Из сжатых губ Робина вылетел отрывистый смешок. Дэнис заглянул в его лицо, но Робин не заметил взгляда. Глаза его были устремлены в даль, пока еще закрытую от взора Дэниса. Даль, в которую ушел Вилл. Дэнис увидел лишь глубокую скорбь на лице Робина.

– Твой отец, Дэнис, был лучшим из тех, кого я знал, – наконец сказал Робин. – Никогда и ни с кем не сравнивай его! Я всем сердцем желаю, чтобы ты походил на него.

– Я сам хочу того же, – эхом отозвался Дэнис и вновь помрачнел, – но я огорчил его, крестный, нарушив данное ему слово!

Робин улыбнулся и ободряюще потрепал Дэниса по руке:

– Вилл не сердился на тебя, малыш. Не печалься. Он понял, что впредь ты крепко подумаешь, прежде чем пообещать что-нибудь. А если пообещаешь, то уже не изменишь своему слову. И ему довелось увидеть сына мужчиной. Поверь, такой дар судьбы получает не каждый!

Дэнис благодарно склонил голову и надолго замолчал.

– Я верю в то, что он сейчас жив, просто ушел в иной мир.

– Так и есть, Дэн, – откликнулся Робин.

– Но мне не легче от этого знания! – с отчаянием воскликнул Дэнис. – И тебе тоже. Почему, крестный?!

– Почему?.. – задумчиво протянул Робин. – Потому что он там, а мы здесь, без него. Не знаю, рассказывал ли он тебе, но после гибели твоей матери Вилл виделся с ней во сне. Элизабет обещала ждать его на лугах Одина. И все равно он тосковал по ней непрестанно, помня о том, что однажды встретит ее вновь, чтобы больше не разлучаться. Но знание не умаляло его тоски. Точно так же оно не помогает и нам.

– Но в этом мире он умер? – настойчиво допытывался Дэнис. – Так ведь, крестный?

– Да, – ответил Робин, – но если тебе будет легче, считай, что он всего лишь ушел. Переход через грань миров длится недолго – нет разницы в том, каким словом его называть.

– Нет! Разница есть! – Дэнис невольно передернул плечами, вспомнив последние минуты отца, и с его губ тихим эхом слетело: – Смерть!.. Я раньше не представлял себе, до чего же она неприглядна! Отец уходил так тяжело, словно она пытала его, как заправский палач!

– Смерть… – и по губам Робина пробежала задумчивая улыбка. – Ты и сейчас не знаешь, какая она. Ее никто не видит, малыш, кроме тех, за кем она приходит. Мы с тобой видели, как умирают, но лик смерти при этом не открывался ни мне, ни тебе.

– Что теперь будет, крестный? – еле слышно спросил Дэнис. – Ты оставишь меня рядом с собой?

Услышав в его голосе волнение, Робин улыбнулся и потрепал юношу по волосам.

– Дэн, у меня нет сына. Он должен был родиться, но ты помнишь, что случилось тогда? – Робин посмотрел на Дэниса, и тот едва заметно кивнул головой. – Так вот, я люблю тебя, как любил бы родного сына. И Марианна, и Гвендолен тоже любят тебя, хотя ты порой и доводил Гвен до слез.

– Она плакала? – недоверчиво переспросил Дэнис: он никогда не видел слез маленькой, но безмерно гордой Гвендолен.

– О! Кажется, я выдал тебе ее сокровенную тайну! – протянул Робин и рассмеялся.

– Крестный, я сожалею о том, что дразнил Гвен! – горячо сказал Дэнис. – Обещаю, что больше она никогда не прольет из-за меня ни одной слезинки!

Склонив голову на плечо Робина, Дэнис снова надолго умолк. По его тяжелому вздоху Робин понял, что мысли Дэниса вернулись к отцу.

Дверь скрипнула: на пороге появилась Марианна. Подойдя к Робину и Дэнису, она опустилась на траву, поставила рядом три кубка и наполнила их вином из кувшина. В полном молчании они выпили вино в память о Вилле. На усталого Дэниса вино подействовало мгновенно, сильнее любого усыпляющего снадобья, и Робин отослал его спать. Дэнис пытался возражать, но сам почувствовал, что язык еле ворочается во рту, и ушел в дом. Робин и Марианна остались вдвоем.

Стояла теплая ночь. Неподвижный и влажный воздух предвещал перемену погоды к дождю. Марианна обвила руками ноги Робина и прильнула лбом к его коленям. Он медленно обнял ее в ответ и прижался лбом к ее макушке.

– Плохо, милый?

Робин с глубоким вздохом выпустил ее из объятий и потер лицо ладонями.

– Да, – ответил он, не стесняясь открыть перед Марианной сердце. – Такое чувство, словно меня рассекли пополам.

Он посмотрел на Марианну черными в ночной темноте глазами и заставил себя улыбнуться:

– Пойдем спать, мое сердце. Надо хоть немного отдохнуть перед дорогой, да и час уже прошел.

Вернувшись в дом, Робин разбудил Алана. Тот вскочил на ноги, натянул куртку и, заломив руки, со стоном потянулся.

– Час, да? – шепотом спросил он. – Потом разбужу Мэта.

Робин тихо ответил и лег на его место. Марианна, которая прилегла на кровать возле спящей Эллен, встала и подошла к Робину. Он приоткрыл глаза и вопросительно посмотрел на нее.

– Можно рядом с тобой? – шепнула Марианна, опускаясь на пол возле Робина.

Он подвинулся, давая ей место. Она легла, положив голову ему на плечо, и последнее, что почувствовала, – как он набросил на нее полу плаща и обнял.

Ей показалось, что она только что закрыла глаза, как ее вдруг сильно тряхнули за плечо. Мгновенно сев, она обвела дом еще сонным взглядом. Схватив Марианну за плечи, Робин рывком поставил ее на ноги.

– Быстро проснись, Мэри! – сказал он негромко и отрывисто.

– Что случилось?! – услышала Марианна недовольное сонное ворчание Эллен, предупредившей ее вопрос.

Но Марианна уже и сама слышала приближавшийся к дому собачий лай. Все-таки они недооценили охотничий азарт и нетерпение Бэллона взять в плен лорда Шервуда!

Все стрелки уже были на ногах. Дэнис бросился к двери, но Робин успел поймать его:

– Куда?! Прямо в руки Бэллона? Быстро все в окно!

И он распахнул ставни окна, которое было прорублено в стене, противоположной двери.

– Что ты мешкаешь?! – прорычал Джон, хватая Марианну за плечо и толкая в сторону окна, где ее подхватили руки Робина.

– Куртка! – прошептала Марианна. – Я не успела надеть куртку!

– Ты в своем уме, девочка?! Какая еще куртка? – с негодованием воскликнул Джон, вылезая следом за Марианной и подавая руку Эллен. – Если продрогнешь, скажи – одолжу тебе свою!

В несколько мгновений оказавшись возле укрытых в роще лошадей, стрелки вскочили в седла. Эллен, чья лошадь осталась на скотном дворе, примыкавшем к дому, взял к себе за спину Алан. Лай собак становился громче, стали различимы и людские голоса.

– За рощей овраг, слишком обрывистый и глубокий для лошадей. Придется ехать через поляну, – сказал Робин, собирая поводья. – Быстро и осторожно!

Теперь сквозь густую листву были отчетливо видны всполохи факелов. Захлебнувшись лаем, псы перешли на злобный визг. Послышался громкий резкий голос, по которому Марианна узнала Бэллона. Тот отдавал команду окружить дом.

Низко пригнувшись к шее коня, Робин пришпорил Воина. Дом был взят в мерцающий полукруг факелов, но ратники Бэллона не решались приблизиться на расстояние, досягаемое для стрел. Появление всадников со стороны леса стало для них полной неожиданностью. Ратники и псари, удерживавшие собак, разбежались в стороны, едва не угодив под копыта лошадей, промчавшихся мимо них широким галопом. За считаные секунды маленький отряд пересек поляну и скрылся в лесу. Зазвенела тетива, и вслед беглецам понеслись стрелы. Под копытами лошадей бросившихся в погоню ратников затрещали сухие ветки, устилавшие тропинку. В уши настойчиво лез хриплый лай спущенных с поводков собак.

Иноходец Марианны внезапно заржал и на полном скаку грянулся оземь.

– Мэриан!

Робин осадил Воина и, вскинув его на дыбы, огромным прыжком послал к Марианне. Она выбралась из-под бока хрипевшего гнедого, в шею и круп которого вонзилось несколько стрел, и, ухватившись за стремя Робина, в один миг взлетела на спину вороного. Горестное предсмертное ржание иноходца, затихавшее вдали, ранило Марианну в самое сердце. Столько лет Колчан был для нее не просто конем, а верным другом!

– Не время горевать о лошади, Мэри! – услышала она отрывистый голос Робина.

Он повернул Воина на тропинку, которая вела в самую глушь Шервуда. Внезапно в тучах, плотно застилавших небо, совсем некстати появился просвет, в котором показалась луна. Яркая, огромная, она залила мертвенным белым светом лес, высвечивая все повороты тропинки, каждое дерево. Нечего было и думать о том, чтобы свернуть в заросли и пропустить погоню мимо себя.

Тропинка неминуемо вела к поляне, где высился дуб-великан. Стрелки понукали лошадей, которые и так черными стремительными тенями стелились над землей. Пересекая поляну, всадники стали отчетливо видны для преследователей, и с луков вновь сорвались стрелы. Одна из них пролетела в дюйме от головы Робина, и он услышал приглушенный возглас Марианны, которая тут же прильнула к нему всем телом.

– Что ты, девочка? Стрелы испугалась? – сказал он, успокаивающе сжимая ее руку, вцепившуюся в его пояс. – Держись крепче!

Руки Марианны в ответ с силой обхватили его стан, и Робин почувствовал, как она прижалась щекой к его плечу.

К счастью, они уже были под защитой высоких деревьев, которые сомкнулись за ними сплошной стеной, надежно укрыв от погони. Лай собак начал понемногу отдаляться. Робин на миг осадил Воина и, бросив быстрый взгляд вокруг, скомандовал:

– В ручей!

Кони зарысили по руслу неширокого ручья, перешли из него во второй, потом в третий. Шум погони наконец стих окончательно, но стрелки еще долго кружили по лесу, запутывая следы, словно дикие звери. Наконец по знаку Робина они выбрались на маленькую лужайку и осадили взмыленных лошадей.

– Как хотите, мальчики, но такие скачки уже не для моих лет! – воскликнула Эллен, сползая на землю по гладкому конскому боку.

– Неужели? – поддразнил ее Алан, спрыгивая с коня. – Помнится мне, ты не любишь, когда о твоих годах кто-нибудь невзначай упоминает при отце Туке!

– Молчи, безобразник! – шутливо замахнулась на него Эллен.

Спешившиеся стрелки громко расхохотались.

– Мэри? – вдруг услышали они негромкий тревожный оклик Робина, и новый оклик, с ужасом в голосе: – Мэриан!

Марианна прилегла головой на шею Воина, словно так устала, что уснула прямо в седле. Робин протянул к ней руки, дотронулся до нее, и она стала медленно соскальзывать по боку вороного и падать Робину на грудь. Подхватив Марианну, Робин осел вместе с ней на землю. Джон, не мешкая, отыскал смолистую ветку и зажег вместо факела. Неровное пламя выхватило из темноты запрокинутую голову Марианны, побледневшее лицо с закрытыми глазами, бессильно упавшие руки и рубашку, сплошь пропитанную кровью. Под лопаткой Марианны чернело древко стрелы.

– Мэриан! – прошептала Эллен и осенила себя крестным знамением.

– Леди Мэри! – с отчаянием крикнул Дэнис, бросаясь к Марианне.

Джон, стиснув зубы и крепко сжав кулаки, не сводил глаз с Марианны, но видел не ее. Перед его глазами в темноте мелькало ослепительно белое пятно, а он сам словно преобразился в одного из лучников Бэллона и неумолимо направлял стрелу в единственно различимую в темноте цель – белую рубашку Марианны.

– Куртка! – прошептал Джон, не сводя глаз с неподвижного лица Марианны. – Ее куртка! Ох, какой же я болван!

– Мэри, нет, нет! Пожалуйста, не оставляй меня! Милая, радость моя, очнись! – шептал Робин, склонившись над Марианной.

Он растирал ее запястья, осыпал поцелуями лицо, дотрагивался губами до длинных ресниц в надежде, что они оживут, отзовутся на его мольбу легким трепетом. Никогда еще друзья не видели Робина в таком отчаянии, которое он сейчас не заботился скрывать.

Значит, тот возглас, принятый им за испуг, на самом деле вырвался у Марианны, когда стрела ударила ее в спину. И она ничего не сказала ему! Боялась, что они остановятся из-за нее и попадут в руки Бэллона. Робин еще не успел посмотреть, куда именно попала стрела, но по рубашке Марианны уже понял, что она потеряла много, очень много крови. Молчит. Не приходит в себя. Робин закрыл глаза и, собрав воедино всю волю, устремился в сознание Марианны.

Вот она! Он окутал ее своим теплом, словно обнял, вскинул на руки, прижал к сердцу и снова позвал по имени.

Марианна слабо вздохнула и открыла глаза. Увидев склонившегося над ней Робина, она улыбнулась и попыталась привстать, но его руки мгновенно сковали ее так, чтобы она не смогла сделать даже самого легкого движения.

– Лежи спокойно, милая! – предупредил ее Робин, заставив себя улыбнуться, и бросил взгляд на Джона: – Посвети ближе!

Веер шипящих искр приблизился, ярко осветив светлую россыпь волос Марианны и окровавленные руки Робина. Как тяжело давался ей каждый вздох! Она закрыла глаза и утомленно уронила голову Робину на плечо, прижавшись щекой к мягкой замше его куртки. Алан, Эдгар и Мэт заметили, насколько спокойным было ее бледное лицо, и переглянулись с одинаковой тревогой. Слишком хорошо они знали, что означает подобное спокойствие! Резкий свет самодельного факела ударил по глазам Марианны, и она слабо поморщилась. Робин заслонил ладонью от света ее лицо, и Марианна улыбнулась почти беспечно, как ребенок, свято веря в защиту обнимавших ее рук.

Робин осторожно приподнял ее, открывая свету факела спину Марианны. Пробежав взглядом по древку стрелы, он потемнел и лицом, и глазами. Робин молча посмотрел на Джона и увидел в его глазах подтверждение собственных опасений. Стрела вонзилась слишком глубоко, чтобы извлечь ее из раны, не погубив при этом Марианну. Сделай он это сразу, она бы осталась жива, но не сейчас, когда потеря каждой капли крови означала для нее неизбежную гибель!

Марианна, спрятавшая лицо на груди Робина, слабо пошевелилась и попросила:

– Извлеки стрелу. Мне больно.

Не услышав ответа, она приподняла голову и заглянула в глаза Робина. Черные, как ночной мрак, – когда она видела у него такие глаза и такой неподвижный взгляд? И она вспомнила: в ночь, когда он увез ее из Фледстана в Шервуд. Робин очнулся и, по-прежнему не отвечая, приложил губы к ее виску, потом к щеке и закрыл глаза, прижавшись лбом к ее волосам.

Марианна все поняла. С усилием приподняв руку, она нежно провела кончиками пальцев по его подбородку. Когда-то он ей сказал: «Я не один – у меня есть ты и Вилл». Теперь рядом с ним не останется никого, и взгляд Марианны выразил безмерное сожаление.

– Извлеки, милый, – услышал Робин ее печальный и настойчивый голос, – а потом проводи.

Робин прерывисто вздохнул и в ответ крепче прижал к себе Марианну. Проводить ее… И она уйдет по сияющей дороге, оставив его одного. Он опять увидит прощальный взмах руки – ее милой, нежной руки. Она растворится в ярких лучах, и перед ней распахнутся безбрежные луга Одина, Заокраинные земли, а для него сомкнется глухой стеной черная печаль, которая останется с ним до конца его дней.

«Кто знает, быть может, придет час, когда и ты поступишь так же, как она!» – вдруг зазвучал в его памяти серебристый голос Фрейи. Сердце Робина пронзила безумная надежда. Путь к Фрейе принадлежал к части знаний, в которую посвящали женщин. Но он сможет найти этот путь, пройдет по нему, и, как когда-то Марианну, его не остановит ни одно из желаний Фрейи, каким бы оно ни оказалось! Робин повернул к себе ладонью лицо Марианны и глухо прошептал:

– Смотри мне в глаза!

В ее глазах отразилось слабое удивление, которое вызвал его изменившийся голос. Но прежде чем Марианна успела что-либо спросить, воля Робина подхватила ее с неизмеримой мощью. Он шел стремительным шагом на яркий зовущий свет и нес Марианну на руках. Когда свет стал нестерпимо слепящим, он не остановился, а шагнул прямо в него. Его тут же встретил торопливый оклик:

– Стой, смертный! Никто не смеет переступить порог моих чертогов!

– Я переступил, – просто ответил он, смело подняв голову навстречу сияющему и прекрасному лику Фрейи.

– А! – и в его ушах запел, заиграл серебристый смех. – Воин Одина? Но даже так ты все равно чрезмерно отважен! Чего ты хочешь от меня?

Робин преклонил колено и положил Марианну к ногам Фрейи:

– Спаси мою Деву, Фрейя! Спаси, как однажды спасла меня самого!

– Да, я помню! – отозвался нежный голос и умолк. Молчание было долгим, потом Фрейя с грустью ответила: – Мне жаль, Воин Одина, но именно тебе я не вправе помочь.

Он поднял голову, похолодев от ее отказа, и без страха заглянул в неземные, невозможно прекрасные глаза Фрейи.

– Почему? – дрогнули его губы, и он с мольбой воскликнул: – Не отказывай, Фрейя! Потребуй все, что тебе угодно, только спаси мою любимую!

– Почему? – повторила Фрейя и рассмеялась. – А почему, Воин Одина, ты сейчас смотришь на меня без позволения, но твои глаза до сих пор не вытекли, не ослепли, как у других смертных? Почему ты вообще смог переступить этот порог?

Он промолчал, пристально глядя на Фрейю, и она склонила голову, подтверждая его внезапное озарение:

– Да, это так. Поднимись, ты не должен стоять передо мной коленопреклоненным. Ты знаешь, что, посылая к Воинам своих Вестниц победы, я всегда требую плату? Я хотела тебя. Но в тебе мне было отказано.

– И тогда ты…

– Да, – спокойно ответила Фрейя. – Я прошу у Одина только достойных, а кто еще мог сравниться с тобой? Не смотри на меня с таким укором! Мы говорим о тебе. Один давно склонялся к мысли, что ты можешь оказаться достойным его особой награды. И милосердие, с которым ты отказался от пролития крови своих воинов, он оценил высоко, – голос Фрейи возвысился. – Воин Одина, знай, что тебе отныне дарована милость стать воплощением могущественного бога, которому служит твой меч. И поэтому тебе не нужна моя помощь. Обратись к собственным силам, умноженным наградой Одина. Но берегись! Прибегнув к ним, ты разбудишь Смерть, и она начнет искать твои следы. Если ты вступишь на путь Одина, то круг неизбежно замкнется.

– За смертью следует возрождение, – медленно сказал он. – Прощай, Златокудрая!

– Прощай и будь теперь вдвойне осторожен! – пролетел и растаял печальный вздох.

Робин глубоко вздохнул и пришел в себя. Он почувствовал в душе необычайное спокойствие и понял, что силы, о которых предупреждала Фрейя, проснулись. Только однажды он может воспользоваться ими, а потом они оставят его, чтобы круг, на который ему придется ступить, однажды замкнулся…

Робин поднял голову и обвел взглядом притихших друзей. Для них он и Марианна несколько кратких мгновений просто смотрели в глаза друг другу. И только Дэнис, прошедший обряд Посвящения, в точности знал, что произошло.

– Крестный, ты сможешь ее исцелить? – прошептал он, широко раскрыв глаза.

– Полностью – нет. Но она останется жива, – ответил Робин и обернулся к Эллен: – Нелли, приготовь любой лоскут ткани, чтобы перевязать Марианну.

Эллен, ни о чем не спрашивая, стянула с головы тонкую косынку.

– Не надо, Робин! – раздался слабый возглас Марианны. – Нет!

– Да! – ответил Робин, устремив неумолимый взгляд на Марианну, и улыбнулся, мягче добавив: – Иначе ничто не имеет смысла!

Мэт порвал косынку Эллен на длинные полосы и опустился на колени рядом с Робином.

– Милая, я сейчас выну стрелу, – сказал Робин, и его голос был исполнен уверенности и силы. – Тебе будет больно. Но ты потерпишь?

Ресницы Марианны взметнулись. Она посмотрела на Робина и еле заметно кивнула. Теперь ее взгляд выражал немую покорность его воле и сожаление, безмерное сожаление о том, что он не послушал ее. Робин взглядом указал Джону осветить спину Марианны, тряхнул рукой, возобновляя ток крови в онемевших пальцах, и взялся за древко стрелы.

Одним точным движением он вытащил стрелу и отбросил ее в сторону. На его ладонь упало всего несколько капель крови. Марианна глухо вскрикнула от пронзившей ее боли и, потеряв сознание, уронила голову Робину на плечо. Перевязав Марианну, Робин завернул ее в плащ и, подхватив на руки, поднялся с колен.

– Это невозможно, Робин! – прошептал Алан, не сводя с Марианны недоверчивых, зачарованных глаз. – Она должна была умереть, едва ты потянул стрелу!

Робин лишь скользнул по нему усталым взглядом, посмотрел на небо, на котором зажглась полоска зари, и свистом подозвал Воина.

– Надо искать надежное место для привала, – сказал он. – Днем мы должны покинуть Шервуд, а еще лучше – Ноттингемшир.

Глава двадцатая

– Дождь, дождь! Два дня подряд проливных дождей! Одно хорошо: такой ливень собьет со следа любых собак, не только охотничьих псов Бэллона. Но и у нас, и у лошадей скоро отрастут жабры!

Алан снял промокшую насквозь куртку и пристроил ее возле костра. На его ворчание никто не ответил, да он и не ждал ответа. Эллен молча развешивала вокруг огня мокрые плащи. Дэнис, едва стрелки спешились и вошли в покосившуюся лачугу, чудом уцелевшую от селения, разрушенного еще в первые годы норманнского завоевания, упал на охапку только что нарубленного лапника и уснул как убитый. Робин и Джон, выбрав сухой угол, куда не попадала вода, сочившаяся сквозь крышу, уложили Марианну. Мэт отцепил от пояса флягу, встряхнул ее и протянул Эллен:

– Осталось немного. Согрей для Марианны!

Забрав у него флягу, Эллен пристроила ее в кучку углей, отделенных от костра. Под косые струи дождя, хлеставшие по прибитой к земле траве, вышел Эдгар. Взяв под уздцы лошадей, он завел их внутрь, и от мокрых конских спин заструился пар. Эдгар освободил от удил натруженные губы лошадей и вернулся к костру.

Эллен подала склонившемуся над Марианной Робину флягу с нагретым вином. Он осторожно просунул руку под плечи Марианны, приподнял ее и приставил горлышко фляги к губам. Марианна слабо шевельнула губами, делая глоток. Робин провел ладонью по ее лбу, вытирая дождевые капли. Почувствовав тепло его руки, Марианна улыбнулась, но улыбку тут же стер тяжелый хриплый вздох, вырвавшийся из груди. Эллен пощупала плащ, которым была укрыта Марианна, и принесла от костра другой, немного подсохший.

– Совсем плоха, бедняжка! – сокрушенно пробормотала Эллен, меняя плащи. – Ее и тронуть-то страшно!

Марианна вытянулась, прижавшись щекой к влажному плащу, застилавшему колючий лапник, и неподвижно замерла. Пальцы Робина бессильно скользнули по ее щеке. На его лице не отразилось ничего, кроме огромной усталости, поглотившей все прочие чувства. Джон, не меньше измученный скитаниями по лесам и безлюдным дорогам под то стихавшим, то вновь усиливавшимся дождем, дотронулся до плеча Робина:

– Пойдем к костру. У нас осталось немного хлеба.

Стрелки устало растянулись на полу вокруг костра. Джон достал из седельной сумки несколько ячменных лепешек, изрядно пропитавшихся дождевой водой, и разделил их на равные части. Эллен попыталась растолкать Дэниса, но тот, не открывая глаз, что-то неразборчиво пробормотал, повернулся на другой бок и затих.

– Оставь парня в покое, – посоветовал Алан, – поест, когда проснется.

– Отдыхайте, – сказал Робин, когда стрелки закончили со скудной трапезой. – Для охраны сменять друг друга будем как обычно – через час. Первый и последний часы – мои.

Стрелки уснули, мгновенно провалившись в сон. Робин вышел из дома и посмотрел на небо, затянутое низкими тучами. Ни одного просвета! Но сейчас дождь немного утих, и он решил остаться снаружи. Опустившись на землю под высокой сосной, чья густая крона защищала от редких капель дождя, Робин прислонился спиной к смолистому стволу и, положив руку на эфес меча, неподвижно замер, вслушиваясь в лесные шорохи.

Через четверть часа к нему подошла Эллен и, подобрав подол юбки, села рядом. Робин скосил на нее глаза, и она прочитала в них вопрос: как Марианна, возле которой она была все это время?

– Спит. Не знаю, что и делать! – призналась Эллен. – Лекарств у нас нет, перевязать ее тоже нечем. Все осталось в седельной сумке ее иноходца.

Она вопросительно посмотрела на Робина, но тот ничего не ответил. Да и что он мог сказать ей и чем подбодрить и утешить, если не хуже Эллен знал, что у них нет ничего для лечения Марианны? Втайне от самой себя она просто надеялась, что он найдет какой-нибудь выход из бедственного положения, в котором они оказались. Эллен грустно усмехнулась: она ничем не отличалась от остальных, которые в любой беде обращали взоры на него и ждали только что не чуда.

– Объясни мне, пожалуйста, если можно, что произошло, – попросила Эллен и, когда Робин повернул к ней голову и вопросительно изогнул бровь, пояснила: – Что позволило тебе извлечь стрелу? Почему ты был уверен в том, что сможешь сделать это так, что Марианна не умрет?

Робин глубоко вздохнул, по его губам пробежала усталая улыбка.

– Помнишь, Нелли, как Марианна спасла меня, когда я умирал? – и, когда она едва заметно кивнула, пожал плечами: – Я сделал то же самое.

– Но тебя исцелила Фрейя, к которой воззвала Марианна, а ты обошелся без помощи, сам.

– Мне была дарована такая возможность.

– Но если тебя наделили такой силой, почему ты не излечил ее полностью? – допытывалась Эллен и, догадавшись сама, с горечью сказала: – Эта сила не беспредельна. Но почему? Зачем что-то дарить, тут же обозначив пределы дара?

– Затем, чтобы смертные люди все-таки помнили свое место и не возомнили себя равными богам, – ответил Робин.

– А что от тебя захотели взамен? Я же помню, как Марианна уговаривала тебя не пользоваться дарованной силой!

Он посмотрел на нее долгим взглядом, улыбнулся и ответил:

– Ничего особенного, Нелли. Так, ослабление собственных сил на некоторое время. А Марианна… Вам, женщинам, свойственно тревожиться без особых на то причин.

Эллен по его взгляду поняла, что он недоговаривает. Не стала бы Марианна убеждать его в том, что ей лучше умереть, чем ему воспользоваться неожиданным даром!

– Прости меня! – прошептала Эллен и, горько заплакав, прижалась губами к руке Робина. – Это я во всем виновата!

– Перестань, Нелли! В чем ты себя винишь? – тихо сказал Робин, заставляя ее выпрямиться и поднять голову.

Но она все равно продолжала плакать, глядя на него горьким взглядом.

– Если бы я не замешкалась, если бы вам не пришлось ждать меня, вы бы уехали раньше, чем в Шервуде оказался Бэллон! И Марианну не ранило бы стрелой!

Глубоко вздохнув, Робин обнял Эллен и, прижав к груди, стал тихо укачивать, унимая ее сдавленные рыдания.

– Мало мне Джона с его несмолкающим покаянным бормотанием о куртке Марианны, так теперь еще и ты! – прошептал он и, когда она, затихнув, посмотрела на него, улыбнулся и поцеловал ее: – Хватит, хорошая моя! Я и так насквозь промок под дождем, а ты теперь решила утопить меня в слезах?

Эллен улыбнулась дрожащими губами и, крепко обняв стан Робина, склонила голову ему на плечо. На несколько минут она забыла о том, что они в лесу, где под ветром неумолчно шуршали мокрые от дождя листья, и перенеслась в далекое время, когда они жили в Локсли. Она тогда добровольно вызвалась вести хозяйство в доме, где жили Робин, Эдрик, Клэренс и Тиль. А потом Эдрик, взяв дочь, переехал в Маласэт, не снеся обиды на Робина за то, что тот разрешил брату жениться на дочери простого йомена. Они остались втроем, и днем, когда Робин был занят работой в полях или на покосах, она хлопотала по дому, занимаясь уборкой, стиркой, стряпней, присматривала за Клэренс. Вечером он возвращался, быстро съедал приготовленный ею обед, никогда не забывая похвалить, и уходил к друзьям или к брату. Она, уложив Клэренс спать, сама ложилась в постель и каждый раз гадала, не находя покоя, придет он к ней и этой ночью или нет. С замиранием прислушивалась к его шагам, а когда он открывал дверь ее спаленки, таяла от счастья, слыша его шепот, перемежавшийся с поцелуями:

– Пустишь меня к себе, Нелли?

Сколько же лет прошло с той счастливой для нее поры?

– Восемнадцать, – услышала Эллен голос Робина и удивленно подняла голову: наверное, она вслух задала последний вопрос.

– Восемнадцать лет, Нелли, – повторил он, встретив ее взгляд. – Столько и мне было лет, а тебе на два года меньше, когда ты впервые пришла ко мне ночью.

– Я помню, – нежно и печально улыбнулась Эллен. – Это была ночь после свадьбы Вилла, когда Эдрик уехал из Локсли. Ты сказал, что сам уложишь сестру спать, и отправил меня обратно за свадебный стол, велев не говорить Виллу об отъезде Эдрика. Только Вилл обо всем догадался! А когда я вернулась, то, услышав твой голос из-за двери твоей спальни, подумала, что ты зовешь меня. Но ты спал, метался по постели и что-то говорил на незнакомом мне языке.

– И ты разбудила меня. А я каким-то чудом не сломал тебе руку, прежде чем успел проснуться и понять, что это ты! – усмехнулся Робин.

– Да! Синяки проходили неделю, не меньше! – рассмеялась Эллен. – А потом ты сказал, что у тебя давно не было женщины, поэтому мне лучше уйти.

– Но ты осталась. Сказала мне, что ты вдова и мы могли бы утешить друг друга, – вздохнул Робин и негромко рассмеялся, – а на самом деле пожалела меня! Сама толком и замужем побывать не успела, а прикинулась женщиной, истомившейся по мужской ласке!

– Но ты сразу разгадал меня: настолько я была неловкой. Разгадал и переплавил меня, словно руду в металл. Той ночью я родилась заново, – усмехнулась Эллен. – А после уже ты жалел меня, когда понял, что я без оглядки влюбилась в тебя.

Робин посмотрел ей в глаза и, поцеловав в висок, крепко прижал голову Эллен к своему плечу:

– Хороший мой, верный товарищ! Мне надо было тогда отослать тебя спать.

– Ни о чем не жалею! – прошептала Эллен, потершись щекой о его плечо. – Ты дал мне столько тепла, заботы, знаний! Благодаря тебе я стала такой, какая есть. Ты помнишь, как я ревновала тебя к другим твоим подружкам? Но никогда мне не хотелось оказаться на месте Марианны. Это страшно, Робин! Вы с ней любите друг друга с такой силой, с которой людям не дано любить. Словно вы – две грозные, мятежные стихии, а не люди из плоти и крови.

Выслушав ее, Робин улыбнулся и ничего не ответил. Вместо этого он спросил:

– Но почему отец Тук, Нелли? Ведь в Шервуде было столько молодых неженатых мужчин! Ты многим нравилась, могла выйти замуж.

Эллен глубоко и протяжно вздохнула:

– Замуж? А какой муж станет долго терпеть бесплодную жену? Вспомни сам, что говорил мне в Локсли, когда выхаживал меня после того, что я над собой учинила?

– Помню до единого слова, – спокойно сказал Робин. – Ты не обрекла себя на бесплодность окончательно и бесповоротно. На несколько лет, возможно, и на целых десять – да, о чем я и предупредил тебя. До сих пор ты не жаловалась на память, а сейчас она вдруг тебе отказала. Не лукавь, Нелли!

Эллен с деланой легкостью пожала плечами:

– На этот раз ты ошибся. С того злополучного дня миновало больше десяти лет, а я ведь так и не понесла, хотя исправно разделяла ложе с отцом Туком. – Поймав выжидательный взгляд Робина, Эллен, помедлив, честно призналась: – Хорошо, хочешь знать правду? Она заключается в том, что, выйди я замуж, то не смогла бы оставаться возле тебя.

– Вот оно что! – протянул Робин и глубоко вздохнул. – Жаль!

О чем он сейчас сожалеет? О том, что не понял раньше, чем был обусловлен ее выбор? Связь с отцом Туком возможна, хотя и греховна, в чем отец Тук неустанно молился и каялся за себя и за Эллен. Но брак со священником был немыслим. Если бы Робин все понял, то настоял бы на том, чтобы Эллен вышла замуж и сам выбрал бы ей супруга. Эллен судорожно вздохнула. Конечно, кто она для него? Одна из многих подруг, что были у него до Марианны.

– Не унижай себя, Нелли, – услышала она спокойный, ровный, уверенный голос. – Ты всегда была частью моей жизни. Не ровняй себя с теми, чьих имен даже не знаешь.

Эллен вскинула на него глаза и, бесконечно благодарная ему за только что сказанные слова, робко погладила Робина по руке:

– Прости, что я завела этот разговор сейчас, когда твои мысли заняты Марианной, а сердце полно тревоги за нее.

Робин посмотрел на Эллен, рассмеялся и, поцеловав ее в лоб, сказал:

– Тогда не отправил тебя спать, а сейчас отправлю! Ложись и отдохни, Нелли. Нам предстоит еще долго ехать.

– Но куда, Робин? – спросила Эллен, пытливо вглядываясь в лицо Робина. – Ты лучше меня понимаешь, что Марианне не хватит сил добраться до Пограничья.

– В Ярроу, – ответил Робин. – Оно по пути к Пограничью, а местный аббат – давний друг не только мой, но и моего отца. Там мы найдем временный и безопасный приют, а я – все необходимое для исцеления Марианны. А теперь, когда ты все узнала, иди спать, Нелли.

Если ей и хотелось остаться рядом с ним, она не подала виду, не желая быть навязчивой. Оставшись один, Робин сидел под сосной, пока не пришла пора будить Джона. Тогда он вернулся в лачугу и, растолкав друга, сам привалился спиной к стене рядом с Марианной и мгновенно уснул.

Как он и велел, его разбудил Эдгар, когда все остальные отдежурили. Робин сильно потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна, прибавил хвороста в угасавший костер и подошел к лошадям. Воин приветственно закивал головой. Робин положил ладонь ему на круп и долго разминал мускулы коня.

– Устал, мальчик? Устал! – разговаривал он с вороным ласковым шепотом.

Обычно ухоженный и лощеный, вздорный, любивший притворно поупрямиться под рукой всадника и покрасоваться, Воин сейчас вздрагивал под ладонью Робина, словно любое прикосновение причиняло ему боль. Бархатистые губы вороного загрубели от удил. Лишь в черных глазах горел прежний горделивый огонек.

Скормив ему остатки своего хлеба, Робин вернулся к Марианне. Эллен, устроившаяся возле нее так, чтобы проснуться по первому ее зову, приоткрыла глаза и, узнав Робина, снова уснула. Робин опустился на лапник рядом с Марианной и, не сводя с нее глаз, взял ее руку в свои ладони.

Марианна открыла глаза. Казавшиеся неестественно огромными на осунувшемся лице, они были абсолютно ясными. Их не туманила боль, но Робин заметил, как побледнело лицо Марианны, словно от него отступил огонь, тот самый, который раньше подсвечивал ее золотистую кожу. Теперь этот огонь угасал, несмотря на все усилия поддержать его в пусть слабом, но ровном горении. Холодные пальцы Марианны попытались пожать руку Робина, но пожатие не получилось: ее рука лишь едва ощутимо дрогнула в его ладони.

– Моруэнн! – тихо выдохнул Робин, прижав ее руку к губам.

Она взглядом попросила его наклониться к ней, и, чтобы разобрать ее голос, ему пришлось склониться к самому ее лицу – так, что длинные влажные ресницы Марианны скользнули по его щеке.

– Возьми меня на руки, – услышал он.

Робин осторожно приподнял ее. Его руки бережно и нежно обхватили плечи Марианны, и она прижалась щекой к его груди. Робин приложил губы к ее виску, удерживая Марианну в объятиях так, чтобы не причинить ей боль неосторожным движением. Марианна потерлась лбом о его щеку, и по ее губам пробежала слабая улыбка:

– Колючий!

– Было не до бритья, милая, – улыбнулся в ответ Робин и, помедлив, снова уложил ее на плащи.

Волосы Марианны светлыми струйками рассыпались по его рукам. Марианна легла щекой на ладонь Робина и закрыла глаза. Робин с беспокойством прислушался к ее тяжелому неровному дыханию, и Марианна прошептала:

– Я держусь, милый. Не тревожься так, я сильная.

Робин смотрел на нее, изменившись в лице, но она больше не сказала ни слова, вновь погрузившись в тяжелое забытье. Она стала совсем невесомой, и Воин уже перестал чувствовать двойную ношу. Любимые, ненаглядные черты истаяли, истончились. Неустанная тряска в седле, дождь, секущий холодными струями. Она не жаловалась, она уходила. Ему уже казалось, что просто солнечный день был бы для нее спасением. Если бы он мог положить ее на согретую солнцем траву, как на алтарь! Но даже это было не в его силах. Как долго она еще сможет продержаться на грани жизни и небытия?!

Час прошел, и Робин разбудил остальных. Последняя охапка хвороста была брошена в костер, и он напоследок, словно прощаясь с путниками, взмыл кверху жаркими языками. В ветхом доме стало немного теплее. Оживившись при свете пламени, кони шумно завздыхали, переступая ногами в предчувствии дороги. Дэнис, едва проснувшись, ходил за Робином как тень, пока Робин под смех друзей не посоветовал юноше угомониться. Эллен, приглаживая растрепавшиеся во сне волосы, склонилась над Марианной. Взяв ее за руку, она долго стояла возле Марианны на коленях, всматриваясь в ее неподвижное лицо.

– Мальчики! – услышали все негромкий возглас Эллен. – А ведь она умирает!

Оцепенев от неожиданности, стрелки в следующий миг обступили Марианну. Упав рядом на колени, Джон провел широкой ладонью по щеке Марианны и, убедившись, что ее дыхание хоть и оставалось слабым, но было ровным, гневно сказал:

– У тебя дурные шутки, Нелли!

– До шуток ли мне! – ответила Эллен и, подняв голову, посмотрела в темные от усталости и душевной муки глаза Робина: – Ты же сам все видишь! Дождь, тряска в седле! А ей нужны уход, лекарства, чистая теплая постель, крыша над головой! Как долго придется нам добираться до Ярроу?

По губам Робина пробежала мрачная усмешка.

– В сухую погоду, по большаку, ведя коней галопом, а не шагом, лишь изредка позволяя рысь, мы бы уже были там. А так… Послезавтра к ночи – самое раннее, Нелли.

– Не годится! – покачала головой Эллен, не сводя с Робина глаз. – Ты не можешь не понимать, что счет пошел на часы!

– Крестный поддерживает леди Мэри, – возразил Дэнис и собрался пояснить свои слова, но Эллен оборвала его небрежным взмахом руки:

– Не думай, что я бестолковая и не понимаю твои намеки на ваши силы Посвященных! – Она снова перевела взгляд на Робина и с глубокой скорбью сказала: – Твои силы не бесконечны. К привалу ты сам едва держался в седле. Половина ночи – и твоих сил окажется недостаточно для тебя самого, не говоря уж о Марианне.

– А если мы понесем ее на руках, сменяя друг друга? – предложил Алан. – Все меньше тряски, чем в седле!

– И как далеко мы уйдем? – хмыкнула Эллен и в ответ ничего не услышала: ее правота была слишком очевидной.

Она тяжело вздохнула:

– Нет, мальчики! На руках или в седле, Марианне уже все едино. Ее силы тают неизбежно и ежечасно, и если вы ничего толкового не придумаете, Марианна не увидит завтрашнего дня.

Все посмотрели на Робина, и тот под прицелом скрестившихся на нем взглядов глухо сказал:

– В часе пути отсюда есть женский монастырь – мы проезжали ночью мимо его стен. Там я смогу найти приют и все, что необходимо для лечения Марианны.

– Обитель? – перепросил Мэт и покачал головой, всем видом выражая глубокое сомнение. – А что мы о ней знаем, кроме того, что она женская, принимает младенцев-подкидышей на воспитание и мы в давние годы пару раз помогли тамошним монахиням?

Робин не стал говорить, что он еще, кроме того, о чем говорил Мэт, знает об этой обители, и, судя по лицам друзей, знает один. Мысли Робина никак не отразились ни в его глазах, ни на лице, а Мэт продолжал гнуть свое:

– Слишком опасно, Робин! Нам только-только удалось сбить Бэллона со следа!

– Опасно, – согласился с ним Робин, – но у меня нет выбора.

Он склонился над Марианной и взял ее на руки. Свистом подозвав Воина, Робин сел вместе с Марианной в седло и бросил взгляд на Джона:

– Веди остальных в Пограничье, Джон. Ты знаешь, куда. Ждите меня и Марианну там. Мы приедем, как только она наберется сил и сможет продолжить путь.

Дэнис, пока Робин говорил, молча взлетел на рыжего Эмбера, всем видом показывая, что слова лорда Шервуда к нему не относятся.

– Значит, у нас, в отличие от тебя, выбор есть, – с угрюмой усмешкой ответил Джон. – Тогда мы тоже выбираем эту обитель.

Заметив во взгляде Робина усталый протест, Эдгар сказал:

– Робин, ты же сам прекрасно понимаешь, что без тебя мы можем отправляться куда угодно – хоть во Фледстан, хоть сразу в Веардрун! Вы с Марианной поедете в Пограничье, и мы вместе с вами.

Ничего не ответив, Робин тронул шпорами бока вороного. За порогом на них налетел пронизывающий ветер, горстями швырявший в лицо холодный дождь. Робин крепче прижал к себе Марианну и прикрыл ее лицо от ливня полой плаща. Маленький отряд рысью направился по тропинке, которая вела к дороге. За два дня проливных дождей дорога раскисла, копыта лошадей увязали в грязи, и до обители всадники добрались только к полуночи.

Возле монастырской стены Алан спешился. Бросив поводья Дэнису, он постучался в глухие ворота, в которых вскоре приоткрылось окошечко, и к нему прильнуло женское лицо: глаза и лоб, наполовину скрытый монашеским покрывалом.

– Заблудшая душа, если ты пришла оставить своего младенца, зачатого и рожденного во грехе, тебе придется ждать до утра, – сонно проговорила монахиня заученную фразу.

– Я что, так сильно похож на несчастную девушку, принесшую в подоле? – усмехнулся Алан.

При звуках мужского голоса с монахини мгновенно слетела сонливость.

– Кто вы и что вам нужно? – испуганно спросила она, разглядев позади Алана размытые в пелене дождя очертания нескольких всадников.

– Мы просим помощи и приюта, – ответил Алан, постаравшись смягчить голос насколько возможно. – Вашей обители не грозит обида с нашей стороны.

Окошечко захлопнулось, и Алан услышал звук удаляющихся шагов. Прошло еще несколько минут, и раздался тот же женский голос, но уже не испуганный, а повелительный, отдающий указания привратнику. Щедро смазанные ворота бесшумно открылись, и всадники по одному въехали в просторный монастырский двор. Монахиня подождала, пока они спешатся, и безмолвным жестом пригласила их следовать за ней. Задержавшись возле монастырской конюшни, она сказала:

– Лошадей оставьте здесь. Наш привратник позаботится о них.

Она привела ночных гостей в покои настоятельницы и почтительно остановилась в дверях:

– Мать Элинор, вот путники, о которых я говорила вам!

Настоятельница – пожилая женщина со следами былой красоты на увядшем лице – окинула взглядом гостей и приветливо улыбнулась.

– Наша обитель никогда не отказывала в приюте тем, кто в нем нуждается. Я вижу, вы проделали долгий и нелегкий путь. Сейчас вас отведут в странноприимный дом, где вы найдете все, что необходимо: горячую воду, полотенца. Когда умоетесь с дороги, вас пригласят к ужину. Сестры уже отошли ко сну, поэтому я прошу вас соблюдать тишину. Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь к сестре Агнессе.

И настоятельница указала на монахиню, которая сопроводила к ней нежданных ночных гостей.

– Мать Элинор, с нами женщина, и она ранена, – сказал Робин, едва настоятельница замолчала. – В монастыре должен быть запас лекарств и все, что требуется для перевязки.

Настоятельница посмотрела на Марианну, которая неподвижно лежала на руках Робина, уронив голову ему на плечо. Услышав в голосе Робина беспокойство, мать Элинор одарила его улыбкой, которая говорила о том, что путники не могли найти для больной приюта лучшего, чем ее обитель.

– Вам нет нужды волноваться, сын мой! В нашей обители есть лекарства. И хотя наша врачевательница недавно скончалась, новая сестра-травница достаточно умелая, чтобы справиться с перевязкой и лечением. Сестра, – настоятельница обернулась к монахине, – разбудите сестру Бриджет, скажите, что нужна ее помощь.

Переступив порог комнаты, указанной сестрой Агнессой, Робин первым делом положил Марианну на кровать и снял с нее насквозь мокрый плащ. Дотронувшись губами до ее лба, он ощутил тепло, коснулся губ Марианны и уловил ее слабое дыхание.

– Все будет хорошо, – прошептал Робин, хотя Марианна, оставаясь в забытьи, не могла его слышать. – Потерпи еще немного, родная.

Он снял с нее одежду, обтер Марианну полотенцем и укрыл теплым покрывалом из мягкой шерсти. Едва Робин успел умыться сам, как на пороге появилась настоятельница и монахиня с большой шкатулкой в руках.

– Вот сестра Бриджет, – услышал Робин певучий грудной голос настоятельницы. – Она позаботится о больной.

– Я все сделаю сам, – сказал Робин, откладывая полотенце.

На лицах настоятельницы и травницы отразилось замешательство.

– Сын мой, – увещевательным тоном сказала мать Элинор, – вы мужчина. Какое бы участие вы ни принимали в вашей спутнице, не следует забывать о приличиях!

– Эта женщина – моя жена, – ответил Робин непреклонным тоном, отметая все возражения, – а я обучен врачеванию.

Уступив ему против собственной воли, настоятельница молча кивнула сестре Бриджет. Робин занялся раной Марианны, и участие монастырской травницы свелось только к тому, чтобы держать перед Робином шкатулку, из которой он доставал нужные ему флаконы с лекарственными настоями. С невольным удивлением обе монахини наблюдали за его руками, которые с привычной сноровкой промыли рану, наложили на нее пропитанный бальзамом компресс и перевязали Марианну.

– Вы и впрямь весьма умелый лекарь! Мне есть чему поучиться! – с искренним восхищением воскликнула сестра Бриджет.

– Кем мне только не доводилось быть! – отозвался Робин и улыбнулся, окончательно покорив обеих монахинь.

Он смешал в кубке с водой настой из трав, который подкреплял силы, приподнял Марианну и, приставив кубок к ее губам, заставил сделать несколько глотков. Тусклый свет, отбрасываемый одинокой свечой, упал на лицо Марианны, и настоятельница вздрогнула, впившись взглядом в черты гостьи.

– Эта женщина – ваша жена?! – перепросила она.

Услышав, как изменился голос настоятельницы, Робин медленно выпрямился и, не оборачиваясь, устало усмехнулся. Не надеялся же он и в самом деле, что Марианну не узнают в монастыре, где она воспитывалась, пока ей не исполнилось семнадцать лет? Он ведь знал, в какую обитель был вынужден привезти Марианну, поскольку Кирклейский монастырь оказался ближайшим.

Когда настоятельница смогла наконец отвести взгляд от лица Марианны и посмотрела на Робина с откровенной тревогой, он уже стоял лицом к ней, отвечая на ее волнение самым бесстрастным взглядом.

– Вы – граф Хантингтон! – уверенно заявила настоятельница.

– Да, мать Элинор, – подтвердил Робин, не спуская с нее внимательного взгляда. – Я Роберт Рочестер, граф Хантингтон, и по воле случая моя жизнь оказалась в ваших руках.

Настоятельница поняла, что смятение, охватившее ее при виде мятежного графа, не укрылось от гостя, которого искали по всем дорогам слуги Брайана де Бэллона. Сраженная его откровенным признанием, она опустила глаза и сказала:

– Переоденьтесь, сын мой. Ваша одежда насквозь вымокла под дождем. Потом приходите в трапезную. Сестра Агнесса проводит вас, а сестра Бриджет приглядит за леди Марианной.

Несмотря на поздний час, появление в обители гостей вызвало заметное оживление. Робин и его друзья все время ловили на себе взгляды молоденьких послушниц, прислуживавших за столом. Пропуская мимо ушей суровые увещевания сестры Агнессы, девушки шепотом обменивались впечатлениями от гостей. Мэт, не удержавшись, весело фыркнул, заставив послушниц покраснеть от смущения. Джон под столом наступил Мэту на ногу и выразительно погрозил кулаком. Разомлевший от тепла и сытного ужина Дэнис уснул прямо в трапезной, уронив голову на сложенные поверх стола руки.

Робин обернулся к одной из послушниц и поманил к себе:

– Красавица, сделай милость! Принеси мне перо, чернила и два листа чистого пергамента, – сказал он, сопроводив слова ласковой улыбкой.

От непривычного обращения и от взгляда Робина девушка вспыхнула до корней волос и поспешила исполнить просьбу. Принеся Робину все, о чем он просил, она осталась стоять рядом, смущенно потупив глаза. Робин, незаметно улыбнувшись, поблагодарил ее, и она, поймав очень неодобрительный взгляд сестры Агнессы, поторопилась отойти от гостя.

– Джон, – сказал Робин, расстелив лист пергамента и окуная перо в чернильницу, – мне придется пробыть здесь столько, сколько понадобится Марианне для восстановления сил.

Джон пожал плечами.

– Но тебе, дружище, отдохнуть не удастся, – рассмеялся Робин. Улыбка сбежала с его лица так же быстро, как появилась, и он продолжил уже серьезным тоном: – Когда рассветет, отправишься в обратный путь. Возьмешь с собой Мэта и…

Робин мельком бросил взгляд на Дэниса.

– Я останусь, крестный, – не поднимая головы, буркнул Дэнис.

– Никак у тебя на затылке еще одна пара глаз? – добродушно проворчал Джон и посмотрел на Робина, ожидая дальнейших распоряжений.

– Тебе надо увидеться с Реджинальдом, передать ему мое письмо и то, что я скажу тебе.

– Скажи все и ничего не пиши! – недовольно ответил Джон. – Что ты прикажешь мне делать с твоим посланием, если к нам по дороге привяжутся ратники?

– Если вы с Мэтом будете осторожнее, они не обратят на вас никакого внимания, – усмехнулся Робин. – То, о чем я напишу, не касается ни Мэта, ни тебя, и ты просто передашь письмо Реджинальду, а говорить с ним будешь о другом.

Он быстро исписал два пергаментных листа и посыпал их песком. Пока сохли чернила, Робин вполголоса рассказал Джону, что тот должен передать Реджинальду от его имени. Джон, не перебивая, внимательно слушал, лишь изредка вскидывал глаза на Робина и кивал в знак того, что запоминает каждое слово. Закончив говорить с Джоном, Робин стряхнул песок с листов, скатал их в один свиток и, покапав расправленным воском на пергамент, запечатал его перстнем с гербом Рочестеров.

– Подумай о том, как вам добраться до Реджинальда, как можно меньше рискуя собой, – посоветовал он, отдавая письмо Джону.

Тот спрятал пергаментный свиток за ворот куртки и после недолгого раздумья сказал:

– Надо переодеться.

– Достать бы монашеские рясы! – задумчиво проговорил Робин, но, окинув взглядом мощную фигуру Джона, его могучие плечи, не удержался от смешка: – Впрочем, хорош монах!

– Монах из меня получится отменный! – с ухмылкой заверил его Джон и, понизив голос, сказал: – А рясы, мне кажется, добыть совсем несложно с помощью той же послушницы, которая с такой прытью бросилась исполнять твою просьбу. Заметил, как умильно она поглядывала на тебя?

– Джон! – предостерегающе протянул Робин. – Только не устрой скандал! Мать настоятельница и так не обрадована нашим появлением.

Джон, успокаивая его, вскинул ладони.

В трапезную вошла настоятельница и, отыскав взглядом Робина, села напротив.

– Вашей супруге лучше. Я только что справлялась о ней у сестры Бриджет, – сказала она, и Робин в знак благодарности склонил голову. С тайным нажимом в голосе она добавила: – Поэтому вы можете с легким сердцем покинуть обитель завтра, оставив свою супругу нашему попечению. Ей, несомненно, нельзя трогаться в путь до полного выздоровления, а мы позаботимся о ней, как должно.

– Я не сомневаюсь в этом, – сдержанным тоном ответил Робин, от которого не ускользнул намек настоятельницы, – но вынужден просить вас о более долгом гостеприимстве.

Настоятельница укоризненно посмотрела на Робина и столкнулась с непроницаемой синью его глаз.

– Вы просите о невозможном! – сказала она с не меньшей непреклонностью. – Наша обитель – женская. Долгое пребывание в ней мужчин может смутить неокрепшие души послушниц и юных сестер.

– И все же я прошу вас, – настаивал Робин, прекрасно понимая, что просьба настоятельницы вызвана не столько заботой о душах монахинь, сколько желанием как можно скорее распроститься с ним, объявленным вне закона. – Если все дело в том, что обитель женская, я останусь один, а мои спутники завтра же покинут монастырь.

– Я останусь с тобой, крестный, – глухо повторил Дэнис и, приподняв голову, посмотрел на настоятельницу враждебным взглядом.

– Равно как и мы с Эдгаром, – поддержал Дэниса Алан. – Преподобная мать, никого из нас сестры даже не заметят! Мы даем вам слово в том, что не станем покидать отведенной нам комнаты и тем более вступать в разговоры с послушницами и монахинями.

