Читать книгу: «Лорд и леди Шервуда. Том 4»

Цель всякого хорошего действия – любить достойное любви, ненавидеть достойное ненависти, наслаждаться достойным наслаждения и пользоваться приносящим пользу. Дурного же – пользоваться тем, чем нужно наслаждаться, наслаждаться тем, чем следует пользоваться, ненавидеть любимое и любить ненавистное.

Лоренцо Пизано

 
Мне вещим сердцем не сули
Несчастий никаких:
Судьба, подслушавши вдали,
Вдруг да исполнит их?
Представь: мы оба спим,
Разлука – сон и блажь,
Такой союз, как наш,
Вовек неразделим.
 

Джон Донн

Глава первая

Марианна по привычке проснулась с первыми лучами солнца, заглянувшими в окно спальни, обращенное на восток. Тихое во сне дыхание Робина, обнимавшего ее одной рукой, щекотало ей затылок. Марианна улыбнулась и сонно зажмурилась, позволив себе еще немного насладиться утренней дремотой. Повернувшись к Робину, она обняла его и тесно прильнула к нему, согреваясь его теплом. Руки Робина медленно сомкнулись на ее спине, и он, не просыпаясь, прикоснулся губами к ее виску.

Он отсутствовал в Веардруне больше двух недель, отправившись в другие владения Рочестеров, и дела заставляли его откладывать возвращение. Гонец, доставивший Марианне послание о том, что граф Хантингтон, наконец-то, возвращается в свою главную резиденцию, опередил Робина только на день. Но этого дня Марианне хватило на то, чтобы подготовить Веардрун к достойной встрече супруга. Приготовления не потребовали от нее чрезмерных усилий: большое хозяйство Веардруна велось в образцовом порядке. Уже с полудня она отправляла на крепостные стены Дэниса – посмотреть, не показался ли на дороге отряд Робина. Малышка Гвендолен, с утра наряженная в лучшее платье, в нетерпении сновала вокруг Марианны. Она не знала, что больше волнует дочь: приближавшаяся встреча с горячо любимым отцом или невозможность предаться обычным играм из-за строгого наказа матери не испачкать красивый наряд.

Он приехал в Веардрун перед самым закатом. На скаку спрыгнув с верного Воина, он обнял Вилла и обернулся к Марианне. В присутствии челяди, высыпавшей во внутренний двор встречать своего господина, она присела перед Робином в чинном реверансе, из которого он стремительно поднял ее и привлек к себе.

– Здравствуй, мое сердце! – услышала она долгожданный голос, когда Робин поцеловал ее в лоб.

Запрокинув голову, Марианна посмотрела в его смеющиеся глаза. Как всегда, от их бездонной сини у нее быстрее застучало сердце, закружилась голова, колени задрожали от слабости, и рука Робина немедленно стиснула ее стан крепким кольцом.

– Перестань так смотреть на меня! – шепнул он, улыбнулся и с озорством сверкнул глазами. – Ты ведь не хочешь, чтобы я забыл о том, что вокруг собрался весь Веардрун?

Марианна улыбнулась в ответ, сияя радостью, словно источник волшебного света. Замешкавшаяся Гвендолен подбежала к отцу, и Робин, выпустив Марианну из объятий, подхватил дочь на руки и высоко подбросил ее. Завизжав от радости и веселого испуга, Гвендолен обвила руками шею Робина и крепко прижалась щекой к его щеке.

– Здравствуй, красавица Гвен! – сказал Робин, обласкав дочь любящим взглядом. – Ты пристойно вела себя в мое отсутствие?

– Очень пристойно! Спроси у матушки! – горячо заверила Гвендолен и расцеловала отца звонкими поцелуями. – Не уезжай больше так надолго! Или бери меня с собой! Я так скучала без тебя!

– И все время предавалась скуке, дочь? – с усмешкой спросил Робин, перейдя на французский язык. – Или находила часы для занятий?

– Нет, лорд отец мой! Я прилежно занималась, пока ждала тебя, – бойко ответила Гвендолен тоже на французском. – Латынь, греческий, валлийский, арифметика, чистописание, музыка – у меня не оставалось времени до самого вечера! А еще матушка учила меня свойствам трав, и мы с ней даже пытались переводить арабскую книгу, только у матушки получалось быстрее и лучше, чем у меня!

Робин довольно улыбнулся и, поцеловав дочь, поставил ее на ноги. Гвендолен смотрела на отца с любовью и восторгом, и церемонная скромность девочки рухнула под напором любопытства.

– Ты привез мне подарки, как обещал? – спросила она, краем глаза наблюдая, как слуги разгружают повозки.

– Я привез тебе целую уйму подарков! – ответил Робин, потрепав дочь по светлым, как у Марианны, волосам. – Вот первый из них, а остальные посмотришь после ужина.

Он кивнул в сторону вороного пони, которого держал в поводу Мач. Гвендолен, взглядом испросив у отца разрешение, с восторгом бросилась к нему, и Мач едва успел отдать дочери Робина сухарь, чтобы та угостила пони и положила начало дружбе с гривастым подарком отца.

– Ваша светлость, вы примете ванну до ужина? – спросила Робина одна из служанок, присев перед ним в глубоком реверансе.

– Непременно! – весело ответил Робин, проведя ладонью по волосам, припорошенным дорожной пылью, и стрельнул взглядом в сторону Марианны: – Моя леди, я надеюсь, вы поможете мне вымыться должным образом?

Как обычно, помощь началась – или закончилась – тем, что Марианна немедленно оказалась в ванне, едва Робин успел погрузиться в воду.

– Скучала? – прошептал он, впившись в ее губы жадным и требовательным поцелуем. – Ты скучала по мне?

Обхватив ладонями ее тонкий стан, он пристально посмотрел на Марианну потемневшими глазами, в которых мелькали синие искры.

– А у тебя есть сомнения? – с улыбкой спросила в ответ Марианна и еле слышно ахнула, прильнув к нему всем телом.

Обвив ногами его стан, она поддавалась его движениям, тая в его объятиях, словно мед под жаркими солнечными лучами.

– Счастье мое! – прошептал он, потершись мокрым лбом о ее висок, и его шепот перешел в стон, когда он замер, крепко прижав ее к себе.

– Милый! – откликнулась шепотом Марианна и уронила голову ему на плечо, обвив руками его шею, задрожав и ослабев от сладостной волны, прокатившейся по всему телу.

Глядя на ее мокрые подрагивавшие ресницы, Робин нежно поцеловал Марианну в кончик носа и с любовной насмешливой улыбкой осведомился:

– Жена, ты собираешься и дальше млеть в моих объятиях или все-таки поможешь мне вымыться?

Рассмеявшись, Марианна шлепнула ладонью по его вспухшему мускулами плечу и потянулась за мылом. Она принялась мыть его голову, нежно перебирая мягкие темные волосы, а Робин обнимал ее, целуя и целуя Марианну в улыбающиеся влажные губы.

– Выйдем в трапезную или прикажем подать нам ужин в спальню? – спросил он и улыбнулся так, что Марианна сразу увидела в нем лорда Шервуда, когда он, не выпуская ее из постели, передавал стрелкам пожелание и приказ садиться за стол, не дожидаясь их обоих.

– Мой лорд, тебя будет ждать за столами весь Веардрун, – нежно упрекнула Марианна. – Неужели ты разочаруешь верных вассалов и слуг и в очередной раз дашь Эдрику повод для укоров на несколько дней? Впереди у нас целая ночь.

Робин нехотя разжал объятия и вскинул ладони в знак согласия с Марианной. Когда она обрушила ему на голову поток чистой воды, он шутливо поморщился, тряхнул головой и негромко спросил – так, что у нее опять задрожали колени:

– Твоя или моя ночь?

Заметив лукавый взгляд Робина, брошенный на нее из-под длинных темных ресниц, Марианна улыбнулась:

– Наша ночь! Поделим ее поровну?

По его губам пробежала так хорошо знакомая ей улыбка. Робин скользнул по Марианне откровенно ласкающим взглядом и ответил:

– Договорились, моя леди, поделим поровну!

– Отец! – со звонким возгласом в купальню вбежала Гвендолен.

– Робин, ты не закрыл дверь?! – испуганно прошептала Марианна, прячась от дочери за спину мужа.

– Забыл! – виновато прошептал в ответ Робин, не сдержав улыбки.

– Отец, сэр Эдрик сердится и ворчит, что столы накрыты, а тебя до сих пор нет в трапезной! – доложила Гвендолен и, увидев мать, удивленно приподняла бровь – точь-в-точь, как это делал сам Робин: – Матушка, ты же принимала ванну утром!

– Гвен, – спрятав улыбку, строго сказал Робин, – я так крепко обнимал матушку, что испачкал ее своей пропыленной насквозь одеждой, поэтому она тоже должна была вымыться. Возвращайся в трапезную, дочь, и передай сэру Эдрику, что мы оба через четверть часа сядем за стол.

Гвендолен важно кивнула и убежала. Робин и Марианна посмотрели друг на друга и безудержно расхохотались.

* * *

Запрокинув голову, Марианна с нежной улыбкой посмотрела на лицо спящего Робина. Не удержавшись, она высвободила руку и кончиками пальцев провела по краешкам его полуоткрытого во сне рта. Робин сонно улыбнулся, перехватил руку Марианны и, спрятав ее под покрывало, прижал к своей груди, накрыв сверху ладонью.

Они уснули перед рассветом, истомив друг друга ласками и взаимным пылом. Чувствуя во всем теле сладкую усталость, Марианна дотронулась до собственных губ, чуть распухших от бесчисленных поцелуев Робина – то нежных, то жадных, то почти грубых и требовательных. Бросив взгляд в окно, она гибко потянулась и уже решительно отвела от себя руки Робина.

– Куда ты? – недовольно спросил сквозь сон Робин, пытаясь притянуть ее обратно к себе.

– Пора вставать! – ответила Марианна, склонившись над ним и поцеловав его в уголок рта. – Солнце уже поднялось.

– И пусть его! – проворчал Робин, не открывая глаз. – Мы только уснули, а с дороги можно поспать и дольше обычного!

– Так ведь это ты с дороги, милый! – улыбнулась Марианна и, поцеловав его еще раз, поднялась с постели.

Одеваясь, она спросила о пожеланиях Робина относительно завтрака и услышала в ответ, что ему решительно все равно, что подадут на стол, лишь бы утренняя трапеза прошла в обществе Марианны и Гвендолен. Посетив купальню и уложив косы, Марианна прошла в покои дочери, которую пыталась извлечь из постели молоденькая нянька, но Гвендолен молча брыкалась и с головой укутывалась в одеяло.

– Да будет вам, леди Гвен! Ведь уже утро, пора вставать! – стягивая с девочки одеяло, ласково урезонивала ее девушка.

Гвендолен в ответ лишь капризно морщила нос и пыталась оттолкнуть нежные, но настойчивые руки няньки. Отстранив девушку, Марианна села на край постели и принялась одевать дочь. Узнав руки матери, Гвендолен, не открывая глаз, потянулась к Марианне и обняла ее за шею.

– Матушка! – прошептала она с сонной улыбкой, которая в точности повторяла улыбку Робина.

В конце мая наследнице и единственной дочери графа Хантингтона должно было исполниться семь лет. Гвендолен родилась днем, предшествующим дню рождения самого Робина, и тот, взяв в первый раз дочь на руки, шутливо сказал Марианне, что она не оставила мысли делать ему именно такие подарки ко дню рождения. Гвендолен была светловолосая, как Марианна, но глаза у нее были отцовские – большие, бездонно синие, как вечернее небо, и так же, как у Робина, светлели, если Гвендолен была чем-то недовольна.

Отправив дочь умываться под приглядом няньки, Марианна сходила на кухню отдать обычные указания на день, выдала поварам запасы из кладовой и распорядилась накрыть в покоях Робина завтрак для него, себя и Гвендолен. Когда она пришла в графские комнаты, Робин уже был там, полностью одетый, и его волосы еще оставались влажными после купальни. Прибежала Гвендолен и, бросившись отцу на шею, принялась целовать его, приговаривая, за какой из подарков следует очередной поцелуй.

– А этот тебе только за то, что ты наконец вернулся домой! – довольно закончила она и звонко чмокнула Робина в щеку.

– Угомонись, моя лисичка! – рассмеялся Робин и усадил дочь за стол. – Ты уже решила, как назовешь своего пони?

Гвендолен важно кивнула:

– Я буду звать его Крэддок.

– Крэддок? Любимый! – перевел Робин с валлийского языка имя, которое дочь придумала для пони. – Он так успел тебе понравиться, Гвен?

– Нет! Его так зовут, отец, – ответила Гвендолен, – он сам мне об этом сказал.

Робин обменялся взглядом с Марианной, и та едва заметно пожала плечами. Может быть, слова Гвендолен были просто детской игрой, в которой она одушевляла все вокруг себя. А может, девочка уже не только обладала способностями, дарованными смешением крови двух Посвященных семейств, но и начала пользоваться этими способностями.

– Отец! – отвлек их требовательный голосок Гвендолен. – Ты до сих пор не показал мне подарок, который привез матушке!

– Она его тоже еще не видела! – рассмеялся Робин.

Встав из-за стола, он ушел в другую комнату и, вернувшись, обвил шею Марианны золотым ожерельем с крупными прозрачными аметистами розового цвета. Взяв руку Марианны, на которой был перстень леди Рианнон, Робин поднес ее к ожерелью, и Гвендолен радостно захлопала в ладошки: аметисты в ожерелье и камень в перстне превосходно подходили друг другу.

– У тебя безупречный вкус! – заявила Гвендолен, восторженно глядя и на родителей, и на украшения.

– Спасибо за похвалу, моя маленькая леди Гвен! – рассмеялся Робин и поцеловал руку Марианны. – Я очень старался оправдать твое высокое мнение обо мне.

– Благодарю тебя, мой лорд! – тихо сказала Марианна, вскинув на Робина сияющие глаза, в которых он прочел признательность за то, что его подарок так подходил дорогому ее сердцу перстню.

Другим украшением он бы ее обрадовал, но не растрогал так глубоко: в распоряжении Марианны было много драгоценных вещей. Как он и обещал ей в Шервуде, так и делал – баловал подарками, не соблюдая никакой меры. Украшения, дорогие ткани для нарядов, редкие книги – она получала все это от него без малейших просьб: он сам угадывал или предвосхищал ее желания.

– Ты уже поблагодарила меня, моя радость, – так же тихо ответил Робин, ласково проведя ладонью по уложенным косам Марианны, – ночью, сполна!

– Но ведь ты ночью еще ничего не знала о подарке! – удивилась Гвендолен и, округлив глаза, вопросительно посмотрела на мать, забыв о варенье, которое размазывала пальчиком по ломтю теплого хлеба.

– Она догадалась о нем, – улыбнулся Робин, – и поцеловала меня заранее.

– Ох, мой лорд! Прикусите язык! – фыркнула Марианна, укоризненно посмотрев на Робина, и в ответ получила дразнящий и насмешливый взгляд синих глаз, от которого вновь замерло ее сердце.

Гвендолен, удовлетворившись объяснением отца, принялась поедать хлеб с вареньем, запивая его молоком. Одновременно она засыпала Робина рассказами о том, что, по ее мнению, произошло важного в Веардруне, пока Робин отсутствовал. Робин слушал дочь, сохраняя серьезное выражение лица, и таким же серьезным тоном отвечал ей, когда она спрашивала о чем-либо. Но в его глазах и уголках рта неуловимо мелькала добрая теплая улыбка.

– Сделай мне еще один подарок, – перебив саму себя, сказала Гвендолен и просительно посмотрела на Робина: – Пожалуйста! Он совсем простой!

– Какой, Гвен?

– Давай отправимся на прогулку. Ты на Воине, матушка на Колчане, а я на Крэддоке! Поедем верхом по берегу моря.

– Заманчивое предложение! – в тон дочери ответил Робин, мечтательно прищурившись, но потом с глубоким вздохом покачал головой: – Заманчивое, но сегодня неосуществимое, Гвен.

– Почему? – спросила она, огорченно надув губы.

– Потому, моя лисичка, что сэр Эдрик предупредил меня, что в Веардруне еще со вчерашнего дня собралось много спорщиков, которые не могут договориться между собой без моего вмешательства. Так что мне предстоит тяжелый день!

– Ты всех рассудишь! – успокоила отца Гвендолен и облизала ложку с медом. – Ты самый справедливый!

Робин рассмеялся и потрепал дочь по светлым волосам, привольно рассыпавшимся по плечам девочки:

– Взамен прогулки предлагаю тебе сегодня обед в саду вместе с лордом Уильямом, леди Тиль и твоими сестричками, – сказал Робин.

Глаза Гвендолен засияли от радости.

– Матушка, а чем ты собираешься заняться? – деловито осведомилась она, когда Робин, закончив завтракать, ушел переодеваться и возлагать на себя графские регалии для предстоящего слушания споров и тяжб.

Получив от Марианны ответ, что мать намерена заняться аптекой, Гвендолен выразила самое горячее желание помочь ей. Дочь Робина и Марианны, несмотря на возраст, была достойной ученицей обоих родителей и обладала уже немалыми познаниями как в приготовлении лекарств, так и в медицине.