Настоятельница почувствовала себя беспомощной перед таким мягким, но настойчивым натиском незваных гостей.

– Хорошо, – сказала она, склонив перед Робином голову. – Я позволяю остаться вам и тем, кого вы сами пожелаете оставить с собой.

Усталая улыбка тронула уголки губ Робина.

– Я безмерно признателен вам, матушка! – сказал он.

Его улыбка произвела на настоятельницу такое же действие, как на молоденькую послушницу. Бледные впалые щеки матери Элинор окрасились румянцем. Она потупила глаза и растерянно сказала, лишь бы что-то сказать:

– Отчего вы не ложитесь? Ведь час уже поздний!

– И верно! – подержал ее Робин, посмотрев на друзей. – Отправляйтесь спать. Джон, Мэт, на рассвете я провожу вас.

– Договорились! – ответил Джон и подмигнул послушнице: – Проводи нас, девочка, а то перепутаем впотьмах двери и напугаем сестричек!

Зардевшаяся послушница взяла факел и ушла вместе с гостями, украдкой оглядываясь на настоятельницу, которая смотрела им вслед с явным неодобрением.

– Не волнуйтесь, мать Элинор, – сказал Робин, заметив ее беспокойство. – Мы чтим стены, давшие нам приют, и людей, проявивших к нам доброту.

Настоятельница вздохнула, думая о своем.

– Людей, сын мой, следует чтить независимо от того, были они к тебе добры или нет, – рассеянно сказала она нравоучительным тоном, словно мимоходом указала на оплошность послушнице. – Священное писание учит нас любить врагов не меньше своих ближних.

Раздавшийся в ответ голос Робина заставил настоятельницу отвлечься от размышлений и посмотреть на собеседника более внимательно.

– Правда? – и Робин усмехнулся. – А как быть с теми, в ком злое начало перечеркивает все, что достойно уважения, не говоря уже о любви?

– Ничто не может лишить человека присущих ему свойств, – твердо ответила настоятельница. – Да, людская природа грешна и несовершенна. Но в любом, даже дурном человеке можно найти то, что заслуживает уважения. В самом закоренелом злодее присутствуют, например, бесстрашие, упорство в достижении поставленной цели.

– И что же? – стремительно спросил Робин. – Чего стоят эти качества, замечательные сами по себе, если их обладатель стремится к порочной цели?

– Кто может определить, порочна ли цель? – так же стремительно возразила настоятельница. – Не промысел человека быть судьей не поступков людей, а их помыслов или намерений. Только Создателю по силам разобраться, добро или зло таит иное деяние, и порочна ли цель, которую оно преследовало.

– Нет, мать Элинор! – ответил Робин. – Распознать зло совсем не так трудно, как вам представляется. Оно там, где деяние определяется чем угодно, но только не милосердием.

Настоятельница сдвинула тонкие брови, пытаясь отыскать аргументы, которые переубедили бы гостя. Ей вдруг стало интересно спорить с ним, необыкновенно уютно и спокойно в его обществе. Она почувствовала, что ей просто необходимо добиться того, чтобы гость, с которым ее свел этой ночью случай, согласился и признал ее правоту. Может быть, в этом и заключался Божий промысел, который привел мятежного графа Хантингтона во вверенную ей обитель. И она продолжила спор с еще большим жаром.

– Сын мой, иногда для блага многих приходится поступаться милосердием к каждому в отдельности. Но потом те, кому пришлось терпеть лишения, тоже поймут, как много они выиграли в сравнении с сиюминутным довольством! – медленно проговорила настоятельница, взвешивая каждое слово.

Тяжело опираясь ладонями о стол, Робин поднялся и сделал несколько шагов по пустой трапезной, в которой никого не осталось, кроме настоятельницы и его самого.

– Странно слышать от монахини, что поступаться милосердием можно и должно! – услышала настоятельница его негромкий задумчивый голос. – Изломанные судьбы, загубленные жизни, безвинно пролитая кровь… Это и есть те самые сиюминутные довольства, в незначительности которых вы пытаетесь убедить меня? Ради блага для всех! Но на поверку, мать Элинор, все равно оказывается, что под этим благом для всех скрывалась выгода для немногих.

– Вы заблуждаетесь, сын мой! – ответила настоятельница. – Но мне понятна причина вашего заблуждения. Выгода отдельных людей много заметнее, чем благо остальных. Да и не всегда простые люди в силах понять, в чем кроется их благо!

– И поэтому непростые люди чинят насилие, а простые должны сносить его с кроткой покорностью овец! – неожиданно жестко сказал Робин и, усмехнувшись, предложил: – Давайте на минуту отбросим абстрактные понятия. Вот я привез к вам Марианну. Она несколько лет провела в вашей обители, вы знаете ее много лучше других людей, кто встречался с ней. Что вы можете сказать о ней? Какая она?

– Светлая и добрая душа, – после недолгого раздумья честно ответила настоятельница. – Своенравная, подверженная страстям, иной раз упрямая, но светлая и добрая. Вы взяли в жены хорошую женщину, сын мой.

– Да, – согласился Робин, – и вся ее подверженность страстям, о которой вы упомянули, заключается только в любви ко мне. Преданность мужу – святая обязанность жены. Если грешно любить мужа и рожденных от него детей, то этот грех – единственный для Марианны. Так в чем заключается непонятное мне благо, ради которого Марианну столько раз подвергали страданиям и пытались убить?

Он остановился перед настоятельницей и, скрестив руки на груди, посмотрел на нее взглядом, требующим ответа – прямого и честного, как его вопрос.

– При вас оружие, – сказала настоятельница, опуская глаза. – Я знаю, кто вы, сын мой, знаю, что и вам доводилось проливать кровь. Когда вы были королевским наместником, все прославляли справедливость вашей власти. Но это не мешало вам творить правосудие и выносить приговоры, в том числе и смертные. Часто ли вы упрекали себя за них? За кровь, пролитую вами же, пока вы были в Шервуде?

– Да, мать Элинор, я приговаривал людей к смерти и проливал оружием кровь, – бесстрастно подтвердил Робин, – но я всегда следовал принципу, согласно которому насилие должно быть обоснованным, умеренным и разумным. Своей крови я тоже пролил немало. Но я могу с уверенностью сказать вам, что ни мой меч, ни мои стрелы никогда не проливали кровь невинных людей. Я и те, кто был со мной, – мы прежде всего защищали и защищались, а сами нападали, если не оставалось мирного выхода.

– Защищались как? Отвечая насилием на насилие? Кровью за кровь?

– Я воин, – пожал плечами Робин и мрачно усмехнулся. – А упрекал ли я себя за пролитую мной или моими людьми кровь, мучился ли раскаянием хотя бы однажды… Откуда вам знать, что нет? Но я никогда не обещал счастливого благоденствия для всех.

– А что? Что вы обещали тем, кто шел за вами? Чему вы пытались их научить? – настойчиво допытывалась настоятельница.

– Тому, что делал сам.

– Противиться власти?

– Не власти – произволу тех, кому доверена власть. Защищать себя, свой дом, своих близких. И, если понадобится, то да – с оружием в руках. Не быть среди тех, кто, прикрываясь пресловутым благом для всех, как одержимые сеют смерть. Не оставаться с теми, кто прячется, словно улитка в ракушку, надеясь, что беда минует его, обойдя стороной.

Настоятельница окинула Робина долгим взглядом и вдруг сказала, поразившись догадке, которая пришла ей на ум:

– Сын мой, а ведь вы не любите людей! Вы их презираете: и тех, кто чинит насилие, и тех, кто терпит его.

Робин ответил ей усталым взглядом, его губы изогнула усмешка, и он тихо сказал голосом, полным бесконечной горечи, проникшим в самое сердце настоятельницы:

– Вы заблуждаетесь, мать Элинор. Я не презираю людей, а жалею всем сердцем, до самого последней его частицы.

– О, как вы горды! – прошептала настоятельница, покачивая головой и не сводя с Робина глаз. – Мне кажется, я начинаю понимать, что стало причиной того, что король недоволен вами. Жалеть людей – значит, ставить себя над ними. Тем самым – ставить себя и над законом, и над королем. Поэтому вы и оказались вне закона по воле короля, в доказательство того, что королевская власть все же выше вас!

Робин улыбнулся и пожал плечами, безмолвно говоря о том, что, может быть, настоятельница и права.

– Милорд! Ваша светлость! Завтра на рассвете… – настоятельница замолчала, не договорив.

– Да, мать Элинор? – произнес Робин, заметив, что она изменила обращение к нему, и понимая, что предмет беседы сейчас тоже изменится.

– Завтра на рассвете я прошу вас покинуть обитель вместе с вашими друзьями, – с трудом выговаривая каждое слово, сказала настоятельница.

– Рад бы, но не могу, – бесстрастно отозвался Робин, глядя поверх головы настоятельницы. – Вы сами сказали, что в вашей обители сейчас нет умелой врачевательницы. Марианна находится в слишком тяжелом состоянии, чтобы я мог оставить ее, доверив добрым, но неопытным рукам сестры Бриджет.

– Я завтра же отправлю посыльного к графу Линкольну, чтобы он приехал сюда и позаботился о сестре!

– В отличие от меня у графа Линкольна тоже нет медицинских знаний, – сказал Робин, взглядом подбадривая настоятельницу говорить с ним начистоту, и та решилась:

– Граф Роберт! Избавьте меня от метаний между долгом, который на меня налагают обычаи гостеприимства, и долгом перед королем!

– Мать Элинор, я понимаю, что заставляю вас сделать выбор, но не в силах избавить от него, – вздохнул Робин. – Я сам оказался заложником: я не могу завтра забрать с собой Марианну и не могу уехать, оставив ее без своей помощи. Значит, мне придется остаться вместе с ней в вашей обители. Вот вам редкий случай на собственном примере выяснить, что все-таки больше значит для вас: милосердие к двум людям или некое благо для многих.

– Не вводите меня в соблазн, словно вы – сам Сатана! – с гневом воскликнула настоятельница, сжигая Робина требовательным взглядом. – Уезжайте с миром! Но завтра!

– И кто же из нас двоих больший гордец? – грустно усмехнулся Робин. – Я не считаю себя Сатаной, а вы говорите так, словно равны Искупителю, которого вводил в соблазн тот, кем вы меня почти назвали!

Они оба надолго замолчали. Настоятельница тяжело вздохнула и поднялась из-за стола. Подойдя к Робину, она неожиданно ласковым движением положила на сгиб его локтя узкую, не украшенную перстнями руку.

– Вам трудно противиться и возражать, сын мой! Практически невозможно, – призналась она. – Внутри вас заключена какая-то непонятная мне сила, которая перетягивает на вашу сторону сердце при всем сопротивлении рассудка! Ложитесь спать: у вас очень утомленный вид! Я сама провожу вас в покои, которые распорядилась для вас отвести.

Робин улыбнулся и, склонив голову, с признательностью поцеловал руку настоятельницы, чем почти лишил мать Элинор остатков душевного равновесия.

– Я помню дорогу, – сказал он и, заметив удивленный взгляд, пояснил: – Я буду спать возле Марианны.

Не сводя с него глаз, настоятельница медленно, но непреклонно покачала головой в знак отказа.

– Сын мой, правила нашей обители не позволяют мне разрешить вам подобную вольность! Ваше появление и так произвело чрезмерное впечатление на сестер и послушниц, вверенных моему попечению. Весть о том, что вы делите комнату с леди Марианной, еще больше смутит их умы и наведет на размышления, недопустимые в стенах монастыря. Удовольствуйтесь тем, что сможете навещать леди Марианну днем.

– Сделайте для нас с Марианной исключение, – сказал Робин, пожимая руку настоятельницы. – Я не имею права настаивать, но постарайтесь понять меня! Я столько часов вез Марианну в седле, наблюдая за тем, как она теряет силы, как жизнь неумолимо покидает ее. Подарите мне возможность увидеть, как Марианна возвращается к жизни! Мне тяжело оставить ее даже на час.

Настоятельница окончательно смутилась и еще больше покраснела. Кажется, его признание оказало на нее именно такое воздействие, которого она опасалась в отношении монахинь и послушниц.

– Вы так сильно любите ее? – спросила она замирающим от волнения голосом.

– Любовь! – Робин, подняв голову, посмотрел куда-то вдаль и улыбнулся: – Да, я очень люблю Марианну. Но это чувство я сам уже не осмеливаюсь назвать любовью, которая обычно связывает супругов.

– Если вы любите ее так горячо, то почему она здесь и в таком плачевном состоянии? – неожиданно строго спросила настоятельница. – Почему она с вами, в бегах, а не с детьми в безопасности?

– Потому что она любит меня с такой же силой, как я ее, – ответил Робин. – А еще потому, что, как это ни покажется вам странным, быть рядом со мной для нее безопаснее, чем вдали от меня. Мне нет необходимости говорить вам, что меня отчаянно разыскивает Брайан де Бэллон и почему он это делает. Думаю, что вы сами об этом знаете, иначе бы не просили меня оставить обитель. Но одного вы не знаете, мать Элинор. Он так же настойчиво ищет и Марианну. Не ради дела короля, а исключительно для утоления собственной ненависти, которую он питает к Марианне.

– Полно, сын мой! – недоверчиво воскликнула настоятельница. – Леди Марианна – женщина, благородная и знатная дама, а Брайан де Бэллон – рыцарь.

– Который убьет ее, не посмотрев на то, что она всего лишь женщина, и тем более не примет во внимание ее знатное положение, превосходящее его собственное, – с усмешкой ответил Робин и, встретив ее полный сомнения взгляд, с грустью кивнул: – Это именно так. Он очень холодный человек, мать Элинор, и жестокий, хотя не родился таким. Я не могу быть спокойным за Марианну, где бы она ни была, если только не рядом со мной, потому что в своем мече и ратном умении защитить ее я уверен. И больше ни в чем.

– Я вам не верю, думаю, что вы преувеличиваете опасность для леди Марианны и силу ненависти к ней сэра Брайана, – ласково, но твердо ответила настоятельница. – Ваш брак с ней, милорд, с одной стороны, такой, каким он и должен быть, невзирая на правила, принятые в знатном обществе. Сейчас стало модно либо отрицать саму возможность супружеской любви, либо считать ее чем-то смешным и неприличным. Но с другой стороны, сила, с которой вы любите друг друга, не считаясь с тем, что вы связаны узами законного брака, все же противоречит общепринятым понятиям о супружеской привязанности.

– Все очень просто, мать Элинор, – сказал Робин. – Мы с Марианной не укладываемся в привычные рамки потому, что мы с ней – одно целое. Не простое влечение, не договор, заключенный нашими родителями, не церковный обряд бракосочетания свели ее и меня. Мы – мужчина и женщина, которых Судьба предназначила друг для друга и обрекла стать единым умом и душой.

По тонким губам настоятельницы пробежала улыбка – неопределенная, теплая и испуганная одновременно.

– То, о чем вы сейчас сказали, мне представляется какой-то бездной, сын мой, которую я даже врагу бы не пожелала. Рок! Ох, сдается мне, что вы в придачу ко всем своим прегрешениям еще и язычник! А леди Марианну и в детстве ловили за гаданием на языческих рунах. И как это вам удалось найти друг друга?

Встретив ответный взгляд Робина, ласковый и насмешливый одновременно, настоятельница окончательно сдала позиции:

– Ладно, милорд! Будь по-вашему! Ступайте к леди Марианне, я распоряжусь, чтобы вам приготовили постель в ее комнате.

Она проводила его долгим взглядом, пока он уходил из трапезной, задержавшись на пороге и поклонившись ей на прощание. Настоятельница вдруг заметила, что беспричинно и радостно улыбается, глядя ему вслед.

– Что за человек! – вздохнула она и, придав лицу строгое выражение, решила наведаться в спальню послушниц.

Там, хотя была уже глубокая ночь, царило оживление, и по просторной спальне летал возбужденный девичий шепот. Услышав, как девушки обсуждают внезапных гостей, настоятельница укорила их и отправила одну из послушниц позаботиться о ночлеге для гостя, пожелавшего остаться с больной супругой, а другую – пригласить в покои настоятельницы сестру Агнессу.

Бесшумной поступью Робин подошел к постели Марианны, возле которой на полу дремала сестра Бриджет. В комнате было тепло от двух больших жаровен с углями, и в то же время свежий, напоенный влагой воздух беспрепятственно проникал в приоткрытое окно. По стенам бродили причудливые тени, в полумраке тонули углы комнаты. Тишина, покой, свежесть… Робин провел ладонью по светлым волосам Марианны, рассыпавшихся по подушке, прикоснулся губами к ее щеке и на мгновение замер, прислушиваясь к дыханию. Светлая улыбка солнечным лучом озарила его лицо.

– Тебе лучше, сердце мое! – услышала его шепот очнувшаяся от дремоты сестра Бриджет.

Поднятая с постели сестра Агнесса поспешила на зов настоятельницы и с удивлением обнаружила мать Элинор расхаживающей по келье. Всегда хранившая спокойное и величавое достоинство, доброжелательную невозмутимость, настоятельница сейчас металась среди каменных стен, охваченная волнением, как огнем. Заметив на пороге сестру Агнессу, мать Элинор замерла и, теребя исхудалыми пальцами край головного покрывала, указала монахине на кресло.

– Присядь, сестра. Не удивляйся, что я послала за тобой в такой поздний час. Я нуждаюсь в совете!

Сестра Агнесса послушно опустилась в кресло и вопросительно посмотрела на настоятельницу. Та стояла посреди кельи, неподвижно застыв и устремив взгляд мимо сестры Агнессы.

– Сестра моя, – наконец сказала настоятельница, положив ладонь на плечо монахини, – знаешь ли ты, кто оказался сегодня гостем нашей обители?

Хотя монастырь принял под свой кров не одного гостя, сестра Агнесса безошибочно поняла, о ком спрашивает настоятельница, и склонила голову в подтверждение ее слов:

– Конечно, преподобная мать. Леди Марианна была обвенчана с графом Хантингтоном.

– Граф Хантингтон! – по губам настоятельницы пробежала горькая улыбка. – У него есть и другое имя, не менее известное всей Англии!

– Но у него есть и причины, по которым не следует открывать это имя, – тихо отозвалась сестра Агнесса.

Шурша одеждами, настоятельница подошла к окну, закрытому ставнями, за которыми неумолчно шумел дождь. Спрятав руки в складках покрывала, окутавшего ее с головы до ног, мать Элинор долго молчала, застыв в величественной и гордой позе. Сестра Агнесса с тревогой наблюдала за погрузившейся в раздумья настоятельницей.

– Разбойник, преступник, объявленный вне закона. Вечный мятежник! – дрогнули губы настоятельницы. – Да, ему есть что скрывать и от чего укрываться! Сколько лет он смущал спокойствие в Средних землях!

– Вспомните, как процветали Средние земли в его бытность королевским наместником, – возразила сестра Агнесса.

Настоятельница молча покачала головой, невольно соглашаясь с ней.

– Прежде я не понимала короля, который отказался от его службы в должности наместника. А теперь, кажется, понимаю! В тени этого человека никто не заметит даже самого короля!

– Да, он неумолимо притягивает к себе взоры, – с грустью согласилась сестра Агнесса.

– Если бы только взоры! – тяжело вздохнула настоятельница. – Он притягивает к себе сердца, волнует души. Вот в чем его действительная опасность, сестра Агнесса! И никто не может с ним ни соперничать, ни совладать. Гай Гисборн пытался, но нашел собственную погибель. А граф Хантингтон по-прежнему жив и спешит покинуть Средние земли!

– Но ведь ему грозит жестокая казнь, если он попадет в руки короля Иоанна!

Настоятельница медленно обернулась и смерила сестру Агнессу суровым взглядом.

– Справедливый суд, сестра, – поправила она. – Справедливый суд, который воздаст Роберту Рочестеру за преступления, им совершенные. Разве ты не согласна со мной?

– И вы в душе не согласны с тем, что суд будет к нему справедлив, а не мстителен, – ответила сестра Агнесса, и настоятельница заметила, как в глазах монахини сквозь кротко опущенные ресницы мелькнул непокорный огонь. – Какие преступления он совершил? Его почти год не было в Англии, а разве в Средних землях в это время царило спокойствие? Нет, мать Элинор! Справедливый суд уже свершился, но над Гаем Гисборном, которого вы упомянули. Вот истинный виновник бедствий, постигших Средние земли!

– Видишь, сестра? – с горечью воскликнула настоятельница. – И ты, такая рассудительная, благоразумная, уже приняла сторону графа Хантингтона, стоило ему переступить порог обители! Сдается мне, лорд Гисборн был единственным, кто понимал, в чем истинная опасность, исходящая от Роберта Рочестера. Пока он жив, никто не узнает покоя! Одно его существование повергало и будет повергать людей в смятение.

– Я не смею спорить с вами, мать Элинор, – покладисто ответила сестра Агнесса, – но прошу вас подумать о леди Марианне. Она выросла у нас на глазах, была любимицей всей обители. А теперь вы спокойно посмотрите, как она взойдет на эшафот, разделив участь мужа? Ведь и к ней королевские судьи не выкажут снисхождения, хоть она и женщина.

Настоятельница глубоко вздохнула и положила ладонь на склоненную голову сестры Агнессы.

– Что же ты посоветуешь мне? – спросила она с внезапной мольбой. – Ты видишь, в каком смятении я пребываю! Я разрешила ему остаться в обители, но долг повелевает мне известить власти о том, где пребывает граф Хантингтон. Я сознаю этот долг, но не хочу исполнять его! Страшусь исполнить. Не буду скрывать: граф Хантингтон успел заворожить и меня. Как же мне следует поступить?!

Выслушав этот тихий вопль отчаяния, сестра Агнесса долго молчала. Потом она подняла голову и заглянула настоятельнице прямо в глаза.

– А как же быть с долгом гостеприимства? Что для вас важнее, мать Элинор? Милосердие к усталым изгнанникам или благодарность Брайана де Бэллона, который расправится с ними без всякой жалости?

Настоятельница в изнеможении от борьбы, что велась в ее душе, опустила глаза, не выдержав настойчивого взгляда сестры Агнессы.

– Я умоляла его завтра утром покинуть обитель. Но он отказался, не пожелав расстаться с леди Марианной.

– Дайте ему уйти с миром! – взмолилась сестра Агнесса, страстно сжав в ладонях холодную руку настоятельницы. – Не обрекайте наш монастырь на печальную славу предательства! Ведь он мог бы уже сейчас быть далеко от наших мест, и только состояние леди Марианны не позволяет ему устремиться прочь от опасности, которая подстерегает его на каждом шагу. Сочли бы вы его более достойным, если бы он завтра утром уехал, спасая собственную жизнь и оставив леди Марианну на милость случая?!

Ее вопрос повис в воздухе. Настоятельница с внезапным раздражением выдернула руку из ладоней сестры Агнессы и снова принялась ходить из угла в угол.

– Мать Элинор, а помните, как слуги обедневшего лорда Монтрайта напали на сестер нашей обители, когда те возвращались из Ноттингема, куда отвозили на продажу овощи, сыр и шерсть? Помните, что они не только собирались отобрать у сестер вырученные деньги, но и хотели сотворить над ними бесчинство? Кто тогда пришел к сестрам на помощь и спас их от грабежа и насилия, дал охрану, чтобы сестер проводили до монастыря? Ведь именно он – граф Хантингтон, лорд Шервуда. Вы тогда сами решили, что спасение наших сестер стоило благодарственного молебна, и настояли на том, чтобы в молитвах было упомянуто имя лорда Шервуда!

– А смерть епископа Гесберта? – нашлась настоятельница. – Ты не можешь отрицать, что епископ погиб от рук его стрелков? А подати, которые он отбирал не только у мирских сборщиков, но и у церковных?!

– А выкуп из плена короля Ричарда, на который он отдал эти деньги, не дав их растратить принцу Джону? А пожар, случившийся в нашей обители, который мы отчаялись потушить, пока его стрелки не помогли нам? А лес и плотники, которых он прислал, оплатив и то и другое, чтобы мы быстрее отстроили все, что погибло в огне? Неужели память о добрых делах, которые он совершил только для нас, не стоят того, чтобы проявить к нему сейчас благодарность?

Мать Элинор внимательно посмотрела на сестру Агнессу и поняла, что если она продолжит вспоминать грехи лорда Шервуда, сестра Агнесса найдет в своей памяти больший перечень добрых дел и спор закончится явно не в пользу настоятельницы.

– Стыдись, сестра! – вырвался из ее тонких губ недобрый смешок. – Да ты очарована им! А я-то исповедуюсь тебе, пытаюсь найти понимание, получить разумный совет! Разве ты слепая? Не видишь того, что он провел в нашей обители немногим более трех часов и головы тех же послушниц заняты отнюдь не молитвами, а помыслами о плотских чувствах? Он – мятежник по всей своей сути, от природы, и сам воздух вокруг него пропитывается духом мятежа! Вольный Шервуд всегда будет жив, пока на свободе останется он – лорд Шервуда, граф Хантингтон. Вокруг него вновь сплотятся те, кто заступит места прежних разбойников. Только ими станут люди, которые сейчас и не помышляют о мятеже. Но они уже обречены, потому что есть он – лорд вольного Шервуда! А ты заступаешься за него, предлагаешь его пощадить, тем самым погубив этих несчастных?

– Да пусть они думают за себя собственными головами! – вскричала сестра Агнесса, отметая опасность гостя для тех, о ком решила печься настоятельница, даже не зная их имен. – Мать Элинор, а вы попробуйте забыть о том, что он объявлен вне закона. Кто тогда предстанет перед вами? Преступник и мятежник? Или усталый изгнанник, страдающий супруг, верный вассал, преследуемый неблагодарным и недостойным его верности сюзереном?!

– Сестра! – настоятельница в ужасе всплеснула руками.

– Да, мать Элинор! – с нескрываемым гневом воскликнула монахиня, не позволив настоятельнице вставить хотя бы слово. – Именно так! Неблагодарный и недостойный! Попробуйте отыскать вину графа Хантингтона перед королем и законом – едва ли у вас получится! Так неужели вы осмелитесь передать его в руки палачей? Вы же понимаете, что они растерзают его, словно волки! Что же до вашего упрека в том, что я очарована графом Робертом, то вы сами признались, что очарованы им не меньше.

Настоятельница вздрогнула и смерила сестру Агнессу едва ли не враждебным взглядом. Но та не отвела глаз и бесстрашно смотрела в лицо настоятельницы. Они бы долго еще терзали друг друга обоюдной неуступчивостью, не появись сестра Бриджет с докладом о состоянии Марианны.

– Ей много лучше, матушка, – сказала она, не замечая напряжения, сгустившегося в покоях настоятельницы, так что в них едва не сверкали молнии под грохот громовых раскатов.

Сестра Бриджет беззаботно плюхнулась на табурет напротив сестры Агнессы, продолжая сыпать скороговоркой:

– Ее супруг и вправду непревзойденный целитель! Такая скверная рана, а он справился с ней, как с обычной царапиной! Леди Марианна уже не в беспамятстве, а просто спит. Ох, матушка, как же хорошо, что вы разрешили ему погостить! Даже за несколько дней я смогу многому у него научиться!

– А что сейчас делает супруг леди Марианны? – спросила настоятельница, морщась от быстрого говорка сестры-травницы. – Если ты здесь, то, по крайней мере, твоим обучением он вряд ли занят в эту минуту!

– Он остался возле леди Марианны, а меня отослал спать, – не заметив ее иронии, ответила сестра Бриджет и мечтательно улыбнулась. – Видели бы вы, матушка, как он смотрел на леди Марианну! Ах, если бы меня хоть раз в жизни мужчина одарил подобным взглядом, я вряд ли променяла бы мирскую жизнь на постриг и монашеские обеты!

Настоятельница бросила на сестру Агнессу выразительный взгляд. А та с трудом сдерживала смех: такое нежное томление выразилось на некрасивом, корявом от оспин, похожим на лягушачью мордочку лице сестры Бриджет, что все обвинения в смущении людских душ, а прежде всего юных послушниц, предъявленные настоятельницей графу Хантингтону, предстали в самом курьезном свете.

– Отправляйтесь спать! Обе! – приказала настоятельница, от которой не укрылись усилия сестры Агнессы не расхохотаться после признания сестры-травницы.

Монахини поднялись, поклонились настоятельнице, которая благословила их, и пошли к дверям. Задержавшись на пороге, сестра Агнесса обернулась и тихо сказала:

– Мать Элинор, я буду молиться о том, чтобы Господь помог вам принять верное решение. Не обрекайте нас на предательство! Нет греха страшнее! Подумайте, прошу вас, крепко подумайте об этом!

Оставшись одна, настоятельница открыла окно и неподвижно застыла, задумчиво глядя в ночное небо, не замечая тяжелых холодных капель, которые ветер бросал ей в лицо. Кажется, так просто: отправить посыльного – того же привратника! – к Брайану де Бэллону с вестью о том, где скрывается мятежный граф Хантингтон, и счесть долг исполненным. А она не могла заставить себя это сделать. Что удерживало ее? Постыдное малодушие? Он утверждал, что никогда не нападал первым… Но разве не он убил Гая Гисборна? Разве не на его совести смерть епископа Гесберта? Впрочем, какое ей дело и до Гисборна, и до епископа? Она никогда не питала приязни ни к первому, ни ко второму! А вот ночной гость…

Откуда в ее сердце закрались сомнения? Еще вчера она твердо знала бы, как поступить. Это он заронил их – не только в сердце, но и в разум. И все же прежде всего в сердце. Сестра Агнесса права: ее неудержимо влечет к нему. Она разговаривала с ним в трапезной, а сама думала о возлюбленном, которого у нее никогда не было, о сыне, которого и быть не могло! Так в чем же она смеет упрекать ту же сестру Агнессу, других монахинь и послушниц? И она ждет наступления утра не потому, что дневной свет чем-то поможет ей. Она страстно жаждет новой беседы с ним, хочет убедить его в своей правоте. Он так горд! Своей гордостью и уверенностью он словно бросает ей вызов, который она хочет принять. Снова вступить с ним в словесный поединок, добиться смирения в его глазах, стереть с его лица ту снисходительную усмешку, которая появлялась всякий раз, когда он выслушивал ее доводы и возражения. Усмехался так, словно разговаривал с неразумным ребенком, а не с мудрой женщиной, повидавшей жизнь. О чем она? Разве ей под силу убедить его во всеми очевидной истине, если она сама уже не уверена в том, что считала исконными устоями мироздания?

Как о нем сказала сестра Агнесса? Преследуемый и усталый? О, будь он и вправду таким!.. Она бы сказала себе: свои прежние грехи он искупил страданиями. Он раскаялся, и нет нужды в том, чтобы он встретил смерть под топором палача. Пусть себе едет с миром на все четыре стороны – и, если останется жив, на то будет воля Божья, а если погибнет, то в его смерти не будет ее, преподобной матери Элинор, участия.

Но сестра Агнесса заблуждается. Она лишь увидела облик путника, который действительно устал от долгой дороги, а в его душу довелось заглянуть не сестре Агнессе, а ей, настоятельнице. И она может с уверенностью утверждать, что усталость владеет только его телом, и то ненадолго! А его дух неукротим, как и прежде, как и всегда. Воля не сломлена, в глазах непокорность, в голосе нет смирения! Она вообще сомневалась, что кому-то под силу сломить его. Его слова о раскаянии в пролитой крови – только слова, если он вообще говорил их, а не она услышала то, что хотела услышать.

Порочна цель, если в основе не лежит милосердие… В чем будет заключаться милосердие, если она отправит гонца к его врагу? Что оправдает его кровь, пролейся она с ее согласия? А Марианна? Что если сестра Агнесса права, и король не пощадит и Марианну? Эти стены оживали от ее смеха, когда отец привез сюда Марианну еще маленькой девочкой. Она росла и хорошела на глазах матери Элинор, пусть иной раз приходилось проявлять к чересчур своевольной воспитаннице необходимую строгость. Ведь она любит Марианну как родную дочь! Так неужели она своими руками поспособствует ее гибели? А если не гибели, то разрушит ее жизнь, убьет ее счастье? Раз он так сильно любит Марианну, что привез ее в обитель, где она воспитывалась, зная, что неминуемо рискует собой, так может ли Марианна любить его с меньшей силой? Ох, дети мои! Почему, почему Господь привел вас именно сюда? Неужели вы не могли поискать иного приюта?..

Стало светать. Проливной дождь перешел в мелкую морось. За окном послышались шаги и цоканье копыт по мощеному булыжниками двору. Очнувшись от оцепенения, настоятельница встала так, чтобы ее не было видно за оконной ставней.

По монастырскому двору неторопливым шагом шли Робин, Джон и Мэт. Друзья лорда Шервуда вели в поводу оседланных лошадей. На конских крупах, на одежде людей, на волосах и гривах сплошь оседали мельчайшие капли. Робин то и дело проводил ладонью по лицу, стряхивая дождевую воду. Она подобно инею посеребрила его темные волосы, словно он поседел за одну ночь. Несмотря на то что он не сомкнул глаз, Робин все равно выглядел так, словно был полон сил и спал до рассвета. Он вполголоса разговаривал с Джоном и улыбался, все время улыбался. К утру Марианна пришла в себя, очнувшись от забытья. Чтобы проводить друзей, он оставил ее на попечении Эллен, оставил уже не в беспамятстве, а спящей крепким исцеляющим сном. Мужчин догнал Дэнис и пристроился в такт легкой поступи Робина. Вслед за Дэнисом к провожающим присоединились Алан и Эдгар.

Они дошли до стены, Робин позвал привратника и приказал открыть ворота. Джон и Мэт забросили поводья на холки лошадей и повернулись к Робину. Он протянул им обоим руки, которые они пожали, а потом по очереди обняли Робина.

– Остерегайтесь засад, – сказал он, положив ладонь на шею лошади Джона, заволновавшейся в предчувствии долгой дороги. – Если Реджинальд до сих пор пребывает в Веардруне, не вздумайте сами там появиться! Найдите того, кто не вызовет подозрений у соглядатаев Иоанна или Брайана де Бэллона.

– Отправим отца Тука, – бодро отозвался Джон, вскочив на лошадь. – Мы прямиком поедем к нему, а уж там вместе сообразим, как все устроить.

Склонившись в седле, Джон пожал руки Алану и Эдгару.

– Будьте настороже, друзья! Не нравится мне этот монастырь!

Потом он подал руку Дэнису и, смеясь, сказал:

– До встречи, юный Скарлет! Приглядывай за своим крестным, только не разнеси мимоходом святую обитель по камешкам!

Дэнис рассмеялся в ответ и хлопнул ладонью по широкой ладони Джона. Робин отпустил поводья, и всадники рысью направились к воротам. Дэнис, стоя на шаг позади Робина, с грустью смотрел им вслед. Вот они напоследок оглянулись, Мэт махнул рукой, а потом растворились в тусклой пелене дождя. Привратник принялся закрывать ворота. Робин оторвал взгляд от дороги, по которой уехали друзья, и оглянулся на притихшего Дэниса:

– Запечалился, малыш?

– Да, крестный, – признался Дэнис.

– Не стоит, – улыбнулся Робин и ласково потрепал юношу по плечу. – Они скоро вернутся.

Почувствовав, что Дэнису очень хочется побыть с ним вдвоем, Робин отослал Эдгара и Алана в трапезную завтракать, сказав, что скоро присоединится к ним. К тому же у него был к Дэнису важный разговор.

– У тебя усталые глаза, крестный! Ты совсем не спал этой ночью? – спросил Дэнис, когда они остались одни, и окинул Робина заботливым взглядом.

– Теперь у нас вдоволь времени, чтобы отдохнуть, – сказал Робин.

– Чем ты собираешься заняться после завтрака? Вернешься к леди Мэри? Позволь и мне пойти с тобой, – попросил Дэнис. – Я не потревожу ее сон, просто побуду рядом с ней. А если она проснется, то сразу же разбужу тебя.

– Нет, малыш, – ласково усмехнулся Робин. – Прежде я хочу исполнить свой долг перед тобой.

Дэнис вопросительно и удивленно посмотрел на Робина, тот обнял юношу за плечи и сказал:

– Я наделен правом посвящать в рыцарское достоинство, Дэн, и хочу, чтобы ты стал рыцарем.

– Сегодня?! – и, когда Робин утвердительно кивнул, скулы Дэниса полыхнули румянцем гордости и смущения. Он минуту помолчал, раздумывая, и вздохнул с сожалением: – Крестный, ты оказываешь мне очень большую честь! Но я еще ничем не заслужил право стать рыцарем!

– Это право заслуживают те, кто изначально не принадлежит к воинскому сословию. Таким людям, действительно, надо доказать делом право носить рыцарскую цепь, – ответил Робин. – А ты потомок знатного рода, Дэнис, к которому принадлежим твой отец и я. Для нас и для тебя рыцарское звание дается в юном возрасте, когда еще просто не успеваешь совершить примечательные подвиги. Это привилегия знатных родов. Она заключается не в признании заслуг, а в возложении вместе с рыцарской цепью долга защищать мечом тех, кто не владеет оружием, не обладает силой духа воина и потому не может защитить себя сам. Ты ведь Рочестер, Дэн, и воин по духу.

Проглотив сухой комок в горле, Дэнис молча кивнул.

– Тогда идем, – улыбнулся Робин. – Монастырь – вполне подходящее место для посвящения в рыцари. Ты сможешь провести время в необходимых размышлениях, посте и молитвах.

– Крестный, – тихо спросил Дэнис, приноравливаясь к шагу Робина и стараясь ступать так же бесшумно, как он, – почему же ты просил короля Ричарда посвятить в рыцари моего отца, а не сделал это сам?

– Таково было желание твоего деда и нашего с Виллом отца, – ответил Робин. – И я хотел исполнить его предсмертную волю. К тому же… – он скользнул по лицу юноши взглядом и вдруг признался: – Я опасался, что Вилл откажется от посвящения в рыцари младшим братом. Твой отец, Дэн, был очень гордым, и больше всего я боялся задеть его гордость и тем самым утратить дружбу Вилла.

Не слыша разговора Робина и Дэниса, настоятельница неотрывно всматривалась в них. Как ласково и приветливо граф Хантингтон говорит с юношей, который ночью с таким упорством отказывался покинуть его! Рука настоятельницы нечаянно дрогнула, и ставня, которую она придерживала, длинно и протяжно заскрипела. Робин настороженно обернулся на посторонний звук, вкравшийся в шорох дождя. Его взгляд утратил мягкость, и настоятельница увидела, как напряглись его мускулы, как все его тело собралось, словно было телом крупного хищного зверя, приготовившегося к прыжку. Перед ней предстал воин, от которого мгновенно повеяло опасной, неукротимой силой. Стоявший возле Робина Дэнис тоже насторожился, потянувшись к заткнутому за пояс ножу.

Увидев мать Элинор, хоть та и пыталась остаться незамеченной в тени ставни, Робин мгновенно расслабился и потрепал Дэниса по плечу, успокаивая юношу. Он улыбнулся настоятельнице и приветственно поднял руку:

– Доброго утра вам, преподобная мать!

– И тебе, сын мой, – откликнулась настоятельница и улыбнулась, не устояв перед улыбкой Робина. – Хорошо ли тебе спалось?

– Как младенцу в материнской утробе, – рассмеялся Робин. – Крепко и спокойно, как давно не бывало.

– Грешно тебе лгать! – укоризненно и ласково рассмеялась мать Элинор. – Не сомневаюсь, что ты до утра не сомкнул глаз, не сводя их с лица своей супруги!

– Созерцание ее лика – райское блаженство! Может ли с этим сравниться самый сладкий и крепкий сон?

На эти слова и сопроводившую их улыбку настоятельница не нашла ответа. Обняв Дэниса за плечи, Робин ушел вместе с юношей, а настоятельница, проводив его долгим взглядом, отошла от окна и опустилась в кресло.

– И все-таки он опасен! Очень опасен, – прошептала она, но собственные слова показались ей неубедительными.

Вспоминая его улыбку, завораживающие синие глаза, красоту лица и статной фигуры воина, она тихо сказала самой себе:

– Стыдись! Тебе стукнуло пятьдесят шесть лет, ты дала монашеские обеты, ты настоятельница обители! А что ты себе позволяешь? Заглядываешься на мужчину, который по летам годится тебе в сыновья. Старая глупая женщина!

Она осуждающе покачала головой, сурово не одобряя себя, но губы против воли сложились в мечтательную улыбку, и на впалых щеках вдруг появились ямочки, которые когда-то столько юношей находили очаровательными. Один трубадур даже сложил канцону, посвященную этим ямочкам. Как это было давно! Она тогда еще не была даже послушницей и жила не в монастыре, а в отчем доме. Ей вдруг пришла в голову мысль о том, что, может быть, и не стоило принимать монашеский обет. Ведь родители не неволили ее, а, напротив, пытались отговорить. Но стоило ли сожалеть о том, что сделано много лет назад? К тому же мужчина, который вот так, с ходу покорил ее сердце, разминулся с ней в возрасте и связан брачным обетом с другой.

Глубоко вздохнув, настоятельница напомнила себе, где она сейчас и кто она. Подойдя к висевшему на стене распятию, она опустилась на колени и, молитвенно сложив руки, подняла глаза на высеченный из дерева лик на кресте.

– Что мне король, будь им Иоанн или кто-то иной? Что мне до слуг одного из земных королей? – прошептала мать Элинор. – Моя жизнь, сердце и помыслы служат Тебе одному! Столько лет мое бытие однообразно шло изо дня в день, а вчера!.. Почему?! Все происходит лишь с Твоего ведома, и, значит, он явился сюда по Твоей воле. Чего же Ты ждешь о меня? Молю, открой мне! Он, кого Ты привел ко мне, говорил о милосердии! В чем же оно заключается? Кто, как не Ты можешь дать мне ответ? Неужели я недостойна услышать, узнать? Умоляю, яви мне волю Твою и будь уверен: я исполню ее!

Глава двадцать первая

Холодная морось, пропитавшая за ночь воздух тяжелой влагой, к утру снова перешла в дождь. Косые струи неустанно секли дорожки в монастырском саду. Капли дождя оседали на стенах, покрывая их тускло блестевшей черной пеленой. Стебли поникшей травы, листва аккуратно подстриженного кустарника набухли водой. Налетал ветер, и ровное бормотание дождя усиливалось, превращаясь в стук, заглушавший все другие звуки. Вода с громким журчанием устремлялась в канавки, прорытые вдоль стен. Крупные белые капли звонко отскакивали от булыжников, рассыпаясь фонтанчиками мелких брызг.

Робин закрыл окно, и по слюдяным пластинам рамки тут же протянулись извилистые нити воды. В просторной комнате стало совсем темно. Подойдя к камину, Робин положил в угасавшие язычки пламени несколько поленьев, и огонь вспыхнул с новой силой, принявшись облизывать смолистую кору, закручивавшуюся от жара. Поворошив кочергой угли и подтолкнув ближе к огню не прогоревшие остатки дров, Робин вернулся к постели Марианны.

Она спала. Робин осторожно провел ладонью над ее лицом и ощутил тепло ровного, спокойного дыхания. Поправив на плечах Марианны покрывало, которым она была укрыта, он неслышно опустился в кресло, придвинутое к кровати.

Марианна тихо вздохнула и открыла глаза. Ее взгляд упал на Робина, и она улыбнулась. Тонкие, почти прозрачные пальцы дотронулись до его запястья.

– Что сейчас? – прошептала она. – Ночь или день?

– Ночь, родная, но уже начинает светать.

Марианна повела глазами в сторону окна:

– А там так темно!

– Дождь.

– Дождь, – со вздохом повторила Марианна. – И вчера шел дождь. И позавчера! Словно уже поздняя осень!

Утомленно закрыв глаза, Марианна легла щекой на ладонь Робина. Он кончиками пальцев провел по ее прохладному лбу, перегнулся через подлокотник кресла и прикоснулся губами к щеке Марианны. Ее длинные ресницы скользнули по его ладони.

– Спи, мое сердце, – тихо и ласково сказал Робин. – Тебе надо много спать, чтобы силы скорее вернулись к тебе.

Марианна подняла на него ясные и спокойные глаза и нежно улыбнулась. Она была еще очень слаба, но ее кожа утратила мертвенную бледность, на скулы вернулся теплый румянец, заметный пока только пристрастному взгляду Робина. Глаза обрели прежний блеск, и в них порой мелькала знакомая и так любимая Робином лукавая искорка.

– Я долго спала, – ответила Марианна, – а вот ты опять просидел возле меня всю ночь и, наверное, вовсе не сомкнул глаз!

– Как же ты могла заметить это, если спала? – улыбнулся Робин. – Но если ты начинаешь упрямиться, значит, силы и впрямь возвращаются к тебе!

Марианна еле слышно рассмеялась, и ее смех был для Робина желаннее и отраднее самой сладкой музыки. Она посмотрела на кубок, который стоял на столике в изголовье кровати, и попыталась привстать на локте. Внимательно наблюдавший за ней Робин мгновенно подхватил Марианну под плечи, не позволяя ей сделать резкого движения. Она прочитала в его глазах упрек и, улыбнувшись, виновато прикусила губы.

– Вот уж это была совсем лишняя прыть! – строго выговорил ей Робин и сам подал Марианне кубок.

Она отпила несколько глотков и положила голову Робину на плечо. Бережно поддерживая ее, Робин поставил кубок обратно на стол и нежно обнял Марианну.

– Ляг, родная, – сказал он, укладывая ее обратно в постель. – Всю обитель только и занимает твое здоровье. Дэниса приходится прогонять отсюда, мать Элинор справляется о тебе по меньшей мере дважды за день, а уж монахини и послушницы заглядывают сюда под самыми разными предлогами, лишь бы проведать тебя. И только ты ведешь себя с непростительной беспечностью!

Марианна с улыбкой покачала головой, возражая Робину:

– Полно, милый! Разве я могу вести себя иначе, когда у меня столько лет перед глазами был пример подобного отношения к ранам?

Робин недовольно хмыкнул, угадав, что она намекает на него самого, но в его глазах заиграли золотые искорки.

– А сестры и девушки, действительно, пользуются любым предлогом, лишь бы заглянуть сюда, – продолжала Марианна, затаив в уголках рта лукавую улыбку. – Но приходят они не ради меня, а ради тебя. И я не удивляюсь! Женский монастырь – его так редко посещают мужчины! Вот послушницы и сестры и спешат справиться о моем здоровье, сопровождая при этом слова участия томными вздохами и нежными взглядами, которые предназначены отнюдь не мне!

– Неужели? Непременно выясню, права ты или нет, – посмеиваясь, пообещал Робин.

– Только попробуй! – шутливо пригрозила Марианна и с нежной улыбкой на губах, так пленявшей Робина, добавила: – Матушка же внимательна ко мне потому, что я воспитывалась здесь. Странно, что ты привез меня именно в эту обитель, где мне довелось провести столько лет!

– Дороги судьбы прихотливы, – усмехнулся Робин.

Пальцы Марианны нащупали его запястье и крепко сжали.

– Ты знал, куда привез меня? Или понял только потом?

– Знал, конечно, – ответил Робин. – Я же помню, в каком монастыре воспитывались вы с Клэр.

– И ты пошел на такой риск? – с огорчением спросила Марианна. – Ведь все, кто знает меня здесь, несомненно, поняли и то, кто ты!

Робин посмотрел на нее и улыбнулся, спеша отвлечь Марианну от тревожных мыслей.

– Тебе хорошо жилось в этой обители?

Марианна долго лежала неподвижно, закрыв глаза, и Робин решил, что она уснула. Но едва он собрался выпустить ее руку из своей, как она пошевелилась и тихо ответила:

– Да, в целом хорошо. Клэр и я постигали книжные науки. Нас учили всему, что должны знать и уметь девушки знатного сословия. Мы помогали сестрам в монастырском хозяйстве: матушка всегда держалась правила, что праздность лежит в основе любого греха. Но нам давали и время для досуга, когда мы с Клэр могли просто играть. Мы с ней очень любили гулять в монастырском саду. А если удавалось выбраться за стены обители, моей радости не было предела: такое приволье было за воротами монастыря! Дважды в год меня навещал отец, а Реджинальд – при первой возможности. Ему частенько доставалось от матушки за то, что он приводил с собой вторую лошадь, и меня в такой день не могли дождаться в обители до заката!

– Мать Элинор не предлагала тебе принять постриг и навсегда остаться в обители?

– Что ты! – Марианна звонко рассмеялась. – Матушка как-то обмолвилась, что из меня получилась бы самая негодная монахиня. А обитель, в которую я бы вступила, навсегда потеряла бы покой!

– Что же ты делала, чтобы заслужить подобный отзыв? – рассмеялся в ответ Робин.

– Она так отозвалась обо мне, когда меня хватились в спальне за полночь, и матушка отыскала меня в монастырской библиотеке за чтением легенд о рыцарях Круглого стола. Но, думаю, что ее упрек был вызван не моим увлечением подвигами Ланселота или Гавейна. Мое ночное чтение стало для нее предлогом сказать в сердцах то, что она обо мне думала.

– В целом тебе здесь было хорошо, – повторил Робин, внимательно глядя на Марианну. – Расскажи мне о частностях. В чем же мать Элинор была недовольна тобой?

Он заметил, что, несмотря на радость, которую Марианне доставляли воспоминания о детстве, в глубине ее глаз мелькнула и скрылась тень какой-то обиды, давней обиды маленькой светловолосой девочки. Робин легко представил Марианну той девочкой, которая росла и постепенно расцветала, превращаясь в юную, невозможно очаровательную девушку, какой он ее повстречал, едва она покинула монастырь. И настоятельнице, и другим сестрам, должно быть, стоило немалых усилий призывать к порядку воспитанницу, так отличавшуюся от других живым и свободолюбивым нравом, постоянно выбивавшуюся из строгого уклада монастырской жизни!

– В тяге к магии и колдовству, – помолчав, ответила Марианна. – Матушку сильно беспокоило рвение, с которым я обучалась лекарскому искусству. Я могла день и ночь проводить в монастырской лечебнице, помогая сестре-травнице.

– И что предосудительного нашла в этом мать Элинор? – негромко спросил Робин, вспомнив, что Марианна говорила ему о неодобрении, с которым она столкнулась в монастыре, изучая медицину и свойства трав. Говорила еще в самую первую встречу, когда он не знал, кого именно встретил.

– Не только в этом. Однажды меня навестила леди Маред. Она произвела такое неизгладимое впечатление на мать Элинор, что та всякий раз осеняла себя крестным знамением, едва я произносила имя бабушки. А потом случилось еще одно печальное событие: меня застали за рунами. Мать Элинор пришла в такой гнев, что приказала меня высечь, а руны сжечь. Но они были памятью, оставшейся мне от матери, и пришлось приложить много сил к тому, чтобы выкрасть руны и спасти их от сожжения! Боюсь, что без помощи Клэр я бы не справилась с этой задачей! И вот все вместе… Когда отец забирал меня домой, я слышала, как мать Элинор советовала ему быть со мной строже. Она поделилась с ним подозрениями, что я склонна к язычеству, и даже сказала, что каждая девушка должна обладать навыками врачевания, но мои успехи в знаниях медицины, по ее мнению, исходили не от Бога.

Марианна глубоко вздохнула. Робин, не сводивший с нее глаз, которые темнели по мере того, как печальный рассказ Марианны приближался к концу, прижал ее ладонь к губам. Значит, ее еще в детстве преследовали эти нелепые обвинения, которые потом с такой готовностью подхватил епископ Гесберт! И даже покинув монастырь и выйдя в свет, она постоянно слышала шепотки за своей спиной. Конечно, они ранили ее. Но сила духа Марианны позволила ей устоять и не свернуть с однажды избранного пути, навсегда оставшись преданной долгу целителя.

– Все это вздор, милая! – сказал Робин и улыбнулся Марианне. – Ты не ведьма. Ты ангел, посланный на землю для блага людей, и я первый свидетельствую это. Вспомни, скольких ты спасла своим умением, и выброси из головы нелепые россказни о колдовстве.

– Будь я и вправду ангелом, то посвятила бы свое сердце всем, – возразила Марианна, забыв о печали, и устремила на Робина взгляд, полный нежности и любви, – а я отдала его одному тебе.

– Всем иной раз означает, что никому в действительности, – ласково усмехнулся Робин. – Ведь ты не жалеешь, что подарила сердце мне?

Марианна слабо сжала пальцами его руку.

– Ты сам знаешь, что нет! Я часто думала о том, что всегда ждала именно тебя и именно ты приходил в мои сны, когда я, тайком начитавшись куртуазных романов, засыпала к утру в этой обители!

Она заметно устала, и Робин властно накрыл ладонью ее губы, призывая к молчанию. Она покорно закрыла глаза. С возрастающей тревогой он смотрел, как под тонкой сорочкой тяжело поднимается и опускается ее грудь. Совсем еще слаба! Не выдержит ни одного дня в седле. Сколько же времени им придется провести в этом монастыре, прежде чем придет помощь от Реджинальда? И главное в этой помощи – конные носилки, в которых Марианна могла бы продолжить путь.

Марианне передалась его тревога: они были едины, и в каждом из них мгновенно отзывалась перемена в душе другого.

– Давай попробуем отправиться в путь, – предложила она, – ведь я уже окрепла!

Глубоко вздохнув, Робин покачал головой:

– Недостаточно, Мэри, чтобы выдержать дорогу в седле. Половина дня верхом – и ты снова лишишься сил.

– А в повозке?

– Я уже посмотрел, что есть в обители, но не нашел ничего подходящего. Здешние повозки для тебя не годятся. В любой из них так растрясет на ухабах, что и здоровый почувствует себя больным!

– Сколько дней мы находимся здесь?

– Четыре.

– Четыре дня, – повторила Марианна и задумалась. – Джон и Мэт, наверное, уже известили Реджинальда. Еще столько же дней понадобится брату, чтобы он приехал сюда, в обитель. Ну, может быть, на один день меньше.

Она широко раскрыла глаза и в упор посмотрела на Робина:

– Милый, оставь меня на попечении матери Элинор, а сам сегодня же покинь обитель! Если беспокоишься обо мне, попроси Эллен остаться со мной, других же возьми с собой. И уезжай!

– Чего ты опасаешься, Мэри? – спросил Робин, пристально глядя на Марианну. – Что мать Элинор все-таки пошлет гонца к Брайану де Бэллону?

Марианна помолчала, покусывая губы, и сказала:

– Надеюсь, что она не поступит так! Но матушка – человек строгих правил. Одно из них – законопослушание, другое – долг гостеприимства. Я всем сердцем надеюсь, что она выберет второе, но ради осторожности, Робин, не оставайся здесь больше ни одного дня!