Они провели в аптечной комнате не меньше двух часов, после чего Марианна отправила дочь на занятия с учителями, где ей составляли компанию дочери Вилла и Тиль. Сама она пробыла в аптечной комнате до полудня, потом, убрав приготовленные лекарства и наведя порядок, вышла на одну из широких открытых террас Веардруна.

Робин уже закончил судебное разбирательство и теперь стоял во дворе, окруженный ратниками. Рядом с ним был Вилл, и братья вдвоем наблюдали за тренировочным боем, который вел с новичком один из ратников. Вилл взмахом руки остановил поединок и принялся что-то выговаривать новичку. Потом он требовательно протянул руку к ратнику, и тот поспешил вложить ему в ладонь рукоять меча. Вилл сделал несколько выпадов, новый ратник кивнул и попытался повторить показанные ему приемы.

К Марианне подошла Тиль. Она прилегла грудью на каменное ограждение террасы и, отыскав взглядом Вилла, больше не сводила с него глаз, сияющих нежной улыбкой.

– Тиль, у нас сегодня обед в узком кругу, – сообщила Марианна.

– Ох, миледи! Я уже выслушала мнение отца относительно подобного нарушения традиций! – рассмеялась Тиль, по-прежнему глядя на Вилла. – Благо к вам или его светлости отец не решился идти с выговором, а Вилл, как всегда, пропустил попреки мимо ушей!

Почувствовав на себе ее взгляд, Вилл обернулся и приветливо помахал рукой жене, которая радостно замахала Виллу в ответ. Марианна искоса посмотрела на Тиль и улыбнулась. Вот кто все эти годы был безмятежно и бесконечно счастлив! Тиль до сих пор была влюблена в мужа, как в первый день. Она была ему нежной и послушной подругой, родила Виллу троих детей и получала радость от каждого прожитого дня.

Как Робин и обещал дочери, в саду накрыли стол для обеда в семейном кругу. Эдрик все равно не удержался от ворчания – вроде бы себе под нос, но так, чтобы Робин расслышал его. Но тот лишь отмахнулся от неудовольствия старого наставника, сказав, что за время отсутствия забыл аромат роз своего сада и теперь хочет сполна насладиться благоуханием цветов. На лице Эдрика невольно появилась гордая улыбка: сад в Веардруне был разбит им, и стараниями Эдрика в нем до самой поздней осени буйствовало многоцветье розовых кустов.

Когда Марианна спустилась в сад, Робин сидел во главе стола и быстро проглядывал письма, которые доставили в Веардрун за время его отсутствия. Бросив взгляд на жену, он мельком улыбнулся Марианне и вновь погрузился в чтение. Возле его кресла привольно расположились на траве Гвендолен и ее двоюродные сестры. Дочери Вилла и Тиль – Маргарет и Элизабет – были на год младше Гвендолен. Одинаково темноволосые и голубоглазые близнецы, завидев Марианну, бросились к ней, но Гвендолен, которая зазевалась в первый момент, опередила их и вцепилась в подол платья Марианны.

– Как же вы перепачкались! – рассмеявшись, воскликнула Марианна, окинув взглядом три круглые чумазые рожицы, и позвала одну из служанок, хлопотавших у стола: – Джейн! Быстро отведи этих юных леди умыться!

Не обращая внимания на бурные возгласы протеста, Джейн увела девочек. Марианна опустилась в кресло рядом с Робином и укоризненно попеняла ему:

– Мой лорд, ты мог бы последить за дочерью и племянницами!

Робин лишь рассмеялся в ответ, поцеловал руку Марианны и отложил письма. Тщательно умытые и аккуратно причесанные девочки, которые сразу приобрели чинный вид, вернулись в сад в сопровождении Вилла и Тиль. Увидев на руках Вилла трехлетнего Корвина, Эдрик проворчал:

– Ваш младший сын, милорд, еще слишком невелик, чтобы сидеть за одним столом вместе со взрослыми!

Вилл в ответ выразительно возвел глаза к небу, глубоко вздохнул и, не выдержав, рассмеялся. Тиль забрала сына у Вилла и усадила себе на колени.

– А из моей дочери ты разве что веревки не вьешь! – продолжал сетовать Эдрик, но, не удержавшись, потрепал по светлым волосам любимого внука.

Корвин увернулся из-под его ладони и, недовольно нахмурившись, заявил:

– Я большой!

– Тиль обещала мне перед алтарем быть послушной женой и теперь свято выполняет данное слово! – ответил Эдрику Вилл, поцеловав Тиль в макушку, и укорил младшего сына: – Говоришь, ты большой, Корвин? В таком случае изволь и вести себя с большей почтительностью!

Поприветствовав Марианну, он сел возле жены и, окинув взглядом собравшихся за столом, спросил:

– Дэнис не появлялся?

– Твой старший сынок пропадает где-то еще с вечера! – ехидно ответил Эдрик, наполняя кубок Робина светлым вином. – Ты бы последил за ним, если не хочешь неприятностей. И что за дурные манеры – приходить к столу позже графа?

Робин беспечно рассмеялся и откинулся на спинку кресла:

– Да вот он сам! Можешь выговорить все прямо Дэнису и оставить в покое его отца! – сказал он, кивая на лестницу.

Едва придерживаясь рукой за перила, по каменным ступеням в сад сбежал Дэнис. В начале ноября прошлого года ему минуло шестнадцать лет. Он был ростом почти с отца, но по-мальчишески угловат и тонок в стане. Миновав рубеж, отделявший детство от юности, Дэнис приобрел еще большее сходство с Виллом: такой же статный, широкоплечий, с правильными чертами лица, темными, коротко стриженными волосами. Стремительной легкой походкой он подошел к столу и улыбнулся лукавой и обезоруживающей улыбкой.

– Вылитый лорд Уильям в юности! – в сердцах сказал Эдрик, сурово глядя на Дэниса из-под сердито нахмуренных бровей. – И ровно столько же толку от моих выговоров!

Услышав слова Эдрика, Дэнис тут же спрятал улыбку и отвесил почтительный поклон Робину и Марианне.

– Ваша светлость! Миледи графиня! Приношу вам глубочайшие извинения за опоздание! – сказал он и обернулся к отцу: – Мой лорд!

Отец и сын с улыбками обменялись взглядами, в которых мелькнула тайная гордость друг другом. Несмотря на любовь, которую Вилл испытывал к детям, рожденным Тиль, старший сын неизменно занимал первое место в его сердце.

– Матушка! – и Дэнис склонился над рукой Тиль.

– Вот негодник! – фыркнула Тиль, ласково шлепнув Дэниса по руке.

Тиль совсем недавно исполнилось двадцать три года, и рядом с пасынком она выглядела его старшей сестрой. Дэнис рассмеялся, поцеловал Корвина и шутливо дернул за косички близнецов, весело осведомившись:

– Кто Мэг, кто Бэтси?

– Мэг! – звонко ответила одна из сестер, подставляя старшему брату щеку, испачканную мясным соусом.

– Значит, другая – Бэт! – улыбнулся Дэнис, целуя вторую сестру, которая так же, как и первая, успела перемазаться в соусе.

– Вас даже в этом не различить! – усмехнулся Вилл, вытирая дочерей, которые по очереди подставили ему личики.

– Лорд Дэнис! – раздался недовольный голос Гвендолен, когда тот, отвесив последний из поклонов Эдрику, собрался занять свое место за столом. – Вы уверены, что поздоровались со всеми?

Услышав вопрос, Дэнис замер над креслом, так и не опустившись в него, и посмотрел на девочку. Встретившись с его янтарными глазами, в которых играли золотистые искорки, и заметив дразнящую улыбку, мгновенно скрывшуюся в уголках подвижного рта юноши, Гвендолен невольно пожалела, что окликнула своего вечного насмешника, но отступать было поздно. Дэнис в одну секунду оказался возле нее, преклонил колено, завладел рукой Гвендолен и, несмотря на ее тайное сопротивление, поднес к губам.

– Прекрасная леди Гвен! – воскликнул он жарким шепотом. – Простите, я вас и впрямь не приметил! Надо будет попросить вашу няню, чтобы она подкладывала на ваше кресло еще парочку подушек. Иначе вас совсем не видно из-за стола!

– Избавьте меня от ваших советов, милорд! – высокомерно ответила Гвендолен, отнимая руку.

– Как?! – с притворным огорчением отозвался Дэнис. – Вы не рады меня видеть? Ах, мое бедное сердце навек разбито такой холодной встречей!

В синих глазах Гвендолен мелькнула растерянность, но она заметила улыбки, которые старательно пытались скрыть ее родители и Вилл с Тиль, и немедленно приняла неприступный вид.

– Напротив, милорд! Я безмерно счастлива тем, что вы наконец удосужились появиться в Веардруне, – чопорно поджав губы, она запустила руку в пряди темных волос Дэниса. – Скажите на милость, где вы нашли сегодня ночлег? Не иначе как на конюшне! – и Гвендолен с невозможно высокомерным выражением лица выудила из волос Дэниса застрявшую в них сухую травинку.

– Моя несравненная леди Гвен, вы еще слишком малы, чтобы понять всю прелесть ночлега на конюшне! – ответил Дэнис, сопроводив слова томным вздохом, за что тут же получил подзатыльник от Эдрика.

– Ну-ка немедленно сядь за стол и оставь в покое леди Гвендолен! – потребовал Эдрик и выразительно посмотрел на Вилла: – Лорд Уильям, я вам еще раз настоятельно рекомендую последить за старшим сыном!

Эдрик по-прежнему считал всех, кто носил имя Рочестеров, своей собственностью и постоянно донимал Вилла жалобами на Дэниса, которые живо напоминали Виллу такие же жалобы Эдрика, но только на него самого в юности. Едва заметно шевельнув бровью, Вилл указал Дэнису глазами на место напротив себя. Повинуясь взгляду отца, Дэнис мгновенно оказался за столом.

– Где ты пропадал? – тихо спросил Вилл.

Дэнис нехотя пожал плечами в ответ. Заметив, что отец смотрит на него с прежней настойчивостью и ждет ответа, он глубоко вздохнул и буркнул:

– Да что ты, в самом деле! Я ведь уже не маленький!

– В том-то и дело, что слишком взрослый! – хмыкнул Вилл.

Марианна, слышавшая их разговор, с трудом удержалась от улыбки. Отец и сын слишком походили друг на друга! Вот и сейчас они обменялись одинаково насмешливыми взглядами, которые говорили о том, что для Вилла не составляет секрета, чем сын занимается по ночам, а Дэнис прекрасно понимает, что отец не намерен делать ему строгий выговор.

Несколько дней назад у Марианны состоялся разговор с Дэнисом по поводу молоденькой служанки, которая, заливаясь слезами, упала к ногам графини и призналась в беременности при отсутствии того, кто пожелал бы взять ее замуж. Когда Марианна осведомилась об отце будущего ребенка, девушка, запинаясь, указала на Дэниса. Выслушав Марианну, Дэнис лишь ухмыльнулся, сверкнув ясными янтарными глазами.

– Побойся Бога, леди Мэри! – фыркнул он. – Не собираешься же ты женить меня на девице, в чьей постели перебывали все ратники Веардруна? Она только по глупости указывает на меня. Поверь, я получил достаточно наставлений и от отца, и от крестного, чтобы суметь избежать таких последствий!

– Зачем же ты отправился к ней в постель, если знал, что там грелось столько народа? – в сердцах спросила Марианна.

Дэнис рассмеялся и развел руками.

– Я не мог отказать даме, да еще когда она была так настойчива! – ответил он и улыбнулся обворожительной улыбкой, при виде которой Марианна сама не удержалась от смеха, лишь укоризненно покачав головой.

– От кого послания? – спросил Вилл, указав на письма.

– Два из Лондона – от Артура и Уильяма Лонгспи. Одно от Реджинальда – обещает приехать в гости, – ответил Робин.

Обед закончился, но в саду было так чудесно, что все, не сговариваясь, остались. Дэнис подал кубки с вином Робину и Виллу и сам с кубком в руке устроился рядом на траве.

– Что пишут Артур и Уильям? Какие новости при дворе?

– Иоанн намеревается воевать с королем Филиппом за нормандские владения, – ответил Робин, одновременно отдавая Марианне письмо Реджинальда.

– Покойный Ричард не мог совладать с Филиппом! – усмехнулся Вилл. – Где уже тягаться с ним Иоанну!

– Примерно такой тон и в обоих письмах – что Артура, что Уильяма, – сказал Робин и нахмурился. – Судя по всему, война затянется, и, возможно, не на один год. Король Филипп твердо нацелен на приращение земель к своему королевству. Если Иоанн погрязнет в войне на континенте, в Англии опять настанут смутные времена. Только на этот раз без надежды на возвращение короля, к которому питали уважение. Иоанна боятся, ненавидят, но сильного властителя в нем не видит никто.

– Заскучал? – спросил Вилл, внимательно глядя на брата.

– По войне? – усмехнулся Робин и отрицательно покачал головой. – Нет. Я вдоволь навоевался под знаменами Ричарда, а Иоанн меня, к счастью, не призовет. Отделаюсь деньгами или войском, собранным в нормандском владении. И знаешь, Вилл, мне совсем не по душе воевать с королем Филиппом. Он несравнимо более достойный король, чем Иоанн. Ему не занимать ума. Достаточно вспомнить, с какой легкостью он обводил вокруг пальца Ричарда!

– Опасные речи ведешь, Робин! – заметил Вилл. – Долети твои слова до Иоанна, и он не преминет заподозрить тебя в измене, если не обвинит сразу, учитывая его подозрительность!

– Так ведь я их только с тобой и веду! – рассмеялся Робин. – Вассальная присяга Иоанну не оставляет мне выбора.

Вилл не поддержал его смех, став серьезным:

– Помнишь, когда пришла весть о смерти короля Ричарда, ты, будучи в Лондоне, поддержал принца Джона в его претензиях на опустевший трон, а не племянника Ричарда – Артура Бретонского? И вот принц Джон стал королем Иоанном. Ты до сих пор не сожалеешь о своем решении?

– В те дни не было иного выбора. Намерение Иоанна занять трон получило единодушное одобрение всех титулованных лордов королевства. Артур тоже не был подарком. Уже в столь малом возрасте он проявлял огромное высокомерие и заносчивость. В части прав на корону он не уступал Иоанну, но его слишком юный возраст и чересчур властная мать послужили вескими основаниями для всех предпочесть дядю племяннику. К тому же он был воспитан королем Франции, ни разу до гибели Ричарда не был в Англии. Нормандия и Анжу приняли бы его, англичане – нет! – спокойно возразил Робин и с горечью усмехнулся: – А сожалел ли я? Да, Вилл, я почувствовал сожаление, когда стало известно, как король Иоанн обошелся с принцем Артуром.

– Как же? – живо поинтересовался Дэнис. – Разные ходили слухи, одни противоречивее других.

Склонившись, Робин потрепал юношу по голове и с невеселой улыбкой ответил:

– Его держали в Нормандии в замке Фалез под надежной охраной. Но Иоанн решил, что племянник представляет собой опасность, даже оставаясь узником. По королевскому приказу принца Артура должны были тайно убить, вначале ослепив и превратив в скопца.

Дэнис на миг онемел и, запрокинув голову, с недоверием посмотрел на Робина.

– Зачем?!

– Что зачем, Дэн?

– Зачем поступать так жестоко? Если принца все равно обрекли на смерть… – не договорив, он судорожно сглотнул.

– Затем, что Иоанн жесток, Дэн, и получает удовольствие от жестокости, к кому бы ни проявлял ее – к женщинам или мужчинам.

– Крестный, ты сказал – должны были убить. Значит, его не убили?

– В тот раз нет. Комендант Фалеза лорд де Бург пожалел юношу и спрятал его в подземельях замка. Иоанну доложили, что приказ исполнен, но Артур тогда был еще жив, что пошло на пользу самому Иоанну, когда весть о том, как он повелел обойтись с племянником, повсеместно распространилась стараниями короля Филиппа.

– Начались волнения, которые усиливались день ото дня, грозя превратиться в бурю, которая смела бы Иоанна с трона, – пояснил Вилл в ответ на вопросительный взгляд сына. – Иоанн не знал, что предпринять. Тогда лорд де Бург, спасший принца Артура, открыл ему тайну, рискуя лишиться головы.

– Но вместо наказания был осыпан почестями и наградами, – усмехнулся Робин. – Слишком кстати принц Артур оказался жив! Юношу перевезли из Фалеза в Руан, где предоставили ему относительную свободу, чтобы все смогли убедиться в ложности слухов. Иоанн впал в образ оскорбленной добродетели, волнения улеглись.

– Так принц Артур до сих пор жив?! – спросил Дэнис.