Робин медленно покачал головой, и тогда Марианна призналась:

– Меня очень беспокоит милость, которая тебе оказана и о которой говорила Фрейя! Ты уже воспользовался благом, данным наградой Одина. Но я слышала каждое ваше слово и теперь я опасаюсь оборотной стороны дарованной тебе наградой! Сколько удалось прожить тому, кто ее получал до тебя?

Робин задумчиво посмотрел на нее и пожал плечами:

– Об этом ничего неизвестно. Никто не упомянут в преданиях. Возможно, что подобной милостью удостаивался кто-то очень давно, так давно, что память о нем не сохранилась.

– А еще вероятнее, ты стал первым! – ответила Марианна.

– Тогда ты вправе гордиться мной, – рассмеялся Робин. – Если так оно и есть, то ответ на твой вопрос кроется в моей судьбе, а не в памяти о былом.

– Хотела бы я знать, почему дар воплощения считается высшей милостью? – вздохнула Марианна. – Краткий миг могущества, и то не всеобъемлющего, а потом постоянная опасность!

– Потому что это дар воплощения, – спокойно ответил Робин. – Его действительная милость заключается в возможности возрождения, Моруэнн. Он дает выбор, позволяя остаться на лугах Одина или покинуть их.

Она с грустью смотрела на него, не разделяя его спокойствия:

– Теперь я жалею о том, что ты, действительно, не опоил меня маковым соком и не отправил во Фледстан.

– Никогда бы я не стал этого делать! – с горячностью и твердой решимостью сказал Робин. – Уберечь жизнь ценой рассудка – сомнительное спасение! А в том, что твой разум не выдержал бы вновь этого испытания, у меня нет никаких сомнений. Я ведь сам видел все твои видения, которые охватили тебя, едва ты проехала под аркой ворот Фледстана. И потом, пока ты оставалась в беспамятстве, они все равно продолжали мучить тебя. Ты с такой силой вспомнила, как над тобой издевались ратники Лончема, что даже Реджинальд смог увидеть то, что ожило в твоей памяти, хотя эти умения ему не свойственны. И я не оставлю тебя здесь одну! Не проси, Моруэнн, и не требуй. Нет, милая, мы пробудем здесь столько, сколько понадобится для того, чтобы ты смогла выдержать дорогу хотя бы до Ярроу. Там ты поправишься полностью, и только тогда я повезу тебя в Пограничье.

Поднявшись с кресла, Робин подошел к окну посмотреть, не окончился ли дождь. Но стоило ему приоткрыть оконную створку, как в комнату ворвался шелест дождевых струй. Огонь в камине задрожал и отпрянул под дуновением залетевшего в окно ветра. Повеяло холодной сыростью.

Марианна повернулась на бок, чтобы видеть Робина, и спросила:

– Куда мы отправимся дальше, когда доберемся до Пограничья? Там и останемся?

Робин обернулся на ее голос и промолчал, задумчиво постукивая пальцами по оконной створке, глядя поверх головы Марианны. Не услышав ответа, она поднялась на локте, глядя на Робина встревоженными глазами.

– Что ты намерен делать потом? – настойчиво допытывалась она.

Робин улыбнулся, вернулся к Марианне и, словно непослушного ребенка, заставил ее лечь на спину, а сам сел на край постели и взял ее за руку.

– Потом – оно и будет потом, Мэри, – сказал он, и Марианна, как ни пыталась, ничего не смогла уловить в его ровном голосе.

– И все же? – с прежней настойчивостью продолжала она. – Я знаю, что не вправе просить тебя. Я помню, с кем шла под венец. Но если твой долг снова повелит тебе развязать войну с Иоанном?!

Он опустил на нее глаза, посмотрел долгим взглядом и медленно покачал головой:

– Нет, милая. Тебе больше нет нужды беспокоиться. Все долги оплачены, а войны закончены. Теперь я со спокойной душой принесу королю Филиппу вассальную клятву за свои нормандские земли, как это недавно сделал Уильям Маршал, а заодно и за аквитанские. Если Иоанн усмотрит в том измену, то пусть подавится моими английскими владениями. Изменником он меня уже объявил, так что ничего нового про меня не придумает. Помнишь, я говорил тебе, что считаю возможным сложить с себя вассальную присягу только в одном случае: если сюзерен развязывает войну против вассала?

Марианна, которая слушала его, затаив дыхание, молча кивнула.

– Так вот, его действия против меня я не могу назвать ничем иным, кроме как войной, для которой я не дал ему ни одного повода. Поэтому с меня хватит. Я очень надеялся на помощь друзей, особенно Уильяма Лонгспи и Уильяма Маршала, к которым Иоанн прислушивается хотя бы иногда, но и они оказались бессильны. Теперь я сам по себе, вправе сделать выбор, и я его сделал. Заберем дочерей и всех, кто захочет последовать за нами, и уедем на континент. Там и останемся. А Иоанн…

– Ты считаешь, что Ричард был лучшим королем?

– Нет, – ответил Робин. – Разорил страну поборами на крестовый поход, бросил ее на произвол судьбы, окунув в смуту. Нет, милая, Ричард не был лучшим королем, но с Иоанном Англии особенно не повезло. Мягкий Меч – такое прозвище ему дали в самом преданном его окружении. Слишком подвержен собственным прихотям и капризам, слишком жесток и не слишком умен. Но не мое дело обсуждать достоинства королей или отрицать их. Король Филипп пользуется заслуженным уважением, и этого мне достаточно.

Он глубоко вздохнул. Запрокинув голову, Марианна увидела, как потемнело его лицо от нахлынувшей душевной боли, как он опять устремился взглядом в ему одному ведомую даль, которую пытались отыскать многие, но никому это не удавалось, кроме Робина. Робина и Вилла.

Она почувствовала, что он вновь думает о Вилле, и у нее защемило сердце.

– Не надо, родной! – попросила Марианна. – Не терзай себя! Вилла не вернуть.

– Да, Мэриан, к несчастью, – тяжелым вздохом ответил Робин.

– Лучше думай о том, что нас ждет встреча с дочерями. Гвен так тосковала по тебе! Сколько вечеров мы с ней провели за разговорами о тебе! Я рассказывала ей о нашей жизни в Шервуде, а она заставляла меня повторять то, что ей особенно пришлось по душе. А Луиза? Помнишь, каким серьезным взглядом она смотрела на тебя, когда ты поцеловал ее на прощание в Долвиделане? И Дэнис! Ведь он нам теперь станет вместо сына. Чему ты смеешься? – улыбнулась Марианна, ласкаясь щекой о плечо Робина.

Он, тихо смеясь, заглянул в глаза Марианны и шутливо щелкнул ее по носу:

– Тому, что, когда родился Дэнис, тебе, его названной матери, было всего-то одиннадцать лет!

Марианна рассмеялась в ответ, радуясь, что темное облако, омрачившее глаза Робина, рассеялось. Он бережно выпустил Марианну из объятий, уложив обратно на постель, поднялся и налил в кубок молоко, которое вечером принесла сестра Агнесса. Марианна неотрывно смотрела, как он мелкими и неторопливыми глотками пьет молоко, как блики огня играют на оловянных стенках кубка, пробегая то по белой рубашке Робина, то по его смуглой коже, на которой возле локтя выделялась розовая полоска затянувшейся раны, нанесенной клинком королевского ратника. Неровный свет смягчал черты его лица и безвозвратно тонул в синих глазах Робина.

– Как я люблю тебя, Робин! – невольно и жарко вырвалось у Марианны.

Он, улыбнувшись, поставил на стол пустой кубок, вернулся в кресло и положил ладонь на теплое плечо Марианны.

– Что тебя все время гложет, родной? – спросила она, не выдержав его долгого молчания.

Робин медленно поднял склоненную голову и ответил так, словно каждое слово давалось ему с трудом:

– Мне следовало принять сторону Филиппа раньше, Мэриан. И тогда бы ты не лежала здесь раненая. Вилл остался бы жив, и никто из стрелков не погиб в битве у Трента. Все равно я пришел к этому и вынужден просить его о подданстве.

– Нет! – неожиданно твердо возразила Марианна и заставила Робина посмотреть ей в глаза. – Ты был прав в том, что отклонил в прошлом году предложение французского короля, как прав и в том, что примешь его сейчас. Тогда между Иоанном и Филиппом была война, а сейчас установился мир. Перейди ты на сторону Филиппа год назад – и ты способствовал бы тому, что Англия потеряла нормандские земли, и не только их. Пока Иоанну удалось сохранить за собой Аквитанию. Но неизвестно, как обернулось бы дело, встань именно ты под знамена с лилией Франции. Твое имя привлекло бы на сторону Филиппа тех, кто колебался и так и остался нейтральным, но все-таки сохранившим верность Иоанну. Робин, я знаю, как для тебя важна честь, как сильно ты любишь Англию, будь на ее троне Иоанн, Ричард или кто-то другой. Если бы война окончилась победой Иоанна, он с полным правом обвинил бы тебя в измене. Если бы победу одержал Филипп, ты обвинил бы себя сам. Твоя честь, Робин, это суть твоей души. И будь ты другим, я не любила бы тебя так сильно, как люблю!

– Моруэнн! – тихо выдохнул Робин, склоняясь над рукой Марианны. – Мы почти никогда не говорили с тобой об этом, но ты сумела понять меня, как никто другой!

– Иначе и быть не может, – улыбнулась Марианна и нежно провела кончиками пальцев по его щеке. – Ведь я – твоя Дева, твоя подруга и жена, Робин.

В ее памяти ожил давний разговор с Мартиной. Она вспомнила, как та на руинах Локсли рассказывала ей о сражении с ратниками шерифа. Марианна вспомнила осуждение, сквозившее в голосе Мартины, и, продолжая гладить Робина по щеке, сказала:

– Всей своей жизнью ты учил людей защищать свободу, дом, семью и друзей, просто тех, кто слабее и нуждается в защите. Те, кто перенял твою науку, шли за тобой по собственной воле. Они не видели для себя другого пути, как не видел его ты. Тебе не в чем себя упрекать! Наши друзья, которые погибли на берегу Трента, знали, за что они отдают свои жизни. То, что в той битве ты выжил, а не погиб… – и Марианна улыбнулась грустной и пленительной улыбкой. – Наверное, Один внял моим молитвам и второй раз подарил мне тебя!

Она уронила руку, замолчала и устало закрыла глаза. Перебирая в уме каждое из сказанных ею слов, Робин почувствовал, как горечь, которая со дня сражения переполняла и отравляла его, наконец-то покидает душу. Нежное сердце Марианны и целительная сила ее любви освободили сердце Робина от тяжкого гнета. Боль осталась, но теперь ее источником была скорбь о брате без прежнего чувства вины перед Виллом.

– Что я дал тебе? – вдруг тихо спросил Робин, задумчиво глядя на Марианну. – Ради меня ты оставила все, что окружало тебя, к чему ты привыкла с самого детства! Оставила, не задумываясь, не страшась тягот жизни вне закона. Просто – жизни со мной. Я не мог бы пожелать себе лучшей подруги, чем ты, ни на один день из тех, что мы прожили вместе. Ты перенесла из-за меня столько страданий! А я – чем я отблагодарил тебя?

Услышав в его голосе нескрываемую грусть, Марианна пошарила рукой по постели и, нащупав руку Робина, сжала ее так крепко, как могла.

– Ты любил меня! Больше всего на свете женщина мечтает не о богатстве, не о спокойствии, а о душе мужчины, которого любит, и о том, чтобы он считал ее равной себе союзницей, а не заведомо низким существом. И ты всегда дарил мне свою душу, все ее тепло, весь ее свет! Ты позволил мне жизнь, в которой я чувствовала твое плечо, а не видела спину. В чем-то ты поправлял меня, но не ломал, как сухой прут, а разрешал мне оставаться собой, такой, какая я есть. Ты был для меня – и есть по сей день – не просто мужем. Врач моей души и моего тела, защитник, исповедник, учитель, друг. Я могу перечислять еще долго, но все это будешь ты.

Глядя на Робина блестящими, полными бесконечной нежности глазами, она говорила, чувствуя ласковые поглаживания его пальцев, лежавших в ее ладони.

– Знаешь, иногда мне кажется, что мы с тобой прожили не одну жизнь, а несколько. Ту, которой бы мы жили, если бы не погиб твой отец, а тебя не лишили всех прав и владений. Мы обвенчались бы в день, когда мне исполнилось шестнадцать лет, сведя знакомство за считаные дни перед свадьбой. Привыкали бы, узнавали: ты – меня, я – тебя, а узнав, полюбили. И ту, в которой мы так и не смогли обрести друг друга, оказавшись разлученными, как твой отец и моя мать. И встречаясь, мы только взглядом или вздохом были бы вправе выразить свою любовь. Но в любом случае, мой единственный, мой самый любимый, мы не смогли бы избегнуть чувства, которое накрепко связало нас по воле судьбы!

– Да, мое сердце, – ответил Робин, целуя ее тонкие пальцы. – Все могло быть так, как ты говоришь. Но первая жизнь оборвалась, не успев начаться, от второй мы отказались сами. А та, которую мы выбрали, не стала худшей из трех?

Марианна с ласковой улыбкой покачала головой:

– Не стала. Ведь мы счастливы только вместе, а не порознь! Но сделай мне сейчас еще один подарок, Робин.

– Какой? – улыбнулся он.

– Ляг рядом, – ответила Марианна, потянув его за руку. – Кровать достаточно широка, чтобы ты не опасался потревожить меня!

Рассмеявшись, он выполнил ее просьбу и прилег возле нее. Она тут же склонила голову ему на плечо и обвила рукой его стан. Робин провел ладонью по ее волосам и удивленно спросил:

– Когда ты успела помыть голову и как справилась с мытьем?!

– Я попросила Эллен вчера вечером, когда ты уходил в трапезную. Ты все равно там каждый вечер задерживаешься надолго, так что нам хватило времени.

– Это мать Элинор удерживает меня нескончаемыми разговорами! Ей нравится спорить со мной на разные темы. Честно говоря, эти споры меня утомляют, но признательность за гостеприимство обязывает к вежливости.

– Тебе не интересен предмет ваших споров?

– Когда она заводит беседу, я могу наперед предсказать, как она возразит и чем ответит на тот или иной довод. Она неглупая женщина, но у нее в голове набор заученных догм, которые она не осмысливала. Мне приходится либо выступать искусителем, разворачивая ее собственные утверждения иной стороной, либо отвечать на банальность такой же банальностью. И каждый раз я вынужден скрывать нетерпение скорее вернуться к тебе, чтобы не обижать ее, а она готова вести разговоры до полуночи.

– Она просто влюбилась в тебя, Робин, – рассмеялась Марианна, – только сама этого не осознает, вот и устраивает с тобой философские диспуты, лишь бы побыть в твоем обществе подольше! Посмотри, она даже предоставила нам епископские покои, дверь которых не отпирала никогда и никому, кроме епископа.

Усмехнувшись, Робин обвел взглядом просторную комнату, разительно отличавшуюся от той, в которой они с Марианной провели первую ночь в обители. Добротная мебель, сундуки, покрытые узорчатой тканью, широкая кровать под высоким балдахином, окна, которые закрывались не только ставнями, но и створками с почти прозрачными слюдяными пластинами. Окна во множестве прорезывали толстые каменные стены, но все они были такими узкими, что походили на бойницы. Через них было невозможно выбраться наружу, и поэтому Робин иной раз чувствовал себя в этих обширных и роскошно убранных покоях, как в клетке.

Судя по умиротворенному виду настоятельницы, ее заботе о Марианне и уважительно-ласковому обращению с ним, мать Элинор сделала выбор в пользу гостеприимства. И все же нельзя было пренебрегать предупреждением Фрейи. Опасность не была эфемерной, он знал ее по именам: король Иоанн и Брайан де Бэллон. А рядом с ним была Марианна – раненая и беззащитная, которую Бэллон необоснованно ненавидел всеми фибрами души.

Сперва он хотел выставить у ворот караул, но после долгих размышлений отказался от своего намерения. Ни со стен монастыря, ни у ворот не открывался дальний обзор из-за густого леса, обступавшего дорогу до самой обители. Дозорный попросту не успеет предупредить об опасности, сам же погибнет. На ворота выходили окна покоев настоятельницы. Мать Элинор неизбежно заметит дозорного и с полным основанием упрекнет Робина в том, что он нарушил выдвинутые ею условия, на которых она позволила им остаться в обители.

Ни провоцировать настоятельницу, ни нарушать данное ей обещание Робин не хотел, как не хотел подвергать лишнему риску друзей. Они и так рисковали собой, сами того не зная, оставшись с Робином и Марианной. Если он все-таки ошибается в выборе, сделанном настоятельницей, то друзья позаботятся о Марианне. Робин уже принял решение, что в случае опасности уведет Бэллона и его людей как можно дальше от Марианны в надежде на то, что мать Элинор помнит сказанные им слова и сохранит от Бэллона в тайне ее пребывание в обители. Робин продумал свои действия на будущее, если все сложится наихудшим образом. Не мог не продумать, но в то же время надеялся, как и Марианна, очень надеялся, что мать Элинор прониклась великодушием к незваным гостям.

Опасаясь, что Марианне передадутся его тревожные мысли, Робин сам отвлекся от них и сказал:

– Когда ты спала, у тебя было такое светлое лицо! Ты все время улыбалась и даже один раз рассмеялась. Что тебе приснилось, милая?

– Луиза, – ответила Марианна и улыбнулась, вспомнив сон. – Как она просыпается, зевает, прежде чем открыть глаза, и тянет ко мне руки. Я забираю ее из кроватки, и она утыкается лбом мне в щеку и дышит в нее так забавно, словно котенок. И пахнет от нее молоком и немного лавандой от рубашки, в которую она одета. У меня даже сейчас в руках ощущение тепла и тяжести ее маленького тельца.

– Скучаешь? – тихо спросил Робин, гладя ее кончиками пальцев по лицу.

– Очень! – выдохнула Марианна. – И по ней, и по Гвен! Сердце сжимается при мысли о них.

– Почему же тебе приснилась именно Луиза?

Немного подумав, Марианна нежно усмехнулась:

– Наверное, потому, что ей самой этого захотелось. Помнишь, когда я только призналась тебе в беременности, то сказала, что чувствую странную связь с этим ребенком, словно он мой союзник? После рождения Лу эта связь не оборвалась, а напротив, окрепла. Хотя у меня не оказалось молока, чтобы самой кормить ее, как это было с Гвен, и пришлось взять для нее кормилицу.

– Вот Эдрик был бы доволен! – рассмеялся Робин. – Он извел меня попреками, узнав, что ты сама кормишь Гвендолен, и ежечасно твердил, что столь знатная дама не должна вести себя, как простолюдинка!

– Правда? – Марианна тоже рассмеялась. – А мне он ни слова не сказал!

– Попробовал бы сказать! Я пригрозил ему всеми карами – и земными, и небесными, если он потревожит тебя не то что словом, а взглядом или насупленной бровью! Так что о Луизе, родная?

– Я думала, что она больше привяжется к кормилице, чем ко мне, но ошиблась. Связь между нею и мной продолжила крепнуть с каждым прожитым ею днем, так, словно невидимые нити оплетали меня нежной сетью. Она никогда не засыпала без меня, хмурилась и капризничала, если я оставляла ее надолго, очень любила играть с моими волосами, а то и просто смотреть на меня. Ты помнишь ее взгляд?

– Да! – протянул Робин, вспоминая младшую дочь, и задумчиво улыбнулся: – Такой взгляд мало кто сможет выдержать! Невольно забудешь, что она еще, в сущности, младенец, когда окажешься под прицелом ее глаз! Значит, ты думаешь, что она сама решила сегодня повидаться с тобой?

– Я уверена в этом, – ответила Марианна. – Гвен все-таки больше твоя дочь. Ты ее кумир и божество. А Луиза – мой маленький эльф.

– Никогда больше не говори так, милая! – усмехнулся Робин. – Не то Гвен и я начнем ревновать вас обеих: Гвен тебя, а я Луизу.

– Прости! – поторопилась сказать она.

Посмотрев на ее смущенное и виноватое лицо, Робин рассмеялся и низко склонился над Марианной.

– Не огорчайся, милая! Мы с тобой можем все очень просто исправить, – сказал он и в ответ на ее вопросительный взгляд ласково шепнул: – Родим еще одного ребенка, а то и двух – и ревность сбежит сама!

Она рассмеялась, нежно сияя серебристыми глазами, и он прильнул долгим поцелуем к ее губам.

– Силы действительно возвращаются к тебе, и очень быстро! – сказал он, когда она не только с готовностью ответила на поцелуй, но даже положила ладонь на его затылок и зарылась пальцами в темные волосы.

– Ты, мой супруг, тоже парень не промах! – с улыбкой прошептала Марианна, утонув в синем омуте его глаз.

Через окно до них вдруг долетели невнятные голоса и приглушенный стук копыт. Марианна прислушалась, но ничего не смогла разобрать. Немедленно вскочив с кровати, Робин быстро подошел к окну, но каменный выступ скрывал ворота и двор, позволяя видеть только часть сада.

– Кто это? – спросила Марианна, напряженно глядя на Робина.

Он в это время с таким же напряжением вслушивался в почти неразборчивые голоса, к тому же заглушенные шумом дождя.

Забыв о собственных расчетах времени, Марианна с надеждой предположила:

– Реджинальд?

И в ту секунду, когда она произнесла имя брата, Робин узнал один из голосов. Марианна увидела, как изменилось его лицо – стало жестким, словно выкованным из стали, а сам он выпрямился и, расправив плечи, пошевелил ими, как перед боем, усиливая ток крови к мышцам.

– Бэллон?! – выдохнула она.

Робин в ответ лишь скользнул по ее лицу мгновенным взглядом и бросился к оружию, сложенному на сундуке. Быстрыми привычными движениями, словно собирался в поездку по Шервуду, он убрал один нож за пояс, второй – за голенище и выхватил меч из ножен.

– Я уведу его! – сказал он, стремительно шагнув к двери.

– Робин! – крикнула ему в спину Марианна.

– Некогда, Мэриан! – ответил он и толкнул дверь.

Она не открылась. Он толкнул еще раз, опять безуспешно, и тогда, догадавшись, что дверь заперли снаружи на засов, налег на нее всем телом. Но дверь оказалась слишком массивной, чтобы он смог вместе с засовом снести ее с петель. Осознав всю бесполезность своих усилий, Робин на миг замер, тяжело дыша и прислонившись лбом к двери.

– Лицемерная святоша! Будь ты проклята! – прошептал он сквозь стиснутые зубы. – Ты сама не понимаешь, что натворила!

Почувствовав неотрывный взгляд Марианны, он повернул к ней голову и заставил себя улыбнуться. Минуту они молча смотрели друг на друга, потом он тихо сказал:

– Что ж, милая, встретим его здесь вдвоем, лицом к лицу. Ничего не бойся.

– Я не боюсь, – быстро ответила Марианна, не сводя с него глаз. – Делай все, что сочтешь должным. Так, словно меня здесь нет.

Робин отступил от двери и встал посередине комнаты, заслонив собой Марианну и держа меч наготове. За дверью послышались шаги, они приближались, становились все громче. Снаружи бесшумно скользнул в сторону тяжелый засов, и дверь распахнулась.

Дверной проем заполнили фигуры ратников. У Марианны зарябило в глазах от многократно повторяющегося на доспехах герба Брайана де Бэллона. Сам он переступил порог только тогда, когда три ратника, преодолев нерешительность, осмелились войти в комнату и на несколько шагов приблизиться к Робину. Рядом с Бэллоном была настоятельница. В просторной комнате стало тесно. Ратники полукругом встали перед Робином, который удерживал их на большом расстоянии и длинным мечом в руке, и ледяным взглядом, не обещавшим ни малейшей пощады тому, кто сделает еще хотя бы шаг.

Мать Элинор уверенно прошла мимо ратников, безмолвным и властным жестом заставила их отступить обратно к порогу и остановилась перед Робином.

– Сын мой! – сказала она, постаравшись вложить в голос как можно больше убедительности. – Будьте благоразумны! Сложите оружие и вверьте себя милости короля и справедливости его правосудия! Поймите, что ваше сопротивление будет не только бесполезным, но и преступным! Вы напрасно прольете кровь и подвергнете леди Марианну губительному волнению, если окажете сопротивление ратникам сэра Брайана у нее на глазах.

Выслушав ее речь, Робин холодно усмехнулся, и, жадно заглянув ему в глаза, мать Элинор увидела в них бесконечную жалость. Он умел состраданием врачевать душевные раны и умел наносить жалостью беспощадные удары. Именно такой удар обрушился сейчас на нее, умалив, превратив едва ли не в тень. Не в силах и дальше терпеть ледяную стынь его глаз, настоятельница посмотрела на Марианну как на свое спасение. Но, едва лишь мать Элинор попыталась произнести ее имя, как ответный взгляд Марианны заморозил ее гортань.

– Помните, преподобная мать, как вы уверяли меня, что в каждом из грехов можно найти достойное свойство? – очень тихо спросил Робин. – Так вот, вы ошиблись: не в каждом! Вы позабыли о единственном грехе, в котором нет ни одного подобного свойства, – в предательстве.

Теперь в его глазах больше не было жалости – одно лишь презрение, бесконечное презрение к ней, преподобной матери Элинор.

– Вы несправедливы ко мне, граф Роберт! – вскричала она. – Вспомните: я умоляла вас покинуть обитель! Так в чем же вы усмотрели предательство?!

– В том, что вы – не кто-то другой! – заранее затворил эту дверь на засов. Только в этом! С прочим разбирайтесь сами. Вы сейчас, должно быть, воочию представляете, как извлекли из груди собственное сердце, кровоточащее и пылающее, и торжественно возлагаете его на алтарь? – Робин вдруг рассмеялся. – А что вы станете делать, если ваша жертва будет отвергнута?

Сжав пальцами горло, мать Элинор промолчала, не находя в себе сил ни ответить, ни оторвать от него смятенных глаз. Он же, отвернувшись от настоятельницы, словно напрочь забыв о ее существовании, словно ее здесь не было и в помине, бросил быстрый взгляд на Марианну, не поколебавшись ни на секунду, опустил меч.

Этот жест, который свидетельствовал о добровольном отказе от сопротивления, к удивлению настоятельницы, вовсе не порадовал Брайана де Бэллона, а, напротив, привел в замешательство. Преследуемый и ненавидимый королем, граф Хантингтон вызвал у Бэллона самые противоречивые чувства, одним из которых было уважение.

Робин встретился с ним взглядом, от которого Бэллон почувствовал едва ли не ожог.

– Моя супруга ранена. В отличие от меня она не была объявлена вне закона.

– Не беспокойтесь за нее, граф Роберт, – ответил Бэллон. – Леди Марианне ничего не грозит.

– Дайте мне в этом слово чести, сэр Брайан! – потребовал Робин.

Бэллон слегка пожал плечами и так, словно вынужденно уступал причуде графа Хантингтона, громко и торжественно произнес:

– Граф Роберт, я даю вам слово чести в том, что не причиню никакого вреда ни жизни, ни здоровью, ни свободе леди Марианны. Если этих слов достаточно, тогда попрощайтесь с ней. Я подожду.

Глубоко вздохнув, он с подчеркнутой деликатностью отвернулся, заложив руки за спину.

Робин подошел к Марианне, сел рядом с ней на край постели и положил ладонь на ее щеку.

– Я не оставлю тебя! – прошептала Марианна, с отчаянием глядя в его спокойное лицо.

– Моруэнн! – тихо сказал Робин и рассмеялся.

Она смотрела в его глаза, пронизанные золотыми искорками. То, что она видит его в последний раз, оставалось за пределами ее осознания. Он улыбался, гладил ее по лицу, и она поддавалась его ладони, ловя ее тепло и ласку так, как мучимый жаждой человек ловит пересохшими губами капли дождя.

– Скажи Гвен и Лу, что я люблю их. Элбион передай Дэнису вместе с моим благословением и любовью. И береги себя, милая, сердце мое! Ради наших дочерей и моего спокойствия не пользуйся привилегией Девы, пока Гвен и Лу не выйдут замуж, как мы и условились Долвиделане. А я… – Робин неслышно вздохнул и рассмеялся. – Я хотя бы выскажу в лицо Иоанну все, что о нем думаю.

Он положил меч рядом с ней и, склонившись над Марианной, поцеловал ее в лоб. Она ухватилась за его запястье, но Робин бросил на нее один лишь взгляд, и она, не сводя с него глаз, медленно разжала пальцы, заставив себя отпустить его руку.

Он выпрямился, бросил на нее последний взгляд и подошел к Бэллону.

Марианне показалось, что он шел целую вечность. Сейчас Бэллон возьмет его под стражу и увезет в Лондон, где его ждет смертный приговор и казнь, до последней мелочи продуманная Гаем и горячо одобренная Иоанном. Но Марианна не могла поверить, что всего лишь через одно мгновение Робин скроется за этой дверью и она больше никогда не увидит его. Ее сердце бешено колотилось, а разум холодно просчитывал возможные способы спасения Робина, но безуспешно. Время! Ни на что не хватало времени! Не остается ничего, кроме отчаянной надежды: может быть, сердце Иоанна все-таки дрогнет, внемлет настойчивым просьбам всех, кого не оставила равнодушной судьба графа Хантингтона!

– Я готов следовать за вами, сэр Брайан, – услышала она голос Робина, когда тот остановился в шаге перед Бэллоном.

Трое ратников, вынув мечи из ножен, тут же встали за спиной и по бокам Робина, предупреждая любое его движение, но он оставался неподвижным, пристально глядя на Бэллона, – тот почему-то молчал и медлил.

– Граф Роберт, я очень сожалею, что должен сказать вам то, что сейчас скажу, – наконец произнес Бэллон. – У меня приказ короля: не принимать вашей сдачи.

Бровь Робина изогнулась, глаза прищурились, не отрываясь от лица Бэллона, и тот, с досадой почувствовав неловкость, заговорил так, словно оправдывался:

– Это ведь не я убеждал вас сложить оружие и добровольно предать себя в руки моих людей. Это говорила она, – и он кивнул в сторону матери Элинор.

– Но, сэр Брайан! – растерянно воскликнула настоятельница. – Я поняла вас именно так!

– Исключительно в силу своего разумения, – усмехнулся Бэллон, – но не с моих слов.

Глаза Робина потемнели до грозовой черноты, и он, понизив голос, чтобы его не могла услышать Марианна, быстро сказал:

– Не здесь, сэр Брайан! Выйдем за дверь!

– Нет! – Бэллон, усмехнувшись, покачал головой. – Здесь, граф Роберт. Вы слишком искусный воин, чтобы не ускользнуть от меня, если мы переступим порог. Леди Марианна – сильная женщина, она переживет то, что увидит.

Не оборачиваясь, Робин почувствовал, как ему в спину нацелились мечи ратников. Еще секунда – и они ударят, но в этот же миг он услышал возглас Марианны, свое имя в ее возгласе и увидел сверкающую молнию, которая летела ему прямо в руки. Элбион! Робин сделал мгновенное, неуловимое для глаз движение, и когда мечи ратников ударили, они, пронзив пустоту, со звоном столкнулись друг с другом.

Сам Робин уже стоял у противоположной стены с Элбионом в руке, олицетворяя непреклонное намерение сражаться до конца, каким бы тот ни был.

– Спасибо, Моруэнн! – сказал он, бросив Марианне мгновенный взгляд и одарив ее бесконечно благодарной улыбкой. – Ты – моя истинная подруга!

Только она могла собрать все силы и бросить ему меч, угадав извечное желание Воина победить или погибнуть в сражении. Если ему суждено умереть у нее на глазах, то он все равно останется верным воинским традициям. Робин высоко поднял голову и удобнее перехватил рукоять Элбиона, приготовившись отразить атаку.

– Ну-ка, преподобная мать! – крикнул один из ратников и грубо оттолкнул настоятельницу к стене. – Встаньте подальше, а то ненароком угодите под клинок!

Эти слова послужили сигналом к нападению. Двое ратников бросились к Робину, но были отброшены хладнокровным ударом. Один упал на пол, обливаясь собственной кровью, и Робин подхватил выпавший из его руки меч. Теперь его противников встречали два клинка, зловеще блестевших сталью. Но и убитого ратника заменили сразу трое других.

Кусая губы, Марианна не отрывала взгляда от Робина. Стальной звон бился о стены, многократно отражаясь и усиливаясь, а между тем – Марианна помнила об этом – за порогом комнаты этот звон не был слышен. Такой задумали и так построили эту обитель – обитель тишины, погребавшую в своих стенах любые звуки, которые могли потревожить ее покой. Это значило только одно: друзья ничего не услышат и не придут на помощь. Но если бы и услышали? Сколько ратников у Бэллона? Марианна не знала, но была уверена, что их больше, чем нужно, чтобы справиться с одним, даже если этот один – лорд Шервуда. А друзей всего трое, если не забывать про Дэниса. И чем они могли помочь, если бы каким-то чудом услышали сквозь толщу стен скрежет клинков и крики ратников, угодивших под удары Робина? Конечно, они защищались бы вместе с ним до последнего, легли бы рядом бездыханными – но спасти его и спастись самим?

Марианна замирала то в надежде, то в отчаянии, видя, как темнеют от усталости глаза Робина, как его рубашка медленно, но неуклонно расцветает кровавыми пятнами. Его силы неумолимо истощались, в то время как новые ратники ввязывались в бой, оттесняя раненых и сменяя убитых. Меч, подобранный Робином, оказался не так хорошо закален, как Элбион, и переломился, не выдержав одновременного натиска двух мечей. Но даже такой – с мечом в правой руке и обломком в левой, оступающийся от полученных ран, с беспощадным блеском в глазах – он все равно был страшен для ратников Бэллона.

Марианна, прижав ладони к губам, впилась в них зубами, не замечая слез, которые покатились у нее по щекам. Хриплые возгласы и проклятия ратников, звон клинков заглушали все другие звуки, но она отчетливо слышала глухое, усталое дыхание Робина.

Им удалось загнать его в угол, как дикого зверя. Один из ратников сумел изловчиться и ударить его острием в бок. Стиснув зубы, Робин отбросил обломок меча и сжал рукой рану, продолжая обороняться.

На лице Бэллона появились беспокойство и неуверенность. Его ратники гибли один за другим, а усталый и раненый лорд Шервуда все равно выглядел так, словно в нем оставалось достаточно сил, чтобы уложить еще столько же противников. Он даже ножи успел пустить в дело, безукоризненно точно метнув их в двух ратников! Бэллон понял, что как ни высоко он оценивал ратное искусство графа Хантингтона, все равно не сумел оценить правильно. Ему следовало сразу, пока лорд Шервуда стоял рядом с ним безоружный, вонзить ему нож в грудь, и Бэллон выбранил себя за неуместное чистоплюйство.

Обернувшись, он вполголоса приказал подать ему заряженный арбалет. Он знал, что церковь запрещает использование арбалетов, но ему было не до соблюдения церковных правил! Улучив момент, когда ратники, окружавшие Робина, расступились, Бэллон спустил тетиву. Короткая стрела пробила Робину правую руку. Его пальцы невольно разжались, и Элбион выпал из ладони на скользкий от крови пол.

– Нет!!! – закричала Марианна, увидев, как ратники тотчас сомкнулись вокруг Робина.

Отчаяние сделало то, чего не смогло сделать лечение, – мгновенно вернуло все силы. Она вскочила с кровати и рванулась к Робину.

Раздиравшее уши созвучие голосов – от шепота до крика – и скрежета металла оборвалось. Наступила тишина, в которой всех оглушил грохот меча, выпавшего из руки одного из ратников.

Робин с трудом удержался на ногах, схватившись за край стола. Подбежав к нему, Марианна подхватила Робина. Он посмотрел на нее и неимоверным усилием воли заставил себя выпрямиться. Его руки слабо скользнули по ее плечам, и, обнимая Марианну, он стал медленно оседать на пол, оставляя на ее сорочке широкие кровавые полосы. Марианна попыталась удержать его, но безуспешно, и, увлекаемая его отяжелевшим телом, опустилась на колени.

– Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, Робин! Прошу тебя! – с отчаянием шептала она, глядя в его темнеющие глаза и видя в них, как он, оставаясь рядом с ней, одновременно уходит, уходит неумолимо и безвозвратно.

Его ресницы встрепенулись, и он посмотрел на нее так, словно на миг вернулся из той дали, в которую почти ушел. Прикушенные губы разжались, дрогнули в слабом подобии улыбки. Последнее, о чем он подумал, было ответом на слова Дэниса о неприглядности смерти. Глядя в светлые, лучистые глаза Марианны, он понял, что смерть может быть бесконечно милосердной, позволив меркнущему взору увидеть прекрасный и полный сострадания облик той, которую любил в жизни, любил безмерно, неистово, всем сердцем и всей душой. Он хотел еще раз прикоснуться губами к этому чистому лбу, но силы иссякли.

Руки Робина соскользнули с плеч Марианны. Он повалился на бок и уронил голову в подставленные Марианной ладони. Она лихорадочно целовала его, дрожащими пальцами гладила по скулам, темным волосам, и имя Робина замирало на ее губах, не успев прозвучать. Глухое рыдание вырвалось у нее из груди, она подняла голову, и ее слепнущие от слез глаза встретились с глазами Бэллона.

Ответный взгляд был таким неумолимым, что мать Элинор с трудом сохранила остатки самообладания, напомнив себе о слове чести, которое Бэллон дал графу Хантингтону, обещав пощадить Марианну.

– Все кончено, леди Марианна? – с холодной усмешкой осведомился Бэллон. – А теперь слушайте! Король Иоанн даровал помилование вашему супругу. Графы Солсбери, Пембрук и многие другие вельможи указали королю на то, что Роберт Рочестер – единственный из английских лордов, пребывавших во Франции, – открыто и прямо отказался примкнуть к французскому королю, не выступил с оружием в руках против законного суверена. Граф Солсбери напомнил, что он безоговорочно выполнил условия Иоанна, распустив свое войско, несмотря на то что его самого король так и оставил вне закона. Даже королева Изабелла подала голос в защиту графа Хантингтона, примкнув к вашим влиятельным друзьям и родственникам, которые последний месяц осаждали короля уже не с просьбами, а с требованиями помиловать Роберта Рочестера. И король был вынужден уступить, чтобы не утратить остатки преданности своих вассалов.

– Подлый человек! – прошептала Марианна, онемев от того, что услышала. – Как же ты посмел?

– Иоанн всей душой ненавидел вашего супруга. Подписав указ о его помиловании, он направил ко мне гонца с устным приказом найти графа Хантингтона и убить его раньше, чем граф Роберт узнает о помиловании.

Он безжалостно бросал слова в лицо Марианны, искаженное от горя и гнева. Ее губы задрожали, и она хрипло сказала, не сводя с Бэллона глаз, в которых разгоралось пламя ненависти, вытеснившее скорбь:

– Убийцы! Ты поплатишься, Брайан де Бэллон! И ты, и твой король!

– Может быть, но не от твоей руки, волчица, и не при твоем участии! – зло рассмеялся Бэллон и снова вскинул арбалет.

– Опомнитесь, сэр Брайан! – настоятельница взвыла утробным, животным воем и бросилась к Бэллону, пытаясь повиснуть на его руке. – Остановитесь!

Тот легко оттолкнул ее к стене и спустил рычаг, удерживавший тетиву.

Марианна не ощутила боли – только сильный удар и горячий всплеск в груди. Бэллон, мать Элинор, царапавшая ногтями стену, неподвижно замершие ратники молча смотрели, как она сжимает пальцами горло, безуспешно пытаясь вдохнуть глоток воздуха.

А вокруг нее разлилось благоуханное дыхание лугов и лесов, свежесть которого опьяняет и кружит голову. Шелест высоких трав и лепет густой листвы заворожили слух. Выбеленные каменные стены растворились в чудесном свете, который ослепил Марианну. Когда же глаза привыкли к ярким лучам, соткавшимся в сплошном золотом сиянии, она увидела вокруг себя столько знакомых и дорогих сердцу лиц, приветливых улыбок и глаз! Вот и Вилл! Он улыбнулся, его губы дотронулись до лба Марианны, ладони легонько сжали ее плечи. Рядом с ним стояла молодая красивая женщина, темноглазая и светловолосая, которая держалась за локоть Вилла. Не зная ее прежде, Марианна поняла, что это Элизабет – первая жена, любовь, Дева Вилла, утратив которую, он так и не смог обрести счастья. А вот Клем, рыжеволосая Тангуэн, и даже Гилберт, и Тереза, чьи черты почти стерлись в памяти Марианны. Какими прекрасными они все показались ей! Но где же, где?!

И наконец она увидела его, а увидев, уже не могла оторвать взгляда. Его глаза были пронизаны солнечным светом, и в них, устремленных на нее, заискрилась, заиграла волшебными переливами знакомая ей бесконечно нежная улыбка. Он открыл ей объятия, она протянула к нему руки, не помня себя от счастья. Он привлек ее к своей груди, прикоснулся губами к ее виску, и его объятия, как всегда, подарили успокоение, словно она вернулась в родной дом, который ждал в конце долгого и трудного пути…

Веки Марианны сомкнулись, опустились длинные ресницы, разгладилась страдальческая складка возле нежных губ. Она уронила голову на плечо Робина, и ее рука, скользнув по его груди, неподвижно замерла.

Бэллон, не спуская прищуренных глаз с Робина и Марианны, медленно опустил арбалет. Ратники стали выносить из комнаты тех, кто погиб от меча лорда Шервуда.

– Что вы наделали?! – услышал он сдавленный голос. – Ведь вы дали графу Роберту слово! Зачем? Если он был помилован – зачем?!

– Зачем? – Бэллон обернулся к оцепеневшей настоятельнице, которая не могла отвести от Робина и Марианны расширенных от ужаса глаз. Смерив ее насмешливым взглядом, он заговорил, невыносимо терзая ее слух резким голосом, растягивая слова: – Затем, что, убив волка, не оставляют в живых волчицу. Вы что, забыли, как она бросила ему меч? Мне, да и королю Иоанну, мать Элинор, не нужна мстительница. И тем более – свидетельница. А слово, данное графу… – и он хладнокровно пожал плечами, – разве я мог ответить отказом? Он бы, не задумываясь, в то же мгновение убил меня. Что же до помилования – вы слышали все, до единого слова, что я говорил леди Марианне.

Настоятельница посмотрела Бэллону прямо в глаза и спросила с отрывистым смешком:

– Значит ли это, что вы намерены поступить и со мной так же, как с леди Марианной?

Губы Бэллона покривила презрительная усмешка:

– Вы не свидетельница. Вы соучастница, мать Элинор, а соучастники должны держаться друг друга и хранить тайны сообща.

Заметив ее протестующий жест, Бэллон неожиданно рассвирепел. Отметая все возражения, он заявил матери Элинор в лицо без всякого снисхождения:

– Хватит строить из себя невинную овечку! Именно вы прислали ко мне гонца с сообщением, где укрывается граф Хантингтон. Именно вы перед моим приездом заперли эту дверь, не позволив ему уйти, и тем самым обрекли на смерть не только его, но и леди Марианну. Вы не могли не понимать, что я не стал бы брать его живым: он слишком опасен даже без оружия, сам по себе. Вы одинаково со мной виновны в их гибели!

И тут Бэллон вкрадчиво улыбнулся:

– Утешьтесь тем, что мы с вами просто исполнили волю нашего короля!

Настоятельница клонила голову ниже и ниже, пока на нее обрушивались беспощадные слова Бэллона. Послав к нему гонца после долгих и мучительных колебаний, она пыталась успокоить свою совесть тем, что всего лишь исполнила долг, который сама на себя возложила, но не перед королем, а перед Богом и в самый последний черед – перед собой. Бэллон заблуждался, считая, что ею двигали верноподданнические чувства, и она попыталась оправдаться хотя бы в мотивах, побудивших ее открыть местопребывание графа Хантингтона.

– Вы не понимаете! – сбивчиво заговорила настоятельница, придерживая за руку Бэллона, словно боялась, что он уйдет, не дослушав. – Воля короля не при чем, и я не боюсь сказать вам об этом. Я хотела упрочить устои мироздания, которые Роберт Рочестер расшатывал самой своей сутью. Я чувствовала себя орудием подлинной, высшей справедливости. Я думала: его увезут в Лондон, и суд решит его участь, а она благополучно вернется в Веардрун, к детям, где станет заботиться о них и молиться о нем или о его душе.

– Упрочить устои мироздания? – Бэллон от души расхохотался. – Вот, значит, о какой жертве говорил покойный граф Роберт? А, знаете, он был прав в каждом своем слове! Кем это вы себя возомнили, мать Элинор? Пожалуй, я спущу вас из выси, куда вы себя вознесли, на грешную земную твердь, – и он отчеканил: – Вы исполнили только волю короля Иоанна, тайную волю. Ничего, кроме этого, ничего!

Вот все, что он оставил ей: тайная и подлая воля одного из королей, которые были, которые будут. А ей-то мнилось, что она призвана высшими силами, и, повинуясь им, она принесла в жертву приязнь к графу Хантингтону, которая зародилась в ее душе и неумолимо росла с каждым часом. Она даже испытывала гордость за отказ от своей приязни – отказ, который стоил ей многих трудов! А что в итоге? Она поспособствовала кровавой расправе, осуществившейся прямо у нее на глазах, в низости которой не постеснялся признаться тот, кто совершил эту расправу. «Что вы станете делать, если ваша жертва будет отвергнута?» – прозвучал в голове голос, который никто и никогда больше наяву не услышит. Вновь обратив взгляд на Робина и Марианну, мать Элинор задрожала. Если бы не залившая их кровь, они казались бы спящими в объятиях друг друга. «Дочь моя! Сын мой! Нет мне прощения!»

Бэллон похлопал перчаткой себя по ладони, рассеянно поглядывая в окна, за которыми по-прежнему шумел проливной дождь.

– Других разбойников в обители нет? – услышала настоятельница его скучающий голос и медленно покачала головой.

– Верю! – немедленно отозвался Бэллон. – Вы не пожалели свою воспитанницу ради того, чтобы мы могли раз и навсегда покончить со знаменитым лордом Шервуда! Вряд ли бы вы стали после этого скрывать от меня безродных бродяг! К тому же Иоанн помиловал всех, кто был с графом Хантингтоном. Я покидаю вверенную вам обитель с сердцем, исполненным уважения и безмерного восхищения вашими добродетелями, мать Элинор!

Поклонившись ей, Бэллон пошел к дверям, но на пороге задержался. Обернувшись, он напоследок еще раз окинул взглядом светлую и просторную, казавшуюся опустевшей комнату и медленно проговорил:

– Как бы то ни было, преподобная мать, поверьте, что мы совершили богоугодное дело. Те, кто станет оплакивать печальную участь лорда и леди Шервуда, со временем успокоятся. А чернь, к которой он так благоволил, еще изъявит ему благодарность тем, что забудет само его имя. В Средних землях наконец-то воцарятся мир, покой и благость.

Настоятельница смотрела на Бэллона, слушала его и не слышала. Ее уши немилосердно терзал отчаянный плач ребенка. Но в обители сейчас не было детей, так кто же мог плакать и мучить ее этим пронзительным плачем?

Глава двадцать вторая

– Тебе чего, парень? Эля?

Хозяйка постоялого двора из-под руки вглядывалась в очередного путника, завернувшего к ней с дороги.

– Эля? Ты еще себя предложи этому щенку, даром что у него молоко на губах не обсохло!

Грянул хохот. Мужчины, сидевшие за столами, которые были вынесены под яркое сентябрьское солнце, обернулись и дружно посмотрели на юношу, подъезжавшего к коновязи верхом на вороном жеребце. Всадник спрыгнул с седла и обмотал поводья вокруг истертой перекладины. Конь, фыркая, сунул голову в кормушку, но, ничего не найдя, кроме сухих соломинок, обиженно всхрапнул и скосил глаза на хозяина.

– Потерпи немного, – негромко сказал юноша и, потрепав вороного по шее, пошел к столам.

Солнечный луч вспыхнул на рукояти длинного меча, убранного в ножны на поясе всадника.

– Смотрите-ка! У парня и меч есть! А на сапогах никак шпоры? – весело хмыкнул коренастый бородатый лесничий. – Эй, сэр рыцарь молока и соски! Неужели у тебя хватит сил поднять такой тяжелый меч?

Дэнис остановился, смерил шутника невозмутимым взглядом и небрежно бросил:

– Не беспокойся, хватит. Еще останется, чтобы огреть им по шее слишком любопытных вроде тебя.

Лесничий оторопел от дерзости и, зарычав, словно потревоженный в берлоге медведь, стал угрожающе подниматься из-за стола:

– Ах ты, паршивый щенок!

Не поведя бровью в ответ, Дэнис прежним неспешным шагом подошел к хозяйке, которая стояла в дверях. Бросив тревожный взгляд на лесничего, она положила ладонь Дэнису на плечо и торопливо сказала:

– Ну-ка, иди в дом, да поскорее, – и крикнула лесничему: – Нашел с кем связываться!

Дэнис, не воспользовавшись приглашением хозяйки, ловко вывернулся из-под ее руки, одновременно выхватив из-за пояса охотничий нож. Неуловимым движением он метнул нож в сторону лесничего, который уже протянул руку, чтобы схватить Дэниса за шиворот. Над столами пролетел громкий полукрик-полувздох: нож пробил рукав куртки лесничего и намертво пригвоздил его к двери. За столами все шумно перевели дыхание.

– Ну, парень! – расположившийся с кружкой прямо на траве йомен сокрушенно покачал головой. – Твое счастье, что ты промахнулся! Не то не миновать бы тебе темницы шерифа!

– Это его счастье, что я не промахнулся, – обернувшись на голос, ответил Дэнис и спокойно кивнул в сторону лесничего, который пытался вытащить нож, глубоко засевший в гладко оструганных досках. – Иначе его сейчас встречали бы ангелы.

Побледневший от пережитого и неожиданного волнения лесничий наконец освободил рукав и вернул Дэнису нож.

– У тебя был отменный наставник в ратных делах, парень! – сказал он, глядя на юношу уже без иронии, а с невольным уважением.

Дэнис принял нож и убрал его обратно за пояс.

– И не один, – глухо ответил он, не глядя на лесничего. – Поблагодари на досуге Создателя за то, что тебе ни разу не довелось заступить дорогу моим наставникам.

Лесничий едва удержался, чтобы не вспылить снова, но справился с собой и расплылся в широкой улыбке.

– Ах ты, волк-однолеток! – рассмеявшись, он потрепал юношу по плечу и примирительно сказал: – Ладно, парень, перестань дерзить! Я был неправ, когда назвал тебя сосунком. Откуда мне было знать, что ты так искусно владеешь оружием при твоих-то юных летах? Эй, Мод! – и он повернулся к хозяйке. – Этот парнишка – мой гость. Принеси ему все, что он пожелает!

Дэнис скользнул по лицу лесничего далеко не дружелюбным взглядом. Но тот улыбался так заразительно и добродушно, что Дэнис невольно улыбнулся в ответ.

– Так чего же тебе подать, сынок? – ласково повторила хозяйка, довольная тем, что ссора утихла.

– Что-нибудь мясное на обед, почтенная Мод, – вежливо ответил Дэнис. – И прикажи своим слугам засыпать овес моему коню.

– Слугам! – с насмешливым фырканьем повторила хозяйка и ласковым взмахом ладони встрепала Дэнису волосы. – Вот и видно, что ты вырос в большом доме или даже в замке, если думаешь, что у меня такая же орава слуг, как у знатных господ! Где там! Пара служанок на кухне, да мальчишка, который ленив и ни на что не годен. Ладно, твоего вороного сейчас обиходят, а обед я тебе принесу.

– И это все? – удивился лесничий, недоверчиво глядя на Дэниса, и расхохотался: – Ай да выгодный гость у меня сегодня: не введет хозяина в растраты! Мод, красавица, принеси парню твоего знаменитого имбирного эля.

– У меня впереди дорога, – ответил Дэнис.

– И что? Такой неустрашимый воин, как ты, не выпадет из седла с одной кружки!

Добродушно посмеиваясь, лесничий подвел его к столу, за которым сидел сам, и растолкал локтями соседей, заставив тех подвинуться. Хозяйка поставила перед Дэнисом миску с рагу из мяса и овощей, накрытую двумя широкими ломтями хлеба. Дэнис принялся за еду, рассеянно поглядывая по сторонам. Его взгляд то и дело обращался к вороному, который хватал губами засыпанный в кормушку овес, вскидывал голову и раздувал ноздри.

– Балуй! – ласково упрекнул жеребца Дэнис.

– Ох и ладная же ты женщина, Мод! Хороша так, что глаз не оторвать! – раздался возглас справа от Дэниса.

Мод аккуратно поставила перед Дэнисом большую кружку, до краев наполненную элем, обернулась и щедро отвесила звонкую оплеуху шутнику, который попытался обнять ее тонкий стан.

– Это что за манеры?! – грозно уперев руки в крутые бедра, спросила она. – Я тебя спрашиваю, Томас из Рэтфорда! Если ты садишься за мой стол и пьешь мой эль, то изволь вести себя так, как положено порядочному женатому мужчине. Я не потерплю в своем доме непотребства!

Ее отповедь заглушил дружный хохот. Вместе со всеми смеялся и тот, кто пострадал от крепкой руки Мод.

– Пташка, с каких пор твой дом превратился в церковь?!

– Мод, уж не намекаешь ли ты на то, что будь Том холостым, то нашел бы у тебя более ласковый прием? – усмехнулся в бороду лесничий.

– Ладно, красавица, не сердись на Тома! Лучше посмотри на мою кружку. Она успела высохнуть от жажды, пока ты проповедовала!

– Верно, Мод! Принеси нам еще эля!

Хозяйка, сердито фыркнув, ушла в дом, и все услышали, как эль звонкой струей ударил из бочки в дно кувшина.

– Ох уж наша смиренница Мод! – хитро прищурившись, протянул старый стрельник из Ноттингема. – Помню, как-то, лет двенадцать назад, возвращаясь из Ньюарка, я остановился здесь промочить горло. Так у нашей Мод оказались гости. И кто бы вы думали? Сам лорд Шервуда с двумя десятками своих парней! Шум тогда стоял здесь куда громче сегодняшнего, но что-то я не слышал ни брани, ни звуков пощечин! А когда Вилл Статли попытался усадить нашу Мод себе на колени, думаете, она его упрекала? Ничуть не бывало! Только визжала, смеялась и отбивалась, если он пытался поцеловать ее. Ей тогда, кажется, еще и двадцати не стукнуло. Она и сейчас-то загляденье, а в то время была точно весенний цветочек! И вдруг лорд Робин – он сидел за столом рядом – обернулся, только глянул на Мод, и она тут же перебралась к нему на колени. И уже никакого визга! Замурлыкала, как котенок, сама ему губки подставляет и сияет, ровно солнышко. А ведь он ей даже слова не сказал, только улыбнулся!