– Нет. Иоанн однажды приехал в Руан и уединился с племянником на весь вечер, до самой ночи. А утром обнаружилось, что Артур исчез. Иоанн и его приспешники уверяли, что принц сбежал из Руана, но через несколько дней рыбаки вытащили из реки тело юноши. На нем были следы страшных побоев, лицо разбито и изуродовано. Только по одежде и опознали принца Артура! Вероятнее всего, Иоанн сам забил его до смерти, – ответил Робин и вновь обратил взгляд на брата: – Не я один ужаснулся судьбе принца Артура, но что-либо менять было поздно, Вилл. Ах, если бы Ричард поступился своими склонностями, пересилил холодность к жене и оставил наследника! Все сложилось бы иначе.

– Да, и ты был бы сейчас в регентском совете, а не томился бездействием, – кивнул в ответ Вилл.

Робин рассмеялся и задумчиво посмотрел в небо, раскинувшееся над Веардруном куполом – лазурным, как стяг Рочестеров.

– Грех сетовать, Вилл. Судьба обошлась со мной более милостиво, чем с нашим отцом.

Вилл иронично вскинул бровь, собираясь о чем-то сказать, но промолчал, поймав быстрый предостерегающий взгляд брата и заметив выразительное движение его брови в сторону Марианны.

– А королева Беренгария красивая? – вновь встрял в разговор Дэнис. – Отец, крестный, вам доводилось видеть ее?

– Доводилось, – ответил вместо Робина Вилл. – Да, сынок, она весьма хороша собой, но для покойного короля Ричарда любой смазливый менестрель был милее королевы. Как бы ни восхваляли Ричарда за отвагу и доблесть, он не исполнил одной из важнейших обязанностей короля – не оставив после себя сыновей.

Печальная участь племянника короля глубоко взволновала Дэниса, и он упрекнул Вилла и Робина:

– Никто из вас прежде не рассказывал мне о принце Артуре, а ведь я спрашивал! Почему, если вы знали, что с ним сталось?

– Ты был еще мал для подобных откровений, – ответил Вилл таким тоном, что Дэнис предпочел воздержаться от новых вопросов.

Все еще находясь под впечатлением от услышанного, Дэнис впал в глубокую задумчивость. Покачав головой, он, сам того не заметив, прикрыл ладонью пах, чем рассмешил Вилла до слез.

– А глазами, выходит, ты не так дорожишь? Ну правильно, ты же настолько шустрый, что отыщешь девчонку на ощупь, а то и по запаху!

Марианна, перебравшаяся из-за стола на качели, перестала прислушиваться к негромким голосам Робина и Вилла и самой беседе и углубилась в письмо Реджинальда. Читая, она не могла отделаться от ощущения тревоги. Несмотря на то что тон письма был обычным для Реджинальда – приветливым, добрым и веселым, от него так и веяло грустью. Не от слов, а от самого пергамента, исписанного ровными строчками, словно перо окуналось не в чернила, а в душу Реджинальда. В письме были только хорошие вести, описание семейных событий, полное тепла и юмора, но Марианна ничего не могла поделать с собой. Она была уверена, что Реджинальд не обрел счастье в браке, на котором настоял вопреки усилиям Марианны отговорить его. Она любила подругу, от всего сердца желала ей счастья, но беда заключалась в том, что сама Клэренс не желала себе ни любви, ни счастья. И, не желая их для себя, она лишила их и Реджинальда. Покой – вот все, что ей было нужно от жизни, и она получила его в полной мере, окруженная теплом души Реджинальда, не думая о том, что сам он в покое не нуждался. Она по собственной воле приняла решение стать его женой. Робин, который полностью разделял опасения Марианны, ни в коей мере не склонял сестру к новому замужеству и тоже предпринял попытку еще раз убедить Реджинальда отступиться от Клэренс. Реджинальд выслушал Робина, согласился со всеми его доводами и ответил, что справится сам с пагубными последствиями, если они действительно подступят.

Реджинальд! Черноволосый эльфийский принц с ясными серебристыми глазами, маг и воин! Он сумел сделать так, что Клэренс, сперва не замечавшая его присутствия, очень скоро стала нуждаться в нем, вдруг обнаруживая, что его нет рядом. Вначале с удивлением оглядываясь вокруг, не находя его и забывая о нем. Потом ожидая приездов Реджинальда в Веардрун все с большим нетерпением, потом с радостью. Ее маленький сын не слезал с колен Реджинальда, сама Клэренс не отходила от него, и он сделал ей предложение, когда она сама уже хотела выйти за него замуж. Вот только себе она так и не призналась в этом желании.

Дэнис, утомившись чинно сидеть на траве рядом с креслами Робина и Вилла, присоединился к играм сестер и Гвендолен с таким азартом, словно и ему было столько же лет, сколько девочкам. Маленький Корвин тут же соскользнул с колен матери и попытался угнаться за старшим братом, но безуспешно. Тогда малыш плюхнулся на четвереньки и, словно резвый щенок, поймал Дэниса за сапог. Довольно нахмурив брови, Корвин поднялся на ноги и запрыгал, вытянув руки вверх.

– Дэн! Поймай меня!

– Поймать тебя? Вот уж не сложная задача, когда зверь сам идет на ловца! – рассмеялся Дэнис и подхватил Корвина на руки. – Какой же ты упорный, львенок!

Светловолосый и ясноглазый Корвин и в самом деле напоминал львенка – особенно когда с царственным и важным видом шествовал по галереям и залам Веардруна.

– Да ты, я гляжу, подрос за пару дней, что мы с тобой не виделись! – забавлялся Дэнис, подбрасывая и ловя младшего брата. – Я и держу-то тебя с трудом!

– И стал сильнее! – заявил Корвин.

– Сильнее?! – Дэнис расхохотался. – Докажи-ка свою силу!

Сощурив янтарные глаза и прикусив губу от усердия, Корвин запустил маленькую пятерню в волосы Дэниса и потянул на себя схваченную прядь. Непритворно взвыв от боли, Дэнис помотал головой и, расцепив пальцы брата, передал Корвина Тиль. Маргарет и Элизабет тут же с веселым визгом повисли на его руках. Гвендолен, недовольно нахмурившись, осталась стоять в стороне. Внезапно на ее лице появилась хитрая улыбка, Гвендолен с разбегу прыгнула на Дэниса и, цепляясь за штаны, пояс и рубашку, вскарабкалась на юношу и крепко обхватила руками его шею. Забравшись ему на плечи, как на лошадь, она гордо посмотрела сверху на сестричек.

Звонкие голоса и смех отвлекли Марианну от письма брата. Она посмотрела на Гвендолен и невольно вздохнула. Король обязан продолжить себя в сыновьях, вспомнила она недавно сказанные Виллом слова. А граф? Разве мужчина – что титулованный лорд, что простолюдин – не ждет от жены сыновей? У Вилла уже два сына, у Робина – ни одного.

Маленькая Гвендолен – отрада ее сердца – была у них с Робином единственным ребенком вместо многих, о которых когда-то мечталось. В том нет вины Робина: он-то, в отличие от короля Ричарда, не пренебрегал супружеским ложем. За годы брака взаимное влечение Робина и Марианны не остыло и в самой малости, но… После рождения дочери Марианна еще дважды беременела, и обе беременности закончились выкидышами. Если первый она перенесла с умеренным огорчением, то второй – очень тяжелый сам по себе – поверг ее в глубокое отчаяние. Робину тогда удалось утешить Марианну, сказав, что с его матерью была такая же история, но потом родилась Клэренс.

Привыкнув доверять ему во всем, Марианна успокоилась. Но все ее ожидания оказались напрасными: она перестала беременеть, и за несколько лет уже смирилась с постигшим ее бесплодием. Робин казался совершенно не обеспокоенным тем, что ему наследует дочь, а не сын. Он бесконечно любил Гвендолен и ничем не выказывал огорчения, что она его единственный ребенок. Но был ли он действительно не опечален этим, Марианна в точности не знала. Он любил детей, и те отвечали ему горячей привязанностью. Вся детская стайка Веардруна могла кружить рядом с ним часами, когда у него было время для игр и разговоров.

Еще раз вздохнув, Марианна прогнала грустные мысли и хотела вернуться к письму, когда до нее долетел приглушенный голос Вилла:

– Ты окончательно решил ограничиться одной дочерью, Робин?

Марианна даже замерла от неожиданности – настолько вопрос Вилла оказался созвучен тому, над чем она только что размышляла. Делая вид, что она полностью поглощена чтением письма, Марианна напряженно застыла, ожидая, как Робин ответит брату. Тот после недолгого молчания сказал:

– Все в воле богов, Вилл.

– И в твоей воле?

Она услышала в голосе Вилла усмешку.

Негромкий спокойный голос Робина ответил на иронию брата полным согласием:

– И в моей воле.

Еще не уверившись в том, что она все верно расслышала, Марианна подняла глаза и столкнулась с глазами Вилла. В них мгновенно мелькнула тень досады, и Вилл тут же отвел взгляд в сторону, чем только утвердил Марианну в подозрениях. Он без малейшей заминки заговорил с братом о новых ратниках, но его голос звучал чересчур бодро и громче обычного. Марианна посмотрела на Робина, он встретился с ней взглядом и улыбнулся, не прерывая разговора с Виллом.

Не став ни о чем спрашивать сейчас, она твердо решила поговорить с Робином о том, что он ответил на вопрос брата. Вот только захочет ли Робин что-либо объяснить ей? В этом Марианна была далеко не уверена. Внешне остававшийся прежним, Робин на самом деле изменился со времени своей последней встречи с королем Иоанном. Изменился не в своей сути, а в отношениях с Марианной. В нем появилась неявная замкнутость, какой-то тайник в душе, в котором он что-то скрывал именно от нее.

Она постаралась в течение дня не подать виду, что взволнована, и дождалась вечера, когда Робин, закончив дневные заботы, пришел в спальню. Марианна ждала его, стоя перед зеркалом и расчесывая волосы перед сном. Он подошел к ней, обнял и поцеловал в затылок – так, как делал каждый вечер. Зеркало отразило его лицо, выражавшее полное удовлетворение тем, как прошел день, и глаза, в которых была теплая синева вечернего неба. И, улыбнувшись ему, Марианна подумала, что, может быть, не стоит ни о чем спрашивать: все равно ничего не скажет. С недавних пор у него появилась привычка умалчивать от Марианны то, чего ей, по его мнению, не следует знать.

Оставив Марианну, Робин, еще не раздеваясь, растянулся на постели и, заложив руки за голову, с улыбкой наблюдал за скольжением гребня по светлым волнам ее волос. Марианна же, глядя в зеркало, напряженно раздумывала, должна ли она окончательно смириться с молчанием Робина, даже если оно затрагивало именно ее. Наконец решившись, Марианна тихо, но твердо сказала:

– Робин, я хочу поговорить с тобой.

– О чем, мое сердце? – спросил Робин, изогнув бровь, когда услышал в ее голосе пока еще неявный стальной отзвук.

Марианна отложила гребень, подошла к Робину и присела на постель рядом с ним.

– О том, почему у нас с тобой только один ребенок.

Она посмотрела ему в глаза, которые ответили ей скользящим безоблачным взглядом и укрылись в длинных ресницах.

– Я должен принять твои слова за упрек? – рассмеялся Робин. – Ты несправедлива, моя леди! Особенно после сегодняшней ночи.

Он приподнял руку, и его пальцы заскользили по ее руке – от запястья вверх, к сгибу локтя – вкрадчивыми и ласкающими прикосновениями. Марианна перехватила его руку и решительно отвела в сторону.

– Робин, я спрашиваю тебя со всей серьезностью! – настойчиво сказала она.

Посмотрев на Марианну из-под ресниц, Робин убедился, что она действительно настроена серьезно и даже чуточку воинственно, и вздохнул. Рывком поднявшись с кровати, он подошел к столику, на котором стояли кувшин с легким вином и кубки, наполнил один и поднес к губам.

– Какого же ответа ты ждешь от меня, Мэри? – спросил он, не оборачиваясь к ней, сделал глоток и, помедлив, словно в раздумьях, пожал плечами: – Человеческое тело – загадка. Тело женщины – загадка вдвойне!

– Я бы не стала тебя спрашивать, если бы моим мужем не был именно ты! – сказала Марианна, настойчиво глядя ему в спину. – В постели со мной ты не соблюдаешь осторожность, значит, дело в другом. В чем, Робин?

Он глубоко вздохнул, поставил почти нетронутый кубок обратно на столик и обернулся к Марианне. Робин долго молчал, глядя в ее требовательные, ожидающие ответа глаза, и негромко, но безапелляционно сказал:

– В том, что я не хочу твоей смерти. Мне не заменит тебя целая дюжина сыновей.

– Моей смерти? – переспросила донельзя удивленная Марианна. – А почему ты решил, что мне грозит опасность умереть именно так?

Робин сел в кресло, положив руки на подлокотники, и внимательно посмотрел на Марианну.

– Потому, мой ангел, что это уже едва не произошло с тобой дважды, – с усмешкой сказал он, не спуская с нее непреклонных глаз.

– Если ты вспомнил о той истории в Шервуде, то это было давно, и только однажды, – медленно проговорила Марианна.

– Спасибо, что напомнила! – усмехнулся Робин. – Тот случай я забыл учесть. Значит, трижды. Первый раз в Шервуде. Второй – в родах, когда на свет появилась Гвен. Ну-ка вспомни, как все тогда происходило!

Он выразительно посмотрел на Марианну, и она вместо ответа провела ладонью по шее. Напоминание о муках, затянувшихся дольше положенного, отозвалось острой резью в горле, которое она надорвала тогда в криках.

– Вспомнила, – утвердительно сказал Робин, не спускавший с Марианны прищуренных глаз. – И третий – когда у тебя был последний выкидыш. До сих пор не знаю, что тебя спасло! Наверное, молитвы всего Веардруна, потому что мне никак не удавалось остановить у тебя кровотечение. А когда кровь все-таки остановилась, тебя удалось удержать только тем, что Вилл и я по очереди дежурили у твоей постели, отдавая тебе свою силу. И за те дни и ночи, что ты провела в беспамятстве, мы оба почти исчерпали себя. Когда ты наконец очнулась и открыла глаза, я решил, что четвертого раза не будет. Поиграли со смертью – и достаточно.

– Но ведь ты сам тогда уговаривал меня не отчаиваться! – воскликнула Марианна. – Сказал, что у твоей матери было то же самое, но потом родилась Клэр.

На губах Робина появилась невыразимо мрачная улыбка, и он медленно покачал головой:

– И чтобы ты не отчаивалась, я не стал упоминать то, о чем ты забыла. Моя мать умерла, рожая Клэр.

Они молча посмотрели друг на друга, и Робин тихо сказал с бесконечной печалью:

– Я очень любил ее. Ее смерть была для меня огромным горем и причинила мне настолько сильную боль, что даже сейчас я стараюсь не вспоминать о тех днях. И когда с тобой стало повторяться то, что происходило с ней, я понял, что все закончится плохо. Пытки, которым тебя подвергли в Ноттингеме, не прошли бесследно. Поэтому я решил принять необходимые меры и принял их.

– Какие меры? – спросила Марианна.

Резкий короткий смешок Робина дал понять, что она задала напрасный вопрос: он не скажет ей.

– Ты ведь сам когда-то говорил, что не хочешь поить меня отравой!

– Все совершенно безвредно для тебя, милая, – спокойно и непререкаемо ответил Робин и, поймав сосредоточенный взгляд Марианны, улыбнулся с толикой снисходительности: – Даже не пытайся! Тебе не удастся понять без моей подсказки, а я тебе ничего говорить не намерен!

Она усмехнулась и поднялась с постели. Он тоже встал с кресла, и они оказались напротив друг друга, на расстоянии всего лишь шага, но оба чувствуя себя так, словно их разделял континент.

– Хорошо, Робин, – наконец сказала Марианна, – храни при себе свои тайны – и эту, и остальные, которые у тебя появились, запретные для меня.

Она резко отвернула голову в сторону, чтобы больше не встречаться с ним взглядом. Робин глубоко вздохнул, шагнул к ней и, оказавшись рядом с Марианной вплотную, обнял за плечи.

– Чем вызвано твое негодование? – спросил он. – Тем, что у нас с тобой только одна дочь? Но я тебе много раз говорил, что мне достаточно одной Гвен. Ты родила мне чудесную девчонку, которая стоит десятка сыновей!

– В последнюю ночь в Шервуде ты обещал мне больше, – напомнила Марианна, упорно глядя мимо него.

– Да, – подтвердил Робин, – но не судьба, Мэриан!

Марианна задохнулась от возмущения и посмотрела Робину в глаза, ослепив его блеском негодующих глаз.

– Не смей вспоминать о судьбе, когда именно ты принял решение! Ты говорил, что отцом рожденных мною детей будешь только ты, а сам отказал мне в детях. И даже не счел нужным обсудить это со мной! Просто за моей спиной дал указание что-то подсыпать мне в еду или питье, не спросив, что думаю я на этот счет, не сказав мне ни слова.

Понимая, что именно его скрытность и есть причина ее гнева, и признавая отчасти справедливость ее возмущения, Робин долго молчал, изучая лицо Марианны.

– Если бы сказал, ты согласилась бы со мной? – наконец спросил он.

Она, не ответив, высвободилась из его объятий и заходила по комнате, низко склонив голову и крепко обхватив себя руками. Робин неотрывно следил за ней взглядом. Так и не дождавшись ответа, он снова взял со столика отставленный было кубок с вином.