– А зачем ему было что-то говорить? – хмыкнул йомен. – В моем селении от одного его взгляда все девчонки таяли, словно масло на солнце! А уж если улыбнется которой – все, пропала девушка!

Над столами снова грянул хохот, но тут же смолк. С внезапно нахмурившихся лиц исчезли все следы былого веселья. Стало тихо, хотя по-прежнему спины пригревало теплое осеннее солнце, беззаботно щебетали птицы и ласковый ветерок ворошил тяжелую листву деревьев, в тени которых стояли столы.

– Робин! – долетел от дальнего стола чей-то тяжелый вздох. – Трудно поверить!

Растянувшийся на траве йомен вскочил на ноги и подсел к столу, за которым сидел Дэнис.

– А я и не верю! – с жаром сказал он и обвел притихших мужчин страстным порывистым взглядом. – Да вы сами вспомните, сколько раз его объявляли убитым! Сколько раз прежний шериф сэр Рейнолд устраивал праздник по этому поводу! А он оказывался жив! Вот увидите, и на этот раз слухи о смерти Робина – не больше, чем уловка, да к тому же его собственная!

Он гордо посмотрел на всех, стараясь угадать, какое действие произвели его слова. Но никому не передалась его восторженная уверенность в неуязвимости лорда Шервуда. Лесничий, постучав пальцами по краю стола, мрачно усмехнулся.

– Говоришь, собственная уловка? – проворчал он и бросил на йомена снисходительный взгляд. – Эх ты, мудрец! Как ты думаешь, почему во всех Средних землях пару дней назад еще раз объявили о королевском помиловании всех, кто был с Робином в Шервуде?

Не услышав ответа и кожей ощущая на себе вопросительные, полные ожидания взгляды, лесничий веско сказал:

– Потому что хотели убить только Робина. И когда он погиб, остальные его соратники перестали быть интересны королевской власти. Без Робина Шервуд никогда не станет опасным для короля, сгони он туда всю Англию! Значит, его больше нет. Вот так-то.

Дэнис рывком опустил голову, с силой зажав уши ладонями, чтобы не слышать больше ни слова. В его голове с лихорадочной быстротой замелькали события последних дней, которые врезались в память бессвязными отрывками. Словно кто-то намеренно вырвал из этих страшных дней отдельные слова, лица, глаза, уничтожив связь между ними. И сейчас в видениях Дэниса, как в горячечном бреду, дождливое утро сменялось ярким солнечным днем, галереи Кирклейской обители вдруг выводили то к шелестящим травой берегам Трента, то в траурно убранную главную залу Веардруна с опавшим полотнищем с белым единорогом…

****

Вот сестра Агнесса ранним утром настойчиво стучится в дверь комнаты, в которой Алан, Эдгар и Дэнис проводили долгие дождливые дни. Они уже проснулись, и Эдгар ушел в трапезную, чтобы принести завтрак себе и друзьям. Дэнис и Алан умывались, беспечно дурачась, бросая друг в друга пригоршни воды. Появление на пороге монахини удивило их, и они прервали и умывание, и игру. Она же подошла к Алану и, дрожа от волнения, что-то прошептала ему на ухо. Тихо прошептала, всего несколько слов, услышав которые, Алан изменился в лице. Натянув рубашку, он подхватил меч и бросился вон из комнаты, а сестра Агнесса бежала рядом с ним и продолжала что-то говорить задыхающимся голосом. Дэнис расслышал только одно: настоятельницу внезапно разбил паралич. Но почему это так взволновало Алана?

А навстречу им, тоже с мечами в руках, бежали Эдгар и откуда-то взявшийся командир дружины Гая Гисборна. Джеффри – так, кажется, его зовут? Все четверо встретились на бегу возле двери в епископские покои и замерли. Они стояли так бесконечно долго, пока Эдгар не потянул на себя тяжелую дверь без стука и вошел внутрь без оклика. За ним – Алан и Джеффри. Дэнис рванулся следом, но дверь захлопнулась перед ним, и он застыл так же, как перед тем неподвижно стояли они вчетвером. Из-за двери не доносилось ни звука, словно те, кто был в комнате, и те, кто вошел в нее, молчали, не обменявшись ни словом.

Через минуту, час или целую вечность Алан, Эдгар и Джеффри вышли, и Дэнис не сразу узнал их. Там, за неплотно прикрытой дверью в мертвом безмолвии осталось то, что состарило Алана, испепелило глаза Эдгара и прорезало страшные складки у рта Джеффри. Не дождавшись ни слова ни одного из них троих, Дэнис потянулся к дверной ручке. Алан остановил его, обхватив за плечи дрожащей рукой.

– Не входи, малыш! – хрипло сказал он.

Дэнис перевел взгляд на Эдгара и увидел, как тот, выпустив из руки ненужный меч, сполз спиной по стене на пол. Дэнис смотрел, как вздрагивают широкие плечи Эдгара от беззвучных рыданий, пока не услышал глухой голос Джеффри:

– Опоздал! Он опередил меня от силы на час!

И тогда он вошел, увидел и долго смотрел на них, на Элбион, лежавший на залитом кровью полу поодаль от неподвижной руки Робина, и в его висках билась единственная мысль, наполняя голову тупой болью: «Гвен! Бедная, маленькая Гвен! Она останется безутешной!»

Что было дальше? Он помнит яростный крик Алана, наступавшего на двух монахинь, которые пытались не пустить четырех вооруженных мужчин в покои настоятельницы.

– Нам плевать, что она больна! Даже если она при смерти, мы хотим ее видеть и увидим!

Жалкое подобие матери Элинор, чье тело птичьим остовом едва приподнималось под тонким покрывалом, шептало и шептало. С трудом разбираемый шепот, прерывавшийся хлюпающими звуками, наконец нарисовал страшную картину того, что произошло перед самым рассветом в епископских покоях.

Дэнис видел, как пальцы Эдгара то и дело ползут к убранному в ножны мечу, но вновь и вновь замирают в дюйме от рукояти. Если бы Эдгар убил настоятельницу, никто – ни Алан, ни Джеффри, ни Дэнис – не осудил бы его. Но они ушли, оставив ее угасать на скорбном ложе, а душу – страдать в оковах немощного тела.

Дэнис задержался на пороге, впечатал ладонь в стену, намереваясь произнести древнее заклинание, но тяжелая рука, придавившая плечо, остановила его. Повернув голову, он неожиданно увидел рядом с собой командира дружины Гисборна.

– Не утруждай себя, юный лорд, – сказал Джеффри, сурово глядя в глаза Дэниса. – Эти стены – все, до последнего камня, – уже прокляты. Тебе не удастся проклясть их сильнее, чем сумела она, – небрежный кивок в сторону кровати, на которой все еще шептала, непрестанно что-то шептала преподобная мать Элинор.

Пока они были у настоятельницы, монахини успели обмыть Робина и Марианну, скрыть под повязками раны, облачить их в одинаковые, длинные до пят, без рукавов, рубахи из небеленого льна. Наверное, поэтому и он, и она показались спящими, когда они вчетвером пришли забрать их и увезти подальше от стен, запятнавших себя кровью, предательством и убийством. В его руках до сих пор живо ощущение легкого, почти невесомого тела Марианны. Ее кожа была еще теплой, голова приникла к его плечу. Отмытые от крови волосы были влажными, заплетены в косу, из которой выбивались непокорные завитки. Она казалась всего лишь спящей, потому он старался нести ее как можно бережнее, боясь потревожить ее сон.

Не спрашивая монахинь, – да те, толпясь поодаль, не сказали бы и слова против, – они забрали две повозки. Простые грубые повозки с дощатым дном и решетчатыми боками, в которых обычно возят мешки с овощами или дрова. Они нашли сено и выстелили им каждую повозку, накрыв сено плащами, и уложили в одну Робина, в другую Марианну, каждого прикрыв сверху плащом. Джеффри взял еще небольшую охапку сена и положил Марианне под голову, словно ее могли заботить земные удобства. Джеффри долго смотрел на ее лицо и, словно отважился на непомерную дерзость, осторожно провел самыми кончиками пальцев по ее лбу, отводя в сторону светлые пряди волос.

В каждую из повозок они впрягли по две своих лошади, и только Воин пошел в поводу с пустым седлом, вытягивая шею и трогая губами то лицо, то плечо Робина, шумно фыркая, как делал это всегда, когда огорчался долгим невниманием хозяина.

Память об уходящем тепле руки Робина, которая лежала в его ладонях, когда он сидел рядом в повозке. Алан, сгорбившись, правил лошадьми, а он ловил себя на том, что неустанно растирает запястье Робина, пытаясь оживить биение пульса. Но рука крестного неумолимо остывала в теплых ладонях Дэниса, как совсем недавно остывала рука Вилла, несмотря на все усилия сына.

Повозки нещадно подпрыгивали на ухабах, и Эллен, не выдержав, положила голову Робина себе на колени. Низко склонившись над ним, она придерживала его ладонями, а слезы текли и текли по из-под ее ресниц, капая на его неподвижное лицо.

Полумрак церкви. Бесконечное число горящих свечей, и все равно полумрак. Коленопреклоненная фигура отца Тука, его голос, шептавший молитвы и прерывавшийся от слез. Постамент, застланный полотнищем с изображением белого единорога, убранный розами, ветками сосны и можжевельника. Сладкий аромат роз смешивался с запахом горячего воска и смолистым, тягучим запахом хвои. Они лежали на траурном постаменте рядом, так же, как шли по жизни: рука об руку. Безмолвные, безучастные, но прекрасные. Только совершенство их лиц и тел, скрытых одеждами из шелка и бархата, принадлежало уже не земному миру, а Вечности.

Страшные рыдания… Неужели они вырвались из груди Реджинальда, когда он припал лбом к руке сестры, склонил голову к плечу Робина? Наверное – ни Клэренс, ни Маред, никто из женщин не смог пролить ни слезинки… Не сводя глаз с неподвижного лица Робина, Клэренс едва ли не с гневом допытывалась:

– Как же ты мог?! Как ты посмел оставить меня? Когда-то отец, а теперь и ты? Ради чего, брат?

Реджинальд настаивал на том, чтобы Робина и Марианну похоронили в Веардруне, Джон – на том, чтобы в Шервуде. Спор был яростным и мог длиться бесконечно: никто не хотел уступить.

Милые, знакомые, глубоко-синие глаза – только не Робина, а Гвендолен. Строгое маленькое лицо, затянутое в траурное покрывало. Полные горя глаза не девочки, а взрослой женщины. И звонкий непреклонный голос:

– Лорд мой дядя, у меня нет сомнений, что отец с матушкой избрали бы именно Шервуд местом своего упокоения!

И все. Эти слова прекратили спор.

Шелест трав, листвы, птичьи голоса. Солнечные лучи, пронизавшие косы берез, тронутые желтизной. Их опустили в одну могилу на двоих. Джон, преклонивший колени, кладет ладонь на могилу Вилла и говорит с ним так, словно Вилл стоит рядом:

– Вот, Вилли, ты и дождался, дождался сразу обоих. Недолго же тебе пришлось ждать!

– Дэнис, скажи, почему Брайан де Бэллон убил моего отца и мою мать?!

Как ответить на этот вопрос? Что сказать, чтобы слова не упали непосильным грузом на эти хрупкие плечи, уже обремененные горем? А Гвендолен продолжает допытываться, и ему некуда спрятаться от требовательного взгляда ее синих, как у Робина, глаз.

– Ведь король помиловал моего отца, а матушку даже объявляли вне закона! Она была ранена, отец защищал ее! Так как же он посмел убить их?!

И в синих глазах Гвендолен занимается пламя ненависти – пламя, которое не согревает, а напротив, вымораживает ее полные скорби глаза.

Он больше не видел ее: и Гвендолен, и малышку Луизу увезли из Веардруна в Стэйндроп. В родовую резиденцию Гвендолен вернется только взрослой замужней дамой. Таково решение ее опекуна – графа Линкольна. До тех пор никто – ни он, ни Джон, ни отец Тук, ни Эдрик, ни Тиль, ни другие, кто знал лорда и леди Шервуда, – не увидят их дочерей. Это тоже приказ графа Линкольна. Не Реджинальда, а именно графа Линкольна.

– Бери! Я уверен, Робин хотел бы, чтобы именно ты взял его. – Холодная рукоять Элбиона ложится в его ладонь, согревается, напоминая тепло руки крестного. Но взгляд серебристых глаз, так похожих на глаза Марианны, остается чужим и холодным, голос – отрывистым, режущим слух. – Что-нибудь еще? – Вороной жеребец крестного… Короткий кивок графа Линкольна, а потом надменное движение подбородка в знак того, что разговор окончен.

****

– Что с тобой, парень? – тревожный голос лесничего, тряхнувшего Дэниса за плечо, заставил его очнуться. – Никак тебе плохо, малыш?!

– Да, лицо у тебя – краше в гроб кладут! – присоединился к лесничему йомен и оглянулся на хозяйку: – Эй, Мод! Похоже, ты сварила на этот раз чересчур забористый эль. Смотри-ка, парнишка совсем сомлел! Дай-ка ему что-нибудь, что проветрит парню голову. И мне заодно!

– Тебе – пару оплеух, – ответила Мод и, склонившись к Дэнису, заботливо обняла его за плечи. – Ты что, малыш, и впрямь выпил лишку? Или солнце макушку напекло?

Дэнис поднял голову и посмотрел в глаза хозяйки. В его сознание проник вначале неясный, но потом все более настойчивый голос: «Как бы ни было тебе тяжело, какая бы острая боль ни терзала тебя, никто – слышишь? – никто не должен видеть на твоем лице того, что происходит в твоей душе. Радостью можешь делиться, горе оставь себе одному. Ты понял меня?»

Да, он помнит наставление Робина и будет следовать ему неуклонно! Поэтому Дэнис нашел в себе силы улыбнуться. Успокаивая Мод, он похлопал ее по руке и сказал:

– Со мной все в порядке. Я просто не спал всю ночь, вот меня и разморило чуток.

– Ай да молодец! – расхохотался лесничий. – И ножи умеешь метать, и по ночам успеваешь баловать!

Мод вдруг несильно ухватила Дэниса за подбородок и недолго рассматривала юношу, а потом заглянула прямо в янтарные глаза. Ее брови сошлись к переносице, лицо опечалилось, ладонь ласковым движением скользнула по щеке Дэниса. Мод почти беззвучно сказала:

– Не уезжай, не попрощавшись! Мне надо кое о чем расспросить тебя.

Соседи Дэниса по столу забыли о юноше и вернулись к прежнему разговору.

– Вот вы сейчас все сокрушаетесь о его гибели, – неторопливо говорил лесничий, – а останься он жив, и опять никто бы не знал покоя. Я как-то видел его в маленькой гостинице возле стен Рэтфорда. Стоило ему переступить порог, и все, кто там находился, сразу почувствовали себя неуютно. Хотя то, что это был он, лорд Шервуда, мы узнали только тогда, когда он ушел. Он и пробыл-то всего несколько минут! Перекинулся с хозяином парой слов и был таков. А я до самой ночи не мог найти покоя. Взгляд у него такой, словно… – Лесничий поморщился, пытаясь отыскать правильные слова. – Словно он за одного мгновение распознает всю твою душу, и ты вдруг сам понимаешь, что в твоей душе что-то не так, неправильно! У него была огромная власть над людьми! Опасная власть.

– Не пойму, о чем ты сейчас толкуешь! – перебил его йомен. – Выходит, и хорошо, что Робин погиб? А к кому мы ходили, когда не у кого было искать защиты и справедливости? Кто помогал нам? Не он ли? А как же теперь?

– А теперь и бед не будет, значит, и помощь его не нужна, – с усмешкой заверил лесничий. – С чего бы королю чинить беды своему народу? Раньше были смутные времена, вот мы и не могли обойтись без Робина и его парней. Но сейчас-то смута закончилась!

– Да что мы его слушаем! – возмущенно оборвал лесничего Томас из Рэтфорда. – Еще бы ему не радоваться смерти Робина! Он же лесничий! Таким, как он, лорд Шервуда и вольные стрелки всегда были костью в горле.

Его слова подхватил согласный гул голосов, но лесничий в ответ на общее негодование лишь покачал головой.

– Почему я должен радоваться? – возразил он. – Я служу в Йоркшире, куда шервудские стрелки наведывались нечасто, и не ради охоты. Наши дороги с лордом Шервуда никогда не пересекались, кроме той встречи у Рэтфорда. Так что радоваться его смерти у меня нет причин. Больше скажу! Мне от всего сердца жаль и его, и леди Марианну!

При упоминании о Марианне воцарилось согласие.

– Мало было королю смерти Робина! – тихо отозвался старый стрельник. – Или его слуги по собственному разумению переусердствовали, подняв руку и на леди Марианну? Мне не однажды доводилось видеть ее: и когда она была юной девушкой и приезжала в Ноттингем с отцом, и потом, когда стала графиней Хантингтон. Честно вам скажу: сердце переворачивалось в груди от ее красоты! Посягнуть на нее – все равно что совершить святотатство! Но, видно, такие времена! Все стало едино: сильный мужчина, слабая женщина – никто не заслуживает снисхождения! И он и она – одинаково грозный враг.

– А ты не так уж далек от истины, – отозвался лесничий. – Несмотря на всю миловидность, леди Марианну недаром прозвали Шервудской Волчицей. В ее груди билось не мягкое женское сердце! Если бы ее пощадили, то она не замедлила бы жестоко отомстить всем, кто повинен в гибели лорда Шервуда.

– Робин сам виноват в своей гибели! – буркнул Томас из Рэтфорда. – Разбив Гая Гисборна и королевских ратников, ему надо было, не мешкая, идти на Лондон. А он вместо этого распустил по домам всех своих стрелков, вот и поплатился за нерешительность!

Стрельник устало махнул рукой:

– Глупый спор! При чем здесь нерешительность? Кто и когда мог его заподозрить в нерешительности? Вспомните, с какой дерзостью он проник в темницу шерифа и выкрал из нее леди Марианну, когда епископ приговорил ее к костру? Все так и ахнули. Нет, он просто устал. То благородный граф, род которого может поспорить в древности с родом самого короля, наместник, чью волю чтили выше королевской, – и вдруг опять преступник, за голову которого назначают награду, чье имя выкрикивают во всех городах и селениях! Изгнанник, для которого нигде нет пристанища. Чье сердце выдержало бы?

– Да не таков он был, чтобы искать смерти! – раздраженно отмахнулся йомен и, подперев рукой щеку, горестно вздохнул: – Ах, Робин, Робин! Зачем ты поехал в ту проклятую обитель? Почему не постучался в любой дом? Ты же знал, как все любили тебя. Да каждый из нас был бы счастлив укрыть тебя от королевских слуг!

– Говорят, что король все же помиловал его, – осторожно заметил стрельник, – и немудрено! Разве можно долго гневаться на такого человека, как Робин? Но то ли королевский гонец в пути задержался, то ли что другое, а весть о помиловании запоздала. У меня племянница в прислугах у графини Линкольн. Так она рассказывала, что граф Реджинальд, который доводится братом леди Марианне, получив известие о помиловании Робина, во весь опор помчался в обитель, но опоздал. Успей он на пару часов раньше, и Робин с Марианной остались бы живы! Племянница говорила, что на графа Линкольна было страшно смотреть!

Дэнис перестал вслушиваться в разговор. Неосознанно приняв излюбленную позу Вилла – поставив одну ногу на скамью и облокотившись о стол, он молча потягивал душистый, пощипывавший язык и небо эль и молчал. О чем спорят эти люди? Что они знают? Что могут знать! Они только шли к Робину со своими бедами, где бы он ни был – в Шервуде или в Веардруне. Конечно, они благодарны ему за помощь! Но что значила их благодарность в сравнении с непомерной тяжестью ответственности за их судьбы, которую они так охотно перекладывали на его плечи? И сейчас они упрекают Робина в его же собственной гибели! О чем не знают, то домысливают и скоро сами уверуют в свои вымыслы, но даже на шаг не приблизятся к пониманию, каким на самом деле был Робин, какой была Марианна. Не поняв его, нельзя понять ее. Ведь они были друг другу под стать, потому и любили с такой силой, свободой и бесстрашием, ни на кого не оглядываясь, ничего не страшась. Давно ли сомкнулись вершины берез над могилой лорда и леди Шервуда, а сами их имена уже обрастают слухами, придуманными историями, чем угодно, только не правдой! Скажи он сейчас этим людям, что лесничий прав: живые Робин и Марианна им не нужны, – и как же они запротестуют, как начнут возмущаться! И в мертвых в них вцепятся так, словно в смерти Робин и Марианна потеряли право остаться собой, а должны стать такими, какими их хотят видеть те, кто при жизни не слишком-то знал лорда и леди Шервуда.

Дэнис очнулся от размышлений, услышав злобное ржание Воина. Поставив кружку на стол, он с тревогой оглянулся на вороного и вскочил на ноги. Слуга Мод, залюбовавшись вороным красавцем, подошел к Воину и потрепал его по гладкому боку, не подозревая о нраве жеребца, который не терпел подобной дерзости. И сейчас юноша, бледный от страха, всем телом прижимался к столбу коновязи, а жеребец бесновался и бил копытами, не доставая до незадачливого смельчака всего несколько дюймов. Дэнис растолкал людей, бросившихся к коновязи, и схватил Воина за гриву. Все ахнули от ужаса: вороной вскинулся на дыбы, так, что ноги Дэниса потеряли опору. Лесничий, осыпая проклятиями злобную лошадь, рвал из колчана лук и стрелу. Но через несколько секунд укрощенный жеребец застыл, подчинившись твердой руке Дэниса, а главное – услышав его спокойный голос. Убедившись, что вороной окончательно успокоился, Дэнис кивнул пареньку, но тот не сразу решился проскользнуть мимо Воина, который тихо всхрапывал и косил в его сторону налитым кровью глазом.

– Ну и зверь! – воскликнул Томас из Рэтфорда, когда все перевели дух. – Ты бы избавился от него! За его стати и красоту тебе дадут немалую цену! Только потом не попадись на глаза его новому владельцу.

– Да, парень, – поддержал старый стрельник. – С таким злобным конем ты не оберешься хлопот. Он кого-нибудь покалечит, а расплачиваться придется тебе!

Дэнис, оглаживая коня по атласной шее, оглянулся на советчиков и холодно сказал:

– Не надо было тревожить его. Этот конь слишком благороден, чтобы терпеть чужую руку. Он много лет носил только одного всадника и мало кого признавал, кроме своего хозяина.

Взяв Воина под уздцы, Дэнис хотел отвести его в сторону и привязать поодаль, как вдруг поймал пристальный взгляд Мод. Хозяйка постоялого двора мыла посуду, когда крики и шум заставили ее бросить свое занятие и выбежать наружу, чтобы узнать, что случилось. И сейчас, когда переполох закончился, она, медленно вытирая фартуком влажные руки, переводила взгляд с Дэниса на Воина.

– А где же хозяин этого вороного? – вдруг спросила она. – Что с ним?

– Разве ты, Мод, встречала и прежде этого жеребца? – удивился йомен.

– Приметный конь! – тихо обронила она, не спуская настойчивых глаз с Дэниса. – Ну что же ты молчишь? Дэнис, так ведь тебя зовут? Скажи, наконец, это правда или все же досужие вымыслы?

Глядя в ее глаза, полные надежды и отчаянного ожидания, Дэнис глубоко вздохнул и ответил:

– Это правда, Мод. Его убили. Подло, по приказу Брайана де Бэллона, который уже знал о помиловании. И Марианну убили тоже, вместе с ним.

Едва прозвучало имя Марианны, как все наконец поняли, о ком идет речь, и заговорили разом, перебивая друг друга, забрасывая Дэниса вопросами. Он никому не отвечал, глядя на Мод, которая, больно прикусив губу, продолжала смотреть на него, но уже без надежды, глазами, полными слез. Дэниса требовательно подергали за рукав, и, когда он повернул голову, то увидел йомена.

– Парень, правда ли, что монахини отворили ему кровь якобы ради лечения, да и выпустили почти всю? И когда он понял, что умирает, то позвал друзей, из последних сил выпустил стрелу в окно и велел похоронить его там, где она упадет! Так ведь и было?

Дэнис сузившимися глазами смотрел на раскрасневшееся лицо йомена, в блестящие от возбуждения и любопытства глаза, и в его душе поднялась холодная волна гнева. Им, за исключением Мод, было важно не то, что Робина больше нет, а как он умер.

– Нет, не так, – жестко сказал Дэнис. – Не было никаких стрел, кроме той, которой ему прострелили руку, чтобы он выронил меч, и той, что застрелили Марианну, когда умер он. Достаточно? Или хочешь еще о чем-нибудь разузнать? Ты ведь умеешь стрелять? Как, по-твоему, умирающий человек в силах согнуть лук, чтобы сделать выстрел?

Не выдержав его насквозь пронизывающего взгляда, йомен невольно попятился, и Дэнис презрительно усмехнулся. Оставив в покое злосчастного йомена, попавшего ему под руку, Дэнис окинул ледяным взглядом остальных. В наступившей тишине его голос, оставшийся негромким, звучал отчетливо и беспощадно:

– Что вы тешите себя россказнями? О чем сейчас рассуждаете? Вы же ничего – ничего! – о нем не знаете! Все годы вы занимались тем, что взваливали на него свои горести. Но кто из вас хотя бы однажды задумался о том, а сколько у него сил? Может быть, вам самим стоило попробовать помочь себе, взять судьбу в собственные руки, а не бежать к нему, требуя помощи и защиты? Нет! Зачем? Ведь тогда придется и ответ держать самим, а так отвечать за вас будет он! Ему же было не привыкать ни к опасности, ни к боли, ни к вашей затаенной ненависти, ни к вашему жалкому восхищению. Почему он не пошел на Лондон! Почему не постучался в любой дом! – Дэнис задохнулся, его голос дрогнул и зазвенел оборвавшейся струной. – Да потому, что он изверился в вас! И перестаньте болтать почем зря о невиданной любви к нему! Как только ваши языки повернулись утверждать подобное? Ведь вы его предали! Вспомните, как вы требовали, чтобы он вернулся в Шервуд. А когда он вернулся, вы его бросили и разбежались, стоило королю объявить о помиловании. Но вы же знали, что его король обошел милостью, так почему же вы его бросили, если любили его, как сейчас уверяете друг друга? Впервые ему, а не вам нужна была помощь, и как вы ему помогли? Да, его предали в той обители, но сначала его предали вы. Что вы тут говорили о них? Один его взгляд лишал покоя? От ее красоты болело сердце? Ну так утешьтесь! Теперь у вас никогда и ничего не будет болеть. Теперь вы зарастете ряской в своем покое!

Он замолчал, и люди тоже долго молчали. Только Мод, бессильно опустившись на табурет, тихо плакала, закрыв лицо ладонями.

– Нельзя так всех – одним гребнем! – наконец сказал старый стрельник. – Ты жесток и несправедлив, парень. Робин таким не был.

Дэнис беззвучно рассмеялся одними губами, но не лицом, по-прежнему жестким и неуступчивым.

– Так его и нет больше! Он был один – почему же вас надо чесать разными гребнями?

Опустив глаза на Мод, он накрыл ладонью ее плечо и мягко, но настойчиво сжал его:

– Не плачь, слышишь? При всех не плачь.

Она запрокинула голову, сквозь слезы улыбнулась ему и на миг прикрыла глаза в знак того, что сделает так, как он ее попросил. Дэнис улыбнулся в ответ и положил на край стола серебряную монету.

– Спасибо за обед, хозяюшка!

В одну секунду вскочив в седло, он пришпорил Воина и, лихо свистнув, помчался прочь по дороге. Проводив его взглядом, лесничий склонился к уху Мод и шепотом спросил.

– Сын Вилла Скарлета, – ответила Мод, тоже провожая всадника взглядом, пока он не скрылся за поворотом, и, вздохнув, с грустью улыбнулась: – Весь в отца! И обликом, и нравом. Значит, все-таки правда, и Робина больше нет…

Она встала и, зажав в ладони монету, оставленную Дэнисом, медленно пошла к дому, не слыша ни одного из вопросов, которые сыпались и сыпались на нее со всех сторон.

****

Оставив постоялый двор за спиной, Дэнис свернул с дороги в лес. Он хотел повидать Эллен, которая тоже покинула Веардрун и вернулась в свой дом в глуши Шервуда. Оказавшись на развилке тропинок, одна из которых вела к дому Эллен, а вторая – к старому монастырю, Дэнис не удержался и повернул Воина в сторону лагеря лорда Шервуда. Вороной, почувствовав близость дома, прибавил прыти в свою и без того резвую рысь. На середине пути Дэнис ощутил едва уловимую в воздухе горечь и распознал в ней запах гари. Встревожившись, он послал вороного в галоп, и, когда жеребец вынес его на поляну перед лагерем, у Дэниса от острой рези в глазах проступили слезы. Он неосторожно сделал глубокий вдох и согнулся над шеей коня в приступе надрывного кашля.

Брайан де Бэллон не удовольствовался убийством лорда и леди Шервуда. Он позаботился и о том, чтобы старый монастырь никогда и никому больше не послужил домом. Справившись с кашлем и протерев глаза, Дэнис посмотрел по сторонам и проклял Бэллона самыми страшными проклятиями, которые пришли ему на ум. Огонь, наверное, бушевал не один день: даже деревья, окружавшие стены, обуглились, хотя росли не вплотную, а в нескольких шагах. От самого монастыря остались груды камней, покрытых густым слоем сажи. Деревянные балки сгорели в огне, и стены обвалились. Над почерневшими руинами кое-где курились слабые струйки дыма: то, что оказалось заваленным рухнувшими стенами, еще продолжало тлеть.

Бросив последний взгляд на пепелище, Дэнис повернул Воина в обратный путь. Вороной пробежал несколько шагов и вдруг остановился – так резко, что Дэнис чуть не вылетел из седла. Вытянув шею и вскинув голову, Воин громко, призывно заржал и замер, чутко наставив уши, но только собственное эхо прозвучало ему в ответ.

– Пойдем, Воин! – вздохнул Дэнис и похлопал вороного по шее. – Его здесь нет. Мы с тобой еще заглянем к нему, прежде чем отправимся дальше.

Пустив коня неторопливой рысью, Дэнис глубоко ушел в свои мысли и пропустил тот момент, когда Воин испуганно заржал и внезапно шарахнулся в сторону. Не удержавшись в седле, Дэнис смог приземлиться так, как его учили, – избежав сильных ушибов, но увидел прямо перед собой оскаленную медвежью морду. Прежде чем он успел опомниться, чья-то сильная рука схватила его за шиворот и отбросила в сторону. Перекатившись через бок и вскочив на ноги, Дэнис увидел со спины высокого широкоплечего мужчину. Медведь, встав на задние лапы, сдавил его в захвате и подломил под себя. Выхватив из-за пояса нож, Дэнис бросился на помощь своему неожиданному спасителю, которого медведь мял всей своей тушей. Замахнувшись над загривком зверя, Дэнис опоздал на какую-то секунду: медведь обмяк и замер, уронив голову. Но тот, кто убил медведя, похоже, сам нуждался в помощи, если был еще жив: медведь лежал неподвижно, как и человек, которого он придавил. Дэнис, напрягая все мышцы, стиснув от напряжения зубы, с неимоверным трудом отвалил медвежью тушу и склонился над своим спасителем. У того все лицо было залито кровью – медвежья лапа прошлась по щеке, разрезав ее когтями до кости. Еще больше пострадал правый бок, на котором сквозь разодранную одежду зияли продольные раны, обильно сочась кровью.

Не мешкая, Дэнис стащил с себя куртку, следом за ней – рубашку и порвал ее на полосы. Кое-как перевязав раненого, он перевернул его на спину и по другой половине лица, которая не пострадала от медвежьих когтей, узнал Джеффри.

– Опять ты! – выдохнул Дэнис. – Что же ты все время подворачиваешься под ноги!

Джеффри отозвался сдавленным стоном, и Дэнис упрекнул себя. Если бы давний недруг не оказался поблизости, то еще неизвестно, чем закончилась бы битва с медведем для самого Дэниса. Он попытался подозвать вороного, но Воин, подбежав, остановился в нескольких шагах и, прижав уши к голове, косился на мертвого медведя и упорно отказывался подойти ближе. Дэнису пришлось подтащить Джеффри к коню, но сил поднять его в седло не хватило. К счастью, Воин сам понял, что нужно сделать, и лег на землю. Дэнис взвалил на него раненого и, когда Воин поднялся, повел коня в поводу быстрым шагом к дому Эллен.

Оглядываясь на Джеффри, он видел, что кровь не остановилась, а продолжает сочиться, пропитав все повязки. Дэнис очень надеялся, что Эллен будет дома. Его собственных умений хватило, чтобы перевязать раны, но обработать их он бы не сумел при всем старании.

Его надежды, к огромному облегчению, оправдались: Эллен копалась в огороде. При виде Дэниса и неподвижного окровавленного тела, лежавшего поперек седла, она всплеснула руками и бросилась навстречу. Не задавая вопросов, Эллен помогла снять раненого с коня, затащить его в дом и уложить на кровать. Отправив Дэниса за родниковой водой, она сняла наложенные юношей повязки, осмотрела раны и недовольно покачала головой.

– Возьми в сундуке чистую одежду и вымойся в ручье, – велела она, когда Дэнис принес бадью, полную воды. – Сам-то не ранен?

– Нет, – ответил Дэнис, – это его кровь.

Пока он копался в сундуке, Эллен омыла лицо раненого и тоже узнала его. Протяжно присвистнув, она оглянулась на Дэниса. Тот в ответ на ее вопросительный взгляд лишь пожал плечами.

– Сам удивился! – сказал он. – Тебе надо помочь с ним?

– Справлюсь, – ответила Эллен. – Иди к водопаду – там удобнее мыться.

Когда Дэнис вернулся, она уже промыла чистой водой раны, наложила на них лекарственную мазь и, перевязав раненого, укрыла его. Приставив к губам Джеффри кружку с водой, Эллен заставила его сделать несколько глотков. Закончив хлопотать над раненым, она обернулась к Дэнису, и ее сердце больно сжалось.

Сидевший за столом в раскованной позе, расправив широкие плечи и прислонившись затылком к стене, – как же он был похож на отца, каким тот был в возрасте Дэниса! Даже пальцами по рукояти меча он пристукивал в точности, как это делал Вилл, когда о чем-то думал. Услышав невольный вздох Эллен, Дэнис скользнул по ее лицу взглядом, которым, казалось, прочел все ее внезапные мысли, и невесело усмехнулся, отчего его сходство с Виллом стало еще больше.

– Увидела Воина и вдруг подумала, что случилось чудо! – тихо сказала Эллен, садясь за стол напротив Дэниса. – В памяти стоит дорога, которой мы везли его и Марианну в церковь к отцу Туку. И все равно мелькнула безумная мысль: вот пришел ты, а следом за тобой идут и они – живые, веселые, такие, как всегда!

Дэнис ничего не ответил, лишь поставил локти на стол и лег подбородком на сомкнутые кисти рук.

– Ты уже видела, во что Бэллон превратил наш лагерь?

– Конечно! – вздохнула Эллен. – Удивительно, что мой дом уцелел! В ночь, когда он гнался за нами, ему, видно, было не до поджогов. А потом, наверное, дорогу не нашел или так торопился, что решил не мелочиться.

– Когда ты собираешься вернуться в Веардрун? – спросил Дэнис.

Эллен тяжело пожала плечами:

– Не знаю, Дэн. Поживу пока здесь. Не хочу уезжать от них далеко.

– Жить одной в лесу опасно, Нел, – тихо сказал Дэнис. – Завтра начнется октябрь. Скоро зима – рискуешь умереть голодной смертью.

– Я все понимаю, но пока хочу побыть в Шервуде. А для охраны я прихватила из Веардруна Артоса. Этот пес волчью стаю порвет, не то что злого человека, доведись тому сюда заглянуть.

– И отец Тук неподалеку, – улыбнулся Дэнис, но Эллен не приняла его улыбку и шутливый тон.

– Это для меня не имеет значения. Я так ему и сказала в день похорон. Не могу больше и не хочу. Не от кого теперь прятаться за отцом Туком, а от себя самой все равно не убежишь. Нет смысла и дальше бегать!

– Вот как! – вздохнул Дэнис, выслушав ее признание. – А что тебе на это сказал отец Тук?

– Огорчился, – ответила Эллен, – но не настаивал. Что, не догадывался?

– Нет, – Дэнис отрицательно покачал головой. – Ты надежно укрылась за спиной отца Тука. Полагаю, что никто в Шервуде или в Веардруне не разгадал твоих истинных чувств, если уж и крестный, и отец Тук пребывали в неведении.

– Марианна все поняла почти сразу, а Робину я сама открыла сердце в его почитай последние дни, – печально откликнулась Эллен, – словно предчувствовала, что ему немного осталось. Столько лет таилась, и вдруг потянуло открыться! Как будто я знала, что иного случая не представится.

Она низко склонила голову, роняя крупные слезы на стол. Дэнис смотрел на нее с откровенным сочувствием, не находя слов для утешения.

– Тогда тем более, Нелли, перебирайся в Веардрун! Как ты будешь одна? – настойчиво повторил он, но Эллен с не меньшей настойчивостью возразила:

– Пока мне лучше здесь. Джон обещал вскоре наведаться, да и не одна я теперь твоими заботами, – и она кивнула в сторону Джеффри.

– Он быстро поправится? – спросил Дэнис.

Эллен задумчиво покачала головой:

– Нет, Дэн. Он может вообще не поправиться. Раны от медвежьих когтей заживают долго и тяжело. Медведь – зверь не слишком чистоплотный, и с когтей в рану попадает столько грязи, что воспаления не избежать. Если оно будет очень сильным и отравит ему всю кровь, он умрет.

– Сделай все, чтобы он остался жив, – попросил Дэнис и, когда Эллен многозначительно усмехнулась, согласно склонил голову. – Да, Нел, он был у Гисборна правой рукой. Но не схватись он с медведем, на этой постели сейчас лежал бы я, и то, если бы Артос нашел меня в лесу.

– Я постараюсь, Дэн. И без твоей просьбы я бы не оставила его без лечения. Не наблюдать же равнодушно, как он умирает! Хотела бы я знать, что он забыл в Шервуде!

– Узнаешь, когда он сам будет в силах тебе рассказать. Заодно спросишь, как он оказался в Кирклейской обители в тот день.

– Об этом-то я знаю, – вздохнула Эллен. – Слышала, как он по дороге к собору рассказывал Эдгару. Узнал, что к Бэллону приезжал посыльный от настоятельницы и Бэллон сразу же отправился в дорогу с большим отрядом ратников. Он бросился другой дорогой в монастырь, надеясь опередить Бэллона и предупредить Робина об опасности, но не успел. Приехал к обители ровно в ту минуту, когда Бэллон покидал ее. Никогда бы не подумала, что верного помощника сэра Гая беспокоила жизнь Робина!

– Отец говорил мне, что, когда он приезжал в Шервуд парламентером от Гисборна и Бэллона, Робин предложил ему остаться с нами. И у него было такое лицо, словно Робин одарил его милостью, о которой он мечтал, наверное, только в снах.

Они помолчали, потом Эллен спросила:

– Как там сейчас – в Веардруне?

По лицу Дэнису пробежала печальная улыбка:

– Тихо и светло – как в безлюдном соборе. Все говорят вполголоса и даже ходить стараются на цыпочках. Хорошо хоть уломали Эдрика снять траурные убранства! А то совсем было тошно.

– А что девочки? Неужели правда, что Реджинальд запретил всем, кто знал Робина и Марианну, даже напоминать о себе Гвен, не то что пытаться увидеть ее или малышку Лу?

– Правда, – тихо ответил Дэнис. – И он больше не Реджинальд для нас, Нелли. Он – его светлость граф Линкольн, сэр Реджинальд Невилл. На что Эдрик всегда был верным слугой Рочестеров, но и ему приказано слать отчеты из Веардруна не напрямую леди Гвендолен, а ее опекуну. Граф Линкольн и своей бабке отказал, предложив ей на выбор: вернуться в Уэльс или остаться в Веардруне. Леди Маред напомнила, что у него на воспитании не только Гвен и Лу, но и ее валлийские внуки – дети принца Ллевелина. Сэр Реджинальд даже слушать ее не стал.

– Надо же! – Эллен осуждающе поджала губы. – Никогда прежде не замечала в нем подобной жестокости! Неужели смерть Робина и Марианны настолько его изменила?

– Скорее, довершила перемены, которые с ним происходили, – задумчиво сказал Дэнис. – Он просто стал таким же, как Клэренс, и, как она, теперь тоже боится страданий и боли. Но, к чести графа Линкольна, в отличие от супруги он боится не за себя, а за Гвендолен и Луизу и свято уверен, что, отгородив девочек от прошлого, он спасет их.

– Может быть, он прав? Это мы, оглушенные болью, хотели бы утешиться хоть тем, что рядом с нами росли бы дети Робина и Марианны. А нужны ли мы девочкам? Луиза еще несмышленая малышка, она даже не будет помнить родителей. К чему обременять ее печалями прошлого, которого для нее и не было? Гвендолен еще тоже не слишком-то велика. Новые места, другие люди – она отвлечется и быстрее забудет о своем горе.

– Не знаю, – ответил Дэнис, – может быть. В любом случае, граф Линкольн не оставил выбора ни девочкам, ни нам.

Он бросил взгляд в окно, и Эллен поторопилась сказать:

– Оставайся ночевать, Дэн! Уже почти вечер, куда ты поедешь на ночь глядя?

Дэнис мог бы ответить, что до ночи еще далеко, а на дороге много постоялых дворов, но понял, что ей хочется, чтобы он побыл вместе с ней, и согласился. Она быстро собрала на стол незамысловатый ужин, и Дэнис решил встать пораньше и настрелять для Эллен какой-нибудь пернатой дичи, тем более что он привез ей еще один рот.

– Куда ты теперь направишься? – спросила Эллен, с грустной нежностью наблюдая, как Дэнис ест.

– В Лондон, – ответил Дэнис, и по жесткому прищуру его глаз она поняла, что ему понадобилось в Лондоне.

– Дэн, он наверняка укрылся при дворе короля. Тебе до него не добраться.

– А я не тороплюсь, – ответил Дэнис. – Рано или поздно я доберусь до него!

Эллен сокрушенно покачала головой:

– Не трать свои годы на месть, Дэнис! Она того не стоит, чтобы иссушить ею душу и положить ради нее жизнь.

– Месть – нет, а возмездие стоит, – сказал Дэнис так, что Эллен поняла: отговаривать бесполезно.

– Да и что мне делать в Веардруне? – помолчав, спросил Дэнис. – Бродить по нему в воспоминаниях? Смотреть, как плачет Тиль, стоит ей бросить взгляд на меня? Она и так за несколько дней постарела на добрый десяток лет.

Он задумался, постукивая пальцами по краю стола. Эллен, подперев рукой голову, долго смотрела на Дэниса грустным ласковым взглядом.

– Как же ты собираешься добраться до него? Ведь само твое имя закроет тебе любой подступ ко двору короля!

– Пока и не смогу добраться, – нахмурившись, ответил Дэнис. – Путь будет долгим. Граф Линкольн дал мне рекомендательное письмо, и на том спасибо.

– Чем оно тебе поможет и кто его станет читать? – с усмешкой возразила Эллен.

– Вот мне и надо вначале найти того, для кого рекомендация графа Линкольна будет иметь больше значения, чем мое имя, – сказал Дэнис.

Спать он отправился на сеновал. Расстелив плащ поверх пахучего колкого сена, Дэнис только разулся и снял с себя пояс и улегся в одежде, как был. Устав от долгой дороги и событий, на которые оказался богат уходящий день, он сразу провалился в глубокий сон.

****

Ему приснился отец. Дэнис увидел Вилла совсем молодым – моложе, чем тот был во время первого пребывания Дэниса в Шервуде, словно годы упали с его плеч. Вилл опустился на сено рядом с сыном и, улыбаясь, не сводя с него ясных, полных сдержанной нежности глаз, молча гладил Дэниса по голове, по лицу, а Дэнис, как котенок, подставлял голову под его ладонь, замирая от ласки отцовской руки.

Прикосновения Вилла исцеляли сердце Дэниса, освобождая от скопившейся горечи, изгоняя боль. Когда ладонь Вилла замерла на его щеке, Дэнис, боясь, что отец сейчас уйдет так же внезапно, как появился, лег головой ему на колени и крепко обхватил руками стан Вилла. Ему отчаянно хотелось побыть рядом с отцом еще хотя бы совсем немного, но он понимал, что не в силах удержать Вилла и тот пробудет с сыном столько, сколько решит сам.

– Все, мой мальчик, хватит, – услышал он голос отца и, когда повернулся к нему лицом, замерев от мысли, что Вилл сейчас все-таки уйдет, увидел улыбку в медовых глазах и понял: отец говорит о другом.

– Довольно горевать, изводя себя воспоминаниями, которые только ослабляют тебя, – продолжал говорить ему Вилл. – Вспоминай лишь о том, что принесет тебе радость и заставит улыбнуться. У тебя начинается своя жизнь, Дэн, – взрослая, самостоятельная жизнь мужчины. Боль прежних дней – груз, ненужный тебе. Оставь его за порогом, не бери с собой.

Дэнис улыбнулся, кивнул и, снова прижавшись щекой к ладони отца, закрыл глаза. Пусть жизнь, о которой сказал отец, начнется с рассвета, а пока ему было так хорошо вновь почувствовать себя маленьким мальчиком в сильных объятиях отца – самых надежных, которым подвластно защитить от всего мира! Вилл усмехнулся и, склонившись над сыном, дотронулся губами до виска Дэниса:

– Благословляю тебя, сынок! А теперь мне пора.

– Отец! – умоляюще прошептал Дэнис, прижимаясь губами к ладони Вилла.

– Перестань, ты уже не тот мальчишка, каким был, когда я впервые взял тебя в Шервуд, – с улыбкой в голосе ответил Вилл и ласково встрепал сыну волосы. – Еще одно, Дэнис. Ты помнишь, как создавать магический круг?

– Конечно! Ведь ты научил меня, – ответил Дэнис. – Правда, мне еще ни разу не приходилось творить его.

– Вот и пришло время применить мою науку на деле. Ты ведь понимаешь, о чем я?

– Да, отец, понимаю и сделаю так, как ты учил.

Дэнис хотел спросить отца о Робине и Марианне, но Вилла уже не было рядом. Он глубоко вздохнул и проснулся. Впервые за минувшие дни – кровавые, страшные – у него на сердце было легко и спокойно. Ночная мгла только начинала светлеть, но Дэнис не стал ждать, пока рассветет. У него было много дел – и никаких причин, чтобы откладывать начало нового дня.

****

Эллен, проснувшись на рассвете, едва успела привести себя в порядок, проверить раны Джеффри и помочь ему с утренними надобностями, как Дэнис уже вернулся из леса со связкой из пяти диких гусей. Сам он был собран, деловит и свеж, полон сил и готовности отправиться в путь. Пока Эллен готовила ему завтрак, Джеффри слабым движением руки поманил Дэниса к себе.

– Рад, что ты очнулся, – сказал Дэнис, присаживаясь рядом на край постели. – Иначе так и пришлось бы уехать, не сказав тебе ни слова благодарности.

– Ничего, я бы не остался в обиде на тебя, – усмехнулся Джеффри и тут же поморщился от боли в щеке.

Глядя на него, грозного командира дружины Гисборна, Дэнис не удержался от улыбки. Слишком забавно он выглядел в повязке, что плотным слоем обхватывала голову, закрывая половину лица, и увенчивала макушку Джеффри изящным бантиком, в который Эллен завязала кончики узких полотняных полос. Проследив взгляд юноши и догадавшись, что насмешило Дэниса, Джеффри понимающе хмыкнул:

– Конечно, подпусти женщину к мужчине, когда у него нет сил, и она тут же сотворит из него посмешище!

– Смотри, не обижай Эллен! – спрятав улыбку, предупредил Дэнис.

– Я сейчас и кошку не смог бы обидеть! – с кривой улыбкой ответил Джеффри и, став серьезным, сказал: – Хоть я вчера и был слишком плох, но все же смог отчасти расслышать, о чем ты поведал хозяйке. Подожди с отъездом, дай мне время окрепнуть и подняться на ноги.

– Зачем? – спросил Дэнис, внимательно глядя на него.

– Я отправлюсь с тобой и помогу тебе, – твердо сказал Джеффри.

Когда Дэнис медленно покачал головой, отказываясь от его предложения, Джеффри нащупал руку юноши и сжал ее со всей силой, на которую был способен.

– Даже сейчас ты не представляешь, насколько хитер, хладнокровен и опасен Брайан де Бэллон! Ты слишком юн и неопытен, чтобы встретиться с таким врагом в одиночку. Только он узнает о том, что ты где-то рядом, – ты и моргнуть не успеешь, как он позаботится о твоей смерти!

– Нет, – непреклонно ответил Дэнис. – Я уеду сегодня же, сейчас. Прежде чем Бэллон услышит обо мне, пройдет достаточно времени, чтобы я и повзрослел, и набрался опыта.

Глядя на его спокойное лицо, выражавшее всю ту же непреклонность, Джеффри угрюмо спросил:

– Почему ты отказываешься от моей помощи? Я ведь вижу, что ты не испытываешь ко мне ни ненависти, ни враждебности!

– А должен бы! – усмехнулся Дэнис. – До сих пор помню, как ты держал нож у моего горла, когда я мальчишкой угодил в руки твоего господина, и он торговался с лордом Робином, меняя свою жизнь на мою.

– Но я даже не поцарапал тебя.

– Потому что он не дал тебе такого приказа.

– И не пришлось бы давать, – спокойно ответил Джеффри и бросил на Дэниса быстрый взгляд. – Неужели у тебя были сомнения в том, что твоя жизнь значит для графа Роберта много больше, чем возможность свести счеты с сэром Гаем?

– Вижу, ты неплохо изучил моего крестного! – заметил Дэнис и, глядя на Джеффри, спросил так, словно обвинял во всех смертных грехах: – Как ты мог служить ему столько лет?! Если бы я не узнал тебя немного за последний месяц, то не удивлялся бы. А сейчас я не понимаю, как ты мог? Да еще с такой преданностью!

Джеффри с тяжелым вздохом откинулся на подушку и посмотрел мимо Дэниса в никуда.

– Слишком долго объяснять, а сил у меня сейчас мало, – сказал он, перевел взгляд на Дэниса и печально улыбнулся. – Радуйся, что тебе никогда не доведется испытать привязанность к тому, кто не соткан сплошь из достоинств.

– А в Гае Гисборне было хотя бы одно хорошее свойство? – осведомился Дэнис. Сузив глаза, он пристально посмотрел на Джеффри и тихо спросил: – Скажи, почему ты дал им уйти из Ноттингемского замка? Не поднял тревогу? Ты понимаешь, о чем я?

– Да, – так же тихо ответил Джеффри.

– Ведь именно Хьюберт, доводившийся тебе сводным братом, привез письмо сэра Реджинальда в Шервуд. Значит, он получил его от тебя, ни от кого другого! Ты все понимал, но ни шаг не отступил от приказа сэра Гая! Отец говорил, что ты тоже был рядом, когда ее пытали. Все видел от начала и до конца, но не думаю, что ты хотя бы слово сказал в ее защиту!

– Мое слово в тот час не имело никакого значения, – глухо ответил Джеффри. – Оно бы ничем не помогло леди Марианне, только усилило бы ярость сэра Гая.

– Тогда почему же потом, столкнувшись с лордом Робином и его друзьями лицом к лицу, ты просто отступил в сторону и сделал вид, что ничего не заметил? Ведь их было всего шестеро, не считая самой Марианны!

Джеффри утомленно закрыл глаза. В его памяти та давняя ночь ожила столь отчетливо, что у него в ушах снова зазвучали стук топоров и визг пил мастеровых, которые сооружали эшафот. Он как наяву увидел лицо лорда Шервуда, застывшее в запредельном напряжении, его глаза, казавшиеся черными, и отблески факелов в этих глазах, впившихся в него безмолвным взглядом. Прядь светлых волос, выбившаяся из-под плаща, который укрывал ношу, лежавшую на руках лорда Шервуда…

– Сэр Гай был уверен, что он не станет так просто сдаваться, а непременно отважится на какую-нибудь дерзкую выходку, – шевельнулись губы Джеффри. – Я полностью разделял его уверенность и только гадал, что же предпримет граф Роберт. Но когда я столкнулся с ними в воротах и узнал его… Когда он вот так вышел и встал передо мной! Настолько отчаянно бесстрашной вылазки в Ноттингем от него не ждали ни сэр Гай, ни я сам. Он вызвал у меня такое восхищение, что выдать его казалось мне кощунством, худшим из предательств, хотя я служил не ему. И леди Марианна… Если мое молчание было единственным, чем я был в силах помочь спасти ее от костра, то мог ли я поступить иначе?

Он в упор посмотрел на Дэниса, и тот, прочитав все недосказанное в серых, как пасмурное небо, глазах Джеффри, отвел взгляд и молча кивнул.

Эллен коснулась ладонью лба Джеффри и нахмурилась:

– Жар! Этого я и опасалась. Значит, все-таки воспаления не избежать! – она опустила глаза на Джеффри и постаралась улыбнуться как можно ободряюще: – Готовься к борьбе! Теперь все будет зависеть не только от лекарств и моего умения, но и от того, как сильно ты захочешь жить.

Он посмотрел на нее с таким волнением, словно из взрослого, повидавшего жизнь мужчины превратился в ребенка:

– Как скоро я умру? Мне важно знать!

Рассмеявшись, Эллен не выдержала и, успокаивая, провела ладонью по его щеке, не пострадавшей от медвежьих когтей. Но ее лицо, когда она вышла провожать Дэниса, стало таким встревоженным, что Дэнис спросил:

– С ним все обойдется, Нелли?

Эллен в ответ задумчиво покачала головой.

– Надеюсь! Жар слишком быстро растет! – она бросила взгляд на Дэниса и с раздражением воскликнула: – Ну что ты так смотришь на меня? Я не волшебница. У меня нет знаний Робина или Марианны, а ты мне все равно ничем не поможешь. Сделаю все, что в моих силах. Лишь бы он сам не сдался!

Чтобы как-то отвлечь ее, Дэнис сказал, что в Веардруне появился еще один ребенок, и, когда Эллен вопросительно подняла брови, пояснил:

– Моя сестричка Вильямина. Тиль сама пригласила Мартину вместе с дочерью в Веардрун. Сказала, что у них нет причин для вражды, если уж довелось любить одного мужчину, а дочь Рочестера должна воспитываться в Веардруне. Граф Линкольн тоже был доволен, что Мартина с детьми покинет его резиденцию. Скажу тебе, что появление малышки Вил вызвало сильное оживление у всех обитателей Веардруна! – и Дэнис расхохотался.

– Что тебя так развеселило в этой истории? – спросила Эллен, невольно заулыбавшись, настолько заразительным был смех Дэниса.

– То, как все обомлели, едва увидев Вильямину.

– Она так сильно похожа на отца?

– Нет, Нелли, на деда, – продолжал веселиться Дэнис. – Уж глаза-то ей точно достались в наследство от графа Альрика.

Эллен с недоумением посмотрела на юношу и, вдруг догадавшись, ахнула, прикрыла ладонью рот и рассмеялась.

– Крестный рассказывал, что сам был ошеломлен, когда впервые увидел ее! Думал, как ему объясняться с Марианной, когда та увидит малышку Вил. Если бы не темные волосы, Вильямину можно было бы смело признать за родную сестру Гвендолен – так они похожи. К тому же и возраст у них почти одинаковый – разница ровно такая, какая была между отцом и крестным.

– И как же Гвен отнеслась к новой сестричке, да еще похожей на нее? – смеясь, спросила Эллен.

Дэнис вздохнул и перестал улыбаться.

– Они не увиделись друг с другом, – сказал он. – Мартина покинула Стэйндроп раньше, чем граф Линкольн привез туда Гвендолен, а приехала в Веардрун, когда они уже уехали.

Он подозвал вороного и стал седлать его.

– Почему ты взял себе Воина, а не Эмбера? – полюбопытствовала Эллен.

– Эмбера я оставил Корвину, как и отцовский меч, – ответил Дэнис. – Да и кто, кроме меня, смог бы ездить на Воине? Он больше никого к себе не подпускает.

– Корвин еще слишком мал для такого рослого коня, как Эмбер, – грустно улыбнулась Эллен.

– Нет, – усмехнулся Дэнис, и в его глазах мелькнула гордость за младшего брата, – Корвин так не считает, и Эдрик с ним согласен. Он уже начал учить Корвина ездить верхом, и именно на Эмбере. А тот ходит под братом так, словно вместе с Эдриком приглядывает, как бы Корвин невзначай не соскользнул с него. Они подружатся – Корвин и Эмбер!

Закончив седлать Воина, Дэнис прикрепил к седлу дорожную сумку, ножны с мечом, колчан с луком и стрелами, забросил в седло плащ. Сборы были закончены. Он повернулся к Эллен и положил ладони ей на плечи:

– До встречи, Нелли! Успей до зимы перебраться в Веардрун. Желаю тебе успеха в лечении нашего гостя. Я буду скучать по тебе.

– Береги себя! – взволнованно ответила Эллен, крепко обняв юношу. – Давай о себе знать! И удачи тебе во всем, Дэн!

Он улыбнулся, поцеловал ее в лоб, как старший младшую, и вскочил на коня. Воин негромко заржал, словно тоже прощался с Эллен, и понес Дэниса коротким галопом по тропинке. Эллен смотрела им вслед и махала рукой, пока конь и всадник не скрылись за деревьями.

Теперь для Дэниса в Шервуде оставалось только одно место, куда ему надо было попасть, и одно дело, которое он должен был сделать. Увидев на пригорке россыпь цветов – последних цветов минувшего лета, Дэнис спрыгнул с коня и нарвал большую охапку, столько, сколько мог унести. Не садясь в седло, он дошел до березовой рощи.

Стоило ему миновать первый ряд тонких белых стволов, как его окружили тишина и прозрачная тень. Птичий щебет остался за спиной, и только легкий шелест берез нарушал безмолвие, царившее в роще. Часть цветов Дэнис положил на могилу матери и сестры и, недолго постояв, подошел к двум другим могилам. Одна уже поросла травой, а вторая была совсем недавней. Но обе были отмечены надгробными камнями, о чем позаботился Джон, как и об именах, высеченных на каждом камне. Джон предпочел родовым именам те, под которыми их знали в Шервуде. На камне Вилла было высечено: «Скарлет». Сначала он носил это имя как доставшееся от матери, а потом все забыли об этом, когда Вилл оправдал значение имени беспощадностью к врагам³. На камне, вкопанном в землю в изголовье могилы Робина и Марианны, тоже были только их имена и титулы – не графские, а другие, настоящие: «Лорд и леди Шервуда».

Остановившись между могилами, Дэнис тихо сказал:

– Здравствуй, отец! И ты здравствуй, крестный! Тебе, леди Мэри!

И он рассыпал цветы так, чтобы они укрыли всю могилу Робина и Марианны. Бесшумно опустившись на траву, Дэнис долго сидел между дорогих его сердцу могил. Но в его душе больше не было прежнего отчаяния – оно сменилось светлой печалью.

Воин дотронулся до плеча Дэниса, заставив очнуться. Дэнис погладил вороного по широкой скуле и поднялся на ноги. Подойдя к камню с именем Вилла, он обнял его. Надгробный камень холодил щеку, а Дэнису чудилось тепло отцовского плеча.

– Я помню наш разговор этой ночью, отец, – прошептал он. – Будь спокоен за меня: все останется за порогом. И сейчас я сделаю то, что ты мне велел.

Дэнис выпрямился, углубился внутренним взором внутрь собственной души и впервые в жизни обратился к силам и знаниям, которые требовались ему, чтобы заключить место упокоения шервудских стрелков в магический круг. Что бы ни случилось, отныне никто и никогда не сможет проникнуть в эту рощу со злым умыслом, посмев потревожить сон лорда и леди Шервуда и тех, кто лежит рядом с ними.

Завершив создание магического круга, Дэнис приложил пальцы к губам и дотронулся рукой до камня с именами Робина и Марианны. Ему почудилось, что к его лбу ответно прикоснулись теплые губы, послышался нежный и ласковый голос:

– До свидания, мальчик! Спасибо тебе за цветы.

Он провел по лицу ладонью, и голос Марианны растаял в воздухе, улетев дуновением ветра. Взяв коня за повод, Дэнис вывел его из рощи. Проверив еще раз, надежно ли прикреплены к седлу меч в ножнах, колчан и сумка, он легким движением вскочил на коня, и Воин заплясал под ним, готовый сорваться в галоп. Путь предстоял долгий, и Дэнис не торопясь, обстоятельно натянул на руки перчатки, расправил поводья и, вскинув голову, посмотрел вперед ясными, чуть прищуренными глазами, словно брал далекий прицел.

– Ну что ж, Брайан де Бэллон! – сказал он. – Где бы ты ни был, каким бы могущественным ты ни стал, я найду тебя. И тогда ты вспомнишь о своем преступлении! Ты сам вынес себе приговор, а я позабочусь, чтобы он был исполнен.

Дэнис кольнул шпорами вороного, и тот понес его резвым галопом по тропинке, что вела к речному броду, а после него к дороге, которая за Ноттингемом сливалась с другой – широкой и оживленной дорогой в Лондон.

Лондон

Глава первая

– Король Иоанн принял решение объявить победителем турнира благородного рыцаря Брайана де Бэллона!

Герольд немного выждал, вскинул руку, обрывая пронзительное пение труб, и продолжил:

– Сэр Брайан! Вам предлагается назвать имя дамы, из рук которой вы желали бы получить венец доблести!

Брайан де Бэллон, восседавший на могучем гнедом коне, выслушал слова герольда с горделивым и властным видом и, когда тот смолк, почтительно поклонился королю. Сняв шлем, который немедленно забрал побежавший к нему оруженосец, Бэллон с наслаждением подставил лицо теплому весеннему ветру – намокшие от пота прядки волос прилипли к его лбу. Он медленным взглядом обвел помосты, украшенные полотнищами с английскими львами и пестревшие пышными нарядами знатных дам и девиц. Неторопливо, не поступаясь ни единой минутой триумфа, завоеванного сегодня в неоднократных поединках, Бэллон наконец обернулся к герольду. Он уже собирался назвать имя избранной им дамы, как вдруг над ристалищем пролетел звонкий возглас:

– Остановитесь!!!

В голосе звучали тревога и волнение, словно все те, кто наслаждался зрелищем турнира, слепо и сообща готовились завершить праздничный день чудовищной и непоправимой ошибкой.

– Государь! Благородные лорды и дамы! Неужели венец доблести увенчает голову человека, который низостью и подлостью запятнал звание рыцаря?!

Над помостами прокатился гул удивленных возгласов. Ошеломленный тем, что услышал, Бэллон обернулся на голос. На галерее, примыкавшей к королевскому помосту, стояла девушка. Выпрямившись во весь рост, она указывала рукой на Бэллона, не обращая внимания на устремившиеся к ней взоры.

– Кто ты такая, леди?! – с удивлением спросил Бэллон, тщетно пытаясь разглядеть лицо девушки, скрытое тонкой прозрачной вуалью. – В чем ты обвиняешь меня перед королем?! Я не знаю тебя!

– Да, сэр Брайан, – долетела до него легкая усмешка, – ты не знаешь меня. Зато я тебя знаю!

Ряды гостей охватило волнение: настолько уверенно и твердо звучал голос девушки. Былой триумф Бэллона, обещанная ему королем награда – до времени все оказалось забытым. Никто и никогда прежде не бросал подобных обвинений прилюдно, перед всем двором короля Иоанна, в присутствии самого короля.

Король подозвал к себе герольда и вполголоса сказал ему несколько слов. Выслушав приказ, герольд поспешил на галерею, где была девушка.

– Леди, кем бы вы ни были! Король приказывает вам немедленно предстать перед ним и дать объяснения столь дерзкому поступку.

Не смутившись и в самой малости, девушка склонила голову с истинно королевским достоинством. С места по ее правую руку поднялся мужчина, в котором герольд сразу узнал благородного графа Линкольна. Предложив девушке руку, граф Линкольн подвел ее к королевскому помосту. Очутившись перед Иоанном, девушка вместо обычного реверанса преклонила колено, и Бэллон, не сводивший с нее глаз, понял, что его обвинительница – не просто благородная девица. Она – вассал короля.

– Кто вы, леди? – спросил Иоанн, устремив на девушку властный взгляд, и сделал ей знак подняться. – В чем вы обвиняете сэра Брайана де Бэллона?

Опираясь на руку графа Линкольна, девушка выпрямилась и без страха или смущения посмотрела Иоанну прямо в глаза. Прозрачная дымка вуали скрадывала ее черты, но Иоанн – ценитель женской красоты – отдал должное и тому, что смог различить: изящный очерк скул, большие глаза, тяжелая россыпь длинных светлых волос.

– Государь, позвольте представить вам мою племянницу и воспитанницу леди Гвендолен Рочестер, графиню Хантингтон, – сказал граф Линкольн, сопроводив свои слова сдержанным поклоном.

– Леди Гвендолен Рочестер? – перепросил Иоанн и окинул девушку куда более внимательным взглядом. – Так что же послужило причиной ваших обвинений, леди Гвендолен? Такие слова, да еще сказанные прилюдно, сильно задели доброе имя Брайана де Бэллона.

Девушка откинула с лица вуаль. Обернувшись к Бэллону, она протянула к нему руку и во всеуслышание заявила:

– Брайан де Бэллон! Перед лицом нашего милостивейшего короля и собравшихся здесь знатных господ я, леди Гвендолен Рочестер, графиня Хантингтон, обвиняю тебя в том, что без малого восемь лет назад ты подло убил моего отца – графа Роберта Рочестера и леди Марианну Рочестер – его супругу и мою мать!

– Роберт Рочестер? – медленно повторил Бэллон и бросил взгляд в сторону Иоанна. – Государь, с каких пор в Англии стали обвинять честных людей в убийстве тех, кто объявлен вне закона?

Этот вопрос только усилил гул голосов. Зрители турнира оживленно переговаривались между собой. Королевский двор давно не был свидетелем подобного скандала. Сначала отказ юной леди Рочестер признать за Брайаном де Бэллоном право именоваться рыцарем, следом из небытия проступило почти забытое имя мятежного графа Хантингтона.

– Да, мой отец был объявлен вне закона, – не смутившись ни на мгновение напоминанием Бэллона, подтвердила девушка. – Но ты убил его, зная, что наш милостивый государь Иоанн даровал прощение моему отцу. Единственная свидетельница твоего преступления перед смертью рассказала, как ты похвалялся перед леди Марианной в том, что знал о помиловании графа Хантингтона, которого подло убили по твоему приказу и с твоей помощью. А потом ты убил и саму леди Марианну. Нарушив слово, данное графу, поправ все понятия чести, ты сам, собственной рукой застрелил мою мать!

Силясь преодолеть смятение, в которое его поверг гнев, нараставший в голосе Гвендолен, Бэллон в растерянности посмотрел на Иоанна. Но король ответил холодным взглядом и осведомился так, словно был поражен тем, что услышал:

– Все это правда, сэр Брайан? Вы признаете обвинения, которые вам предъявила леди Гвендолен Рочестер?

Бэллон понял, что напомнить Иоанну о его собственном приказе значило бы немедленно подписать себе смертный приговор. Он горько пожалел, что оставил в живых настоятельницу монастыря. Болтливую старуху, должно быть, охватил приступ раскаяния, и вот он стоит перед королем и титулованной девчонкой, которая терзает его ледяным взглядом синих глаз. Словно ему было мало снов, в которых его преследовал подобный взгляд точно таких же глаз! Король не заступится, и Бэллон мог рассчитывать только на себя. Общее молчание собравшихся лордов и дам подсказало ему, что с каждой секундой его замешательства симпатии двора все больше и больше склоняются в пользу юной графини Хантингтон.

– Ложь! – обрел он наконец голос и впился глазами в лицо Гвендолен. – Все, от первого до последнего слова! О том, что Роберт Рочестер получил помилование, я узнал только через несколько дней после его смерти. Я всего лишь исполнил долг, преследуя того, кому отказывали в защите английские законы.

– А леди Марианна? – ровным голосом осведомился граф Линкольн. – Какой закон нарушила она, что ты убил и ее, сэр Брайан, да еще собственноручно?

– Боже милостивый! – воскликнула королева. – Неужто, сэр Брайан, вы – мужчина и рыцарь – осмелились поднять руку на слабую женщину?!

– Леди Марианна! – выдохнул Бэллон и с затаенной мольбой о помощи посмотрел на короля. – Государь, разве при дворе были мало наслышаны об этой женщине?!

Иоанн равнодушно пожал плечами, всем своим отчужденным видом давая понять, что не намерен и в малости помочь ему отвести обвинения юной графини Хантингтон.

– Я упомянула о том, что ты оставил в живых свидетеля, – ледяным голосом отчеканила Гвендолен. – Настоятельница монастыря присутствовала при том, как твои ратники вместе с тобой убили графа Роберта Рочестера. А ведь граф отказался от сопротивления ради спасения леди Марианны, добровольно сложил оружие, чтобы сдаться тебе. Но ты заявил ему, что не примешь его сдачу, когда он уже был безоружным!

– Безоружным?! Ваш отец?! – по губам Бэллона пробежала ироничная усмешка. – Уверяю вас, юная леди, что он был вооружен и оказал достойное сопротивление, прежде чем с ним удалось справиться!

– Да, – с горечью ответила Гвендолен, – после того как ты не пожелал принять его сдачу, все, что мог сделать мой отец, – умереть в сражении, как и подобает воину. Но твои люди одолели его только тогда, когда ты предательски прострелил ему руку, чтобы он выронил меч.

– Ваш отец был объявлен вне закона! – прорычал Бэллон, взбешенный прилюдным рассказом о его былых деяниях.

Этому рассказу внимали все, затаив дыхание. Того, что уже сказала Гвендолен Рочестер, было достаточно, чтобы тот, кто подал бы Бэллону руку, рискнул тем самым потерять уважение цвета английской знати.

– Ты знал о том, что граф Хантингтон был помилован и восстановлен в правах, – с беспощадной улыбкой Гвендолен отмела довод Бэллона и попытку обелить себя. – Настоятельница до единого слова слышала все, что ты говорил леди Марианне над телом моего отца, как хвастался перед ней своей подлостью. Она свидетельствовала, что именно ты застрелил из арбалета леди Марианну, а моя мать не была объявлена вне закона, не угрожала тебе оружием. Она была больна и совершенно беззащитна, но тебя не остановило даже это обстоятельство!

– Где же ваша свидетельница, леди? – с кривой усмешкой поинтересовался Бэллон, невольно отметив, какая тишина воцарилась на ристалище: все боялись упустить хотя бы слово из тех, которыми обменивались Бэллон и Гвендолен.

– Она умерла, не найдя в себе сил пережить соучастие в твоем преступлении, сэр Брайан.

– А! – и Бэллон, к которому немедленно вернулось самообладание, расхохотался.

– Но перед смертью успела поведать о твоем подлом деянии, – договорила Гвендолен.

– Кому? Вам?! – уже с откровенной издевкой спросил Бэллон и посмотрел на Иоанна. – Государь! Леди Гвендолен Рочестер обвинила меня голословно. У нее нет никаких доказательств, и я требую для нее наказания за клевету, которую она совершила в присутствии вас, королевы, благородных лордов и дам!

Иоанн перевел взгляд на Гвендолен и вопросительно поднял бровь. Гвендолен в ответ стремительно преклонила колено и припала губами к руке короля.

– Государь! Я взываю к вам о справедливости! Единственная свидетельница давно мертва, но я призываю в свидетели Господа и прошу вас о Божьем суде!

Выслушав ее просьбу, Иоанн откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на Бэллона, потом на графа Линкольна, который ответным взглядом поддержал просьбу племянницы. Даже Уильям Лонгспи, граф Солсбери, его брат, в преданности которого Иоанн не сомневался, всем видом выражал согласие с юной графиней Хантингтон. А о графе Пембруке, которого почитали образцовым рыцарем во всей Европе, и говорить не приходилось!

– Что ж, пожалуй, это неплохой способ разрешить спор сэра Брайана и леди Рочестер, – наконец сказал Иоанн. – Быть по сему!

Он кивнул Гвендолен, и она поднялась, не сводя с Брайана де Бэллона глаз, синь которых выстудил лед. Ее губы сложились в торжествующую улыбку – она долго, очень долго ждала этого дня!

– Сэр Брайан, леди Гвендолен! Я назначаю Божий суд оружием, и он состоится завтра после утренней мессы, – провозгласил Иоанн. – Леди Гвендолен, кого вы изберете своим защитником?

– Государь, у меня есть защитник, который выступит против сэра Брайана от моего имени, – незамедлительно ответила Гвендолен.

– Вы уверены в том, кого избрали? – спросил король. – Сэр Брайан – искушенный боец. Вы сами могли сегодня убедиться в его ратном умении!

– Да, но я убедилась и в том, что он не превосходит ни воинским искусством, ни отвагой моего защитника, – заявила Гвендолен.

Король посмотрел на нее долгим взглядом и сделал знак, позволяя Гвендолен и графу Линкольну удалиться. Когда Гвендолен, опираясь на руку дяди, покинула королевский помост, Бэллон, спрыгнув с коня, преградил ей дорогу.

– Хотел бы я знать, леди Гвендолен, кто из моих врагов решил напомнить о том, что я и сам уже начал забывать? – с нескрываемой злобой спросил он.

Холодный взгляд графа Линкольна держал Бэллона на расстоянии от графини Хантингтон. Она же, услышав вопрос, усмехнулась.

– У тебя много врагов, Брайан де Бэллон, – подтвердила она, устремив на него пронизывающий насквозь взгляд. – Но я – не орудие в чужих руках. Все эти годы у тебя был враг, который ненавидел тебя больше остальных, который желает твоей смерти как самого высшего блага!

– Кто же это? – недоверчиво усмехнулся Бэллон.

– Я, – ответила Гвендолен и вдруг сделала шаг в сторону Бэллона. – Посмотри в мои глаза, убийца! Ты солгал, утверждая, что обо всем забыл. А как часто ты видел во сне такие же глаза, как сильно их взгляд терзал твою прокаженную совесть?

– Волчье отродье! – пробормотал Бэллон, заслоняя лицо ладонью и отступая от Гвендолен. Он вдруг повел взглядом в сторону королевского помоста и спросил: – Если вы так жаждете отомстить за смерть родителей, если вам известно все, что услышала от меня мать Элинор, почему же вы, бесстрашная леди Гвендолен, ограничились обвинениями только в мой адрес? Ведь я всего лишь слуга короля!

Гвендолен стремительно обернулась к графу Линкольну.

– Что сделал король?! – отрывисто спросила она, впившись взглядом в бесстрастное лицо графа Линкольна.

Реджинальд брезгливо посмотрел на Бэллона и крепче сжал руку племянницы.

– Разве ты не видишь, Гвен, что этот человек настолько утратил представление о чести, что боится сам отвечать за совершенную им подлость? Он просто хочет сейчас отомстить тебе и навлечь на тебя гнев Иоанна, если ты обратишься к королю с подобным вопросом. Ты – в силу титула – вассал короля, Иоанн – твой сюзерен, и у тебя нет оснований нарушать вассальную присягу, которую я приносил королю от твоего имени. Идем! Тебе не о чем говорить с клятвопреступником и убийцей!

Когда они были в барке, которая скользила по глади Темзы, устремившись к дому графа Линкольна, Реджинальд подозвал к себе высокого широкоплечего человека. Он и прежде был все время неподалеку от графа и, прежде всего, от Гвендолен, но оставался незаметным как для них, так и для остальных. На нем поверх одежды было такое же сюрко с гербом графа Линкольна, как и на ратниках, но под полотняным сюрко не было кольчужного. По знаку Реджинальда он сел на скамью напротив графа и молча устремил на него бесстрастный взгляд темно-серых глаз.

– Ты все слышал и видел, – сказал Реджинальд и, получив в ответ безмолвный кивок, посмотрел вперед, на нос барки, где Гвендолен, опустив пальцы в воду, ловила упругое течение речных потоков.

«Разговаривает с рекой», – понял Реджинальд и усмехнулся с едва заметной печалью: для него разговор с природой окончательно стал невозможным. Даже с помощью племянницы он ничего не мог понять из ответов стихий, хотя они слышали его, как и прежде.

– Не своди глаз с леди Гвендолен, не отходи от нее ни на шаг, – приказал Реджинальд, вновь посмотрев на того, кто сидел перед ним. – Тебе хорошо известно, на что способен Брайан де Бэллон, Джеффри. Я не хочу, чтобы прямо сегодня ее нашли мертвой в моем же саду или утром в ее собственной постели.

– Вы можете быть спокойны, ваша светлость, – заверил Джеффри. – Я буду рядом с леди Гвендолен как обычно.

Реджинальд внимательно посмотрел на личного охранника племянницы и, проникнувшись его уверенностью, потрепал Джеффри по руке. Тот склонил голову в поклоне и через миг был рядом с Гвендолен, за ее спиной.

– Чего тебе? – не оборачиваясь, спросила Гвендолен.

– Вам следует уйти с палубы, госпожа.

Она обернулась, смерила Джеффри не слишком теплым взглядом и осведомилась:

– Почему?

– Чтобы уберечься от стрелы, которая может сразить вас как с берега, так и с любой лодки, – ответил он и подал ей руку, помогая подняться. – Бэллон – человек действия. Знай он, кто завтра сразится с ним от вашего имени, опасность грозила бы прежде всего вашему защитнику. Но вы не открыли имя, поэтому у него один выход – убить вас до Божьего суда.

– Тем самым он обесчестит себя уже окончательно! – усмехнулась Гвендолен, но поднялась на ноги, не приняв помощь Джеффри.

Он немедленно встал так, чтобы закрыть ее собой от прицела возможного лучника, и прикрывал Гвендолен, пока они не оказались на корме, под навесом, надежно закрывшим и Гвендолен, и Джеффри от посторонних глаз.

– Вы ошибаетесь, госпожа, – сказал Джеффри. – Если вы умрете до Божьего суда, дело будет представлено таким образом, что вас саму сразила Господня кара за наветы, которые вы возвели на Бэллона перед лицом короля.

– Король не поверит! – рассмеялась Гвендолен. – Никто не поверит!

– Поверят – не поверят, нет разницы, – стоял на своем Джеффри. – У короля появится превосходный повод замять дело, представив вашу смерть именно таким образом.

– И ты считаешь, что король так поступит? – недоверчиво спросила Гвендолен.

Джеффри в ответ пожал плечами:

– Не сомневаюсь в этом. Вы понравились королю, но дело, с которым вы к нему обратились, – нет.

– Почему? – нахмурилась Гвендолен, вспомнив намеки Бэллона и ответ на них, данный ее дядей. – Ты можешь мне что-то рассказать о короле Иоанне, Джеффри?

Старшая дочь лорда Шервуда так редко обращалась к нему по имени, что он едва не растаял и не открыл ей то, что от Гвендолен все скрывали по приказу графа Линкольна. Но, наблюдая сегодня за ней, увидев, с какой дерзостью и отвагой она призвала к ответу Бэллона, Джеффри представил себе, как эта дерзость обрушится на короля, и благоразумно умолчал.

– Король прежде всего политик, леди Гвен, а не романтик, – сказал он. – Вы думаете, что он согласился на Божий суд потому, что вместе с вами решил поискать справедливость? Нет, госпожа, не заблуждайтесь! Только то, что вы обвинили Бэллона прилюдно, заставило Иоанна удовлетворить вашу просьбу. На короля смотрели сотни глаз, и ему было просто некуда деться. А если с вами что-нибудь случится до завтрашнего поединка, Иоанна будет заботить, как распорядиться вашим титулом и владениями, и только.

– Разве их не унаследует моя сестра? – спросила Гвендолен.

– А разве ваша сестра не сможет передать их тому, кого король выберет ей в супруги? – парировал Джеффри. – Это вы всемерно защищены заботами вашего отца, а леди Луиза окажется целиком во власти Иоанна. Поэтому будьте осторожны, следуйте каждому моему совету и немного потерпите мое общество.

На последних словах Джеффри позволил себе усмешку, не скрывая, что прохладное отношение Гвендолен для него не является тайной. Гвендолен положила руку поверх его руки и миролюбиво сказала, сделав над собой некоторое усилие:

– Послушай, Джеффри! Мне действительно не слишком приятно изо дня в день видеть тебя, помня, кому ты служил и с кем воевал по долгу своей службы. Но тебе не следует думать, что я отношусь к тебе враждебно или неприязненно. Я все эти годы наблюдаю за тобой и вижу, с какой заботой ты относишься к моей сестре и ко мне. Особенно мне очевидна твоя преданность Луизе, и она искупает в моих глазах почти все, что ты сделал в прошлом.

Джеффри выслушал ее, сохраняя на лице прежнее бесстрастное выражение, но в его темно-серых глазах мелькнула признательность. Он склонился над поданной ему рукой Гвендолен, почтительно прикоснулся к ней губами и, выпрямившись, сказал:

– Я благодарю вас, моя леди, за добрые слова, что вы сейчас сказали. А теперь выслушайте то, что скажу я, и обещайте последовать моим словам беспрекословно! – и уже строгим, не терпящим прекословия тоном он стал говорить, что считал нужным сделать для защиты Гвендолен: – Сегодня не будет прогулок в саду. Я сам закрою в ваших покоях все окна, и вы не откроете ни одного из них! Вы даже близко не подойдете к закрытым окнам! И ночью я буду нести дежурство в ваших покоях. Конечно, в присутствии ваших служанок, которые останутся ночевать в вашей спальне.

Когда он замолчал, Гвендолен с грустной улыбкой покачала головой:

– Ну что ты за человек, Джеффри! Стоило мне впервые за все годы от чистого сердца сказать тебе доброе слово, как ты тут же превратился в тирана!

Заметив, что он не сводит с нее требовательного взгляда, она вздохнула:

– Хорошо, я сделаю все, как ты сказал. Только, охраняя меня, не забудь о Луизе.

Джеффри рассмеялся, и его суровое лицо изменилось самым чудесным образом: оно стало мягким, даже нежным, а в глазах зажегся свет неподдельной и бесконечной любви к той, о ком они сейчас говорили.

– Я более чем уверен, леди Гвен, что леди Луиза сумеет сделать так, чтобы, охраняя вас, я одновременно оберегал и ее.

– То есть – будет ходить за мной хвостом и спать со мной в одной кровати, – понимающе рассмеялась Гвендолен.

Так оно и оказалось: когда барка уткнулась носом в пристань перед домом графа Линкольна и Гвендолен в сопровождении Джеффри пришла в свои покои, младшая сестра была уже там. Вскинув на Гвендолен серебристые глаза, она спокойно сказала, так, словно не спрашивала, а утверждала:

– У тебя все получилось. Не стану задавать излишний вопрос, было ли тебе страшно: знаю, что страха ты не ведаешь. Но ты хоть немного волновалась?

– Волновалась, Лу, – ответила Гвендолен, обнимая сестру. – Волновалась, что голос подведет меня и сорвется. К счастью, дядя все время был рядом, и я постоянно чувствовала его безмолвную поддержку.

– Конечно! – улыбнулась Луиза. – Дядя долго ждал этого дня!

– Ты уверена? – с удивлением спросила Гвендолен и отстранила сестру, чтобы увидеть ее лицо. – Мне казалось, что дядя вовсе не поддерживал меня в моем намерении, а, напротив, не одобрял в стремлении отплатить Бэллону!

Серебристые глаза Луизы выразили легкую снисходительность:

– Тебе казалось, сестричка! Дядя очень любил сестру – нашу матушку – и нашего отца. Все годы со дня их гибели его сжигал такой же огонь, как и тебя!

Поцеловав Гвендолен в щеку, Луиза оглянулась на Джеффри, который тем временем закрывал ставни на окнах.

– Значит, я буду ночевать с Гвен! – уверенно сказала она. – Джеффри, пошли кого-нибудь за книгой, если не можешь принести ее сам, чтобы не отлучаться из покоев Гвен. Раз уж придется сидеть взаперти, то я хотя бы позанимаюсь.

– Какую книгу вы хотите получить, леди Луиза? – спросил Джеффри.

– Травник, который составили отец с матушкой. Он лежит на столе в моей спальне.

Джеффри кликнул служанку, и книга была немедленно доставлена в покои Гвендолен. Луиза указала глазами на смежную комнату и в ответ на вопросительный взгляд сестры понимающе улыбнулась:

– Ты хочешь сейчас побыть одна. Я позанимаюсь там, чтобы остаться рядом с тобой под присмотром Джеффри, но в то же время не мешать тебе.

Несмотря на уверения Гвендолен в том, что Луиза ей не помешает, младшая сестра решительно покачала головой и отправилась в другую комнату, где забралась на высокий табурет возле стола и, открыв книгу, погрузилась в чтение.

Проверив надежность запоров на ставнях, обойдя все комнаты и только лишь не нырнув под кровать, Джеффри вышел, чтобы позаботиться об ужине для сестер, не забыв при этом запереть дверь снаружи. Гвендолен с помощью служанки сняла с себя графские регалии, парадное платье и переоделась в простой наряд: тунику из белого шелка и платье из синего бархата. Встав перед зеркалом, она принялась заплетать распущенные волосы в косы.

– Здесь непонятно! – услышала Гвендолен задумчивый голос Луизы и заглянула в комнату к сестре.

Луиза, нахмурившись, водила пальцем по строкам, вскинула голову, вперила куда-то вдаль невидящий взгляд и после недолгого молчания рассмеялась.

– Ну конечно! – сказала она, словно кто-то дал ей ответ и помог одолеть возникшее затруднение в понимании текста. – Ты слишком сложно для меня составил это описание!

Потом она перевела глаза вбок, посмотрев так, словно рядом с ней был невидимый собеседник, и глубоко вздохнула.

– Знаю, знаю, мне не хватает учености, чтобы я сама могла все понять, – сказала она с легкой досадой, будто отвечала на чье-то замечание, – но ведь я прилежно учусь!

Гвендолен лишь покачала головой, глядя на сестру. Не было нужды спрашивать, с кем она сейчас разговаривала: травник был составлен родителями совместно, и раз она обращалась к собеседнику как к мужчине – значит, с отцом. Гвендолен знала, что можно призвать и отца, и мать, но нельзя прибегать к подобному зову слишком часто, иначе рискуешь провалиться из настоящей жизни в мираж. Иногда, не выдержав тоски по ним, она все же звала их и они приходили к ней в снах. Но вот так запросто разговаривать с отцом наяву могла только Луиза, и она проделывала это без утайки с совершенной беззастенчивостью, обоснованно полагая, что подобные разговоры вслух все сочтут детской игрой. Ее расчеты полностью оправдывались, поэтому она лишь смеялась, когда Гвендолен заклинала ее быть осторожнее.

Маленькая Луиза – хрупкий эльф с россыпью светлых, как у матери и старшей сестры, волос и огромными серебристыми глазами на красивом лице – ее постоянная забота и верный союзник во всем. Сестры очень любили друг друга. Но если Луиза просто любила Гвендолен, то старшую сестру неизменно тревожили особенности младшей. Она знала, что Луиза – Хранительница, знала, что Дар делает хранительниц сильными в знаниях, но беззащитными перед людской злобой и силой. А Дар Луизы был так велик, что даже Гвендолен, которой не с кем было сравнить сестру, понимала всю его мощь и тревожилась обратной стороной этой мощи.

К счастью, кроме нее самой, у Луизы был преданный страж и защитник, который не сводил с нее глаз ни днем ни ночью. Даже Клэренс пришлось смириться с тем, что Джеффри устраивается на ночлег в спальне Луизы, хотя она и пыталась спорить с Реджинальдом, напоминая ему о приличиях. Но Реджинальд, который позволил Джеффри круглосуточное бдение возле Луизы, возразил жене, что присутствия в спальне младшей племянницы двух служанок вполне достаточно, чтобы счесть все приличия соблюденными, а безопасность и жизнь Луизы для него важнее, чем представления супруги о чинности.

И все же в окружении и среди челяди графа Линкольна знали о необычных способностях Луизы, и многие побаивались ее и даже осеняли себя крестным знамением, когда девочка пробегала мимо. Не всему можно было придать вид детских игр, а Луиза без тени сомнения всегда исполняла свой долг, ничего не страшась. «Выйди из-под навеса, – говорила она конюху, – он сейчас упадет». И навес обрушивался, едва удивленный парень успевал отскочить в сторону. «Не езди кататься по льду сегодня», – сказала она Гилберту, но брат не послушался и провалился в полынью, которую не заметил, да так, что его еле успели вытащить. «Тетушка, ты собираешься в городской собор? Останься дома». Клэренс последовала совету племянницы, а на следующий день пришла весть о том, что вчера в собор ударила молния, начался пожар, и не всем, кто в нем был, удалось выбраться наружу раньше, чем обвалилась крыша. К словам Луизы привыкли относиться с полной серьезностью, но бояться ее саму меньше не стали.

Вот и сейчас к Луизе на цыпочках подошла одна из служанок и горячо зашептала ей на ухо. Наконец умолкнув, она вопросительно посмотрела на девочку. Луиза отвлеклась от книги, окинула девушку насмешливым взглядом и громко сказала:

– Ребенком, конечно! Чем же еще?

Служанка с отчаянием всплеснула руками и уже в полный голос спросила:

– Вы точно знаете, леди Лу? Неужели я понесла?!

Луиза вновь обернулась к ней и, вздохнув, с улыбкой сказала:

– Берта, а чего ты ждешь, если почти каждую ночь проводишь то с одним ратником моего дяди, то с другим? Спи хотя бы иногда одна, и у тебя будет меньше поводов для беспокойства!

Пожалев девушку, залившуюся пунцовым румянцем, Луиза буркнула:

– На этот раз обойдется, можешь успокоиться.

Вместо благодарности служанка стала пунцовой уже от гнева на маленькую шутницу и пригрозила Луизе:

– Вот я расскажу графине Клэренс, какие речи вы ведете, леди Лу! Вам по возрасту еще не положено знать о том, чем занимаются в постели мужчина и женщина!

– Попробуй! – усмехнулась Гвендолен, которую служанка не заметила. – А я расскажу ей же, с какими вопросами ты пристаешь к моей сестре, посвящая леди Луизу в то, что ей еще рано знать. Расскажу и о том, с какой распущенностью ты себя ведешь. Как ты думаешь, кому больше достанется от леди Клэренс?

– Ой, ваша светлость! – служанка испуганно прикрыла ладонью рот и присела перед Гвендолен в почтительном реверансе. – Прошу вас, не говорите графине! Она же сразу выставит меня за порог – и куда я пойду?

– В монастырскую прислугу, каяться, – ответила Гвендолен и, пожалев едва не расплакавшуюся девушку, махнула рукой: – Ладно, Берта! Только веди себя впредь разумно и не докучай больше леди Луизе подобными расспросами.

– Спасибо, сестричка! – сказала Луиза и, на миг оторвавшись от книги, одарила старшую сестру сияющей улыбкой.

Перед вечерней мессой Клэренс решила проведать племянниц. Джеффри беспрекословно открыл перед ней дверь, она прошла мимо него, едва удостоив коротким кивком. Войдя в комнату, она увидела девушку, которая сидела в кресле возле камина спиной к двери. Клэренс видела лишь нежные очертания щеки, полускрытой крылом светлых волос, стройную шею, прямые гордые плечи и тонкую руку, положенную на подлокотник. Она замерла на пороге, не сводя глаз с изящного легкого силуэта, и, обманываясь, вдруг сладко и больно защемило сердце, когда девушка вскинула руку и жестом, знакомым графине Линкольн с детских лет, поправила вечно не слушавшийся гребня локон.

– Марианна! – всколыхнулся тихий вздох в груди Клэренс.

Но узкая ладонь, лежавшая на краю подлокотника, дрогнула: девушка почувствовала, что ее уединение нарушено, и нехотя обернулась. Большие синие глаза, затуманенные мечтами, скользнули по лицу Клэренс отрешенным взглядом, и мираж рассеялся.

– Я никого не послала предупредить тебя о моем визите, – негромко сказала Клэренс. – Сожалею, если вдруг помешала тебе!

Тонкие брови изломились, устремляясь к переносице, как острые крылья ласточки, глаза прояснились, по нежным губам пробежала невыразимо пленительная улыбка. Гвендолен поднялась, легкой тенью скользнула к Клэренс и поцеловала ее в щеку.

– Вы же знаете, тетушка, что я всегда рада побыть с вами! – ответила она с ласковым укором.

– А где Луиза? – спросила Клэренс, окинув комнату взглядом, но не найдя младшую племянницу.

– В соседней комнате, – движением подбородка указала Гвендолен. – Занимается.

Не отрывая от старшей племянницы нежных глаз, Клэренс опустилась в кресло и протянула Гвендолен унизанную перстнями руку. Гвендолен тут же устроилась на полу у ее ног и склонила голову ей на колени.

– Скорей бы все кончилось! Как мне не по душе Лондон и королевский двор! – вырвалось из груди Гвендолен. – Как я хочу вернуться домой!

– И тебя совсем не прельщает блеск двора Иоанна? – с улыбкой спросила Клэренс, гладя Гвендолен по светлым косам. Услышав в ответ презрительное фырканье, она сильнее сжала тонкие пальцы девушки. – Не расстраивайся, моя хорошая! Скоро все будет позади, и мы сразу же вернемся домой, в Стэйндроп.

– Стэйндроп? – с усмешкой переспросила Гвендолен и, высвободив руку из руки Клэренс, подняла голову. Ее затосковавший взгляд как будто пронизывал тетку, не видя ее. – Мне уныло там, тетушка! Домой значит в Веардрун!

– Гвен! – Клэренс укоризненно покачала головой. – Разве все эти годы дом твоего дяди в Дареме не был тебе отчим домом? Разве твой дядя или я были чрезмерно строгими к тебе или к Луизе? Разве ты не чувствовала себя там окруженной заботой, любовью, обожанием братьев?

– Да, все обстоит так, как вы говорите, – бесстрастным тоном подтвердила Гвендолен, поднимаясь с колен и устраиваясь в кресле напротив.

Ее взгляд вновь устремился в неведомую даль, прозревая в ней то, что оставалось недоступным взору графини Линкольн. Клэренс с тайной печалью смотрела на племянницу, а та глубоко погрузилась в раздумья. «Она выросла! – беззвучно дрогнули губы Клэренс. – Случилось то, чего мы боялись: она стала взрослой».

Дивная, редкая красота, очаровывающая все сердца, притягивающая все взгляды, неотразимая в свежих красках юности! Нежный овал лица, изящно очерченный подбородок, точеный нос, брови плавного излома – что здесь от отца, что от матери? Нежный изгиб губ, несомненно, достался Гвендолен от Марианны, но на них так редко появляется материнская беззаботная улыбка. Они чаще складываются в усмешку Робина – ту самую, когда в ней сквозили холодок и отчуждение.

Для Клэренс не было тайной, что многим и многим юношам желанна наследница Рочестеров, и не из-за титула или огромных владений, а из-за легкой стати, гордой осанки, стремительной и плавной, словно полет быстрокрылой птицы, поступи. Сколько сердец безмолвно и безнадежно хранит воспоминания об этом наклоне головы, жесте, которым Гвендолен поправляет волосы, брови, вскидываемой в мгновенном капризном изгибе? Клэренс не решилась бы и считать! Гвендолен стоило бросить случайный, незначащий взгляд, чтобы вознести им на вершину блаженства и тут же повергнуть в бездну печали. Никто и никогда не мог догадаться о том, что в действительности таит ее душа, по глазам Гвендолен, в которых сияла непроницаемая небесная синь.

Бедная девочка, слишком рано оставившая детские забавы! Луиза все-таки другая, хотя бы потому, что вдвое младше сестры. Несмотря на особенности Луизы, природу которых никто не понимал лучше самой Клэренс, детский возраст брал свое. Смутит всех взрослой серьезностью и тут же примется за шалости! А Гвендолен…

Перестав улыбаться, Клэренс тихонько вздохнула.

– Тетушка, – тут же откликнулась Гвендолен. – Вы все смотрите и смотрите на меня. И чем дольше, тем сильнее печалитесь!

– Я любуюсь тобой, Гвен, – ответила Клэренс. – Ты расцветаешь день ото дня! А печалюсь… Разве ты сама не волнуешься в ожидании завтрашнего дня?

Едва приметная складочка, залегшая в уголке нежного рта Гвендолен, выразила непреклонность. Гвендолен снисходительно пожала плечами и промолчала.

– Ты настолько уверена в исходе поединка? – продолжала допытываться Клэренс, которая была взволнована настолько же, насколько спокойной оставалась Гвендолен. – Ведь Брайан де Бэллон – один из лучших турнирных бойцов королевства!

– Но не самый лучший, – синие глаза Гвендолен вдруг приняли глубокий оттенок вечернего неба, и на губах появилась нежная улыбка. – Мой защитник намного превосходит его и отвагой, и самообладанием, и ратным умением. Мне странно, тетушка, что вы, зная того, кто завтра выйдет на ристалище от моего имени против Бэллона, сомневаетесь в исходе!

Ох, лучше бы она не затрагивала эту тему! Клэренс вспомнила разговор, который совсем недавно состоялся у нее с мужем, и поспешила увести мысли Гвендолен от опасного предмета.

– Хвала Святой Деве, что ты оставила мысли самой выйти против Бэллона с оружием в руках! – воскликнула она. – Никакая месть не смогла бы оправдать ни твоей гибели, ни нас с дядей в том, что мы потакали тебе!

– Месть? – улыбка Гвендолен сменилась жесткой усмешкой. Она откинулась на спинку кресла и внимательно посмотрела на Клэренс. – Это не месть, тетушка, а долг. Мой долг перед памятью отца и матери, который мне надлежит исполнить, и имя ему – возмездие. А месть – она не стоит усилий, не приносит удовлетворения. Она лишь подчиняет себе душу мстителя и извращает ее до неузнаваемости. Отец предпочитал не мстить, а противостоять врагам. Потому он и внушал такую глубокую любовь к себе, что мог усмирить порывы собственной ненависти, не следуя за ней слепо и безрассудно.

Гвендолен с глубоким вздохом поднялась с кресла, помня о наказе Джеффри не подходить к окнам. Клэренс в смятении смотрела на нее, в задумчивости мерившую комнату неспешными шагами.

Опять эти тени в уголках губ, тени, свидетельствовавшие о воле, истинная сила которой никак не вязалась с нежным девичьим обликом. И погруженный в неведомую даль взгляд синих, словно весеннее небо, глаз. Долг! Так сказал бы Робин, и так теперь говорила Гвендолен, принявшая титул отца, а вместе с титулом – рок тех, кто защищает справедливость. Как они старались уберечь подраставшую Гвендолен от этого рока! А опасность пришла не извне. Она таилась в самой Гвендолен, в ее крови и душе, в воле, унаследованной от Робина. Отец Клэренс, братья, а теперь и эта девочка, едва ступившая на порог юности, – все они изначально принадлежали судьбе, обрекавшей их на высокое, но неимоверно тяжелое служение. Долг! Никто из их рода, к кому переходил титул, не узнал спокойной старости. Да что старость! У них нет и не было родового склепа, где бы они покоились, как подобает могущественным и благородным лордам! Но то были мужчины, сильные духом и телом, выносливые и отважные воины, а Гвендолен?

– С какой уверенностью ты говоришь о том, что делал твой отец! – воскликнула Клэренс, проводя холодной, как лед, ладонью по запылавшему огнем лбу. – Неужели у крови такой внятный голос? Или это не кровь, а память, и ты помнишь?

Гвендолен застыла на месте, обернулась к Клэренс и окинула ее взглядом, полным беспредельного изумления, граничившего с негодованием.

– Помню ли я?! Тетушка!

– Ты была еще так мала, многого не понимала.

Негромкий смех Гвендолен оборвал Клэренс на полуслове. Сложив руки на груди, Гвендолен прислонилась к стене. Ее глаза исполнились такой печали, что у Клэренс невольно защемило сердце. Устремившись мысленным взором в давно минувшие дни, Гвендолен долго молчала.

– Я помню много, очень много! – дрогнули ее губы. – Руки отца – добрые и сильные одновременно. Его глаза, лицо, голос, взгляд. Помню, как любила забираться к нему на колени, шаля и отрывая от дел, как любила растрепать его волосы – такие мягкие и темные! А он смеялся, и в его глазах было столько озорства, словно он был мне не только отцом, но сверстником и товарищем. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу матушку. Помню, как она приходила будить меня, склонялась над моей постелью, и ее волосы, спадая с плеч, стелились по простыням, закрывая меня светлым шатром. Помню, как они были нежны и шелковисты, как благоухали соком имбирных стеблей. Ее волосы пронизывали солнечные лучи, которые вливались в окна моей спальни, и я не хотела просыпаться, лишь бы подольше побыть в этом чудесном шатре, сотканном из матушкиных волос и солнца. Она слегка журила меня, но каждое слово, сказанное ее ласковым голосом, было полно бесконечной любви ко мне. Все песни, что она пела при мне хотя бы однажды, я бережно храню в памяти и могу спеть любую из них.

По лицу Гвендолен пробежала холодная тень. Она с силой стиснула пальцы, и в ее голосе зазвенела сталь.

– С того же дня, когда в Веардрун приехал Гай Гисборн, я помню все, каждый час, так ясно, словно это было вчера! Быстрые шаги, тревожные всполохи факелов, торопливые голоса! Я помню, как отец приезжал к нам в Долвиделан. Его прощальный поцелуй до сих пор горит на моем лбу. Я вновь и вновь слышу его благословение, вижу его взгляд, когда он в последний раз посмотрел на меня и уехал из Долвиделана, чтобы никогда больше не вернуться ко мне! Слезы матушки до сих пор жгут мне руки, когда она плакала, расставаясь со мной и Луизой в Веардруне. Помню ли я! О, я помню так много, что никогда не смогу исчерпать свою память о тех днях до самого донышка. Они приходят в мои сны – молодые и прекрасные, ведь у них никогда не будет старости! Они раскрывают мне объятия, и я слышу их голоса, вижу улыбки, чувствую нежность и ласку теплых губ. Их руки горячи, а глаза ясные и ласковые!

Клэренс, больше не в силах слушать прерывистый звонкий голос, поспешила подойти к Гвендолен и обнять ее.

– Деточка! Гвен! – прошептала она, горячо целуя племянницу. – Как можно так терзать себя? Пора бы утешиться! Ты стоишь на самом пороге юности, тебя ждет прекрасная жизнь! Скажи дяде только одно слово, и мы обоснуемся в Лондоне. Ты будешь принята при королевском дворе. Придворная жизнь полна развлечений, они придутся тебе по нраву. А хочешь, мы отправимся путешествовать – во Францию, в Аквитанию, в Уэльс, куда пожелаешь!

– Нет, тетушка, – твердо ответила Гвендолен и вежливо, но непреклонно высвободилась из объятий Клэренс. – К чему мне развлечения? В Лондоне сам воздух пропитан ядовитыми испарениями! У меня есть Веардрун. Если бы дядя наконец согласился отпустить меня домой, он тем самым доставил бы мне несказанную радость. А заодно избавил бы и себя, и вас от той боли, которую вы оба испытываете, продолжая удерживать Луизу и меня в Стэйндропе.

Гвендолен бросила на Клэренс проницательный взгляд и едва заметно усмехнулась:

– Не думайте, что от меня укрывается, как вы постоянно ищете во мне черты то отца, то матери!

Клэренс отвела взгляд в сторону и глухо спросила:

– Что ты собираешься найти в Веардруне? Чего ждешь от возвращения? Тебе будет одиноко в этом огромном, великолепном, но совершенно пустом замке!

– Огромном, но не пустом, – покачала головой Гвендолен, и ее губы сложились в мечтательную улыбку. – Меня ждут в Веардруне, там полно моих давних друзей. Сэр Эдрик, несмотря на преклонный возраст, каждое утро проверяет, готов ли Веардрун к моему возвращению. Ему все равно, что вечер убеждает его: заботы оказались напрасными, я так и не приехала. Но сэр Эдрик не унывает. Я ведь могу приехать завтра, в любой день, и он твердо знает это! На стенах перекликаются ратники, в саду цветут розовые кусты, наполняя воздух благоуханием. Сэр Эдрик ежедневно осматривает каждый куст придирчивым взглядом, убеждаясь, что розы и впрямь порадуют мой взор, если я захочу отдохнуть в саду после долгой дороги домой.

– Мечты! – прошептала Клэренс, потрясенная силой убеждения, прозвучавшей в голосе Гвендолен. – Ты же не имеешь известий из Веардруна и знаешь о нем ровно столько, сколько дядя считает нужным сообщить тебе. Едва ли он осведомлялся для тебя о розах Веардруна! Но хорошо, вот ты вернешься, и что потом? Будешь дни напролет вслушиваться в эхо шагов тех, кто уже никогда не вступит под своды Веардруна? Что ж, может быть, их голоса до сих пор витают в галереях и залах твоей резиденции! Они и станут твоей единственной отрадой?

Взгляд Гвендолен выразил снисходительность взрослого, который слушал рассуждения неразумного ребенка.

– Зачем мне искать то, что и так хранится в моем сердце? Веардрун – мой дом, и мне надлежит быть именно там. И мне, и Луизе.

– Девочка, Веардрун однажды встретит тебя! – заверила ее Клэренс. – Но пойми: дядя не может позволить тебе пренебречь его защитой и жить в Веардруне. Луиза еще совсем мала, да и ты не слишком взрослая, к тому же девица! Вот когда выйдешь замуж, тогда, перейдя под защиту супруга, ты и вернешься в Веардрун. А до тех пор не огорчай дядю, докучая ему просьбами отпустить тебя и Луизу!

Гвендолен живо обернулась к Клэренс, и та засомневалась: не ступила ли она на опасный путь, заговорив о замужестве Гвендолен? Следующие слова племянницы убедили Клэренс в том, что она не ошиблась.

– Замуж? – Гвендолен рассмеялась: – Прекрасно! Хоть завтра! Дяде стоит сказать одно слово, и я немедленно превращусь в замужнюю женщину, избавив его от хлопот по опеке надо мной!

Клэренс тихонько вздохнула. Но как ни беззвучен был ее вздох, он не ускользнул от острого слуха Гвендолен. Ее тонкие плечи тут же напряглись и замерли, а во всем облике засквозила враждебность к тем, кто посмеет посягнуть на ее чувства и встать у нее на пути.

Старательно избегая настороженного взгляда Гвендолен, Клэренс строго сказала:

– Гвен, твой дядя просил меня еще раз поговорить с тобой.

– А! – отозвалась Гвендолен язвительным смешком. – Значит, все наши прежние разговоры он счел недостаточными. Ну и что же вы намерены сказать мне, тетушка?

Клэренс опустилась в кресло и жестом указала Гвендолен сесть напротив нее, не сводя с племянницы холодных и неодобрительных глаз.

– Гвен, ты знаешь, что дядя не спешил связывать тебя обручением, хотя многие и многие просили у него твоей руки. Но он ждет, когда тебе исполнится шестнадцать лет, и в этот день будет оглашено завещание твоего отца. Реджинальд уверен в том, что твой отец не забыл распорядиться судьбой своей наследницы. Поэтому он не пытался навязывать тебе свою волю или управлять твоими привязанностями, целиком положившись на твое благоразумие!

– Не пытался управлять моими привязанностями?! – с иронией переспросила Гвендолен. – А как же назвать его попытки пресечь мою сердечную склонность, стоило мне довериться ему? Почему дядя так разгневался на меня, если он положился на мое благоразумие, как вы только что сами сказали?

– Гвендолен! – устало вздохнула Клэренс и произнесла самым наставительным тоном: – Человек, которого неразумно выбрало твое сердце, никогда не сможет стать твоим супругом!

– Почему? – без промедления спросила Гвендолен.

– Потому что он не занимает равного тебе положения! – резко ответила Клэренс, начиная выходить из себя от явного нежелания племянницы видеть истину. – Да что равного! Он несоизмеримо ниже тебя! Его мать была простолюдинкой, благородство крови его отца тоже не слишком основательное.

– Тетушка! – оборвал ее гневный возглас Гвендолен. – Что вы говорите?! Как вы говорите и о ком?! О его отце?! Да ведь вы же сами были в Шервуде с моим отцом и его отцом! Неужели вы обо всем забыли?! Забыли о том, что никто в мире не был так независим, щедр на любовь, так беспредельно смел, достоин восхищения, как они – стражи и хранительницы вольного Шервуда! Отверженные законами, приговоренные к смерти, гонимые из этого бесцветного, убогого в своих желаниях мира, который даже не осознает всю глубину своего убожества! И могущественные, такие могущественные в своей отверженности, что именно к ним приходили искать защиты!

– Гвен! Гвен! – вскрикнула Клэренс, не находя в себе сил выстоять под шквалом обрушившихся на нее упреков. – Ты чересчур романтична, девочка! Та жизнь была совсем не такой, какой она тебе представляется в дымке грез. Трудная, опасная, подчас невыносимая! Знаешь ли ты, сколько бед нам довелось испытать в Шервуде? Сколько друзей мы потеряли? Сколько страданий выпало лишь на долю твоих родителей? Мне это известно, а тебе нет. Кто из нас был в Шервуде? Так в чем ты меня сейчас убеждаешь?