– Ты сама не знаешь, чем бы ответила мне – согласием или отказом, – усмехнулся он, сделав глоток. – Пойми меня и перестань сердиться! Я не мог рисковать твоей жизнью!

Она остановилась напротив него и подняла на Робина глаза, полные горечи.

– А моим доверием ты рискнул не задумываясь! – тихо сказала Марианна. – Все годы, что мы прожили вместе, ты говорил мне, что у тебя нет тайн от меня, а на деле оказалось, что есть. Вот открылась одна – и сколько неоткрытых тайн осталось? С тех пор как ты вернулся из Лондона, между нами все изменилось. Ты словно возвел стену между мной и собой, и в этой стене есть дверь, но только для тебя. Стоит тебе закрыть ее за своей спиной, и мне бесполезно стучаться. Я вижу только непроницаемость в твоих глазах, на все мои попытки узнать, что происходит, ты отвечаешь незначащими словами и такой же ничего не означающей улыбкой!

– Мэри! – устало вздохнул Робин. – Я прошу тебя! Если ты захочешь вернуться к этому разговору, то давай продолжим его завтра. А сейчас уже скоро полночь, пора лечь в постель.

– И что же? – сухо рассмеялась Марианна. – Ты уверен в том, что завтра я позабуду об этом разговоре? Думаешь, что любовная близость с тобой ночью вернет мне иллюзию взаимного доверия? Ошибаешься, Робин. Я вообще больше не вижу смысла нам спать в одной постели! Ради чего? Чтобы после каждый раз еще острее ощущать свою бесплодность? Чувствовать себя пустым сосудом? Думаю, нам надо обустроить отдельные спальни, – совсем тихо закончила она.

Робин со стуком поставил кубок на стол и, сложив руки на груди, посмотрел на Марианну сузившимися, посветлевшими льдом глазами.

– Я правильно сейчас понял, что ты решила поступиться данным тобой брачным обетом и отказала мне от ложа? – спросил он.

Получив в ответ непреклонный взгляд Марианны, он усмехнулся:

– А ты понимаешь, что и я в этом случае могу нарушить данные тебе клятвы и заменить тебя в постели другими женщинами?

Заметив, как ее глаза вспыхнули возмущением, Робин недобро рассмеялся:

– Подумай над этим, дорогая! Ты действительно хочешь, чтобы я поступил так, как сказал?

Его смех стал последней каплей, переполнившей чашу ее обиды и гнева. Гордо вскинув голову, она посмотрела Робину в лицо и жестко сказала:

– Ты в своем праве! Поступай, как считаешь нужным. Полагаю, что у тебя не может быть претензий ко мне, если и я тогда поищу утешение не в твоих объятиях!

Сильная пощечина, наотмашь хлестнувшая ее по лицу, опрокинула Марианну на пол и заставила замолчать. Невольно прижав ладонь к щеке, она, не веря своим глазам, посмотрела на Робина. Он стоял перед ней, с чрезмерным вниманием разглядывая руку, которой ударил Марианну, сжимая и разжимая пальцы. По его лицу пробежала судорога, губы крепко сжались, потом лицо стало абсолютно спокойным. Он наконец посмотрел на Марианну, и в его глазах была пустая мертвая синь.

Не сказав ни слова, он склонился к ней, поднял на руки и отнес на постель. Подавленная Марианна без протестов подчинилась нажиму его руки и легла. Робин пробежал кончиками пальцев по опухающей щеке, сделал компресс и прижал его к лицу Марианны. Положив поверх компресса ее ладонь, так чтобы она сама удерживала пропитанную травяным настоем ткань, он укрыл Марианну покрывалом и ушел, бесшумно закрыв за собой дверь. Не оглянувшись, не проронив ни слова.

Глава вторая

Марианна была так потрясена случившимся, что не сомкнула глаз до рассвета. У них и прежде случались размолвки, но и Робин и она – каждый стремился к скорейшему примирению, и ни одна ссора не длилась дольше четверти часа. И никогда Робин даже не повышал голос, не то чтобы поднять на нее руку, как в этот раз.

Щека, несмотря на компресс, болела ноющей болью, но еще сильнее болело сердце, когда Марианна вспоминала все резкие, намеренно причиняющие боль слова, которыми они обменялись. Она очень надеялась, что он вернется. Но прошел час, второй, а Робин так и не пришел. Она не отважилась пойти на его поиски, чтобы ночью не всполошить обитателей замка, и терпеливо ждала возвращения Робина до рассвета. Он не вернулся.

Наступил обычный час пробуждения, и Марианна поднялась с постели. Подойдя к зеркалу, она посмотрела на себя и даже присвистнула, тут же сморщившись от боли. Вся правая сторона лица опухла и затекла багровым цветом. Уголок глаза был окружен кровоподтеком, который ей не удалось запудрить, как она ни старалась. Обычно она оставляла голову и лицо открытыми, но сегодня ей пришлось надеть головное покрывало, обтянув им лицо как можно плотнее, чтобы скрыть следы удара. Отражение в зеркале ясно указывало, что ее уловки не слишком удались, но ничего больше она придумать не смогла – если только совсем закрыть лицо вуалью, но это вызвало бы не меньше вопросов, чем то лицо, которое она видела в зеркале.

В спальню заглянула служанка Марианны Адела, удивленная, что графиня до сих пор не позвала ее. Еще больше она удивилась, найдя Марианну полностью одетой, в головном покрывале, а бросив взгляд на ее лицо, испуганно ахнула.

– Адела, найди его светлость и передай, что я прошу его прийти! – сказала Марианна.

Служанка, присев в реверансе, скрылась за дверью и очень быстро вернулась с известием о том, что граф Хантингтон покинул Веардрун около полуночи, добавив при этом, что лорд Уильям здесь и хочет видеть графиню.

– Нет, – ответила Марианна и махнула рукой в знак того, чтобы девушка оставила ее одну.

Она в невеселой задумчивости подошла к окну. Около полуночи… Значит, он уехал из Веардруна сразу, как только ушел из спальни, не раздумывая и не медля ни минуты. Куда он отправился и когда намерен вернуться?

– Что значит: ее светлость не может меня принять?! – раздался за дверью голос Вилла, заглушая торопливо возражающий голос Аделы. – Я пришел к госпоже по делу, а не с визитом вежливости!

Судя по тому, что дверь распахнулась и на пороге появился Вилл, сопротивление Аделы было подавлено без особых усилий.

– Какое дело заставляет тебя врываться ко мне? – спросила Марианна, отвернувшись от окна, но встав так, чтобы оставаться в тени.

Шикнув на Аделу, которая тут же исчезла, Вилл подошел к Марианне. Ухищрения скрыть от него лицо в полумраке остались напрасными: Вилл заставил ее развернуться так, чтобы солнечный свет упал на Марианну, и бесцеремонно стащил с нее головное покрывало. Оглядев Марианну, он лишь тихо присвистнул и отпустил ее подбородок.

– Рассказывай! – потребовал Вилл и, когда Марианна промолчала, повысил голос: – Рассказывай обо всем, что произошло! Иначе как я смогу помочь вам обоим?!

Марианна, вздохнув, указала рукой на кресло, куда он сел, вытянув ноги, и впился в нее острым выжидательным взглядом. Сев напротив, она тихим монотонным голосом рассказала все подробности ночной ссоры с Робином.

– Я так и знал, что ты вчера услышала наш разговор! – с досадой воскликнул Вилл, когда Марианна замолчала. – И по твоему безмятежному лицу догадался, что добром это не кончится! И надо же было мне самому, из пустого любопытства!..

Оборвав себя на полуслове, Вилл поднялся с кресла и заходил по комнате, сложив руки на груди. Его лицо, и без того напряженное, стало совсем мрачным.

– Каких слов ты от меня ждешь? – резко спросил он, чувствуя на себе ее взгляд, остановился перед Марианной и посмотрел на нее с гневом и осуждением. – Думаешь, я похвалю тебя за то, что ты пригрозила ему нарушением брачных обетов?

– Нет, конечно, – усмехнулась Марианна, – ведь твой брат прав всегда и во всем.

Вилл окинул ее долгим сожалеющим взглядом и тихо спросил:

– Он рассказывал тебе о леди Луизе?

Марианна молча кивнула.