– В том, что они все равно были счастливы! – перечеркнул ответ Гвендолен все возражения Клэренс. Рассмеявшись, она ослепила тетку искрящимся синим потоком, хлынувшим из глубины глаз. – Тетушка, вспомните, как они были прекрасны и душой и обликом – друзья отца, ваши друзья! Их погубили из зависти, ради того чтобы те, кто привык к серому, скучному существованию, не беспокоились! Чтобы не осталось непонятного, но светлого и высокого, с чем они могли бы сравнить себя, а сравнив, потерять покой! Неужели вы отреклись от простых и непреложных истин? Отец и мать никогда не запретили бы мне любить того, кто мил моему сердцу!

Клэренс вскинула руку в запрещающем жесте:

– Хватит, Гвендолен! В конце концов, ты наследница графского титула, а он простой наемник! О каком браке между вами может идти речь?!

– А за кем были замужем вы, тетушка? – раздался голос Луизы.

Привлеченная спором сестры и тетки, она оставила свои занятия и вышла в комнату к Гвендолен и Клэренс, которые в пылу словесной баталии не заметили, что девочка давно стоит на пороге и внимательно слушает разговор.

Не ожидавшая такого вопроса, да еще от Луизы, Клэренс умолкла, едва не поперхнувшись. В наступившем молчании Луиза прошествовала до кресла Гвендолен и встала рядом, положив руку на подлокотник рядом с рукой сестры.

– Ваш первый супруг – кем он был? – повторила она. – Разве не простым наемником, не знавшим ни отца, ни матери? А кем были вы, когда выходили за него замуж? Но отец разрешил вам обвенчаться, убедившись, что вы и он крепко любили друг друга. Вы не потому так противитесь выбору Гвен, что ее избранник недостаточно благороден. Просто с его появлением дяде и вам пришлось понять, что ничего не умерло! Живо все, что вы пытались забыть столько лет. Тетушка, вспомните себя. Не бойтесь! Скажите правду – вы были счастливы в Шервуде? Только не поддавайтесь страху, не солгите перед памятью того, кого вы любили в ту пору!

Луиза предостерегающе покачала головой, пристально глядя на Клэренс серебристыми глазами Марианны. Не в силах выдержать ее взгляд, Клэренс посмотрела на Гвендолен и даже вздрогнула – словно сам Робин смотрел на нее глазами старшей дочери. Наваждение было настолько ярким, что Клэренс перестала видеть Гвендолен – ее заслонил почти осязаемый облик Робина. Он пристально смотрел на нее, и в ушах Клэренс явственно прозвучал его голос: «Вспомни, что ты говорила мне, сестренка, когда упрекала меня за то, что я противлюсь любви к Марианне! Ты мне в лицо крикнула, что, когда полюбишь сама, никому не позволишь встать у тебя на дороге. Ты познала любовь, не спрашивая у меня разрешения. Был ли я жестокосерд с тобой, узнав обо всем? Припомни, Клэр, хотя бы это, если уж все остальное ты предала забвению!»

Пальцы Клэренс задрожали. Она подняла руку и закрыла лицо. Гвендолен с запоздалым сожалением, а Луиза без тени раскаяния или смущения вглядывались в неподвижно-спокойное лицо тетки, полускрытое дрожащей ладонью.

Перед взором Клэренс раскинулся привольный луг на берегу реки. Высокие травы, нагретые солнцем, опьянили терпким ароматом. Память в один миг оживила шелест листвы вековых деревьев, которые в небесной вышине сплелись могучими ветвями друг с другом. Стук копыт, веселый говор, смех. Конь мчит ее по узким тропам, и сердце занимается радостью от головокружительного галопа.

Высокий и статный Робин. Вот он заходит в церковь в окружении стрелков в зеленых куртках. Она не узнала брата потому, что имя лорда Шервуда, которое вихрем облетело прихожан, испугало ее. А лорд Шервуда сразу отыскал ее взглядом и направился прямо к ней через толпу, которая почтительно расступалась перед ним. Не помня себя от страха, она каким-то чудом проскользнула мимо него и бросилась прочь, слыша за спиной его смех. Еще несколько шагов по тропинке, и она вскочила бы в седло и умчалась, оставив за спиной и церковь, и шервудских разбойников, о которых ходили самые противоречивые слухи, и лучше не проверять, что из них правда, а что ложь. Но нет! Как по волшебству они выросли перед ней, отрезав путь к спасению. И Робин стоит в одном шаге от нее, а в его синих глазах такая ласковая улыбка, что она, забыв о страхе, простирает к нему руки и плачет счастливыми слезами в нежных объятиях брата, которого считала погибшим. Но он жив, и его губы прикасаются к ее голове легкими поцелуями. Она слышит родной и бесконечно любимый голос: «Ты не узнала меня, сестренка? Не узнала!»

Оторвавшись от него, она обводит взглядом спутников брата и, прозревая, узнает каждого из них. Вот могучий широкоплечий Джон смотрит на нее веселыми серыми глазами, ерша пятерней светлые волосы по привычке, которую она помнит с детства. А вот Алан, кудри которого ярче пламени. А вот…

Точный в каждом движении, похожий на Робина, ее старший брат Вилл, всегда вызывавший у нее самые противоречивые чувства. Она с малых лет помнила упреки, которые Эдрик то и дело отпускал в адрес Вилла, и невольно прониклась недоверием к старшему брату, иной раз видя в нем едва ли не прямого виновника гибели отца. Но, с другой стороны, она помнит и горячую приязнь, которой ее любимый брат Робин всегда одаривал Вилла, считая его не только братом, но и самым близким другом.

Насмешливые янтарные глаза, казалось, читали все ее мысли, и когда она в смятении сделала шаг в его сторону, чтобы обнять и Вилла, он лишь склонил голову и с усмешкой сказал: «Рад видеть тебя в добром здравии, моя нежная сестричка Клэр!» Как подступиться к нему после холодка, мелькнувшего в медовой глубине его глаз?

А вот Мартин, ласково улыбнувшийся ей. Она живо вспомнила вечера, когда к ним в дом приходили друзья Робина. Вилл с красивой и веселой Элизабет, Джон с Кэтрин, которая одним взглядом агатовых глаз могла вить веревки из мужа, Мартин с зеленоглазой Мартиной, Алан. И хотя за ставнями шумел ветер, зато в камине ярко горел огонь, и большой дом до глубокой ночи был полон смеха, музыки и песен. И как же она гордилась Робином, с тайной снисходительностью поглядывая на своих подружек в Локсли, у которых не было, да и не могло быть такого замечательного, справедливого и доброго брата, как Робин!

И все те, кого она любит и помнит, о ком скучала в обители, и есть неуловимые разбойники, что держат в страхе обывателей Ноттингемшира?! Мгновенно позабыв все дурное, что ей рассказывали о вольном Шервуде, она всем сердцем принимает их сторону. Там, где ее брат, нет места ни злу, ни мраку! Зло не властно над ним, и это она знает столько, сколько помнит себя.

Но среди стрелков, окруживших ее и Робина, есть те, кто ей незнаком. Один из таких незнакомцев – высокий и смуглый, кареглазый, с узким белым шрамом, не уродовавшим, однако, его красивое мужественное лицо, – улыбается озорной улыбкой. «Твоя сестра, Робин, стоит того, чтобы так побегать за ней, как мы сегодня! – говорит он, одаривая ее восхищенным взглядом. – Хотел бы и я оказаться ей братом, получив право обнимать так, как ты!» Джон подхватывает его шутку прежде, чем успел ответить Робин. «Для этого, Вилли, как раз лучше не быть братом! Лишь бы девушке пришлись по сердцу твои объятия!» Стрелки громко хохочут, а она неудержимо краснеет.

Его объятия были так сладостны, что она всякий раз медлила ускользать из них. Как же чудесно было бродить с ним рука об руку по тайным лесным тропам, слышать его ласковый голос, чувствовать нежную силу рук, когда он подхватывал ее, отрывая от земли, словно перышко, чтобы перенести через говорливый ручей! Прощаться с ним, затягивая последний поцелуй, не в силах оторваться от любимых губ, и встречать, находя собственное отражение в любимых карих глазах.

До сих пор – через столько лет! – его имя не утратило для нее очарования. И она, окликая сына, втайне наслаждается тем, как любовно оно звучит: Вилл, Вилли… Как оно слетает с губ дуновением свежего ветра, срывается, словно капля росы с лепестка цветка. Вилл!..

Ясные серебристые глаза Марианны заглянули в самую душу. «А теперь ты понимаешь меня?» И, охваченная воспоминанием о сильных и одновременно таких нежных объятиях, в которых за одну ночь уместился весь мир, она счастливо смеется: «Теперь понимаю!»

О эти милые призраки, навещающие ее в снах! Сколько минуло лет, а ей до сих пор слышатся их голоса и смех, чудятся прикосновения ласковых рук. Она уже давно графиня Линкольн. Супруг благосклонен к ней, и она платит ему искренней приязнью. У нее четверо почтительных и любящих детей, и она души не чает в трех красавцах сыновьях и прелестной маленькой дочери. Но там, в туманной дали минувших лет, остались те, кого она так любила. Они смотрят ей вслед – уходящей от них все дальше и дальше. Их взгляды зовут оглянуться, и сердце сегодня вняло властному зову – зову жизни, где не было преклонения перед титулом или богатством, где больше всего на свете ценились благородство души, преданность другу, отвага в сражениях и в чувствах. В той жизни остались рассветы, когда высокие травы застилались седой росой, птичий щебет пробуждал лес, а щека сонно прижималась к плечу того, чья любовь дарила несказанное счастье, кому хотелось отдать себя без остатка, кто щедро одаривал ее в ответ всем пылом сердца воина!

«Он так и не подарил мне коня, – вдруг подумала Клэренс. – Не успел. Уже потом, после его гибели, я взяла себе лошадь Вилла в память о нем. А он не успел».

По губам Клэренс пробежала печальная улыбка, и, не отнимая ладони от лица, она тихо сказала, сама не зная кому из сестер:

– Нельзя быть такой жестокой, девочка!

– Иногда необходимо, – ответила Луиза и, подойдя к Клэренс, заставила ее открыть лицо. Глядя тетке в глаза, девочка сказала, как лекарь больному: – Это была всего лишь боль. Ты же видишь, она не так страшна, какой может казаться. Зато теперь ты живая, тетушка. Только мертвый не испытывает боли.

Мельком улыбнувшись Луизе и положив ладонь на ее голову, Клэренс посмотрела на старшую племянницу. Гвендолен впервые в жизни почувствовала робость. Устремленные на нее глаза тетки обрели несвойственное Клэренс выражение. Ее взгляд невольно напомнил Гвендолен отца. Робин смотрел так, когда обдумывал решение, перед тем как его принять.

Чтобы ни говорили братья, утешая ее, Вилл погиб из-за ее нерасторопности. Марианна по первому оклику Робина упала ничком, а она начала вертеть головой, высматривая, где притаилась опасность. И он спас ее, заслонив собой. Погиб, чтобы она осталась жить, а вместе с ней – и его сын, о котором он даже не знал. Он был так добр к ней, не только подарив жизнь, но и оставив в утешение сына, который с возрастом все больше и больше походил на отца. А она? Она предала саму память о нем. Не тогда, когда приняла предложение Реджинальда и снова вышла замуж, а в те страшные дни, когда поддержала мужа в намерении разлучить Гвендолен и Луизу с друзьями их родителей, с самим домом. Что с ней случилось? Почему она не отговорила Реджинальда от опрометчивого шага, на который его толкнула невыносимая боль из-за гибели любимой сестры? Именно тогда она отступилась ото всех: от братьев, от Марианны и от Вилла.

Проницательность не изменила Луизе: ни Клэренс, ни Реджинальду в действительности нет дела до равенства между Гвендолен и ее избранником. Она права в том, что его появление в один миг разрушило их размеренное существование – не окрашенное особенной радостью, но и не омраченное бедами. Они пытались воспитывать дочерей Робина и Марианны так, чтобы Гвендолен забыла все, что составляло жизнь ее родителей. С Луизой, казалось, и того проще: она вообще ничего не могла помнить по малолетству. Но все вышло иначе, не так, как они задумали.

Гвендолен! Она напомнила Клэренс меч Робина – Элбион. Такая же прямая, несокрушимая и неуступчивая. И неизменно рядом со старшей сестрой – Луиза. Точь-в-точь рунические знаки, выбитые на лезвии Элбиона, защищающие клинок своей магией. Две дочери одного отца, разные по возрасту, облику и предназначению, единые в своей сути, унаследованной от Робина.

Ошибка заключалась в том, что Гвендолен помнила, а Луиза знала. И теперь только она и Реджинальд виновны в одиночестве Гвендолен, препятствуя ей с сестрой вернуться в Веардрун, где Гвендолен сможет обрести счастье среди тех, кто остался дорог ее сердцу, вернуться с тем, кто предан ей всей душой. А высокую цену этой души она, Клэренс, могла себе прекрасно представить! Что ей сказать Гвендолен, которая сейчас смотрит на нее глазами Робина, где она читает упрек, бесконечный упрек ей – вечной отступнице, напоследок отрекшейся даже от брата, которого любила всем сердцем?

Клэренс глубоко вздохнула и очнулась от размышлений. Заглянув испытующим взглядом в глаза Гвендолен, потемневшие до грозовой темноты, она спросила:

– Ты уверена в том, что любишь его?

Ответный взгляд синих глаз был красноречивее любых слов. Клэренс поднялась с кресла.

– Завтра тебе исполняется шестнадцать лет, и завтра Реджинальд намерен ознакомиться с завещанием твоего отца, которое тот прислал с Джоном из Кирклейской обители. Если в нем не окажется упоминания о твоем замужестве, я обещаю тебе сделать все, чтобы Реджинальд не препятствовал выбору твоего сердца.

Ничего не добавив к сказанному, Клэренс еще раз провела ладонью по голове Луизы и, кивнув Гвендолен, ушла из покоев сестер.

– Какая разительная перемена! – тихо сказала Гвендолен, когда за теткой закрылась дверь, и с тревогой посмотрела на Луизу: – Надо ли было так обходиться с ней? Ты же видела: ее раны затянулись, но не отболели.

– Да, – согласилась Луиза, – а в затянувшихся, но не заживших ранах скапливается гной, который отравляет все, а не только саму рану.

Она собралась вернуться в соседнюю комнату, но, бросив внимательный взгляд на сестру, осталась рядом с ней.

– А вот теперь ты действительно волнуешься, сестричка! – сказала Луиза, не спуская с Гвендолен проницательных глаз. – Что тебя так сильно беспокоит?

– Завещание отца, – нехотя ответила Гвендолен. – Все только о нем и говорят в последние дни. Завтра его распечатают, и что там окажется?

Луиза забралась на колени Гвендолен и, сжав ее скулы ладонями, заставила сестру посмотреть ей в глаза.

– Разве ты забыла, как сильно отец любил тебя? – тихо спросила она. – Почему же ты сейчас вдруг усомнилась в его любви? В том, что он не пожелал бы ничего, что будет тебе не во благо?

Гвендолен улыбнулась, но тут же решила спросить сестру напрямую:

– Луиза, ты знаешь, что отец написал в завещании? Ведь не можешь не знать!

– Но я не знаю, – спокойно ответила Луиза. – Конечно, могу спросить, но не стану. Он сам бы рассказал мне, если бы счел нужным. Но не рассказал. Очевидно, потому, что уверен в твоей любви и доверии к нему. Спросить его, Гвен?

Она склонила голову и выразительно посмотрела на Гвендолен. Та решительно покачала головой.

– Нет, Лу. Ты права. Я не оскорблю отца сомнениями в его любви ко мне. Буду верить ему и ждать завтрашнего дня.

– Так лучше, – согласилась Луиза и, прежде чем слезть с колен, заботливо спросила: – Хочешь, я побуду с тобой? Расчешу твои волосы? Или просто о чем-нибудь поболтаем?

– Спасибо, сестричка, – ласково улыбнулась Гвендолен и поцеловала Луизу в лоб.

– Хочешь побыть одна, – догадалась Луиза. – Хорошо! Но если что, помни: я рядом, и тебе стоит только позвать меня!

Она вернулась в соседнюю комнату и вновь погрузилась в книгу. Гвендолен, склонив голову на руку, закрыла глаза и позволила памяти вернуть ее в день, который минул полгода назад, изменив ее жизнь в одночасье.

Глава вторая

На охоту в конце ноября граф Линкольн пригласил много гостей, среди которых были и граф Лестер, и граф Солсбери. Прозрачный облетевший лес с рассвета огласился пронзительными трелями рожков и заливистым лаем своры гончих псов. К полудню охотники подстрелили пять оленей, десяток лисиц и затравили матерого волка. Граф Линкольн приказал старшему ловчему подать сигнал о возвращении в замок, и на большой поляне собралось шумное общество, поджидая отставших охотников.

Молодежь – многие гости привезли с собой детей – держалась поодаль от взрослых. День выдался морозный, и юные охотники затеяли перестрелку снежками, чтобы согреться. Да и скучно им было степенно стоять на одном месте и вести долгие чинные разговоры. Взрослые с улыбкой поглядывали в сторону расшалившихся юношей и девушек.

Игра в снежки сменилась игрой в догонялки, в которой юноши соревновались за право выказать галантность и поддержать юных леди, оберегая их от падений. Девушки были в тяжелых плащах, которые, намокнув от снега, придавали движениям пленительную неуклюжесть.

– Наша с тобой племянница, Реджинальд, стала очаровательной девицей! – сказал Солсбери, краем глаза наблюдая за играми молодых гостей.

– Мне кажется, что многие юные лорды были бы не прочь подхватить ее под локоть, дай она дала себе труд хотя бы притворно споткнуться! – с улыбкой заметил Лестер.

Гвендолен оказалась самой ловкой из девушек. Ей не мешали ни длинный, подбитый мехом плащ, ни теплое платье из плотной шерстяной ткани. Ее стройная фигурка мелькала неуловимой легкой тенью. Круглая шапочка, приколотая к волосам, съехала на бок, и Гвендолен, быстрым движением выдернув длинную заколку, отбросила шапочку в сторону. От мужчин не укрылось, как один из юношей, изловчившись, поймал этот мягкий комок из меха и сукна, прежде чем он упал в снег, с благоговением поднес к губам и украдкой спрятал под плащ. Двое юношей окружили Гвендолен, раскинув руки и ловя ее в объятия, но она вывернулась, и они, не удержав горестных возгласов, крепко столкнулись лбами. Гвендолен взяла под руку своего двоюродного брата Гилберта и звонко рассмеялась над незадачливыми ловцами. Гилберт покровительственно обнял сестру и заботливо поправил нависшую надо ее лбом прядь светлых волос.

– Гвен! – ласково окликнул племянницу Реджинальд.

Улыбнувшись Гилберту, Гвендолен поспешила к дяде, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы, в которых искорками горели снежинки.

– Дядюшка? – пропела она, подняв на Реджинальда смеющиеся темно-синие глаза.

– Ты не устала, дитя мое?

По губам Гвендолен пробежала легкая снисходительная улыбка.

– Разве в таком юном возрасте ведомо чувство усталости? – рассмеялся Солсбери, внимательно разглядывая наследницу Рочестеров, после чего вздохнул и печально поджал губы.

Лестер обнял Гвендолен и дотронулся губами до ее лба. Отстранив девушку, он окинул ее быстрым взглядом и не удержал восхищенного возгласа:

– Как же ты похорошела со дня нашей последней встречи!

– О, ваша светлость! – Гвендолен опустила ресницы, отдавая дань застенчивости, но едва ли чувствуя ее на самом деле.

– Вот как! Ваша светлость избегает называть просто дядей мою светлость? – рассмеялся Лестер.

– Простите, дядюшка! – лукавая и невозможно пленительная улыбка изогнула уголки нежных губ Гвендолен, она привстала на носки и поцеловала Лестера в щеку.

– Хитрая лисичка! – рассмеялся Реджинальд. – Ну, беги к своим друзьям!

– Да будь снисходительнее к юным лордам! Право же, они не заслуживают безразличия, которое ты им выказываешь! – шепнул ей на ухо Лестер.

Гвендолен пожала плечами и снова ввязалась в игру. Заметив, что все охотники наконец-то в сборе, Реджинальд подал знак к возвращению в Стэйндроп. Лестер ехал бок о бок с ним, и его взгляд то и дело отыскивал в пестрой кавалькаде юную графиню Хантингтон, которую окружали двоюродные братья – Вилл, Гилберт и Роберт.

– Чудо как хороша! – признал он, обращаясь к Реджинальду. – А улыбка делает ее краше во сто крат!

– Да, Артур, – согласился Реджинальд, и в его голосе прозвучала грусть, удивившая Лестера. – Жаль, что улыбается она слишком редко.

– Что же ее угнетает?

– Скорее – заботит, Артур. Ее мысли всецело заняты тем, как заставить Брайана де Бэллона расплатиться за смерть Робина и Марианны. Подобные мысли – негодные спутники для веселья.

Словно опровергая слова Реджинальда, до них долетел звонкий смех Гвендолен. Вилл склонился к ней и что-то шептал на ухо, а Гвендолен неудержимо смеялась в ответ. Она казалась такой беспечной и беззаботной, какой и положено быть в юные годы, что слова Реджинальда прозвучали как его собственные мысли, его – не забывшего и не простившего Бэллону убийства сестры.

– Не наговаривай на ангела! – сказал Лестер, прервав тягостное молчание. – Гвен, такая нежная, юная, ищет крови?!

– И ангелу не отказано в справедливом возмездии, – возразил Реджинальд и глубоко вздохнул. – Господь свидетель, я ничего не жалел для Гвендолен и Луизы! О родных детях я не заботился больше, чем о них. Я желал одного: чтобы Гвен обо всем забыла и была счастлива. А ее единственное счастье оказалось в воспоминаниях, Артур! Смерть родителей сама по себе стала для нее невосполнимой утратой. Но беда в том, что вместе с ними погиб и тот мир, который мгновенно создавался вокруг Робина, где бы он ни был. И этот мир, непостижимый в своей притягательности, успел целиком завладеть душой Гвен. Все мои старания устроить ей безоблачную жизнь оказались напрасными. Она тоскует, Артур, и она очень одинока. Общество Луизы – единственное, что ее радует. А для Луизы она стала просто средоточием всего мира!

– Выдай ее замуж, – посоветовал Лестер. – Возраст у нее самый подходящий для брака. Не думаю, что есть недостаток в тех, кто желал бы получить ее в жены.

– Да, таких много, – подтвердил Реджинальд, – но она никого не выделяет из тех, кто добивается ее руки. Похоже, что повторяется история с моей сестрой, и если вдруг объявится кто-то подобный Робину!.. Нет, Артур, я не хочу спешить с замужеством Гвендолен, пока не ознакомлюсь с завещанием ее отца.

– Вот как?! – Лестер живо обернулся к нему. – Ты прежде не говорил, что Робин, покидая Веардрун, оставил завещание.

– Он и не оставлял его тогда, – тихо ответил Реджинальд. – Он переслал его с другом из той самой обители. Поверх него была надпись, сделанная рукой Робина, которая гласила о том, что завещание должно быть прочитано в день, когда Гвендолен исполнится шестнадцать лет. До сих пор не могу понять, Артур, почему он, прося меня о помощи и, значит, надеясь на благополучный исход, написал завещание! Уже предчувствовал предательство, которое повлечет его гибель?

Поравнявшийся с ними Солсбери услышал то, что сказал Реджинальд, и помрачнел:

– Какая нелепая случайность! Если бы королевский гонец оказался расторопнее и приехал в Ноттингем хотя бы на день раньше!.. Мы с Уильямом Маршалом своим глазам не верили, когда Иоанн собственноручно поставил печать на указе о помиловании Робина. Не могли поверить, что все наши совместные труды наконец увенчались успехом! В тот день я даже напился от радости, что скоро смогу обнять Робина. А вместо этого получил известие о его гибели…

И тогда он снова напился, невесело усмехнулся Лестер, но уже в компании с ним и Уильямом Маршалом. Всю ночь они глушили крепким вином боль от полученного известия и негодование на прихотливые дороги, которые где-то задержали королевского гонца, но быстро позволили ретивому Брайану де Бэллону доказать королю свою услужливость, хотя в ней больше не было нужды! В ту ночь они еще не знали о гибели Марианны, весть о которой получили днями позже от Реджинальда. Он в скупых словах извещал о смерти сестры, не вдаваясь в подробности, и только при встрече рассказал, что ее убил Бэллон. Солсбери сразу бросился в обитель, но к его приезду настоятельница была уже мертва.

– Что говорить! Даже король, узнав о его смерти, испытал глубокую досаду и несколько дней пребывал в расстройстве. Хоть он и не любил Робина, но всегда отдавал должное его достоинствам, – сказал Солсбери, не заметив выразительного взгляда, который Лестер послал Реджинальду.

– Уильям ничего не знает о втором приказе Иоанна, – утвердительно сказал Лестер, когда охотники вернулись в Стэйндроп и они с Реджинальдом вдвоем шли от конюшни через сад.

– Нет, конечно, – усмехнулся Реджинальд. – Я не стал ему говорить – он все равно бы не поверил моим словам. Решил бы, что я обезумел от горя. Хоть он и знает цену Иоанну, но король – его брат. Кто преданнее служит Иоанну, чем Уильям?

– Да, но только в тех делах, в которых не приходится поступаться честью, – заметил Лестер.

– Иоанн это прекрасно понимает, поэтому и не поручает Уильяму иных дел. Для бесчестных приказов у него есть слуги, подобные Бэллону.

– А Гвендолен знает? – тихо спросил Лестер, внимательно глядя на Реджинальда.

Тот медленно покачал головой.

– Нет, – вздохнул он и, запрокинув голову, посмотрел в светлое морозное небо, – ведь Гвен в силу унаследованного титула – вассал короля. Как бы я смог воспитать в ней верность вассальному долгу, посвяти я ее во все подробности? Она питает к королю уважение и признательность за то, что тот, пусть и с опозданием, даровал ее отцу помилование.

– Она не простит тебе обмана, если ей откроется правда, – предупредил Лестер.

Реджинальд в ответ только тяжело пожал плечами.

– Как она мыслит себе призвать Бэллона к ответу?

– Вызвать его на поединок.

– Сама?! – ужаснулся Лестер, недоверчиво глядя на Реджинальда, но тот молча склонил голову, подтверждая его слова. – Ты обязан отговорить ее!

– Отговорить? – повторил Реджинальд и невесело усмехнулся: – Ты забыл, Артур, чья она дочь? Вспомни, как ты уговаривал Робина принять предложение короля Ричарда. Помнишь усмешку, которая всякий раз появлялась на его губах, стоило тебе привести очередной довод? Что ты мог сделать, чтобы он перестал так улыбаться? Вот и я словно стою перед глухой стеной. Эта кровь, что течет в ее жилах! Единственное, чего я добился, – взял с нее слово, что она будет хранить в тайне свои планы, пока ей не исполнится шестнадцать.

– Но шестнадцать ей будет в следующем мае!

– Да. И видел бы ты, как она сражается на мечах! А как она сегодня подстрелила лисицу? На полном скаку, почти не целясь! Мне все чаще кажется, что в моих руках бьется сильная птица, а у меня уже не остается сил, чтобы удерживать ее и дальше.

– Но почему поединок? – спросил Лестер. – Уговори ее подать королю жалобу на Бэллона и затеять судебное разбирательство.

– И чем оно окончится? – усмехнулся Реджинальд.

Лестер промолчал.

– Вот видишь! Бэллон исполнил волю Иоанна, он станет отрицать, что знал о помиловании, что вообще причастен к смерти Марианны. Единственный свидетель давно в могиле, и Бэллон будет оправдан. Нет, Артур, Гвен права: Бэллон преступил законы чести и должен быть судим именно по этим законам, чтобы справедливость восторжествовала.

– Но не собираешься же ты, действительно, позволить ей самой выйти против Бэллона!

– Нет, конечно, – вздохнул Реджинальд. – Я уже все продумал, Артур, просто пока не обговаривал с Гвен, как следует поступить.

Он посвятил Лестера в свои планы, и тот, выслушав, долго молчал, обдумывая то, что ему рассказал Реджинальд.

– Пожалуй, это единственный способ, – наконец сказал Лестер. – За одним исключением: Бэллон моложе тебя и много привычнее к турнирным сражениям. Скажу тебе больше. Иоанн обожает расправляться с теми, кто ему неугоден, под видом Божьего суда. Вот только сам он в поединки не вступает – для этого у него есть особые бойцы, считай, убийцы. Они с утра до вечера заняты тем, что совершенствуют свое мастерство, и именно они представляют короля в испытаниях оружием. Прибившись ко двору Иоанна, Бэллон стал одним из них. А как давно ты брался за копье после турниров, которые Ричард устраивал в Палестине?

Реджинальд лишь пожал плечами, признавая справедливость сомнений Лестера, но в то же время показывая, что иного выхода не нашел.

– Нет, Реджинальд! Мы с тобой оба уже не годимся для таких дел, – решительно заявил Лестер. – Нужен кто-то другой – моложе и опытнее. Давай поговорим с Уильямом: может, он кого-нибудь подскажет, а то и сам вызовется. Он опытный боец и ровесник Бэллона.

– Зачем ему соглашаться? Ты же сам слышал, что смерть Робина он приписал нелепой случайности. В его глазах Бэллон не повинен ни в чем, кроме излишнего рвения услужить королю. А в этом Уильям его упрекать не станет!

– Тогда лучше я, Реджинальд! – сказал Лестер тоном, заранее не допускавшим ни возражений, ни отказа.

– Ты болен, Артур, – осторожно заметил Реджинальд, и Лестер в ответ усмехнулся, давая понять, что считает тактичность собеседника излишней.

– Да, лекари единодушно дают мне не больше года. Я не только болен, но и бездетен. Мне нечего терять.

– Но тебе и не одержать верх в поединке, – возразил Реджинальд, – ты слишком ослаб, Артур, чтобы сразиться с Бэллоном. Проиграешь ему, и Гвендолен придется расплачиваться.

– А под твоей опекой слишком много воспитанников, чтобы ты позволил себе такой риск. Те же Гвендолен и Луиза. И дети Ллевелина. Кстати, где они? Я не увидел их ни в Стэйндропе, ни на охоте сегодня.

– Ллевелин прислал за ними полгода назад. Обеих дочерей он решил выдать замуж за графов валлийской марки, а Грифида не рискнул оставлять в Англии и дальше, после того как Иоанн разбил войска Ллевелина в прошлом году. Его еще ждут заботы, которые ему принесет возвращение сына! Дочь Иоанна родила ему наследника, но Грифид считает себя, а не сына принцессы Джоанны преемником Ллевелина. Вдобавок ко всему жена Ллевелина оказалась ветреной женщиной.

– Да, я слышал о том, как он застал ее в постели с любовником, к тому же отцом жениха старшей из дочерей Ллевелина.

– Так и было дело. Любовника Ллевелин зарубил мечом, не дав ему даже подняться с постели. Потом отправил письмо вдове с красочным описанием смерти ее мужа и с вопросом: по-прежнему ли она согласна на свадьбу своего сына и его дочери. Та ответила согласием, и брак состоялся. А свою жену Ллевелин пощадил, но запер в одном из замков и держит ее там под стражей.

– Пощадил из уважения к ее отцу?

Услышав вопрос Лестера, Реджинальд насмешливо фыркнул:

– Из пренебрежения, Артур. Ллевелин никогда не питал уважения к Иоанну. Он очень быстро понял, что брак с принцессой Джоанной не принес желаемого равноправного союза Уэльса и Англии, и с тех пор сам стал развязывать войны, отрезая от земель Иоанна новые и новые куски и присоединяя их к своим землям. Так что и наш король не получил особенных выгод, сосватав дочь Ллевелину. А теперь Ллевелин получил Грифида, который за годы разлуки совершенно охладел к отцу, но не простил ему смерти матери и люто ненавидит единокровного брата за то, что Дэвид – наследник, а он, Грифид, – бастард. Вот такой клубок получился из женитьбы Ллевелина на дочери Иоанна, и он еще долго будет разматываться! – с усмешкой закончил рассказ Реджинальд.

Они почти прошли сад, когда Лестер, снова отыскав взглядом Гвендолен, нахмурился. Возле девушки, сложив на груди руки, стоял высокий человек, чья стать выдавала многолетнюю привычку к ратным трудам. Его лицо было обращено к Лестеру профилем, и от виска до самого подбородка было изборождено неровными рубцами. Но стоило ему повернуть голову, и по второй, чистой и гладкой, стороне лица Лестер мгновенно узнал его.

– Реджинальд, меня что, глаза подводят? Тот, кто стоит рядом с Гвен, – это же командир ратников Гая Гисборна! Я запомнил его во время осады Ноттингема. Как он оказался у тебя?!

– Он объявился в Стэйндропе несколькими месяцами позже, чем через год после смерти Робина и Марианны, и попросил взять его на службу. Сказал, что у Гисборна не осталось наследников и его замок и земли Иоанн забрал в казну. Но служить королю он не намерен.

– Даже так? – хмыкнул Лестер. – Ну, это его дело. А ты зачем его взял, учитывая, кому он служил?!

– Меня подмывало отказать ему и выставить за порог, как вдруг случилось явление Луизы. Ей тогда еще двух лет не исполнилось. И вот представь, Артур, эта кроха важно шествует от дверей мимо меня, подходит к нему и, запрокинув голову, долго смотрит на него. Потом молча делает ладошкой жест, по которому он безропотно опускается перед ней на колени. Она снова смотрит на него, протягивает к нему руку, указывает пальцем на шрамы на его щеке и спрашивает: «Болит?» Он, не сводя с нее глаз, качает головой и отвечает: «Нет, маленькая леди, не болит. Они давно зажили». Тогда она переводит палец с его лица на грудь и заявляет: «Здесь болит. Не зажило!» Оборачивается ко мне и говорит только одно слово: «Да».

– И только поэтому ты его взял на службу? Да еще доверил ему охранять девочек? Реджинальд, ты же сам сказал, что Луизе еще не было двух лет! – воскликнул Лестер, не поверив своим ушам.

– Она так сказала свое «да», Артур, что ты на моем месте поступил бы точно так же, – сказал Реджинальд и, встретив недоверчивый и удивленный взгляд Лестера, усмехнулся: – Подожди! Вот перемолвишься с ней словом и сам поймешь, что Луизе никто не может ни перечить, ни противиться.

– И как он ладит с девочками?

– Гвен к нему относится прохладно, но ради Луизы не показывает своей холодности. А Луиза обращается с ним с абсолютной бесцеремонностью, словно он ее собственность. К нему же нареканий за все годы не было: он за обеих девочек жизни не пожалеет. За Луизу может убить, только если ему покажется, что ей грозит опасность. Она его маленькое божество, которому он служит так, будто от ее слова или взгляда зависит не жизнь, а спасение его души!

Словно привлеченная своим именем, перед ними появилась девочка. В длинном белом плаще поверх красного платья, с капюшоном, сброшенным на плечи, по которым рассыпались волны светлых волос, она шла к ним навстречу так, словно не касалась земли, а плыла по воздуху. Большие серебристые глаза, опушенные длинными ресницами, пристально смотрели на обоих мужчин, которые невольно остановились, не сводя с нее глаз. К Реджинальду и Лестеру подошел Солсбери и хотел что-то сказать, но, заметив девочку, замер как громом пораженный.

– Господи! – выдохнул он.

– Да, Луиза очень похожа на мать, – тихо ответил Реджинальд. – Вылитая Марианна, какой она была в этом возрасте.

Девочка подошла к ним, запрокинула голову и улыбнулась, повергнув Солсбери и Лестера в еще большее волнение.

– Дядя Артур! Граф Уильям! – нежным певучим голосом воскликнула Луиза. – Я рада приветствовать вас в Стэйндропе!

– Здравствуй, малышка Лу! – пришел в себя Лестер и поднял девочку на руки. – Я польщен тем, что ты помнишь меня, хотя мы с тобой виделись слишком давно!

– Это правда, – спокойно ответила младшая из сестер Рочестер, – если честно, то я не очень-то помню тебя!

– Но ты же сразу узнала меня! – улыбнулся Лестер, чувствуя себя не слишком уверенно под пристальным взглядом широко раскрытых светлых глаз.

– А меня ты видишь впервые, но знаешь, кто я! – воскликнул Солсбери, забирая Луизу из рук Лестера.

– Знаю, – подтвердила Луиза, без тени смущения разглядывая Солсбери. – Уильям Лонгспи, граф Солсбери, сын короля Генриха и брат короля Иоанна.

– Луиза! – предостерегающе покачал головой Реджинальд, поймав взгляд племянницы.

Та улыбнулась в ответ снисходительной и безмятежной улыбкой:

– Не беспокойся, дядя! Я не скажу ничего лишнего!

Но Реджинальд беспокоился, не зная, что Луиза посчитает лишним, а что нет. Поэтому он поймал взгляд Джеффри и коротким кивком приказал ему подойти. Солсбери тем временем жадно разглядывал нежные точеные черты лица Луизы. Она же заглянула ему в глаза и покачала головой:

– Я не она, граф Уильям. Ты должен перестать винить себя.

От неожиданности Солсбери едва не выронил девочку из рук, но Луиза успела ухватиться за его плечи и звонко рассмеялась, тряхнув светлыми волосами так, что они осыпали плечи и лицо Солсбери. Ласково проведя ладонью по его щеке, она сказала, по-прежнему глядя ему прямо в глаза:

– Жаль, что мы с тобой разминулись во времени. Но, значит, так и должно быть. Я всегда буду питать к тебе самое искреннее расположение. Не грусти больше, граф Уильям!

В это время подоспел Джеффри и без всяких церемоний забрал Луизу у Солсбери.

– Леди Лу, я потерял вас! – сказал он, с упреком глядя на девочку, которая спокойно отразила его взгляд.

– И почему ты винишь в том меня? Это ведь ты потерял, а я тебя видела все время, – сказала она и, разом позабыв и о дяде, и о его спутниках, махнула рукой в сторону открытой галереи на стене, к которой примыкал сад. – Пойдем туда! Там весело. Только давай не будем мешать Гвен!

– Что за странное дитя?! – воскликнул Солсбери, провожая взглядом Луизу, которая улыбнулась ему из-за плеча Джеффри. – Она словно читает мысли! Нет, даже не мысли, она будто видит душу насквозь! Она вообще играет, как обычные дети? Шалит?

– Еще как! – рассмеялся Реджинальд. – На днях пристроила бадью с водой над дверью в комнату Вилла, и, стоило тому открыть дверь, как его окатило с головы до ног. А все за то, что он отказался уступить ей свою лошадь, когда Луизе вздумалось проехаться верхом именно на ней!

Все трое мужчин расхохотались, и Реджинальд порадовался тому, что увел разговор в сторону от странностей Луизы, но оказалось, что преждевременно.

– Что она имела в виду, Уильям? – спросил Лестер, глядя на Солсбери. – В чем ты себя обвиняешь?

Лицо Уильяма Лонгспи помрачнело:

– В том, что не смог помочь леди Марианне. Мне нравилась твоя сестра, Реджинальд, но не подумай ничего дурного. Все эти годы она, как упрек моей совести, стоит у меня перед глазами – такая, какой я увидел ее на обеде, данном Ричардом в Ноттингеме. Я предлагал Робину в письме отправить ее в надежное убежище, из которого я забрал бы ее и отвез к тебе – в Стэйндроп или в Веардрун. Но он передал с гонцом на словах, что сам позаботится о ней. И вот чем все закончилось! Неужели он не понимал, что ей было опаснее оставаться с ним, чем покинуть его? Да ему было достаточно отправить ее в твой Фледстан, и она сейчас была бы жива, вместе с нами любовалась бы на своих дочерей, а моя душа пребывала бы в спокойствии. Мне не пришлось бы все эти годы ломать себе голову: что я не сделал, чтобы спасти хотя бы ее, раз уж спасти обоих было не суждено?

– Не мог он отправить ее во Фледстан, – глухо ответил Реджинальд и, когда Солсбери и Лестер вопросительно посмотрели на него, отрицательно покачал головой. – Нет, друзья! В нашей семье есть тайны, в которые я не хочу посвящать даже вас, доверяя вам и любя всем сердцем! Избавьте меня от расспросов. Робин тогда поступил правильно. Если бы не стрела, которой ее ранило, они смогли бы уйти от Бэллона. И у них не было бы надобности искать приют в той обители, будь она проклята!

Перебросив через руку полу тяжелого плаща, опираясь на руку Гилберта, Гвендолен поднялась по лестнице и остановилась на галерее. Внимание девушки привлек шум, который доносился снизу, из внутреннего двора замка.

– О! Здесь иные забавы! – весело воскликнул Гилберт, взмахом руки подзывая к себе друзей.

Ратники, прибывшие вместе со знатными гостями, чтобы развеять скуку и согреться в морозный день, затеяли шуточные состязания на мечах. Соревновавшихся в ратном искусстве было немало, но общее внимание привлекал поединок, в котором три ратника с гербом Лестера пытались одолеть единственного противника. Они кружили вокруг него, отыскивая малейшую брешь в защите, но перед ними непрерывно мелькали два длинных меча. Слуги, столпившиеся вокруг ратников, азартно подбадривали сражавшихся, встречая удачные выпады кого-либо из ратников Лестера громкими криками одобрения.

Но их противник был хладнокровен, ловок и владел оружием с несравнимо большим искусством. Удары ратников Лестера он успевал отбивать с беспощадной точностью и при этом комментировать их так, что каждое его слово вызывало взрывы хохота среди зрителей. Показывая всем видом, что ему надоело забавляться на потеху остальным, он одним ударом выбил мечи у двух ратников и собрался обрушить всю мощь своих мечей на последнего из противников. Но ратник под смех товарищей предпочел сразу признать себя побежденным.

– Право, что за молодец! – прошептала Гвендолен, которая, облокотившись о каменную балюстраду галереи, неотрывно наблюдала и за поединком, и за тем, кто вышел из него победителем.

Сама искушенная в ратном умении, любившая в детстве смотреть на тренировки ратников в Веардруне, и особенно на поединки, которые затевали отец и его брат, Гвендолен мысленно дала самую высокую оценку тому, как победитель владеет оружием.

Он стоял в кругу ратников, поигрывая мечами, и ждал, найдутся ли еще желающие поспорить с ним в воинском искусстве. На его губах появлялась и пропадала мгновенная улыбка, в которой явственно отражалось сознание собственного превосходства. Ратники, на которых обращался насмешливый, приглашающий взгляд победителя, в ответ отрицательно качали головами и, смеясь, поднимали руки, заранее признавая поражение.

– Кто он? – спросила Гвендолен, оборачиваясь к Гилберту.

– Кажется, я знаю, – ответил вместо брата Вилл. – Это командир личной охраны графа Солсбери, лучший ратник из всей его дружины. Я слышал, как граф Уильям отзывался о нем с похвалой, а похвала Уильяма Лонгспи дорогого стоит!

– А я слышал, что он полукровка! – насмешливо сказал юный Хьюго де Ласи. – Кто-то из его родителей был знатного происхождения, зато другой – самого низкого.

– Но мне сказали, что он удостоен рыцарского звания, – возразил Роберт, младший из братьев Невиллов.

– Мало ли! – протянул лорд Хьюго и искоса посмотрел на Гвендолен, давно владевшую всеми его помыслами.

Гвендолен, не слушая спор о превосходстве благородной крови над благородством духа, который немедленно завязался за ее спиной, неотрывно смотрела на того, кто послужил причиной этого спора. Вот он отложил в сторону мечи и набросил на плечи куртку с гербом графа Солсбери. До сих пор он оставался в легкой белой рубашке, заправленной в штаны, которые туго обтягивали его длинные мускулистые ноги. Гвендолен заметила, как на его высоких сапогах поблескивают шпоры. Значит, он и в самом деле посвящен в рыцари. Налетел порыв пронизывающего ветра, под которым слуги и ратники внизу и гости наверху одинаково поежились. Но командир дружины графа Солсбери, казалось, не замечал мороза, продолжая стоять в прежней горделивой позе.

«А он красив! – вдруг подумала Гвендолен. – Он очень красив!»

Словно в ответ на ее мысли, раздался насмешливый и тягучий голос Хьюго де Ласи:

– Милорды, не кажется ли вам, что глаза графини Гвендолен – эти прекрасные синие льдинки! – так увлеклись простым ратником, что впервые оттаяли?

Пролетел смешок, который тут же смолк, едва Гвендолен обернулась. Хьюго де Ласи, высоко подняв голову, с усмешкой, таившей вызов, невозмутимо смотрел ей в глаза, ожидая, что она скажет в ответ. Высокомерно пожав плечами, Гвендолен отвернулась от юноши и заметила двоюродную сестричку Алину, которая держала в руках букет роз.

– Дружочек, будь добра, дай мне один цветок, – ласково попросила Гвендолен.

Девочка с готовностью вытащила из букета самую большую пунцовую розу и протянула Гвендолен.

– Хочешь вколоть ее в волосы? – спросила Алина, с любовью и восхищением глядя на кузину.

– Нет, – ответила Гвендолен, поблагодарив девочку поцелуем.

Она выпрямилась и окинула взглядом собравшихся вокруг нее юношей.

– Милорды! – сказала она с пленительной улыбкой. – На охоте я слышала, как вы спорили о том, кто будет сидеть рядом со мной за столом. Так вот, я разрешу ваш спор. Тот, кто вызовет на поединок командира дружины графа Солсбери и сумеет одолеть его, получит в награду эту розу и право сопровождать меня к столу.

Юноши нерешительно замялись, и синие глаза Гвендолен, отыскав Хьюго де Ласи, устремились к нему взглядом, полным тайного значения.

– Я жду, милорды! – с усмешкой воскликнула Гвендолен, не слыша ни одного ответа. – Вот вам удобный случай доказать превосходство благородной крови над благородным духом. Неужели вы смелы только на словах?

Пять юношей во главе с Хьюго де Ласи, уязвленные пренебрежением, сквозившим в голосе Гвендолен, спустились во двор замка. Те, кто остался на галерее, в предвкушении увлекательного зрелища поторопились занять места возле балюстрады, откуда двор был виден как на ладони. Взрослые, снисходительно улыбаясь выдумке Гвендолен, стояли поодаль, ожидая начала поединка. Пятеро искателей ратной славы и благосклонности Гвендолен, понукаемые желанием и наказать высокомерную девушку, и получить обещанную награду, подошли к командиру дружины графа Солсбери.

Он обернулся, явно удивленный их окликом, выслушал, и на его лице появилось ироничное выражение. Вскинув голову, он посмотрел на галерею и неожиданно безошибочным взглядом отыскал Гвендолен. Их глаза встретились, и по его губам пробежала насмешливая улыбка. Небрежным движением плеча он сбросил куртку и жестом приказал стоявшему возле него ратнику подать отложенные мечи.

Леди де Ласи, мать юного лорда Хьюго, с тревогой посмотрела на Солсбери:

– Граф Уильям! Как бы ваш человек не принял всерьез своих противников!

– Не стоит беспокоиться, миледи, – заверил Солсбери, пряча улыбку. – Он не позволит лезвию даже поцарапать, не то что поранить! Но я опасаюсь, что розу, обещанную графиней Хантингтон, из пятерых не получит никто.

– Еще бы! – процедила леди де Ласи, высокомерно вздернув плечи. – Сколько лет командиру ваших ратников? Двадцать пять? А самому старшему из юношей едва минуло восемнадцать!

– А вы посмотрите вниз, миледи, – рассмеялся Солсбери. – Он только что предложил им сразиться против него одного впятером одновременно!

Подхватив мечи, командир дружины Солсбери жестом, в котором неуловимо проскользнула снисходительность, указал юношам приготовиться к поединку. Ратники, собиравшиеся было уйти в караульное помещение, вернулись. Одинаково решительное выражение лиц юных лордов вызвало у них усмешки: они-то на себе испытали искусство их противника. Один из ратников подал сигнал к поединку, и все пятеро юношей как один бросились в атаку.

Командир дружины Солсбери, не отступив ни на шаг, подставил один меч под мечи троих юношей и, увлекая их сильным движением в сторону, выбил из рук все три меча. Потом он молниеносно обернулся к двум оставшимся, чьи клинки сдерживал вторым мечом. Скользящим выпадом он отвел меч одного из юношей и коснулся острием груди противника так, что тот был вынужден признать себя побежденным. Хьюго де Ласи, оставшийся один, смело ринулся на противника, но был остановлен сплошной завесой стали, в которую превратились мечи, с невообразимой быстротой вращавшиеся в руках командира дружины Солсбери. На лице юного де Ласи отразилось такое замешательство, что его противник расхохотался. Убрав мечи в ножны, он поклонился всем пятерым юношам и взял свою куртку из рук молоденькой служанки, пробравшейся в круг ратников. Небрежно поцеловав девушку в щеку, от чего та залилась румянцем и заулыбалась, он скрылся в караульной. Ратники с гербом Солсбери поспешили следом за своим командиром.

– Что я вам говорил? – усмехнулся Солсбери, и его взгляд выразил явную гордость командиром своей дружины. – С моим парнем мало кто может потягаться!

– Давно я уже не видел такого отменного воина! – согласился Реджинальд. – Я слышал, что он по праву носит рыцарскую цепь и шпоры?

Солсбери склонил голову, подтверждая его слова.

– В таком случае, Уильям, представь его моим гостям и мне, – предложил Реджинальд, взяв Солсбери под руку. – Передай ему приглашение на обед от моего имени.

– Как тебе будет угодно, – ответил Солсбери и посмотрел на Реджинальда долгим и странным взглядом. – Ты действительно уверен, что хочешь увидеть его за своим столом?

– А что, его имя и род оставляют желать лучшего? – спросил Реджинальд, пытаясь понять причину улыбки Солсбери.

– Нет! У него славное имя, и род замечательный! – покачал головой Солсбери и уже открыто рассмеялся, похлопав Реджинальда по плечу. – Сделаю, как ты сказал, только потом не пеняй мне!

Реджинальд не успел попросить Солсбери объяснить его загадки, отвлекшись на заключительную часть представления, которое затеяла Гвендолен. Пятеро юношей, потерпев поражение, медленно поднимались на галерею, и чем меньше оставалось ступенек, тем тяжелее становилась их поступь. На последней ступеньке их ждала Гвендолен с розой в руках и не сводила с юношей глаз, в которых горело холодное торжество. Все гости невольно смолкли, устремив взгляд на девушку и яркую розу в ее пальцах. В полной тишине юноши поднялись на галерею и, выстроившись в ряд, замерли перед Гвендолен. Она вдруг подняла руку над балюстрадой и разжала пальцы. Роза полетела вниз, кружась и вспыхивая на солнце то темной зеленью листьев, то красными огоньками лепестков.

Не сказав ни слова пристыженным поклонникам, Гвендолен взяла под руку Вилла и, весело болтая с ним, пошла прочь. Вилл, поддерживая разговор, заметил, что сестра, сохраняя на лице безмятежное выражение, на самом деле была крайне взволнована. Прежде чем скрыться в дверях, которые вели во внутренние покои замка, Гвендолен бросила взгляд во двор. Она увидела, что командир дружины Солсбери стоит возле двери караульной и неотрывно смотрит на нее, Гвендолен. Красная роза лежала у его ног, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять ее. Встретившись с Гвендолен взглядом, он усмехнулся и едва склонил голову в знак приветствия.

Попрощавшись с Виллом, Гвендолен поспешила к себе. Обнаружив в своих покоях из служанок только Бренду, она в душе обрадовалась.

– Бренда, немедленно отыщи командира ратников графа Солсбери и передай ему, что я хочу его видеть!

Бренда была с ней одних лет, и по юности ее не удивили ни приказ Гвендолен, ни так очевидно проявляемое госпожой нетерпение. Вот если бы на ее месте оказалась Джейн, которая была нянькой Гвендолен с младенчества, та принялась бы долго выговаривать, что ей не следует принимать в своих покоях какого-то ратника, да еще наедине, чтобы не вызвать толков разного рода. Джейн сказала бы много слов и вдобавок отказалась бы выполнить приказание Гвендолен, пригрозив тем, что узнает у графа Линкольна, надо ли ей подчиняться приказам ветреной девчонки, которой Гвендолен, по глубокому убеждению Джейн, оставалась до сих пор. Бренда же только осведомилась:

– Вы сами изволите спуститься к нему?

– Нет, проводи его сюда, – ответила Гвендолен и с трудом удержалась от улыбки: Бренда и впрямь не видела ничего опрометчивого в ее распоряжениях.

Служанка убежала, а Гвендолен сняла теплый плащ и бросила его на сундук. Голова устала от тяжелой прически, и она вынула из кос заколки и распустила волосы по плечам. Как хорошо! Но скоро обед, и придется вновь укладывать волосы, надевать парадное платье, вести чинные светские беседы. Но сейчас, хотя бы полчаса, пусть даже четверть, она побудет собой.

В ее покоях было так тепло, что Гвендолен почувствовала, как ее начинает клонить в сон, несмотря на волнение. В огромном камине горел целый яблоневый ствол, а цветные стекла окон узорами расписал иней. Она нетерпеливо постучала пальцами по оконной створке. Почему же так долго? А что если он отказался прийти? И ее ожидание напрасно?

За спиной скрипнула дверь, и она поспешила обернуться.

Он закрыл за собой дверь и остановился, склонил голову, не поклонившись, а лишь обозначив поклон. Его глаза встретились с глазами Гвендолен, и минуту они молча смотрели друг на друга.

– Вы посылали за мной, – сказал он так, словно не спрашивал, а утверждал.

У него был немного глуховатый голос, ровный и очень спокойный, но Гвендолен была уверена, что этот голос может повыситься и громовым раскатом перекрыть шум любого сражения. Весь облик командира ратников графа Солсбери выражал полную невозмутимость. Ни удивления, которое должно было вызвать неожиданное приглашение, ни излишней почтительности перед ее титулом, о котором ему, несомненно, было известно. Так, обычная вежливость, и ничего больше. Словно он только и делал, что посещал покои знатных девиц в самое неурочное время и с нарушением всех правил, диктуемых приличиями.

Гвендолен молча указала ему на кресло. С прежней изысканной вежливостью он подождал, пока она сядет сама, и сел напротив. Его взгляд выразил ожидание объяснений: зачем графиня Хантингтон пожелала увидеть его? Этот взгляд и молчание гостя невольно повергли Гвендолен в смятение. Надо было что-то сказать, и она, приложив все усилия к тому, чтобы голос остался ровным, произнесла:

– Я пригласила вас, милорд, чтобы лично выразить восхищение вашим ратным искусством. Наблюдая за вами, я получила искреннее наслаждение.

Едва уловимо подавшись корпусом вперед, он выслушал похвалу, и на его лице появилось выражение какой-то подозрительно глубокой почтительности. Особенно подозрительной, если учесть, что в то же мгновение по его губам промелькнула и скрылась дразнящая, насмешливая улыбка. Но когда он заговорил, в его голосе не было ничего, кроме обычной вежливости:

– Благодарю вас, ваша светлость! Но вы наблюдали за обычной забавой ратных людей, которые не знали, чем себя занять, вот и решили немного размяться. Право же, дурачества, которые вам довелось увидеть, не стоят ваших похвал. Впрочем, может быть, вы имели в виду поединок с вашими друзьями? Тогда простите мою дерзость, но…

– Почему вы решили, что хвастунишки, скрестившие с вами мечи, мои друзья? – холодно осведомилась Гвендолен.

Не хватало еще, чтобы он и впрямь решил, что эти юноши, которые не постеснялись принять его предложение сразиться с ним одним впятером, действительно входят в число ее друзей!

Его лицо выразило досаду, и он поправился так, что Гвендолен подскочила в кресле:

– Простите, конечно же, не друзья, а поклонники вашей несравненной красоты. Ведь им так хотелось получить розу из ваших нежных рук!

Эта ленивая небрежность в голосе, насмешливо растянутые слова и откровенная усмешка в глазах подействовали на Гвендолен, как ожог. Но она вовсе не собиралась устраивать словесную перепалку. А он, затенив глаза ресницами, с прежней усмешкой ждал, как она отзовется на его слова. Гвендолен сделала вид, что пропустила их мимо ушей, и хлопком ладоней позвала Бренду. Джейн недаром потратила столько времени, чтобы вышколить юную служанку графини Хантингтон, и Бренда немедленно появилась из соседней комнаты с подносом, на котором стояли кубки, наполненные горячим вином с корицей, и блюдо с маленькими пирожными. Он кивком поблагодарил девушку, взял кубок и непринужденно поднес к губам.

Гвендолен пила мелкими глотками вино и из-под опущенных ресниц разглядывала гостя так, чтобы он не заметил ее взгляда. «Полукровка», – вспомнила она, как Хьюго де Ласи презрительно отпустил это пренебрежительное словцо в его адрес.

Полукровка… Но он был иным, отличным от тех, в ком смешалась простая кровь с благородной и кого Гвендолен доводилось видеть прежде. Те всегда чувствовали себя чужими и среди знати, и среди простонародья. А он, напротив, держался с врожденной непринужденностью. Он сидел в раскованной, свободной позе, полной достоинства и изящества, высокий и стройный, и ей доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие любоваться им: скупыми и точными движениями, правильными чертами мужественного лица, красивыми смуглыми руками, открытыми до локтей из-под завернутых рукавов белой рубашки.

Он оставался в той же куртке ратника с гербом графа Солсбери, небрежно расшнурованной у ворота. Но Гвендолен легко могла представить его не только в обществе ратников, с которыми он, должно быть, проводил большую часть времени, но и в богатом наряде среди знати. И главное, что завораживало в нем, это ощущение спокойной, уверенной силы, которое исходило от всего его облика. Он пил вино и скользил взглядом по убранству покоев, а Гвендолен смотрела на него. И вдруг он посмотрел ей прямо в глаза.

У него были такие глаза, что Гвендолен вспомнила леопарда, которого видела, когда гостила у графа Лестера. Она тогда долго простояла возле клетки, не в силах отвести взгляд от чудесного животного. Леопард скользил по клетке плавными, изящными движениями, и его сильное грациозное тело словно перетекало из угла в угол. Гвендолен показалось, что не она рассматривает леопарда, а он ее, и через недолгое время, утратив к ней всякий интерес, взгляд леопарда устремился сквозь нее куда-то вдаль, словно зверь видел то, чего не видела Гвендолен. Стоя возле клетки, она вдруг вспомнила отца, которого мать иной раз в шутку называла леопардом. Вот и в госте Гвендолен было нечто, что делало его схожим с этим опасным и красивым хищником.

– Ваша светлость, вы смущаете меня таким пристальным взглядом, – сказал он.

На самом деле смутилась она, а не он. Гвендолен даже почувствовала, как ее лицо залил румянец. Все уловки скрыть взгляд оказались напрасными. Он так же, как Гвендолен, из-под ресниц наблюдал за ней, но с куда большим успехом. Она его взгляда не почувствовала, пока он не посмотрел ей в глаза и не счел нужным осадить ее. Она пыталась вернуть лицу выражение спокойствия, а он наблюдал за ней с откровенной усмешкой и не скрывал удовольствия от ее смущения. Не сумев найти слов для достойного ответа, она просто улыбнулась: что взыскать с любопытной девчонки? Взяв кувшин с вином, который Бренда предупредительно оставила на столике, Гвендолен наполнила его опустевший кубок.

– Для чего же было утруждаться самой? – спросил он, заломив бровь. – Не проще ли было позвать служанку?

– Вы мой гость, милорд, – сдержанно возразила Гвендолен, но не удержалась, вспомнив молоденькую девушку, которая во дворе подала ему куртку, глядя на него, как на божество. – Впрочем, я понимаю причину вашего недовольства. Вы, должно быть, избалованы вниманием служанок.

Его рука, взявшая кубок из ее рук, на миг замерла. Он вскинул голову, смерил Гвендолен долгим взглядом, и его губы сложились в ленивую и невозможно самодовольную улыбку.

– Среди них встречаются прехорошенькие девчонки! – нагло заявил он и пригубил кубок, по-прежнему не сводя с Гвендолен глаз.

Он скользил по ней взглядом, словно оценивал графиню Хантингтон, стоит ли она той смазливой девчонки во дворе замка, и Гвендолен, не выдержав, раздраженно воскликнула:

– Прекратите снимать с меня мерку! Общество служанок, милорд, дурно повлияло на ваши манеры!

Он ухмыльнулся, откинулся на спинку кресла и вытянул ноги.

– Вы просто никогда не бывали и близко в обществе мужчин, а не сопливых мальчишек, иначе бы не сочли мои манеры отталкивающими, – сказал он и расхохотался, когда Гвендолен уставилась на него с немым возмущением. Поставив кубок на стол, он глубоко вздохнул и, дразня ее насмешливой улыбкой, добавил: – Вы чересчур высокомерны, но слишком неопытны, чтобы заставить меня краснеть за самого себя. Займитесь воспитанием своих поклонников, за каждого из которых я не дам и ломаного пенни. Может быть, этот труд больше окажется вам по силам.

Что он себе позволяет?! Гвендолен постаралась улыбнуться как можно прохладнее и пожала плечами со всей надменностью, какую только могла выразить.

– Вы назвали высокомерной меня, а сами окатили презрением тех глупых юнцов. Кто из нас высокомернее, милорд?

– Презрением? – переспросил он и снисходительно улыбнулся. – Что вы, госпожа! Я питаю к ним глубокое сожаление. Они так жаждали получить от вас награду, бросались на меня, как молодые щенки, и даже не подозревали о том, какое унижение их подстерегает, да еще у всех на глазах! Вы умеете поставить людей на место!

Что это? Одобрение или новая насмешка?

– Откуда у вас была такая уверенность в победе? – как можно язвительно осведомилась Гвендолен. – Вы к тому времени устали, а их было пятеро. Но вы как будто заранее знали, что одержите над ними верх!

Он рассмеялся, не обращая внимания на ее тон, и ответил с прежней самоуверенностью:

– Конечно, знал. Я столько раз сражался, защищая мечом и свою, и чужую жизнь, что проучить знатных юнцов для меня не составляло никакого труда.

– Несомненно! – подхватила Гвендолен. – Они сражались с вами не на смертном поединке, а всего лишь ради моей розы. Вам, прирожденному воину, такой порыв, наверное, чужд. Вы бы не стали обнажать меч из-за подобного пустяка.

Он посмотрел на нее как на ребенка: ласково и вместе с тем снисходительно. Потом улыбнулся, и обворожительная, внезапно нежная улыбка так преобразила его черты, что Гвендолен просто не смогла оторвать от него глаз.

– О чем вы, прекрасная леди? – отозвался он, мечтательно глядя поверх ее головы куда-то вдаль. – Чтобы получить награду из рук возлюбленной, будь то роза или просто ласковое пожатие, я бы сражался с большей отвагой, чем если бы только защищал свою жизнь.

– Раз так, почему же вы смеетесь над своими неудачливыми противниками?

– А вы не понимаете? – и он усмехнулся. – Потому что они приняли мое предложение сразиться впятером против одного без малейшего сомнения. Вы должны быть благодарны мне за то, что я одержал над ними верх. Представить себе не могу, как бы вам в противном случае удалось разделить свою благосклонность сразу между пятерыми?!

«Ах вот ты какой?!» – подумала Гвендолен, испытывая в душе удовольствие от взаимных поддразниваний и радость от одного только вида гостя, и решила показать коготки:

– Милорд, вы забылись, где вы и с кем!

Он замер, как от удара, и медленно произнес, словно говорил не с ней, а отвечал на какие-то свои мысли:

– Увы, ваша светлость! Кажется, я и впрямь забылся. Вернее, замечтался.

Его лицо окаменело. Он легко поднялся на ноги и отвесил ей неожиданно глубокий поклон.

– Я забылся, – уже бесстрастным тоном, в котором не осталось и искры тепла, подтвердил он. – Вы – наследница знатного и глубоко почитаемого мной рода. А я, – он пожал плечами, – хоть и ношу рыцарскую цепь, всего лишь командую ратниками графа Солсбери. Разница между вами и мной очевидна. Замечу, однако, что и вы поступили крайне опрометчиво, приняв меня в ваших покоях наедине. На мою скромность вы можете положиться. Но узнай об этом визите ваш опекун граф Линкольн либо кто другой из его знатных гостей, едва ли бы вы нашли такое же понимание.

Он отчитывал ее, как девчонку, а она… Она слушала его изменившийся голос, от которого так и веяло холодом, не в силах оторвать взгляд от его лица, глаз, которые выражали огромную, невозможную гордость, решительной и надменной линии рта, и ее сердце млело от радости. Впервые за столько лет, прошедших со дня гибели родителей, с тех пор, как она никогда не видела их друзей, не переступала порог Веардруна, Гвендолен слушала этот холодный и суровый голос и испытывала невозможную, беспредельную радость, всеми силами пытаясь удержаться от слез.

Он замолчал, бросил на нее прощальный взгляд и пошел к дверям. Почему? Неужели он не узнал ее? Неужели сейчас за ним закроется дверь, и она опять останется одна, как тот леопард, запертый в клетку? Гвендолен вскочила с кресла и, не помня себя, закричала:

– Остановитесь! Прошу вас!

Он замедлил шаг, остановился и обернулся к ней, вопросительно изогнув бровь. Неведомая сила бросила Гвендолен к нему, она схватила его за руки и, глядя ему в глаза, с мольбой прошептала:

– Дэнис! Неужели ты вот так и уйдешь?!

Его пальцы дрогнули, больно сдавили ее запястья. Янтарные глаза утратили холодную невозмутимость и задрожали, как осенняя листва, выдавая охватившее его волнение.

– Леди?.. – выдохнул он, глядя на нее все еще недоверчиво.

– Дэнис, где ты был все эти годы?!

Растеряв остатки самообладания, Гвендолен разрыдалась, уткнувшись лицом в его куртку. Он осторожно обнял ее, словно она была хрупкой драгоценностью, и привлек к себе.

– Гвен! – услышала она его внезапно охрипший голос. – Гвен, девочка, ты все-таки узнала меня!

– Я узнала тебя сразу! – всхлипывая, ответила Гвендолен. – Едва только увидела во дворе, когда ты сражался с ратниками.

Он прижал ее голову к своему плечу и гладил Гвендолен по волосам, не утешая и не успокаивая. А она продолжала плакать и, забыв о гордости, жаловалась ему на годы, прошедшие в одиночестве, от которого она устала, так устала! Он слушал и молчал, не мешая излиться ее тоске, которая – Дэнис не сомневался, помня гордый нрав маленькой подружки, – впервые вылилась в слезы и в слова. Наконец она успокоилась и, почувствовав неимоверную слабость, прильнула к нему всем телом. Ее забил озноб, и Дэнис, не выпуская Гвендолен из объятий, дотянулся до ее плаща, укутал в него Гвендолен и вместе с ней опустился на ковер, застилавший пол. Они долго молчали, потом Дэнис улыбнулся и с грустью сказал:

– Когда-то я дал крестному слово в том, что тебе больше не придется плакать из-за моих шуток. А ты разревелась, стоило тебе лишь произнести вслух мое имя!

– Не помню, чтобы я хоть раз плакала из-за твоих несносных шуток, – буркнула Гвендолен, и Дэнис безудержно расхохотался, заставив ее вспомнить далекие и беззаботно счастливые дни детства в Веардруне.

– Гвен, малышка, ты ведь только что сама призналась в том, что не выносила моих шуток!

Она с былой детской досадой шлепнула его по руке, и он, не переставая смеяться, прикоснулся губами к ее волосам.

– Неужели ты не узнал меня? – с обидой в голосе спросила Гвендолен. – Но ведь Бренда, передавая тебе приглашение, должна была назвать мое имя!

Усмехнувшись, Дэнис отрицательно покачал головой:

– Нет, она не назвала тебя. Сказала только, что проводит меня к своей госпоже. Но я знал, что это именно ты позвала меня. Я узнал тебя, когда ты напускала на меня своих паладинов. У тебя было такое же выражение лица, как тогда, когда ты заставила меня искупаться в бочке из-за перстня леди Мэри, который ты якобы в нее уронила!

Он приподнял ладонью ее подбородок и с глубокой грустью заглянул в синие глаза.

– А твои глаза… – тихо сказал он, и его лицо потемнело от сердечной боли, – я узнал бы тебя по ним в любом обличье!

– Почему же ты хотел уйти? – спросила она, сжав его запястья, словно он был видением, которое может вдруг раствориться. – Ведь если бы я не окликнула тебя, не назвала по имени, ты так и ушел бы, не сказав мне ни слова!

На его губах осталась прежняя улыбка, но в медовой глубине глаз вспыхнул огонь гордости – той самой, что отличала и взгляд, и весь облик его отца, той, в которой старый Эдрик не однажды упрекал Вилла. Дэнис промолчал, и Гвендолен не стала повторять свой вопрос. Он не ушел, и больше ей было ничего не надо. Она на ощупь нашла его руку, его пальцы ласково обхватили ее ладонь, и губы Дэниса прикоснулись к руке Гвендолен.

– Не оставляй меня!

Эта просьба вырвалась из самой глубины ее души. Ей казалось, что она умрет, если он вдруг уйдет.

– Мне так одиноко, Дэн! Вы все забыли о нас с Луизой после того, как погибли отец и матушка! Почему? За что?

Дэнис как-то странно посмотрел на нее, и Гвендолен с испугом подумала, что, может быть, друзья отца и сам Дэнис ждали от нее первого шага. Она поторопилась объяснить собственное молчание:

– Вы, наверное, считали, что я забыла о вас, раз никогда не приезжала в Веардрун? Решили, что я стала заносчивой и высокомерной? Нет, Дэнис, нет! Дядя не отпускает меня домой, удерживая возле себя. Я даже как-то пыталась бежать, но едва добралась до конюшни, как меня вернули обратно. Дядя тогда мне сказал, что он уже допустил подобную ошибку в отношении моей матушки и повторения со мной не будет. Я тайком послала гонца с письмами в Веардрун, но дядя и его перехватил, на моих глазах сжег все письма и предупредил, что с новыми произойдет то же самое. А из вас никто ни разу не навестил меня в Стэйндропе. Даже не пытался! Я ждала, долго ждала, а потом решила, что вы тоже хотите обо всем забыть, как дядя и тетя Клэр, а я вам напомню собой их обоих – отца и мать.

Дэнис слушал то, что говорила Гвендолен, и не мог оторваться от завораживающей сини ее глаз. Милые, заплаканные глаза! Сколько лет он думал о Гвендолен, вспоминал озорную белокурую девчушку, представлял, как она растет, гадал, чем она занимается, какой она стала. Он не сомневался в том, что она вырастет настоящей красавицей, но действительность превзошла все ожидания. Он от всей души понимал юнцов, которые бросились на его мечи, лишь бы заполучить розу из ее рук. Она плакала, упрекала и тут же извинялась, гладя его по руке. Знала ли она о воле своего опекуна – графа Линкольна?

На минуту он перестал видеть Гвендолен, вернувшись в прошлое, когда Реджинальд приказал Джону и остальным друзьям Робина запереться в Веардруне и никогда не пытаться напоминать о себе дочерям Робина и Марианны. Дэнис вспомнил, как Джон, услышав жесткий приказ, растерял всю свою обычную невозмутимость. «Реджинальд!» – растерянно начал он, но граф Линкольн осадил его, надменно вскинув подбородок, и процедил сквозь зубы: «Сэр Реджинальд». – «Реджинальд! – продолжал упорствовать Джон, – ведь Робин был нашим другом! Твоим другом!» – «Робин был волен водить дружбу с кем ему угодно, но Робина больше нет», – раздался в ответ глухой и жесткий голос. «Но ты ведь был одним из них, таким же, как Робин, как Вилл!» – «Был, но больше мне не по кому равняться. Мой лорд, правитель и друг погиб, и довольно! Вы, Джон, живете по своим законам, и они хороши для вас, но не для Гвендолен и не для Луизы. Гвен забудет, а Лу ничего и не будет знать, если вы не осмелитесь напомнить одной и рассказать другой».

Алан бросил взгляд на Клэренс в поисках поддержки, но та решительно отвела глаза в сторону. Вспомнив об этом, Дэнис усмехнулся. Тетушка Клэр! О ней особый разговор, и она, несомненно, внесла посильную лепту в решение Реджинальда отлучить друзей Робина и Марианны от их дочерей. Дэнис всегда помнил о ее неприязни к его отцу, которую Клэренс не особенно и пыталась скрывать. Он только не мог понять, почему Вилл все равно любил сестру, которую он, Дэнис, считал недостойной таких братьев, как Робин и Вилл. Но тогда отстраненность Клэренс поставила точку в тяжелом разговоре. И Алан, положив руку Джону на плечо, сказал: «Хватит, Малютка! Ты видишь сам, он не отступит. Ведь у него все права на Гвендолен и Луизу». И Джон сдался, сдался во всем, ответив: «Хорошо, сэр Реджинальд, будь по-вашему. Спасибо на том, что не гоните нас из Веардруна!»

Когда граф Линкольн покинул Веардрун, забрав с собой всех воспитанников и воспитанниц – и детей принца Ллевелина, и Гвендолен с Луизой, они еще долго спорили, кто же прав. А потом смирились, кто-то даже согласился с решением графа Линкольна, сказав, что девочкам будет проще и легче, если их не обременит память о родителях. Кощунственная мысль, но она потихоньку завладела всеми умами. Разве он сам не имел возможности, презрев все запреты, повидать Гвендолен? Имел, но ни разу не воспользовался. И только леди Маред непоколебимо стояла на своем: никто не прав – ни Реджинальд, ни они, подчинившиеся его воле. Может быть, ей удалось бы расшевелить их и стряхнуть с них дурман оцепенения, но она умерла через очень недолгое время.

А Гвендолен осталась одна. Тосковала по ним, звала, не понимала, почему о ней забыли. Они были нужны ей как воздух, но оставались вдали от нее. Почему запрет Реджинальда и молчание Клэренс оказались неприступной стеной, разделившей их с Гвендолен? Это их-то, постоянно нарушавших запреты и разрушавших любые стены?

Привыкнув подчиняться Робину по первому слову, они впервые нарушили его волю, важнее которой для него, наверное, и не было ничего. Он ушел, зная, что оставляет дочерей под надежной защитой не только Реджинальда, но и своих друзей. Он верил в них, а они? А они своей покорностью графу Линкольну отступились от Робина, забыли о нем, хотя любили его всем сердцем, предали саму его память, оставив его дочерей.

Прищурившись, Дэнис смотрел поверх головы Гвендолен, пытаясь увидеть того, о ком сейчас думал, но нет. Он не хотел приходить к нему. И тогда, прижавшись губами к светловолосой макушке Гвендолен, Дэнис тихо сказал:

– Прости меня, если можешь простить! Я даю тебе слово, что больше никогда не покину тебя!

Гвендолен грустно улыбнулась, услышав слова Дэниса. Она правильно поняла, к кому он сейчас обращался, и не приняла эти слова на свой счет. Но какая-то часть его обещания все равно относилась к ней, и этого было достаточно. Она подняла голову, посмотрела на него сузившимися глазами и сказала:

– Ты объявился сейчас очень кстати. Мне нужна твоя помощь, Дэн!

– В чем? Скажи, я все сделаю для тебя! – заверил ее Дэнис, но, когда она ответила, изумленно посмотрел на нее, не веря собственным ушам.

– Ты научишь меня владеть оружием с таким же совершенством, какое присуще тебе.

Дэнис глубоко вздохнул, но не стал спрашивать, зачем Гвендолен понадобилось овладевать ратными навыками: слишком созвучны были ее мысли и чувства его собственным. Все эти годы он жил таким же желанием отплатить за смерть тех, кого любил. Гвендолен с ожиданием смотрела на него, и он медленно покачал головой.

– Почему? – отрывисто спросила Гвендолен.

– Потому что я не хочу, чтобы и ты погибла от руки Бэллона.

Она низко склонила голову и отвела руки Дэниса. Сквозь завесу светлых волос он не видел ее лица, а слышал только негромкий, ровный голос:

– Мне часто снятся одни и те же сны. Залы Веардруна, в окна которых льется солнечный свет и доносится плеск волн. За большим столом сидят отец, матушка, твой отец, ты, леди Тиль, Джон и другие люди. Я помню не все имена, но лица помню и вижу их так отчетливо, словно это было вчера… Ты помнишь, как мы любили обедать в саду под ворчание Эдрика?

Дэнис молча склонил голову, и Гвендолен тихо продолжила:

– Наш сад снится мне очень часто. Я вижу улыбку на губах отца и такую же улыбку в его глазах. И все молоды и полны сил. А потом в моих снах Веардрун внезапно становится безлюдным. И мне снится Шервуд. Странно, ведь я там никогда не бывала! Мне снится отец, и я опять вижу его глаза. Только в этих снах они темны от усталости и скорби. Я знаю, что он потерял среди многих друзей твоего отца, который был ему ближе всех. Я вижу матушку. Она ранена, ей плохо, и во сне я чувствую боль отца как свою. Я знаю, как разрывалось его сердце, когда он прислушивался к угасающему дыханию матушки и ощущал собственное бессилие помочь ей.

Она замолчала, переводя сбившееся дыхание, и Дэнис тоже молчал. Он вспоминал те дни, о которых говорила Гвендолен, и думал о том, что ее сердце верно угадало чувства, владевшие тогда душой ее отца.

– А еще мне снится та обитель… Просторные епископские покои, где весь пол залит кровью. Один раз мне довелось побывать там. Монахини прятали глаза, едва лишь услышали мое имя. Но одна из них, сестра Агнесса, кажется, отвела меня туда, где их в одночасье настигла смерть. Там было так чисто, покойно, тихо. Но, глядя на безупречно белые стены, я все равно видела на них кровь. Их кровь! Она снится мне вместе с оглушающей тишиной этих покоев. Тишина и кровь, повсюду кровь. Я просыпаюсь от собственных криков и знаю, что больше не смогу уснуть. И я лежу до утра с открытыми глазами, не в силах выдавить из себя слезы, которые растопили бы лед, сковавший мое сердце. Я давно уже знаю, что перестану видеть этот сон, когда умрет Брайан де Бэллон, когда его черное сердце пронзит клинок, и только тогда восторжествует справедливость, а я смогу найти успокоение.

Гвендолен высоко вскинула голову и отвела пряди светлых волос от лица. Обернувшись к Дэнису, она сказала так, словно предлагала ему удивиться вместе с ней:

– Я даже знаю час – не только день! – когда они погибли. Заря не успела заняться, как Луиза внезапно проснулась с громким плачем. Ее было невозможно унять. Она рыдала и тянула руку в сторону шкатулки, в которой остались обереги отца и матери. Я открыла шкатулку и хотела поднести ее к Луизе, показать, что обереги в сохранности и успокоить ее, как вдруг руна на обереге отца вспыхнула ярким огнем, а потом почернела, и янтарь стал безжизненным. Просто кусок смолы, потерявший медовые переливы. И почти сразу же аквамарин на подвеске матушки рассыпался в пыль. Я позвала леди Маред и по тому, как изменилось ее лицо, все поняла.

Дэнис, больно прикусив губы, сдавил ладонями ее скулы, пригнул ее голову к себе и поцеловал в лоб:

– Гвен, так нельзя жить!

– А как надо? Я недостаточно умела, чтобы вызвать Брайана де Бэллона и одолеть его в поединке. Дядя не однажды говорил мне об этом, и, возражая ему, я понимала, что он прав. Да ведь еще надо прикинуться мужчиной, придумать историю, в которую поверят, герб, в котором не усомнятся! И вдруг сегодня появляешься ты! Глядя на тебя, я подумала, что ты послан мне небом. Но ты – единственный, к кому я могла обратиться за помощью, – отказал мне. Пусть Бэллон и дальше живет в довольстве, наслаждается жизнью, торжествует! Ведь сын Уильяма Рочестера, Вилла Скарлета забыл о гибели отца. Он забыл подлое убийство моей матери, которая любила его как родного сына. Забыл и о смерти моего отца, которого назвал крестным.

– Гвен! – спокойный голос Дэниса оборвал ее яростный шепот.

Встретив его непреклонный взгляд, Гвендолен невольно умолкла.

– Я ничего не забыл, – сказал он тихо и отчетливо, выделяя каждое слово, – но из нас с тобой именно я мужчина. И я не пущу тебя на поединок с Бэллоном.

Она хотела прервать его, но Дэнис накрыл ладонью ее рот, не дав излиться новому потоку возмущения.

– Твое право – обвинить Бэллона и потребовать от короля назначить Божий суд оружием. А мой долг – выступить твоим защитником в поединке с ним и доказать справедливость твоих обвинений.

Она смотрела на него поверх его ладони, лежавшей на ее губах, замершими, широко раскрытыми глазами, и он понял, что ей даже не приходило в голову, что кто-то другой может сразиться с Бэллоном от ее имени. Глава рода – бедная, маленькая Гвен! Приучила себя к мысли, что сама должна подставить хрупкие плечи под бремя долга, которое часто не по силам и крепкому мужчине. И при этом считает, что иначе и быть не может!

Гвендолен глубоко вздохнула и, ласково улыбнувшись, склонила голову в знак согласия. Теперь, когда он вернулся к ней, она чувствовала себя совершенно счастливой, наверное, впервые с тех пор, как узнала о гибели отца и матери.

На пороге появилась Бренда и застыла от удивления, обнаружив госпожу сидящей на полу, да еще в объятиях командира ратников графа Солсбери.

– Ваша светлость, – робко окликнула она Гвендолен, – вам пора переодеваться к обеду. Графиня Клэренс уже осведомлялась о вас!

Гвендолен и Дэнис обернулись на голос, посмотрели на служанку одинаково затуманенными глазами и улыбнулись друг другу.

– Если бы ты тоже был на этом обеде! – вырвалось у Гвендолен.

Дэнис встал и подал ей руку, помогая подняться на ноги.

– Я и буду там, – ответил он и, встретив ее вопросительный взгляд, пояснил: – Твой дядя передал мне приглашение через графа Уильяма, чем, признаюсь, немало удивил меня!

Не удержавшись, он провел ладонью по светлым волосам Гвендолен и признался:

– Я и сам боюсь расстаться с тобой даже на миг!

В огромной трапезной уже собрались гости. Похорошевшие и освеженные недолгим отдыхом девушки держались стайками. Юные лорды, окружив их, поддразнивали и забавляли шутками.

Уильям Лонгспи в сопровождении Дэниса, сменившего одежды ратника на праздничный наряд, подошел к Реджинальду и Клэренс, которые занимали беседой Лестера.

– Граф Реджинальд, исполняя твою просьбу, представляю тебе и твоей благородной супруге сэра Дэниса Рочестера!

Немного было имен, которые повергли бы Реджинальда и Клэренс в равное по силе смятение. Реджинальд при виде Дэниса почувствовал себя так, словно время повернуло вспять почти на десяток лет. Овладев собой, он заставил себя сказать несколько приветливых слов. А Клэренс, забыв обо всем, молча любовалась Дэнисом, узнавая в нем черты старшего брата.

Как же он изящен и строен, хорош собой! Как возмужал, еще больше стал похожим на отца! Как изыскан его наряд, не украшенный модными безделушками из золота и драгоценных камней! И знакомая улыбка Вилла на губах: самому блестящему обществу не повергнуть его в смущение. Сколько перешептываний – и деликатных, и не слишком – вызвало появление Дэниса среди гостей графа Линкольна, осведомленных о его происхождении из побочной ветви благородного рода! Но она-то знает, что в жилах Дэниса течет кровь, равной которой нет во всей Англии: кровь ее отца, братьев, ее рода. С каким достоинством он держится, игнорируя обращенные на него взгляды! Его речь остается живой и непринужденной, манеры – естественными и нескованными, словно он здесь не равный, а высший среди прочих.

Дэнис поймал взволнованный взгляд Клэренс. За секунду он все ей простил, и в его золотистых глазах отразилось сочувствие и понимание ее переживаний.

– С возвращением тебя в родные края, Дэн, – сказала Клэренс.

– Благодарю вас, миледи! – ответил Дэнис, склоняясь над ее рукой.

– Надолго ли ты в Средние земли?

– У меня здесь остались друзья, – сдержанно ответил он, – и каждый раз, когда я бываю в этих краях, я не уезжаю, не повидав их.

Реджинальд, решившись, крепко сжал локоть Дэниса:

– Отойдем в сторону. У меня есть к тебе разговор.

Когда они встали напротив друг друга в оконной нише, где их никто не мог подслушать, Реджинальд спросил, в упор глядя на Дэниса:

– Ты уже виделся с ней?

– Да, – ответил Дэнис, отвечая Реджинальду таким же прямым взглядом. – Вам не в чем упрекнуть меня, милорд. Ваше приглашение графу Уильяму, которому я служу, и его приказ привели меня сюда. Я не искал с ней встреч до этого дня, хотя сейчас уверен в том, что был неправ, как и вы были неправы, запретив всем, кто знал ее отца и мать, даже писать письма леди Гвендолен.

– Я ни в чем не упрекаю тебя и не намерен обсуждать решение, которое принял тогда, – жестко ответил Реджинальд. – Я хочу говорить с тобой о другом. Она рассказала тебе о своем замысле?

– Призвать к ответу Брайана де Бэллона? – усмехнулся Дэнис и склонил голову. – Да, рассказала.

– И ты поддерживаешь ее в этом?

– Как и вы, – спокойно ответил Дэнис, посмотрев в глаза Реджинальда. – Но то, как она собиралась осуществить этот замысел, ей не по силам, и я подсказал другой способ.

– Божий суд оружием?

– Да. От нее требуется только предъявить обвинения Бэллону и уговорить короля разрешить вопрос о его вине с помощью Божьего суда. Только это! Поддержку ее обвинений оружием я беру на себя.

Реджинальд внимательно посмотрел на Дэниса, оценивая его стать, как воин воина, и остался доволен тем, что увидел. Но если сам Реджинальд был старше годами Бэллона, то Дэнис, напротив, много моложе, а значит – менее опытен.

– Не сомневайтесь во мне, – правильно истолковал его взгляд Дэнис. – Граф Уильям натаскивал меня в турнирных боях все годы службы у него.

– И он был старательным учеником, – сказал Солсбери, появляясь вместе с Лестером рядом с Реджинальдом и Дэнисом. – Бэллон встретится даже не с равным ему противником, а превосходящим его.

Поймав взгляд Реджинальда, Уильям Лонгспи усмехнулся:

– Удивлен? Напрасно! Мог бы и раньше быть со мной откровеннее – так же, как с Артуром. Мы все – и ты, и Артур, и я, и он, – Солсбери кивнул в сторону Дэниса, – думали об одном и том же. Пришло время объединить усилия, Реджинальд, и призвать Бэллона к ответу.

К ним почтительно приблизился мажордом и доложил Реджинальду, что столы к обеду накрыты. Хозяин Стэйндропа был готов дать знак к началу обеда, как двери залы распахнулись, и эхо разнесло тихие вздохи восхищения. Стремительным легким шагом мимо расступающихся гостей шла леди Гвендолен Рочестер графиня Хантингтон.

– Вот главная драгоценность Рочестеров и Невиллов! – шепнул Солсбери на ухо Лестеру, и тот, не сводя любующегося взгляда с приближавшейся к ним девушки, согласно кивнул.

Гвендолен была в платье из синего бархата, оттенявшего небесную синь ее глаз, как и фамильные драгоценности Рочестеров, которые она подобрала к праздничному наряду. Сапфиры вспыхивали искрами в светлых кольцах ее волос, но даже их сияние не могло затмить чудесного живого блеска ее глаз. На губах Гвендолен играла пленительная улыбка, золотистая кожа, оттененная белизной кружев, излучала солнечное тепло. Капризный локон, выбившийся из прически, струился вдоль щеки, придавая небрежностью еще большую живость и прелесть всему облику Гвендолен.

Все смотрели на нее, и каждый дивился перемене. Где обычная надменность, холодная отстраненность и недоступность этой титулованной девушки? Каждый ее шаг, жест, взгляд таил тепло и радость. Ее окружал ореол очарования, которым прежде славилась мать Гвендолен, и никогда еще графиня Хантингтон не казалось такой желанной влюбленным в нее юношам! Но пурпурная роза в руке Гвендолен остерегала влюбленных от излишней смелости, безмолвно напоминая о недавнем позоре.

Гвендолен сделала реверанс графу Линкольну и попросила извинить ее за опоздание. Прощение, конечно же, было немедленно даровано. Скользнув взглядом по лицу Дэниса, Гвендолен с улыбкой обернулась к Солсбери, и тот поспешил представить ей лорда Рочестера. Приветливо улыбнувшись, Гвендолен чинно подала руку Дэнису, и он бережно и почтительно прикоснулся к ней, словно прежде никогда не встречал графиню Хантингтон.

Реджинальд с возрастающей тревогой наблюдал за Дэнисом и Гвендолен, которая высоко подняла розу, зажатую в руке.

– Вы сегодня вышли победителем из поединка с пятью противниками, – сказала Гвендолен Дэнису, – потому залог поединка по праву принадлежит вам!

Она лукаво улыбнулась и приколола розу к вороту верхнего платья Дэниса.

«И фибулу⁴ заранее приготовила!» – усмехнулся про себя Реджинальд, наблюдая за племянницей.

– Эта роза – та самая? – не менее лукаво улыбнулся Дэнис, прикоснувшись к тяжелым, загнутым по краям бархатистым лепесткам.

«Конечно, нет! – ответила ему взглядом Гвендолен. – Ту ты примял сапогом, даже не удосужившись поднять ее!»

Но вслух она сказала, сопроводив слова любезной улыбкой:

– Что вы, милорд! Прежний цветок был обещан тому, кто смог бы одержать верх над вами! Победителем из поединка с пятью противниками вышли вы, и потому я сорвала новую розу, которая была изначально предназначена вам одному.

Дэнис опомнился раньше нее. Украдкой бросив взгляд на замкнутое лицо графа Линкольна, поймав не слишком одобрительный взгляд графа Солсбери, он постарался придать лицу выражение светской учтивости, но его глаза, обращенные к Гвендолен, таили улыбку.

– Леди Гвендолен, – сказал он, – вы удостоили меня награды. Удостойте же и чести предложить вам руку и проводить к столу.

Этими словами он напомнил Реджинальду обязанности хозяина и дал повод выйти из положения. Не слишком обрадованный предложением Дэниса – ведь он теперь до конца обеда пробудет рядом с Гвендолен, Реджинальд все же почувствовал некоторое облегчение. Ему не нравилось внимание, которое племянница уделяла Дэнису, и еще меньше нравилось внимание гостей, обращенное к этой паре.

Реджинальд сделал знак мажордому, зазвучала музыка, и гости стали рассаживаться за столы, а в трапезную вернулось веселое оживление. Гвендолен положила руку поверх предложенной ей руки Дэниса и шутливо пригрозила:

– Берегитесь, милорд! Если вы позволите мне за столом скучать, я пожалуюсь на вас графу Уильяму!

Взмах длинных темных ресниц, шаловливая улыбка – и суровости Уильяма Лонгспи как ни бывало.

Как она была хороша в тот день! Но Реджинальд не радовался оживлению племянницы. То и дело подмечая, как Гвендолен не сводит сияющих глаз с соседа по столу, он испытывал гнев и бессилие. Возле Гвендолен впервые в жизни появился мужчина, способный увлечь ее и увести за собой в тот мир, от которого Реджинальд так трепетно оберегал племянницу. В его душе зародилась мрачная уверенность в том, о чем ни Дэнис, ни сама Гвендолен еще не догадывались. Она лишь смотрела на гордый профиль Дэниса, и на душе у нее было легко и радостно. Его золотистые янтарные глаза встречались с ее взглядом, и Гвендолен чувствовала, как от Дэниса к ней протягиваются и крепнут неразрушимые нити приязни и безмолвного понимания, связывая их воедино.

После этого памятного дня они стали часто видеться. Для Гвендолен, да и для Дэниса было просто немыслимо разлучаться надолго. Реджинальд неоднократно выражал племяннице недовольство этими встречами. Гвендолен знала, что и граф Солсбери не слишком доволен Дэнисом, который не обращал никакого внимания на увещевания своего господина и покровителя. Но тревоги графа Линкольна и графа Солсбери были и преждевременными, и обоснованными. Преждевременными потому, что Дэнис, который старался уделять Гвендолен все свободное от службы время, опекал ее, как старший брат, с которым она делилась мыслями как с самым надежным и близким другом, в то же время не избегал других женщин. Он рассказывал Гвендолен о своих подружках, она радовалась его доверию и болтала с ним о своих поклонниках. Они давали друг другу советы, от которых умирали со смеху. А обоснованными потому, что Гвендолен постепенно, сама не зная почему, перестала говорить с Дэнисом о тех, кто искал ее руки, а все его прежние подружки вдруг куда-то исчезли, и новые не появились.

Они стали говорить так, словно у них никого не было, кроме друг друга. И однажды он сказал Гвендолен, что любит ее, ее одну. Гвендолен с замиранием сердца слушала признание Дэниса и впервые увидела в его янтарных глазах робость, когда он замолчал и посмотрел на нее, ожидая ответа. Гвендолен лихорадочно думала, что сказать ему. «Это так неожиданно!» – нет. «Ваше признание делает мне честь!» – тоже не годится. И вдруг, как со стороны, она услышала собственный голос, пока разум еще подбирал ответ:

– Дэнис, я люблю тебя всем сердцем! Люблю, сколько помню себя!

****

Гвендолен улыбнулась, вздохнула, очнувшись от воспоминаний, и вскочила с кресла, широко раскрыв от удивления глаза, когда увидела Дэниса:

– Как ты здесь оказался?!

Она подбежала к нему, обвила руками шею Дэниса и прижалась губами к его губам.

– Твой дядя послал за мной, а граф Уильям препроводил меня под такой охраной, которую и для себя не берет! И теперь я отдан графом Реджинальдом в надежные руки самого неусыпного стража, которому поручено охранять меня от возможных козней Брайана де Бэллона! – рассмеялся Дэнис, кивая в сторону Джеффри.

– Спать будешь здесь, – сказал Джеффри, не удостоив вниманием насмешку Дэниса, и указал в угол комнаты, где на полу была устроена постель.

Гвендолен, занятая мыслями и воспоминаниями, даже не заметила, когда Джеффри успел позаботиться о ночлеге для неожиданного, но такого желанного гостя.

– Здесь так здесь, – беззаботно ответил Дэнис и поцеловал Гвендолен, не стесняясь присутствия Джеффри. – Все равно перед завтрашним боем веселый вечерок провести не удастся!

– Какой еще веселый вечерок? – насторожилась Гвендолен и спросила, капризно и требовательно выгнув бровь: – Надеюсь, ты больше не одариваешь вниманием доступных и смазливых девчонок?

Дэнис скользнул по ее лицу насмешливым взглядом. Ох, как же ему нравилось дразнить ее, а она поддавалась, как в детстве!

– А если одариваю, то что, Гвен? – сказал Дэнис со всей прямотой и, прежде чем Гвендолен успела возмутиться, добавил изменившимся голосом, от которого ее сердце запрыгало: – Ты предпочитаешь, чтобы я сошел с ума, сгорая от влечения к тебе?

Он посмотрел на нее сквозь ресницы так, словно действительно ждал от Гвендолен вразумительного ответа. Она вспыхнула румянцем, и Дэнис расхохотался, еще крепче сжав ее тонкий стан.

– Милорд! Граф Реджинальд и граф Уильям заботились о вашей безопасности. Только поэтому вы оказались в покоях леди Гвендолен, а вовсе не за тем, чтобы соблазнять ее, да еще у всех на глазах! – вмешался Джеффри и, взяв Гвендолен за плечи, решительно высвободил ее из объятий Дэниса, которому указал на стол. – Вот накрыт ужин, извольте поесть и укладывайтесь спать!

Дэнис, посмеиваясь, сел за стол, к нему присоединилась Луиза, выскользнув из соседней комнаты. Джеффри подтолкнул к столу и Гвендолен, но она не подчинилась. Обернувшись к Джеффри, она тихо спросила:

– И что это значит?! Как мне понимать его слова?!

Глядя в ее глаза, в которых обычное выражение уверенности сменилось растерянностью и даже некоторой беспомощностью, Джеффри с трудом подавил усмешку:

– Это значит, леди Гвен, что он мужчина, который знает себе цену. Мужчина, с которым женщине будет не так-то легко, который не станет подчиняться движению даже вашего мизинца. Если вы действительно хотите выйти за него замуж, вам придется самой научиться слушаться его и угадывать его волю. А что до его ответа… Вот когда вы станете его женой, тогда и не услышите таких слов. Пока же просто воздержитесь от подобных вопросов, чтобы не расстраиваться понапрасну.

– Ох, после того, что ты сейчас наговорил, я даже не знаю, хочу ли я теперь выходить за него замуж! – проворчала Гвендолен, садясь за стол рядом с Луизой.

– Хочешь, Гвен, очень хочешь! – весело ответил Дэнис, ни капли не смущенный ее мрачным взглядом. – А ты, Джеффри, перестань расхваливать меня, как жеребца, выставленного на продажу!

– Сами придержите язык, милорд! – отрезал Джеффри и, не выдержав, в сердцах сказал: – Надо было все-таки выдрать тебя за уши, прежде чем вернуть графу Роберту! Ты-то ведь успел укусить меня!

Дэнис рассмеялся в ответ и вдруг спросил:

– Кстати, мне тогда только показалось – или ты и впрямь хотел отпустить меня, но отчего-то потом передумал?

– Смотри-ка, был таким маленьким, но уже таким востроглазым! – хмыкнул Джеффри. – Да, собирался сделать вид, что ты вывернулся, но, рассудив здраво, решил, что для тебя моя уловка обернется к худшему.

– Почему?

– Потому что у меня в руках ты остался бы целее!

Поймав вопросительный взгляд Дэниса, Джеффри неохотно пояснил:

– Собака. Сэр Гай пустил бы ее по твоим следам, и она порвала бы тебя в клочья. Я знал, на что был способен тот пес, и видел его в деле.

Гвендолен, поднеся ложку ко рту, перевела взгляд с Дэниса на Джеффри и настороженно спросила:

– Кажется, у вас давнее знакомство?

– Куда более давнее, чем с вами, леди Гвен, – ответил Джеффри, показывая всем видом, что не намерен пускаться в долгие рассказы. – Ешьте, моя леди! Всем вам пора спать – завтра предстоит не самый простой день, как для вас, так и для сэра Дэниса.

Глава третья

К часу появления короля, королевы и их свиты вокруг ристалища было яблоку негде упасть. Суд оружием, который должен был разрешить спор между Брайаном де Бэллоном и графиней Хантингтон, собрал всех, кто накануне присутствовал на турнире. И только место, отведенное королем самой обвинительнице, еще оставалось незанятым.

– Где графиня Хантингтон? – осведомился Иоанн, но прежде чем граф Лестер успел ответить, король сам отыскал взглядом Гвендолен, которая в обществе высокого светловолосого юноши стояла возле барьера, отделявшего зрителей от турнирного поля.

Губы Иоанна покривились: собеседник юной графини, по мнению короля, слишком фамильярно держал ее за руку. Девушка говорила ему что-то с необычайной горячностью, а когда замолчала, юноша рассмеялся и поцеловал ее в щеку, чем окончательно привел Иоанна в дурное расположение духа.

– Кто это такой? – спросил он.

– Пасынок графа Линкольна – лорд Уильям Рочестер, – ответил Лестер, проследив взгляд короля. – Двоюродный брат леди Гвендолен.

– Вот как! – буркнул Иоанн, окинув взглядом статного родственника графини Хантингтон. – Не знал, что супруга графа Линкольна до замужества с ним состояла в браке. Кто был ее первым супругом и что с ним сталось?

– Он умер еще до того, как леди Рочестер и граф Линкольн свели более близкое знакомство, – сдержанно ответил Лестер, опустив все подробности первого замужества Клэренс.

Но Иоанн не оставил без внимания то обстоятельство, что Лестер не ответил на первую часть вопроса.

– Я спрашивал о том, кто был первым супругом графини Линкольн.

– Я не был с ним знаком, – сказал Лестер, не в силах не исполнить королевскую волю, но по-прежнему желая оградить супругу графа Линкольна от излишнего любопытства. – Кажется, он был одним из друзей ее брата – сэра Роберта Рочестера.

Иоанна не обманул уклончивый ответ. Обернувшись, король смерил Лестера насмешливым взглядом.

– Один из тех друзей, с кем граф Роберт был в Шервуде? Так? – уточнил он.

– Государь, я уже говорил вам, что не был знаком с первым супругом графини Линкольн, – ответил Лестер, всем видом показывая, что ему нечего добавить к ранее сказанному.

– Если бы первый супруг графини Линкольн был благородным лордом, зачем его сыну носить имя матери?

– Таково было пожелание сэра Роберта Рочестера.

– Роберт Рочестер! – король откинулся в кресле и задумчиво посмотрел на Гвендолен. – Восемь неполных лет покоя – и вот, едва имя графа Хантингтона появилось из небытия, как весь Лондон залихорадило! От него и от мертвого одни неприятности!

Не заметив, что она оказалась объектом самого пристального внимания короля, Гвендолен продолжала разговор с двоюродным братом, который в этот день взял на себя обязанности оруженосца Дэниса.

– Пожалуйста, Вилли, перед тем как Дэнис сядет в седло, проверь лично, надежна ли сбруя. Убедись в том, что оружие в полной исправности, равно как и доспехи!

– Будет тебе так беспокоиться, Гвен! – рассмеялся Вилл.

– Не вижу причин для беспечности и веселья! – вспылила Гвендолен, посчитав, что Вилл слишком легкомысленно относится к своим обязанностям. – Бэллон напуган, он способен подстроить любую низость, лишь бы избежать гибели!

Вилл поспешил спрятать улыбку, прекрасно понимая тревогу сестры, и ласково обнял Гвендолен:

– Гвен, шатер сэра Дэниса охраняют ратники Невиллов. Отец отдал им приказ не подпускать к шатру никого на сотню шагов. Внутри шатра с утра обосновался ваш с Лу телохранитель Джеффри и вытряс из меня душу, проверяя все по десятому разу. Коня сэр Дэнис оседлает сам. Оружие и доспехи в полном порядке. Не надо так волноваться, сестренка! Тебя больше беспокоит подготовка к поединку, а не его исход!

– Я уверена в ратном искусстве Дэниса, – ответила Гвендолен, чья тревога немного поубавилась от спокойствия, звучавшего в голосе Вилла. – Я боюсь именно очередной низости со стороны его противника! Тот, кто обезоружил человека и после убил его, а следом поднял руку на женщину, способен на все.

– Сестрица, сэра Дэниса ждет победа, – уверенно заявил Вилл, – и я ни на минуту не сомневаюсь в ней. Знаешь почему?

Гвендолен отрицательно покачала головой. Вилл улыбнулся, и то, что он сказал, заставило ее вспыхнуть густым румянцем:

– Потому что тебе предстоит выйти за него замуж. Так сказала Луиза, провожая нас сегодня на рассвете. Ты знаешь, что ее предсказания всегда сбываются. Вот если бы ты уже была обвенчана с сэром Дэнисом, тогда я вместе с тобой испытывал бы волнение за исход этого дня!

На Гвендолен неожиданно снизошло успокоение, и она полностью уверилась в том, что поединок Дэниса с Бэллоном закончится победой ее возлюбленного. Луиза, действительно, еще ни разу не ошиблась.

– Мне пора, Гвен, – сказал Вилл, нетерпеливо поглядывая в сторону шатра, над которым развевался лазурный флажок Рочестеров.

Поцеловав Гвендолен, он жестом подозвал ратников с гербом Невиллов, чтобы те проводили графиню Хантингтон к ее месту.

– До чего же хороша! – воскликнул король, не сводя глаз с приближающейся девушки. – Верно, Изабелла?

День выдался теплым, и Гвендолен, отказавшись от тяжелых нарядов, облачилась в платье из тончайшего фиалкового бархата поверх туники из шелка цвета топленого молока. Косы, увенчавшие короной изящную голову, были покрыты длинной вуалью из прозрачного газа, поверх которой аметистовым блеском сияла диадема из фамильной сокровищницы Рочестеров. Сшитое по последней моде платье безупречно облегало фигуру Гвендолен, и король не мог отвести от нее глаз, скользя взглядом по высокой груди, тонкому гибкому стану, длинным и стройным ногам, очертания которых угадывались под бархатным подолом.

Королева Изабелла тоже бросила взгляд на Гвендолен и невесело улыбнулась. Она не была ревнивой женой и прекрасно поняла значение влажного блеска, который появился в глазах царственного супруга, столь увлеченного созерцанием графини Хантингтон. И все же сочла разумным предупредить Иоанна:

– Государь, за этой почти ангельской внешностью угадывается нрав, едва ли не достойный нрава покойного графа Хантингтона. Подумайте, желали бы вы постоянно видеть графа Роберта возле себя?

Иоанн смерил супругу невозмутимым взглядом и вполголоса, так, чтобы его могла услышать только королева, ответил:

– Признаюсь честно, Изабелла, желал. Вот только граф Хантингтон не был расположен к придворной службе. Мне донесли о его словах, что если бы он остался в моем окружении и превратился из воина в царедворца, для которого важнее гибкость спины, чем твердость руки, то навсегда упал бы в собственных глазах.

– Да, я тоже помню об этом, – на губах королевы появилась задумчивая, мечтательная улыбка, которую она тут же прогнала и сказала, понизив голос до шепота, с тайным значением выделяя каждое слово: – Государь, прислушайтесь к моим словам! Леди Гвендолен – не кроткая девушка, какой может казаться. Впервые появившись при дворе, она сразу же стала причиной скандала. Ваш допрос не смутил ее даже в малости! Она дерзкая, упорная, умеет добиться поставленной цели. К тому же у нее очень влиятельная и могущественная родня!

Иоанн хмыкнул: супруга, как всегда, видела его насквозь.

– Пустое! – отмахнулся он. – Как-никак, она королевская воспитанница.

Над ложей, отведенной Гвендолен, развевался флажок с изображением белого единорога на лазурном поле. Этот герб, который в Лондоне успели позабыть и который сейчас так гордо взмыл под порывом ветра, притягивал к себе взгляды всех, кроме короля. Тот продолжал рассматривать графиню Хантингтон.

– Странное дело! – пробормотал Иоанн себе под нос. – Ее лицо не отличается белизной, имеет смугловатый оттенок, но глаз от нее все равно не оторвать!

– Такой же была и мать леди Гвендолен, – с грустью улыбнулся Солсбери, услышав слова Иоанна. – Леди Марианна по праву считалась одной из красивейших женщин Англии!

– Тебе посчастливилось больше моего, Уильям! – сказал Иоанн. – Ты видел ее собственными глазами, а мне пришлось удовольствоваться только рассказами об очаровательном облике леди Марианны. Граф Роберт ни разу не привез ее ко двору.

«Что было весьма предусмотрительно с его стороны», – подумала королева. Так поступали все, кто не хотел, чтобы жена, сестра или дочь, попав на глаза королю, превратились в предмет вожделения Иоанна, которое давно вошло в поговорку.

По губам Иоанна пробежала ироничная усмешка:

– Красоте леди Марианны я обязан утратой своих верных слуг – Роджера Лончема и Гая Гисборна, которые оба сошли с ума из-за ее красоты. Один вдруг затворился в монастыре, а второй, по слухам, бросился грудью на меч графа Хантингтона.

– Слухи явно преувеличены, – холодно отозвался граф Линкольн, появляясь позади кресла Иоанна. – Напротив, Гай Гисборн обрел ясность ума и сердечное успокоение, перед тем как вручить свою душу Господу. А Роджер Лончем нашел покой и счастье в молитвенных бдениях и постах.

– Невилл! – с досадой воскликнул Иоанн. – Ты всегда подкрадываешься бесшумно, словно дикий зверь!

– Простите, государь, – прежним бесстрастным тоном сказал Реджинальд.

– Завидное счастье: пост и молитвы без конца или успокоение перед концом! – хмыкнул Иоанн и жестом предложил графу Линкольну занять место по правую руку от него.

Правильно угадав, чем вызвано недовольство, которое ощутимо исходило от Линкольна, король примирительно сказал:

– Я не имел в виду ничего дурного, говоря о твоей сестре. Но твой отец проявил досадную недальновидность, согласившись на ее обручение с Робертом Рочестером.

– Брак оказался на редкость удачным, государь, – ответил Реджинальд, сведя на нет попытку Иоанна сгладить допущенную неловкость новой.

Вилл Рочестер, запыхавшись, вошел в шатер, где Дэнис облачался в доспехи. Он ничего не сказал юноше, но Вилл и сам чувствовал вину за опоздание.

– Бэллон предпочитает тяжелые доспехи, – с тревогой заметил Вилл, помогая Дэнису надеть длинную кольчугу и нагрудник из металлических пластин. – Ты будешь более уязвим при ударе копьем, чем он!

– Тяжелые доспехи обратятся в его уязвимость, когда дело дойдет до поединка на мечах, – спокойно сказал Дэнис и похлопал юношу по плечу: – Не беспокойся, Вилли. Меня воспитывали, приучая к тому, что лучшие доспехи воина – сила духа, ловкость и надежное оружие.

– Гвен беспокоится, – ответил Вилл, не желая, чтобы Дэнис, ставший его кумиром, обнаружил в нем качества, несвойственные природе настоящего воина.

– А! – понимающе протянул Дэнис и улыбнулся доброй и насмешливой улыбкой. – Подай мне сюрко с гербом. Скоро дадут сигнал выезжать на поле.

В шатер вошел Джеффри и, отстранив Вилла, сам проверил надежность всех креплений доспехов Дэниса.

– Твоего коня я уже осмотрел, но ты, перед тем как сесть в седло, все еще раз проверь и убедись, что и с конем, и с амуницией все в порядке, – сказал Джеффри. – И помни, мальчик! Брайан де Бэллон постарается нанести тебе удар вопреки всем правилам. Ему нечего терять, поэтому будь настороже!

– Но ведь он обесчестит себя, если пренебрежет правилами боя! – воскликнул Вилл.

Джеффри бросил взгляд в сторону юноши и мрачно усмехнулся:

– Он уже обесчещен, дальше некуда, малыш! Даже если предположить, что он одержит в поединке верх.

Заметив, как вскинулся Вилл, Джеффри повторил:

– Я же сказал: если предположить! Так вот, эта победа не поможет Брайану де Бэллону восстановить честь. Он навсегда останется опозоренным подозрением в убийстве леди Марианны.

Полностью собранный к бою, Дэнис вышел из шатра. По знаку Вилла к нему подвели коня. Дэнис тщательно проверил экипировку лошади и сел в седло. Вилл подал ему копье и щит, тяжелый Элбион был уже убран в ножны, притороченные к поясу Дэниса.

– Дэн, неужели ты совсем не волнуешься?! – не утерпел Вилл, глядя на старшего из Рочестеров с тайным восторгом.

– И ты не будешь волноваться, когда придет твое время, – усмехнулся Дэнис и, склонившись в седле, потрепал юношу по светлым волосам. – С возрастом в тебе окрепнет наша фамильная самоуверенность, и любое волнение сменится азартом предстоящей битвы. Не думай, что я в душе настолько спокоен, что испытываю едва ли не скуку. Я долго ждал этого дня, и он для меня будет своеобразной проверкой.

– Твоих воинских навыков? – спросил Вилл, зная славу Бэллона как одного из лучших турнирных бойцов в Англии.

– Существования высшей справедливости, – ответил Дэнис, надевая шлем.

– Вечером возьмешь меня с собой отпраздновать победу? – торопливо проговорил Вилл, держа в поводу лошадь Дэниса.

Виллу очень хотелось стать взрослым и равным Дэнису, приобщиться к жизни воинов и настоящих мужчин, которую, по его мнению, вел Дэнис. В прорези шлема глаза Дэниса сверкнули янтарем, и до Вилла долетел глухой смешок:

– Вот видишь, Вилли! Одно из отличительных свойств нашего рода уже пробудилось в тебе. Дай мне сначала одержать победу, а уж потом спеши на праздник. К тому же твой отчим вечером намеревается прочитать завещание отца Гвендолен, ведь сегодня ее шестнадцатый день рождения!

«А завтра был бы очередной день рождения крестного», – уже про себя подумал Дэнис, вспомнив, как праздновался этот день в Шервуде и в Веардруне.

– Пригласите графиню Гвендолен в мою ложу, чтобы мне с ней не перекрикиваться через все поле, – приказал Иоанн. – И как только она займет место подле меня, подавайте сигнал к началу.

Получив приглашение короля, Гвендолен, ни на минуту не усомнившись в правильности своего поступка, приказала водрузить флажок с ее гербом над королевской ложей. Ведь рядом с большим полотнищем с английскими львами развевались и флажки с гербами тех, кто был приглашен в ложу Иоанна. Заметив действия слуг графини Хантингтон, Иоанн недовольно покривил губы, но ничего не сказал. А появление самой Гвендолен окончательно отвлекло короля от созерцания подхваченного ветром куска голубого шелка, на котором ярко выделялся белый единорог Рочестеров.

И все же, указывая девушке на кресло, стоявшее на ступеньку ниже королевского, Иоанн не преминул заметить:

– Отчего бы вам не поменять герб, леди Гвендолен?

Она удивленно вскинула бровь, пытаясь понять, не хотел ли король таким иносказательным образом намекнуть на то, что ей пора избрать себе супруга. Гвендолен и так волновалась за исход поединка, о том, что ей предвещает оглашение отцовского завещания, поэтому слова Иоанна не прибавили ей спокойствия. Впрочем, от тревоги хотя бы за высочайшее вмешательство в ее судьбу Гвендолен избавил сам Иоанн, пояснив:

– Это сказочное существо, которого никто и никогда не видел! Отчего бы, начиная с вас, Рочестерам не обзавестись иным, более приемлемым гербом? Скажите слово, и завтра же я подпишу геральдический указ, утвердив вам герб, который вы выберете.

– Я выбираю тот, что уже есть, государь, – вежливо, но твердо ответила Гвендолен. – Единорог издавна считается символом чистоты, а белый цвет – добра и света. Этот герб осенял наш род со дня его возникновения. Что же до того, что единорога никто не видел, так и драконов мало кто встречал, а именно дракон в гербе правящего дома Уэльса.

Иоанн пожал плечами и, не найдясь, что сказать в ответ, поднял руку. Над турнирным полем повис протяжный и пронзительный голос труб.

От шатра, противоположного тому, над которым развевался флажок Рочестеров, на ристалище выехал Брайан де Бэллон и размеренной рысью приблизился к королевской ложе.

– Вы настаиваете на своих обвинениях, леди Гвендолен? – громко спросил Иоанн, так, чтобы его услышали в самых дальних концах турнирного поля. – Или вы готовы окончить спор с сэром Брайаном де Бэллоном полюбовно?

– Я настаиваю на виновности Брайана де Бэллона, государь, – так же громко ответила Гвендолен.

– Готов ли ваш защитник оружием поддержать ваши обвинения?

– Да, государь, он готов.

– Государь, – подал голос Бэллон, – прежде чем я преломлю копье с защитником леди Рочестер, я хотел бы узнать его имя. Достаточно ли знатен и благороден сей таинственный воин, чтобы я сразился с ним?

– Справедливо! – согласился Иоанн и приказал герольду: – Пригласите защитника леди Гвендолен!

Снова запели трубы.

– С Богом! – взволнованно прошептал Вилл, выпуская поводья лошади.

Джеффри, стоя позади коня, осенил спину Дэниса крестным знамением, прежде чем тот кольнул шпорами жеребца.

Бэллон наконец увидел защитника своей обвинительницы. На рослом вороном коне тот приближался коротким галопом к королевской ложе. Поверх кольчуги он был облачен в сюрко лазурного цвета, и на его груди сиял вышитый серебряной нитью единорог Рочестеров. Шлем скрывал его лицо, но широкий разворот облитых кольчугой плеч и гордая осанка вызвали у Бэллона смутные и ненужные в эти минуты воспоминания. Он даже почувствовал подобие страха: настолько защитник леди Гвендолен был похож на графа Хантингтона, словно тот сам явился с того света и потребовать возмездия за пролитую кровь. Рука Бэллона невольно потянулась ко лбу, чтобы совершить крестное знамение, но он опомнился и сдержал порыв, крепко ухватившись за луку седла.

Защитник графини Хантингтон остановил коня напротив королевского кресла и склонил копье перед Иоанном. Теперь, когда будущий противник был рядом и его можно было разглядеть получше, Бэллон посмеялся над собственным воображением. Конечно, это не призрак графа Хантингтона, который спал в земле почти восемь долгих лет! И герб Рочестеров на щите рыцаря был отмечен полосой, указывавшей на боковую ветвь рода, к тому же незаконного происхождения. Бэллон хмыкнул и расправил плечи, ожидая, что последует дальше.

– Государь! – услышал он голос юной графини Хантингтон. – Представляю вам моего защитника – лорда Дэниса Рочестера. Лорд Дэнис еще в юные годы был посвящен в рыцарское достоинство. В благородстве дома Рочестеров у Брайана де Бэллона, полагаю, нет сомнений. Таким образом, сэр Дэнис, будучи рыцарем и потомком знатного рода, является достойным противником для Брайана де Бэллона.

– Ты согласен с этим утверждением, сэр Брайан, и признаешь своего противника достойным и равным тебе? – спросил Иоанн у Бэллона, и тот злорадно ответил, как отрубил:

– Нет, государь, не признаю!

– В чем же причина? Объясни! – потребовал Иоанн.

Бэллон протянул руку в сторону щита Дэниса:

– Этот рыцарь честен, государь. Он не забыл нанести на свой щит полосу бастарда, а леди Гвендолен, расхваливая достоинства своего защитника, умолчала о том, что он происходит не только из боковой, но и из незаконной ветви Рочестеров. Отец сэра Дэниса Рочестера был незаконнорожденным, и потому я не считаю для себя возможным принять этого рыцаря равным себе противником, не уронив своей чести!

Гвендолен замерла от негодования, глядя на Бэллона широко раскрытыми глазами. Он отразил ее взгляд с нескрываемым торжеством. Но в тот же миг над турнирным полем громовым раскатом пролетел голос графа Солсбери:

– Вот как?! В таком случае, Брайан де Бэллон, откажешься ли ты преломить копье и со мной? Назовешь ли ты и меня недостойным противником? Унизит ли твою честь вызов, который готов бросить тебе я – такой же бастард, как отец сэра Дэниса Рочестера?!

Этого Бэллон не ожидал. Уильям Лонгспи, надменно сложив руки на груди, стоял между королем и Гвендолен и смотрел на Бэллона, ожидая, что тот ответит ему – брату короля.

– Уильям! – с тревогой воскликнул Иоанн. – Ты действительно хочешь выступить защитником леди Гвендолен?!

– Всем сердцем хочу, государь и брат мой, – не понижая голоса, во всеуслышание ответил Солсбери. – Этот человек, пытаясь отвести защитника леди Гвендолен по той причине, которую он привел, оскорбил меня. К тому же, если леди Марианна Рочестер была убита его рукой, как утверждает ее дочь, я не нахожу оправданий Брайану де Бэллону. В смерти Роберта Рочестера мне его трудно винить, если только он и вправду не знал заранее, что вы, государь, даровали помилование графу Хантингтону. Но убийству леди Марианны не может быть прощения. Так что, Брайан де Бэллон, ты готов сразиться с бастардом короля, раз отказываешься от поединка с сыном графского бастарда?!

Глядя в сузившиеся беспощадные глаза Уильяма Лонгспи, Бэллон почувствовал, как по лицу потекли струйки пота. Солсбери был сильнее его в турнирных боях, и если с молодым Рочестером Бэллон думал справиться без особого труда, то граф Уильям – иное дело. Но даже если предположить невероятное – он одержит победу над Уильямом Лонгспи, то что его ожидает потом? Иоанн любит брата-бастарда, крепко привязан к нему и очень зависит от него. Ведь Солсбери – один из лучших, если не самый лучший военачальник Иоанна. Дернуло же его за язык сослаться на незаконное происхождение, отводя защитника леди Гвендолен! Как он мог забыть, что покровитель молодого Рочестера тоже не может похвастать законным родством с королем?

– Так что ты решил, сэр Брайан? – нарушил молчание Иоанн. – Примешь вызов моего брата Уильяма или признаешь сэра Дэниса равным тебе противником?

Бэллон перевел дыхание и, с трудом шевельнув онемевшими губами, ответил:

– Государь, я впал в заблуждение и признаю сэра Дэниса Рочестера достойным противником. Граф Уильям, приношу вам свои извинения от всей души!

– Оставь их себе, – с прежним высокомерием ответил Солсбери. – Если Божий суд подтвердит обвинения леди Гвендолен Рочестер, твоя душа отправится прямиком в ад, где я и желаю ей оставаться до конца времен!

Иоанн повернул голову к Гвендолен, кивнул ей, и она, сняв с руки перчатку, бросила ее на турнирное поле. Дэнис изловчился подхватить перчатку копьем, прежде чем Бэллон успел растоптать ее копытами своего коня.

– Какой тонкий шелк! – раздался из-под шлема отрывистый смешок Бэллона. – Еще мгновение, и от него остались бы жалкие лохмотья, какие останутся от тебя, сэр Дэнис Рочестер!

– Неужели? – усмехнулся Дэнис, убирая перчатку Гвендолен под ворот кольчуги. – До перчатки графини Хантингтон ты уже не добрался. Попробуй, одолей меня, прежде чем хвалиться неодержанной победой!

– Я одержал сотню побед, когда ты, щенок, еще не брал в руки оружия! – прорычал Бэллон, горяча коня шпорами.

– О! – и Дэнис рассмеялся. – А помнишь, непобедимый Брайан де Бэллон, как мы тебя гнали от Трента? Ты тогда еле успел ноги унести! Помнишь?

По знаку герольда рыцари разъехались в противоположные концы турнирного поля. Следующий знак – и пришпоренные кони сорвались с места в галоп. Расстояние между всадниками уменьшалось, и вот они почти слились друг с другом. Грохот был таков, что долетел до зрителей на самых дальних рядах.

У Бэллона вдребезги разлетелся щит, не выдержав натиска копья Дэниса. Копье самого Бэллона скользнуло по щиту Дэниса и, не удержавшись в руке, улетело и воткнулось в землю. Дэнис бросил обломок своего копья и по знаку герольда погнал коня обратно, к краю ристалища, где его ждал Вилл с новым копьем в руках.

– Ты ранен?! – спросил Вилл, задыхаясь от волнения и восторга, когда Дэнис провел ладонью по плечу.

– Пустое! – бросил Дэнис, и по его голосу Вилл понял, что Дэнис целиком охвачен азартом поединка. – Ушиб.

Выхватив новое копье из рук юноши, Дэнис заставил коня попятиться до проведенной на земле условной черты и замереть неподвижно. Новый сигнал – и всадники помчались навстречу друг другу.

– На этот раз кто-то из них свалит другого, – с уверенностью сказал Лестер. – Первый раз они примеривались, а сейчас…

Гвендолен, до боли стиснув руки, наблюдала за сближением всадников.

– Что он делает?! – услышала она за спиной голос Реджинальда и заметила по наклону копья Бэллона, что тот меняет направление удара.

– Государь! Остановите поединок! – воскликнул Солсбери. – Бэллон намерен нанести удар ниже корпуса! Это против всех правил!

Король вскинул было руку, но тут же уронил ее на колени.

– Поздно! – сказал он, и Гвендолен почудился отзвук странного довольства в голосе Иоанна.

Всадники сблизились вплотную. Гвендолен увидела, как Дэнис вскинул коня на дыбы. Она уже была почти уверена в том, что Дэнис сейчас упадет под ноги лошадей. Удар, нанесенный Бэллоном в нарушение принятых правил, не оставлял сомнений в исходе. Но она заставила себя прогнать все тревоги и верить, вопреки всему верить в силы и ловкость Дэниса.

А он успел разгадать замысел противника и в последний момент уклониться от копья Бэллона, нанеся ответный удар. Бэллон вылетел из седла. В сущности, он пострадал поровну: и от копья противника, и от собственной затеи. Его копье, не достигнув цели и не найдя опоры, по инерции двинулось дальше и потянуло за собой всадника. Заметив, что одна нога упавшего с коня Бэллона осталась в стремени, и не желая, чтобы победа над Бэллоном была приписана случаю, Дэнис крепко ухватил поводья коня противника, заставив лошадь стоять смирно. Когда Бэллон наконец высвободил ногу из стремени, Дэнис тоже спешился и шлепком по крупу прогнал своего коня.

– Милорд, вы готовы продолжить поединок? – спросил герольд Бэллона, который, осыпая проклятиями весь свет, тяжело поднимался на ноги. – Или вы признаете себя побежденным, а обвинения графини Хантингтон справедливыми?

– Никогда! – прорычал Бэллон.

Выхватив из ножен меч, он повернулся лицом к Дэнису, который давно уже поджидал его с Элбионом в руке.

– Подойди ближе, защитник справедливости! – крикнул Бэллон, подступая к Дэнису. – Сейчас я воткну меч тебе в горло!

Дэнис проигнорировал похвальбу Бэллона, ничего не ответив. Они сблизились, но еще не вступили в поединок, медленно кружа один напротив другого. Бэллон бросился в атаку, мечи скрестились и заскрежетали, ярко вспыхнув на солнце. Несколько молниеносных выпадов и ответных ударов – и противники снова отступили друг от друга.

– Я убью тебя, Брайан де Бэллон, – тихо сказал Дэнис, не спуская с врага внимательных глаз. – Я убью тебя.

В отличие от заявлений Бэллона в голосе Дэниса не было хвастовства. Он высказал свое намерение с такой уверенностью, словно заранее знал исход поединка. Встретившись взглядом с его глазами, которые только и были видны в узкой прорези шлема, Бэллон ощутил невольный холод.

Невидимая сила вновь толкнула их друг к другу, и они закружили в смертельном танце. Зрители, смолкнув как по команде, зачарованно следили за ними, отмечая высокое ратное искусство противников. Иоанн, наблюдая за Дэнисом, одобрительно проворчал:

– Ваш защитник, леди Гвендолен, весьма недурен!

– Государь, ему нет равных, кроме вашего брата! – улыбнулась Гвендолен, гордая похвалой, которой король удостоил ее избранника.

Тяжелое облачение Бэллона замедляло его движения – в отличие от Дэниса, чья кольчуга была легче, а потому не сковывала и не уменьшала проворства. Бэллон начал задыхаться, и его меч стал с заметным усилием парировать выпады Элбиона. Теперь, когда давние события все равно получили огласку, хранивший о них много лет молчание Бэллон ощутил непреодолимое стремление оправдать себя хотя бы в глазах противника.

– Я не желал смерти графа Хантингтона! – прохрипел он, когда мечи скрестились в очередной раз. – Я был всего лишь орудием в руках Иоанна! Девчонка не знает, что ее отец был убит по воле самого короля!

– Ты мог отказаться! – отчеканил Дэнис.

Новый выпад Элбиона, удар о меч Бэллона – и беспощадные глаза Дэниса у самых его глаз.

– Я сожалею о смерти графа, но королю не отказывают!

– Отказывают и королю, если он приказывает совершить бесчестный поступок! – безжалостно ответил Дэнис. – А леди Марианна? Король требовал и ее крови?

Бэллон расхохотался и, с трудом увернувшись от меча Дэниса, отпрыгнул на шаг:

– Леди Марианна? Нет! Ее я убил по собственной воле! И о ней я не сожалел ни дня. Она угрожала моей сестре ножом!

– Она даже не поцарапала ее!

– Из-за нее сердце моей Беатрис оказалось разбито. Гай Гисборн, пылая безумной страстью к леди Марианне, свел мою сестру в могилу, словно мстил Беатрис за то, что она – не Марианна!

– Так почему же ты ненавидел леди Марианну за то, в чем был виноват твой друг Гисборн?! – с яростью крикнул Дэнис и, изловчившись, обрушил Элбион на Бэллона.

Меч Дэниса сквозь щель между пластинами в доспехе вошел в грудь Бэллона почти по самую рукоять. Над рядами зрителей пролетел единодушный вздох: Бэллон пошатнулся, выронил меч и медленно осел на колени перед Дэнисом.

– Иоанн предал меня, – затихающим голосом проговорил он, хватаясь рукой за пробивший ему грудь клинок. – Но тебе еще предстоит узнать, что значит королевская воля. Я заметил, как он смотрел…

Не договорив, Бэллон повалился на бок. Вытащив из его груди окровавленный Элбион, Дэнис оперся им о землю и стоял неподвижно, пока герольды снимали шлем с головы Бэллона. Он увидел лицо поверженного врага: его полузакрытые глаза были по-прежнему устремлены на Дэниса, а на губах застыла кривая усмешка. Брайан де Бэллон был мертв.

Дэнис Рочестер исполнил клятву, данную им при прощании с Шервудом.

– Милорд, король ждет вас! – напомнил Дэнису герольд, дотронувшись до его плеча.

Дэнис устало вздохнул, убрал меч в ножны и направился к королевской ложе. Что не досказал Бэллон? Чем он грозил Дэнису? Что он заметил? Что предвещало скорое, очень скорое противостояние Дэниса с Иоанном?

Не услышав ответа Бэллона, уста которого запечатала смерть, Дэнис догадывался о том, что пытался, но не успел сказать Брайан де Бэллон. Его враг заметил, как Иоанн смотрел на Гвендолен.

Она поднялась с кресла и чинной поступью спустилась по ступенькам на турнирное поле. Дэнис остановился перед ней, снял шлем, преклонил колено и протянул ей обратно ее перчатку.

– Ваше поручение исполнено, моя леди, – сказал он, когда пальцы Гвендолен коснулись его ладони, и совсем тихо добавил: – Лорд Робин и леди Мэри отомщены.

И уже про себя Дэнис с горечью подумал, что они отомщены не сполна. Главный виновник их гибели возвышался над ним и Гвендолен, раскинувшись в королевском кресле и ожидая их обоих. Поднявшись с колена, Дэнис предложил Гвендолен руку и вместе с девушкой предстал перед Иоанном.

Глядя в бесстрастное лицо Дэниса, выражавшее должную учтивость, король произнес несколько милостивых слов, похвалив ратное искусство лорда Рочестера. Иоанн и подумать не мог, что больше всего на свете Дэнису сейчас хотелось выхватить меч из ножен и погрузить остро наточенную сталь в тучную, затянутую в шелка и бархат грудь короля.

Вниманием Иоанна вновь целиком завладела Гвендолен, а королева, напротив, была поглощена созерцанием лорда Рочестера. По взглядам, которые графиня Хантингтон искоса бросала на своего защитника и родственника, королева поняла, что у Иоанна есть соперник, и соперник удачливый.

Королева Изабелла не могла отрицать, что еще продолжала питать к супругу некоторую сердечную приязнь. Но с годами Иоанн становился все более и более любвеобилен. Позволь себе Изабелла поддаться ревности, она не добилась бы ничего, кроме немилости супруга. Королева была умна и смотрела на забавы Иоанна сквозь пальцы. К тому же супруг изрядно обрюзг, расплылся и погрузнел и ничем не напоминал того стройного мужчину, с которым она стояла у алтаря.

Сама Изабелла строго блюла супружескую верность, но не из-за любви к Иоанну. Как королева, она была слишком на виду, чтобы ее неверность осталась незамеченной и безнаказанной. И все же сейчас, глядя на лорда Рочестера, как прежде она смотрела на графа Хантингтона, Изабелла почувствовала сладкую слабость и сильное желание махнуть на все рукой и очертя голову броситься в любовный омут. Но граф был предан своей жене, а лорд Рочестер не сводил глаз с леди Гвендолен.

Статный, широкий в плечах и тонкий в стане, обладавший особенной мужественной красотой воина, лорд Рочестер притягивал взгляд королевы, и, когда ее глаза встречались с его янтарными глазами, она – да простит ее Бог! – всей душой понимала леди Гвендолен!

Глава четвертая

Когда закончился ужин, граф и графиня Линкольн, граф Солсбери, Дэнис, Гвендолен, Луиза, Вилл, Гилберт и Роберт собрались в большой зале, где Реджинальд намеревался ознакомиться сам и ознакомить остальных с последней волей графа Хантингтона. Не было только графа Лестера.

– Артур собирался обязательно быть, но чрезмерно запаздывает, – заметил Солсбери.

– Подождем еще немного, – отозвался Реджинальд.

Гвендолен почувствовала, как ее от волнения пробирает дрожь. Она всеми силами старалась сохранить на лице безмятежное выражение. Волноваться она начала еще до ужина, во время которого с трудом заставляла себя есть, не разбирая вкуса еды. Реджинальд отвел для Дэниса место за другим концом стола, подальше от Гвендолен, и ею невольно овладела неприязнь к дяде, который всемерно старался отдалить от нее любимого. Будь Дэнис рядом, она бы не волновалась так сильно. Его близость и спокойствие, которое излучал весь облик Дэниса, всегда действовали на Гвендолен самым благотворным образом.

Слова Луизы, конечно, прибавляли уверенности, но сейчас, когда минута, в которую она узнает о воле отца, неминуемо приближалась, Гвендолен все равно поддалась тревоге.

Заметив, как сильно волнуется любимая, Дэнис махнул рукой на все предостережения Реджинальда и бесцеремонно занял место рядом с Гвендолен, которое ему охотно уступила Луиза. Его ладонь легла поверх запястья Гвендолен, и девушка наконец-то вдохнула полной грудью, одарив Дэниса благодарным взглядом.

– Что могло его так задержать? – недовольно хмыкнул Солсбери, когда прошло еще полчаса, а Лестер так и не появился. – Не до полуночи же его ждать!

Реджинальд согласно кивнул, и ему поднесли ларец, из которого он извлек запечатанный свиток и после недолгого выбора передал пасынку.

– Читать, отец? – спросил Вилл, посмотрев на Реджинальда.

Получив безмолвное подтверждение взглядом, Вилл взломал печать с оттиском единорога и развернул пергамент. Из него выпал второй, совсем тонкий, и Вилл отложил его в сторону. Пользуясь доставшимся ему преимуществом перед остальными, он, прежде чем огласить вслух завещание, сначала сам пробежал глазами по строчкам и довольно ухмыльнулся.

– Уильям! – строго сказала мать, и Вилл, став серьезным, размеренно зачитал:

«Я, Роберт Рочестер, граф Хантингтон, пребывая в опасении приближающейся смерти, спешу воспользоваться дарованной мне королевской милостью и распорядиться рукой моей наследницы леди Гвендолен Рочестер, поскольку король Иоанн заранее одобрил любой выбор по моему усмотрению супруга для той, что унаследует мой титул.

Я объявляю свою дочь Гвендолен свободной в выборе супруга и заранее одобряю его, поскольку уверен в том, что ее выбор не уронит чести рода, имя которого она носит. Но если по достижении шестнадцати лет, когда будет оглашено мое завещание, Гвендолен не изберет себе иного супруга, я желаю, чтобы моей дочери было известно:

сам я хотел бы, чтобы выбор Гвендолен пал на сына моего единокровного брата Уильяма – Дэниса Рочестера, с которым и предлагаю ей сочетаться браком, если на то будет взаимное согласие Гвендолен и Дэниса. Церковное разрешение на этот брак, учитывая степень родства Гвендолен и Дэниса, мною получено и хранится среди прочих документов в Веардруне».

В полной тишине Вилл положил на стол завещание и развернул второй пергамент. Но, едва его взгляд упал на строчки, как он сильно смутился, быстро свернул пергамент и протянул его Дэнису:

– Это только для тебя, Дэн!

Гвендолен, не веря своему счастью, посмотрела на Реджинальда.

– Дядя?! – повис в воздухе ее звонкий голос.

Реджинальд бросил взгляд на племянницу и улыбнулся светлой и печальной улыбкой. Собственно, он и ждал чего-то подобного, но хотел окончательно увериться в воле Робина. Предусмотрительный всегда и во всем – даже церковное разрешение получил заранее!

– Девочка моя, когда я нарушал волю твоего отца? Что касается условия о вашем взаимном согласии, то оно, несомненно, соблюдено!

Гвендолен с ликующим возгласом бросилась Дэнису на шею. Он подхватил ее на руки и закружил в объятиях, едва не выронив письмо Робина. Никого не стесняясь, Дэнис поцеловал Гвендолен в смеющиеся губы, и на только что обручившихся жениха и невесту со всех сторон посыпались поздравления.

– Обсудим предстоящее венчание, – предложил Реджинальд, когда все успокоились, а Дэнис усадил Гвендолен обратно в кресло. – У меня есть предчувствие, что с ним нельзя медлить!

– Дядя! – возмущенно воскликнула Гвендолен, зная только об одной причине, по которой следует спешить с обрядом венчания.

– Дело не в этом, Гвен, – улыбнулся Реджинальд. – Я не сомневаюсь в том, что сэр Дэнис честно исполнил данное мне слово.

– Какое слово? – немедленно спросила Гвендолен и подозрительно покосилась на Дэниса.

До сих пор ей было известно только то, что граф Линкольн не желал видеть Дэниса рядом с ней. А Дэнис, оказывается, еще давал ее дяде какие-то обещания, не сказав ей ни слова!

– Не соблазнять тебя до тех пор, пока не станет известна воля крестного, – невозмутимо ответил Дэнис, в душе позабавившись пунцовым румянцем, вспыхнувшим на скулах Гвендолен.

– Да! – воскликнула Гвендолен, не желая ни на минуту отвлекаться от обсуждения радостного события, о котором она так страстно мечтала. – Я хочу, чтобы мы обвенчались в Веардруне!

Внезапно поймав пристальный взгляд Дэниса, она замолчала и вопросительно посмотрела на Дэниса, не понимая, чем он вдруг стал недоволен.

– Ты хочешь? – медленно переспросил Дэнис, улыбнулся странной улыбкой и спокойно спросил: – Чего ты еще хочешь, Гвен? Перечисли сразу, пожалуйста, чтобы я все запомнил.

Румянец Гвендолен стал еще гуще. Она вспомнила, что ей говорил Джеффри, и кротко опустила глаза:

– Только того, чего пожелаешь ты сам, мой возлюбленный супруг. Но я была бы очень признательна тебе, если бы ты благосклонно отнесся к моей скромной просьбе!

– Боже мой, Дэн! – вскричал Гилберт. – Как тебе удалось добиться от нее такого послушного тона?

Его слова заглушил общий хохот. И вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучал голос Лестера. Сам он уже несколько минут стоял на пороге, никем не замечаемый в царившем вокруг оживлении.

– Мне очень жаль, но ваша радость преждевременна.

Под прицелом удивленных взглядов Лестер прошел к столу и опустился в кресло напротив Реджинальда. Солсбери внимательно посмотрел в хмурое лицо Лестера и, о чем-то догадавшись, звучно прищелкнул пальцами, выражая досаду.

– Не может быть, Артур! – сказал он.

– Но это так, Уильям, – подтвердил Лестер его догадку и перевел взгляд на Реджинальда. – Я только что от короля, потому и опоздал к назначенному часу. У тебя еще не побывал гонец Иоанна?

Реджинальд отрицательно покачал головой, понимая, что его худшие опасения оправдались.

– Тебе и Гвендолен завтра в полдень назначена аудиенция у короля, – сообщил Лестер и, склонившись над рукой племянницы, тяжело вздохнул: – Дорогая моя Гвен! Боюсь, что твое венчание с лордом Рочестером не состоится.

– Почему?! – вдруг онемевшими губами проговорила Гвендолен и бросила тревожный взгляд на Дэниса.

Он сидел, откинувшись всем корпусом на спинку кресла, и его лицо было таким, словно он готовился броситься в атаку на смертельного врага. Сильные пальцы медленно сжались в кулаки, которыми он пристукнул по подлокотникам, словно сказал: «Так я и думал!» Гвендолен поняла, что в отличие от нее Дэнис, как и Солсбери, прекрасно понял, что подразумевал Лестер, сказав Гвендолен то, что сказал.

– Кто посмеет воспротивиться нашему браку, если его одобрил мой отец?! – звенящей струной прозвучал в тишине ее голос.

Лестер тяжело поднялся и подошел к Гвендолен, которая встала с кресла ему навстречу. Глядя в ее глаза, полные недоумения и возмущения, он ласково провел ладонью по ее светловолосой голове, приложил губы ко лбу девушки и тихо ответил:

– Король.

– Иоанн?! – воскликнула Гвендолен так, словно в Англии был еще один король. – Но ведь отец заранее заручился его согласием на то, что он сам выберет мне мужа! И отец выбрал. Вот же, прочтите!

Она подтолкнула к Лестеру завещание, тот пробежал его глазами, печально усмехнулся и сокрушенно покачал головой, чем поверг Гвендолен в полное смятение. Переведя взгляд, исполнившийся отчаянием, с Лестера на Реджинальда, Гвендолен воззвала к нему как к последней надежде рассеять этот страшный внезапный морок:

– Дядя! Почему ты молчишь?! Вы что, все хотите уверить меня в том, что король передумал? Что он отказался от слова, данного моему отцу? Но зачем?! С какой целью?!

Не отвечая племяннице, Реджинальд провел ладонью по взмокшему лбу и сквозь зубы произнес только одно слово:

– Мерзавец!

– Реджинальд, он все-таки король! – сухо заметил Солсбери, в то же время всем своим видом выражая неодобрение действий Иоанна.

Лестер, махнув рукой в сторону Солсбери, полностью согласился с мнением Реджинальда:

– Да, у Иоанна весьма смутное представление о чести. Зато у него есть ясное понимание цели и все средства, чтобы достигнуть ее, не считаясь ни с чем.

Он бросил огорченный взгляд на Дэниса, но тот мрачно молчал, глядя перед собой сузившимися, как у волка, глазами. Реджинальд тоже остался безмолвным, и Лестер понял, что неприятный долг объяснить Гвендолен, в чем заключается препятствие к ее браку, лег на его плечи.

– Ты очаровала Иоанна, Гвен, – сказал он, не сводя с девушки печальных глаз. – И король вспомнил о том, что ты королевская воспитанница. Он решил забрать тебя из-под опеки графа Реджинальда и взять под свою опеку. Завтра он сам объявит и тебе, и Реджинальду свою волю.

Длинные ресницы Гвендолен взметнулись, словно мотыльки, которых спугнули с цветка.

– Что это значит для меня, дядя Артур?!

– Это значит, что с завтрашнего дня ты станешь жить в королевском дворце и служить королеве. Что король сам займется устройством твоей судьбы и сам выберет для тебя супруга.

– То есть я сделаюсь игрушкой короля Иоанна?! – уточнила Гвендолен, в душе которой с каждым словом, сказанным Лестером, нарастал холодный гнев.

– Чего не потерпит ни один из Рочестеров! – с пониманием подхватил Лестер.

Лицо Гвендолен выразило такое упрямство, что он поторопился обнять ее, и тихо, с увещеванием сказал:

– Милая моя девочка, тебе придется смириться! Иоанн – наш король. Он твой сюзерен, ты его вассал, ты обязана повиноваться ему, его воле!

– Это не воля! Это каприз, прихоть и похоть! – в сердцах воскликнул Дэнис и, вскочив на ноги, стал расхаживать по просторной зале, словно зверь, запертый в тесную клетку. – Сэр Реджинальд, неужели вы не поняли, с каким смыслом Иоанн сегодня смотрел на нее?!

– Я уже не молод, но еще не слеп, – ответил Реджинальд и жестко усмехнулся: – Нет, Дэнис, это не каприз! Это именно воля, и злая воля. Ты думаешь, что король ликовал от твоей победы и радовался смерти Брайана де Бэллона? Отдав ему тайный и бесчестный приказ, он лишил себя возможности вступиться за него. И теперь Иоанн вознамерился отомстить, отомстить всем нам, но прежде всего – Робину. Сначала убить самого, а потом обесчестить его дочь – чем не месть?!

Солсбери высоко вскинул бровь и пристально посмотрел на Реджинальда. Лестер кашлянул, словно предупреждал всех быть сдержаннее и осторожнее. Реджинальд заметил, как Гвендолен впилась в него взглядом, пытаясь понять смысл услышанного, и подосадовал на себя. Тяжело вздохнув, он сказал, обращаясь к Дэнису и Гвендолен:

– Я безмерно виноват перед вами обоими в том, что тянул с вашим браком. Но теперь! Ни ты, Дэнис, ни я – мы ничего не сможем противопоставить Иоанну и вынудить его изменить намерения относительно Гвендолен.

Гвендолен насмешливо заломила бровь. С тревогой посмотрев на девушку, Солсбери сказал:

– Леди Гвендолен, даже не вздумайте прекословить королю! Вспомните, что ваш отец, хотя Иоанн и объявил его вне закона, все равно оставался верен вассальной присяге, имея все основания поступиться ранее данной клятвой верности. Дайте нам всем сейчас обещание, что завтра поступите так, как вам прикажет Иоанн, не выразив и тени неудовольствия!

– Даже если он сразу прикажет отправиться к нему в постель? – спросила Гвендолен, пристально глядя на Солсбери.

Тот немного смутился, услышав такой откровенный вопрос, но, признавая, что у Гвендолен есть все основания его задать, поспешил уверить ее в том, что он будет все время рядом или неподалеку и защитит ее от посягательств коронованного брата.

– А когда он отправит вас куда-нибудь с поручением, граф Уильям? – с прежней прямотой осведомилась Гвендолен. – Кто тогда защитит мою честь? Насколько мне известны нравы в семье Иоанна, королева Изабелла и слова не скажет в мою защиту. Что тогда? Я буду вправе защищаться сама?

Солсбери глубоко вздохнул и посмотрел на упрямую девушку уже с раздражением.

– Вправе, если желаете втянуть в беду не только себя, но и весь ваш род, в том числе и сэра Дэниса. В конце концов, леди Гвендолен, все девицы однажды проходят через постель с мужчиной, и король – не лучше и не хуже прочих, – сказал он ей с такой же прямотой, как и она говорила с ним. – Поплачете, но не умрете. Моя мать однажды оказалась в таком же положении, как и вы сейчас, но осталась достойной женщиной!

– Граф Уильям! – подала голос Луиза. – Ты действительно не находишь разницы между своим отцом, королем Генрихом, и братом?

Встретившись с ее серебристыми глазами, нацеленными на него в упор, Солсбери невольно смутился. Девочка была права: Иоанн не обладал достоинствами короля Генриха. Но при этом он все равно оставался королем.

– Твоя мать, когда ей довелось разделить ложе с королем, не была связана ни узами обручения, ни сердечной приязнью к другому мужчине, – продолжала Луиза, не спуская глаз с Солсбери. – В этом еще одно отличие. То, что король Иоанн собирается учинить над моей сестрой, называется насилием. Ведь ее согласия не будет! Ты настолько преданно служишь своему брату, что закроешь глаза на то, что он собирается насиловать мою сестру?

– Леди Луиза! – сказал Солсбери, облизав пересохшие губы. – Очень прошу тебя, моя девочка, не обвиняй меня в том, чего не случится, если твоя сестра проявит благоразумие и смирится со своей судьбой. Мой отец потом выдал мою мать замуж, и ее замужество было и остается счастливым. Супруг любит и почитает ее. Муж, которого Иоанн выберет для твоей сестры, тоже никогда не осмелится упрекать ее в том, что она делила ложе с королем.

– Правда? – и Гвендолен посмотрела на Дэниса, который стоял, не сводя с нее глаз, крепко стиснув зубы и сложив руки на груди так, чтобы удержаться и не броситься на Солсбери с кулаками.

– Это будет не он, – сказал Солсбери, заметив взгляд Гвендолен. – О нем вам придется забыть. Иоанн не допустит брака между вами и сэром Дэнисом – ни сейчас, ни после.

Выслушав его, Гвендолен покивала, словно выражала безоговорочную покорность, не обманувшись которой, Солсбери покраснел от гнева.

– Леди, вы даже в малости не представляете, кому собираетесь противостоять! Хоть я и довожусь братом Иоанну, но цену ему знаю. Его жестокость иной раз не знает границ и не всегда обоснована. Я был в Ноттингеме, когда туда пришел приказ Иоанна немедленно казнить всех заложников вашего родича – принца Ллевелина. Причиной послужило известие о том, что Ллевелин собирается в очередной раз нарушить перемирие между Англией и Уэльсом. Иоанн даже не стал проверять сведения, содержавшиеся в послании, а они оказались ложными. Ллевелин продолжал соблюдать мирный договор, но заложникам это не помогло. Дети и юноши, самому старшему было семнадцать, самому младшему восемь лет! Я видел, как их казнили, быстро, лишь бы не навлечь гнев Иоанна на тех, кому был отдан приказ. Хватали балки и доски, что подворачивались под руку, вязали на них петли и вместе с казненными выталкивали в щели между зубцами стен. Священники не успели выслушать исповеди и отпустить грехи, прежде чем повесили всех до последнего человека. Вы полагаете, Иоанн, узнав истинное положение дел в Уэльсе, сожалел о том, что поторопился с казнью заложников? Нет, сказал он: «Пусть Ллевелин их оплакивает, а не я!» И вы, леди Гвендолен, всерьез собираетесь перечить Иоанну после того, что услышали?

В зале стало очень тихо. Все знали о казни валлийских заложников, но Солсбери так красочно описал то, чему явился очевидцем, что пересказанные им события, сама казнь живо предстали перед глазами, вызвав общее подавленное молчание.

Общее за одним исключением.

– Почему же, граф Уильям, этот приказ был исполнен, раз его посчитали преждевременным и жестоким? – раздался голос Луизы.

– Приказ был адресован не мне, а в Ноттингеме я оказался случайно, о чем до сих пор сокрушаюсь.

– Так отменили бы приказ Иоанна или добились бы, чтобы его отложили. Ведь вы – брат короля.

– И такой же слуга Иоанна, как остальные, – отрезал Солсбери. – С того дня я ежедневно возношу хвалу Всевышнему за то, что приказ был отдан не мне.

– Ну и чего Иоанн достиг казнью заложников? – невозмутимо осведомилась Луиза. – Ллевелин предпочел скорби и трауру военный поход и впрямь разорвал перемирие с Иоанном. Да, Иоанн отбил нападение, но ни в малости не сокрушил Ллевелина, и тот вновь соберет войска против английского короля. Кстати, граф Уильям, почему вы сказали, что заложники умерли все до единого? Вы ведь спасли двоих. Спасли бы и больше, если б смогли.

Солсбери онемел от изумления.

– Откуда ты знаешь об этом, дитя? – хрипло спросил он, когда дар речи вернулся к нему.

– Знаю, – безмятежно сказала Луиза и, заметив волнение в глазах Солсбери, снисходительно улыбнулась. – Граф Уильям, я не стала бы говорить об этом, знай, что вам угрожает опасность. Никто из присутствующих не выдаст вас.

Забыв о возрасте Луизы, Солсбери рассердился:

– Не смей подозревать меня в малодушии!

– Нет? Вот, право, слова, отрадные слуху! – с прежней безмятежностью откликнулась Луиза и устремила взгляд на Гвендолен. – Нагнал ли на тебя страху, сестричка, тягостный рассказ графа Уильяма? Зная теперь, с кем имеешь дело, ты готова исполнять все прихоти короля Иоанна?

– Но ведь я узнала еще не все, не так ли? – Гвендолен резко повернулась к Реджинальду и громко, спокойно сказала: – А теперь, дядя, открой мне правду. Что сделал король? Только что ты сам обвинил его в смерти моего отца. И Брайан де Бэллон открыто намекал, что Иоанн как-то причастен к ней. Как именно?

Солсбери нахмурился и собрался сделать Гвендолен новый и не менее резкий выговор, но Реджинальд остановил его усталым взмахом руки.

– Подожди, Уильям, дай мне ответить ей, – посмотрев на племянницу, он тихо, но отчетливо сказал: – Подписав указ о помиловании твоего отца, Иоанн задержал передачу этого указа посыльному. Зато он сразу отправил другого гонца к Брайану де Бэллону с устным приказом найти Робина и убить его, прежде чем станет известно о том, что он прощен королем. Именно поэтому Бэллон отказался принять добровольную сдачу Робина, когда тот сложил оружие. Она была не нужна ни Бэллону, ни королю. Остальное ты знаешь, девочка.

Гвендолен не смогла сделать вдох, услышав ответ Реджинальда. Замерев на месте, она во все глаза смотрела на дядю, и точно так же на Реджинальда смотрел брат короля.

– Это ложь, Реджинальд! – воскликнул Солсбери, гневно сверкнув глазами. – Ты возводишь навет на Иоанна и чернишь его не только в глазах леди Гвендолен, но и перед всеми нами! Зачем?!

– Это правда, граф Уильям, – ответил Дэнис и, когда гневный взгляд Солсбери устремился на него, снял со стены крест и положил его на стол.

Накрыв рукой распятие и глядя Солсбери глаза в глаза, Дэнис произнес:

– Я клянусь в том, что каждое слово, сказанное графом Реджинальдом, правда. Я был в той обители в день, когда погибли граф Робин и леди Марианна, я собственными ушами слышал рассказ настоятельницы, которая была свидетельницей разговора Брайана де Бэллона с леди Марианной. Все, что Бэллон сказал леди Марианне, прежде чем убить ее, граф Реджинальд сейчас повторил дословно.

Сведя брови к переносице и крепко стиснув зубы, Солсбери смотрел на Дэниса, и в это время на распятие, накрыв руку Дэниса, легла рука Джеффри, который до этой минуты стоял, как всегда, безмолвной тенью за креслом Луизы.

– Я подтверждаю все, что вы услышали, граф Уильям, – сказал Джеффри. – Я видел гонца короля, приезжавшего к Бэллону, видел посыльного настоятельницы, был свидетелем того, как Бэллон сразу отправился в дорогу, очень торопясь и взяв с собой большой отряд ратников. Я пытался опередить его, но не успел. Все, о чем поведала настоятельница, я слышал слово в слово, потому что стоял с сэром Дэнисом возле нее так же, как стою сейчас перед вами.

Солсбери молчал, прерывисто дыша и не сводя глаз со скрещенных на распятии рук Дэниса и Джеффри. Потом он перевел тяжелый взгляд на Реджинальда и глухо спросил:

– И ты все годы знал об этом?

– Да, Уильям, и не только с их слов. Бэллон, наверное, не заметил пропажи двух ратников из своей дружины. Тех самых, которые вместе с ним были в той обители. Их выследили и захватили мои люди по моему приказу. И они обо всем рассказали мне. Они видели, как умер Робин, слышали, что говорил Бэллон моей сестре, – все, в чем сейчас поклялись Дэнис и Джеффри. Они видели, как Бэллон сам из арбалета застрелил Марианну.

По горлу Реджинальда прокатился глухой рык. Он запрокинул голову, но не успел – крупные слезы покатились по его скулам. Гвендолен метнулась к нему и крепко обняла.

– Дядя, милый дядя! – прошептала она, чувствуя, как он, взрослый, крепкий мужчина, дрожит всем телом, и не зная, какими словами она могла бы его утешить.

Реджинальд справился с собой, улыбнулся и дрожащей ладонью провел по косам племянницы.

– Прости меня, Гвен!

– Тебе не за что просить у меня прощения! – горячо воскликнула Гвендолен и порывисто обернулась к Дэнису.

Встретившись с его глазами, погустевшими до смоляной темноты, она медленно отняла руки от плеч Реджинальда и тихо сказала:

– Но ты! Как ты мог? Чего стоят твои слова о любви, если ты все знал, но ни разу даже не обмолвился, не то что не сказал мне всей правды?!

– Гвен! – охрипшим от волнения голосом ответил Дэнис. – Пойми меня, я не мог! Правда раздавила бы тебя! Она стала бы слишком тяжелым бременем, которого ты бы не вынесла!

– Как ты можешь решать за меня, что я вынесу, а что нет?! – гневно крикнула Гвендолен и отвернулась от Дэниса.

Постояв в неподвижности, она решительно пошла к двери. Лестер остановил ее, положив ладонь на плечо, и, когда Гвендолен повернула к нему голову, спросил:

– Гвен, ты понимаешь, что все равно обязана подчиниться воле короля?

Она посмотрела на него долгим взглядом, оглянулась, обвела глазами Реджинальда, Солсбери, всех, кроме Дэниса, на которого не хотела смотреть, и ответила:

– Нет.

Хлопнув дверью, она ушла. Дэнис рванулся следом, но Реджинальд удержал его, крепко сжав ладонью его плечо:

– Не ходи сейчас за ней. Ей надо побыть одной.

В комнате стало тихо, все молчали. Солсбери, сложив руки на груди, сделал несколько широких шагов, дошел до стены, развернулся всем корпусом, как разъяренный зверь, и со всей силы ударил кулаком по стене.

– И он еще сокрушался! – прохрипел Солсбери, глядя перед собой невидящими глазами. – При мне сокрушался! Грозил всеми карами гонцу за то, что тот опоздал!

Отыскав взглядом Дэниса, он впился в него глазами и подошел вплотную.

– Ты завтра отправишься вместе с ней в королевский дворец. Не так ли? – сказал он и, когда Дэнис склонил голову в безмолвном ответе, положил тяжелые ладони ему на плечи.

Уильям Лонгспи долго смотрел в глаза Дэниса, а потом тихо сказал:

– В час, который Иоанн назначил аудиенцию леди Гвендолен, я буду там. Держись, мой мальчик! Прости меня за все, что я насоветовал твоей невесте.

Луиза, ускользнув из залы незамеченной даже для бдительных глаз Джеффри, добежала до двери в покои Гвендолен и, ступая на цыпочках, вошла внутрь. Старшая сестра была в первой же комнате. Она сидела на полу, выпрямившись, как стальной клинок, и закрыв лицо ладонями. Луиза подошла к ней, оторвала ладони от лица Гвендолен, и на нее невидящим взглядом посмотрели синие глаза, горевшие сухим непримиримым огнем. Увидев перед собой Луизу, Гвендолен заставила себя улыбнуться, и Луиза, не сводя с нее глаз, опустилась рядом с сестрой на пол, крепко сжимая руки Гвендолен в своих ладонях:

– Сестричка! Гвен, не сердись на Дэниса!

– Я не могу ему простить молчания! – одними губами ответила Гвендолен.

– Тебе не за что его прощать, поэтому я и прошу не сердиться, а не простить! – сказала Луиза. – Он был прав в том, что молчал, оберегая тебя!

Гвендолен, не отнимая рук у сестры, молча отвернулась в сторону.

– Тогда обрушь свой гнев и на меня! – предложила Луиза и, когда Гвендолен повернула голову и посмотрела в серебристые глаза младшей сестры, подтвердила: – Да, Гвен, я тоже все знала. Ты не подумала о том, что я просто не могла не знать об этом?

– Тогда почему? – только и смогла выговорить Гвендолен, перекосившись от боли.

– Потому что отец запретил мне рассказывать тебе все, что с ним и матушкой произошло в тот день, – спокойно ответила Луиза. – Он сказал, что ты сама все узнаешь в свой час. Час наступил, и ты узнала. А если бы я рассказала тебе раньше? Или не я, а Дэн, Джеффри, дядя? Что бы с тобой сталось? Ты хотела призвать к ответу Брайана де Бэллона. А короля как бы ты призвала к ответу? Желание отплатить Иоанну за двуличие и коварство и невозможность исполнить это желание сожгли бы тебя, как на костре. Призови разум, Гвен, подумай над тем, что я сейчас сказала! А хочешь, позовем отца. Он придет и сам тебе все объяснит. Ему ты поверишь?!

– Отец! – с отчаянием прошептала Гвендолен.

Легкое, стремительное дуновение ветра, скольжение по щеке теплой ладони, почти невесомое прикосновение губ к виску, – и Гвендолен задохнулась от переполнивших сердце чувств, когда ее заключили в объятия знакомые с колыбели любимые руки. Слезы невольно заструились по лицу, и, запрокинув голову, Гвендолен утонула в таких же синих, как у нее самой, глазах.

– Это правда? – спросила она. – То, что сейчас мне сказала Лу, – правда?

– Да, Гвен.

– Почему? Если ты любил меня, то почему не верил в мои силы?

– Любил, моя лисичка, люблю и всегда буду любить. Твоим силам надо было окрепнуть. А теперь ты справишься, Гвен. Любовь делает дух многократно сильнее.

– Но он умолчал! – горячо воскликнула Гвендолен.

Ответом ей тоже было молчание.

– И что же мне делать? – прошептала она, с надеждой вглядываясь в его глаза.

Если она надеялась получить ответ, который, несомненно, разрешит все ее вопросы, то она ошиблась. Теплая улыбка зажглась золотыми искорками в глазах, а голос, хотя был по-прежнему полон любви к ней, стал непреклонным:

– Решай сама, Гвен.

Теплое прикосновение губ к ее лбу, новое дуновение ветра – и все. В комнате были только она и Луиза, и никого больше.

Реджинальд, Лестер и Солсбери молча пили вино. Джеффри, спохватившись отсутствием Луизы, отправился на ее поиски. Дэнис, отказавшись от вина, ушел к себе: Клэренс успела распорядиться, чтобы слуги приготовили для него небольшие отдельные покои. Оставшись один, Дэнис подошел к камину, в котором предупредительно был разведен огонь, и развернул письмо Робина.

«Дэнис, береги мою девочку и вместе с Гвендолен позаботься о Луизе.

Прощай, мой мальчик!»

Дэнис медленно свернул пергамент и опустился на пол рядом с камином. Глядя на огонь, он как наяву увидел перед собой Робина. В монастырской трапезной он склонился над столом и быстро исписывал пергамент – строка за строкой, а рядом нетерпеливо переминался с ноги на ногу Джон. Дэнис тогда сидел напротив Робина и сонными глазами смотрел, как он пишет. Он помнил свою радость, когда Робин разрешил ему остаться вместе с ним и Марианной. Мог ли он знать, что крестный уже тогда предвидел свою судьбу и потому спешил с завещанием, чтобы определить в нем мужа и защитника для своей любимицы Гвендолен! Он, Дэнис, сквозь ресницы смотрел на черные строчки, стремительно появлявшиеся на пергаменте из-под пера Робина, и не догадывался, что в ту минуту Робин пишет письмо, адресованному самому Дэнису…

Он не уступит Гвендолен, даже если король воспротивится их браку! А Иоанн воспротивится, иначе зачем ему забирать Гвендолен из-под опеки Реджинальда? Дэнис помнил, какими глазами король смотрел на нее. По всей Англии ходили слухи о том, что король с возрастом перестал знать меру в любовных утехах. И права была Гвендолен, утверждая, что королева Изабелла ей не защита. Королева ни слова не скажет против воли супруга! Иоанн постарается устроить брак Гвендолен с кем-нибудь из уступчивых лордов, кто будет смотреть сквозь пальцы на то, как король тешится с чужой супругой. Да и какая польза королю в женитьбе никому не известного наемника графа Солсбери на наследнице обширных владений и графского титула? И все же он исполнит волю крестного, волю собственного сердца, даже если король пригрозит ему казнью.

Вот только захочет ли сама Гвендолен, чтобы он оставался рядом с ней? Дэнис вспомнил ее взгляд и поморщился, как от ожога. Глубоко вздохнув, он запрокинул голову и посмотрел в потолок невидящими глазами. Как бы ни упрекала его Гвендолен, все равно он оставался уверенным в своей правоте. Только чем ему поможет уверенность в том, что он прав, если она не поймет его, не сможет справиться с гневом, не простит?

Гвендолен вышла в коридор и отыскала взглядом Джеффри. Это было несложно: он, как всегда, расхаживал неподалеку от дверей в покои сестер. Поймав на себе ее взгляд, Джеффри подошел к девушке и вопросительно посмотрел на нее.