– А о ее смерти? – настойчиво спросил Вилл и, когда она промолчала, ответил за нее сам: – Нет, об этом – я уверен! – он только упоминал, но никогда не рассказывал даже тебе. Знаешь почему? Робин был сильно привязан к матери. Ее смерть причинила ему такую боль, что он возненавидел новорожденную сестру, считая Клэр виноватой в том, что леди Луиза умерла. Он полгода не мог заставить себя войти в комнату, где стояла ее колыбель, не то что подойти к сестре. Он отказался и в церковь идти на ее крестины. Отцу пришлось часто и подолгу разговаривать с ним, прежде чем он смог переломить в Робине такое отношение к Клэр и убедить его в том, что малышка ни в чем не повинна.

Не спуская глаз с Марианны, Вилл после недолгого молчания продолжил:

– И вот теперь представь, что перед ним встала угроза точно так же потерять тебя. Как ты думаешь, он покорно положится на судьбу или попытается отвести от тебя подобную опасность?

– Забота обо мне – достаточная причина что-либо предпринимать за моей спиной?

– Более чем! – отрезал Вилл. – Как твой муж он вправе принять любое решение относительно тебя, не обсуждая его с тобой! Ты слишком привыкла к свободе, которую он тебе предоставил. Привыкла, но не удосужилась понять, что такая свобода чрезмерна для женщины! Да если бы на его месте оказался я и услышал от жены то, что услышал он, ты бы так легко не отделалась! Он еще мягко обошелся с тобой!

Марианна хотела съязвить, но гневный взгляд Вилла заставил ее сдержаться и промолчать.

– Ты знаешь, где он сейчас? – только и спросила она, не слишком надеясь на ответ, и не ошиблась.

– Знаю. Но он запретил говорить об этом тебе. Ты должна оставаться в Веардруне до его возвращения. Это приказ, Марианна, и мой тебе совет: не вздумай нарушить его! Ради себя самой не ищи сейчас встречи с Робином. Я в жизни не видел брата в таком гневе, в каком он пребывал, покидая ночью Веардрун! Робин… Ему нужно время, чтобы справиться с гневом, а тебе – залечить следы его пощечины.

Проведя ладонью по ее лицу, Вилл сочувственно поморщился и, смягчившись, сказал:

– Не выходи сегодня на люди, Мэриан. Даже Гвен к себе не пускай. Веардрун и так весь в неясном смятении из-за внезапного отъезда Робина – а если еще увидят твое лицо!.. Придумай любой предлог, а я скажу Тиль, чтобы сегодня она взяла на себя твои обязанности.

Марианна склонила голову, прикоснувшись лбом к его плечу, и почувствовала, как ладонь Вилла ласково погладила ее по голове.

– Не отчаивайся. Я уверен, что все обойдется. Только дай ему время остыть!

Она благодарно кивнула. Вилл был уже в дверях, когда его остановил ее вопрос:

– А что сделал бы ты, оказавшись на его месте?

Он повернул голову, посмотрел на Марианну и усмехнулся:

– Даже не пытайся представить! К счастью, Тиль и в голову не придет дерзость, на которую способна ты.

Вилл ушел, оставив Марианну одну. Последовав его совету, она вышла из своих покоев только на следующее утро, когда опухоль на лице почти спала, а цвет кожи если еще и не стал обычным, то все же был не таким багровым, и головное покрывало могло скрыть след пощечины. Несмотря на то что ее никто ни о чем не осмелился спрашивать, а сама она никому и ничего не собиралась объяснять и вела себя как обычно, все в Веардруне почувствовали, что происходит неладное. Эдрик молчал и только тяжело вздыхал. Гвендолен, для которой Марианна придумала объяснение отъезда Робина, была подавлена, забросила игры, забыла даже о своем новом любимце – вороном пони. Она усиленно занималась с учителями, а встречаясь с Марианной, молча смотрела на мать вопросительным тоскующим взглядом.

Когда третий день отсутствия Робина был на исходе, Марианна, не выдержав, позвала к себе Дэниса.

– Леди Мэри! – взмолился Дэнис, едва она устремила на него требовательный взгляд. – Я не могу сказать тебе, где крестный! Отец убьет меня!

Она уже была готова отпустить юношу и оставить его в покое, когда Дэнис, заметив в ее глазах смесь печали и отчаяния, не выдержав, вздохнул.

– Ох, ладно! Не могу тебя видеть такой! – он внимательно посмотрел на Марианну и спросил: – Тебе чем-то поможет, если я скажу, что он взял с собой Артоса?

Марианна улыбнулась. Артос – мощный большой волкодав – был любимой охотничьей собакой Робина. Значит, Робин уехал в лесные угодья, в охотничий дом, который находился в нескольких часах пути от Веардруна. Робин любил иногда там уединяться от суеты жизни наместника и часто брал с собой Марианну, отчего этот дом, далеко не такой скромный, все равно напоминал ей дом Эллен в Шервуде.

– Значит, помогло! – снова вздохнул Дэнис, заметив ее улыбку, и горячо попросил: – Только не выдавай меня отцу! А то он так надерет мне уши, что я до Рождества буду помнить!

– Не выдам, Дэн, – пообещала Марианна. – В сущности, ты мне толком ничего не сказал, поэтому не чувствуй себя виноватым перед Виллом.

– Да, как же! – хмыкнул Дэнис, сильно сомневаясь, что и Вилл не счел бы его слова откровенной подсказкой.

Воспользовавшись тем, что на следующий день Вилл был вынужден покинуть Веардрун, заменяя Робина в делах обширных владений, Марианна во второй половине дня в сопровождении шести ратников отправилась в охотничий дом. В отсутствие Вилла никому даже в голову не пришло задержать ее. Когда она добралась до охотничьего дома, то увидела на лужайке Воина и приказала ратникам возвращаться обратно. Расседлав Колчана, она пошла к двери, где ее встретил огромный пес, лежавший у порога. Подняв лобастую голову, он слегка заворчал, но, узнав хозяйку, встал, повилял хвостом и отошел в сторону, позволив Марианне открыть дверь.

Она вошла и сразу увидела Робина. Он сидел за столом в трапезной и читал книгу. Услышав скрип двери, Робин поднял голову и встретился глазами с Марианной. Она молча застыла посреди залы под его тяжелым взглядом, в котором не было ни малейшего отблеска радости от ее внезапного появления.

– Вилл передал тебе мой приказ оставаться в Веардруне до моего возвращения? – осведомился Робин и, когда Марианна молча склонила голову, задумчиво произнес: – И почему я решил, что терпение и послушание входят в число твоих добродетелей?

Отложив книгу, он поднялся, бросил взгляд в окно и, никого не увидев, вскинул бровь.

– Ты что, проделала сюда путь из Веардруна в одиночестве?

– Нет, я брала охрану, но отпустила ратников обратно, – ответила Марианна, по-прежнему стоя посреди залы: он так и не предложил ей сесть.

– Жаль, – вздохнул Робин и обернулся к ней. – Жаль, что теперь я не могу отправить тебя в Веардрун немедленно. Как ты посмела ослушаться меня?

Не дождавшись от Марианны ответа, Робин холодно улыбнулся:

– Вилл не однажды упрекал меня, что я разбаловал тебя, предоставив слишком много свободы. Я отмахивался от его укоров, считал, что тебе нельзя подрезать крылья. Но, кажется, он оказался прав. Я недвусмысленно выразил свою волю – и ты поспешила нарушить ее, приехав сюда. Зачем, Марианна? Показать, как ничтожно мало ты считаешься со мной? Вообще не считаешься?

Горячо жаждавшая примирения, Марианна меньше всего на свете хотела новой ссоры. Но Робин был прав: она, зная о его приказе, не задумываясь, при первой же возможности нарушила его. Не найдя слов для оправдания, она молча покачала головой.

– Нет? – Робин с едва уловимой иронией вскинул бровь. – Что ж, говори, зачем приехала.

Он бесстрастно смотрел на нее, ожидая ответа, и она не заметила на его лице никаких чувств. Одно лишь спокойное безразличие, которое испугало ее больше гнева.

– Я приехала, чтобы просить тебя вернуться! – сказала Марианна и, очень надеясь смягчить Робина, поспешно добавила: – Гвен скучает по тебе! Она беспрестанно спрашивает, куда ты уехал, не попрощавшись с ней, и когда вернешься.

Имя дочери произвело впечатление, но не такое сильное, как надеялась Марианна. Робин едва заметно дернул уголком рта, но выражение его лица не смягчилось. Он только спросил:

– Надеюсь, ты оправдала мой внезапный отъезд благовидным предлогом?

– Да, – ответила Марианна, – я сказала, что дела графства потребовали твоего немедленного отъезда.

– Я признателен тебе, – вежливо и спокойно улыбнулся Робин, оставаясь на ногах и по-прежнему не предлагая Марианне сесть.

– Но она очень ждет твоего возвращения! – с едва заметной настойчивостью сказала Марианна.

– Передай ей, что я вернусь через несколько дней, – ответил Робин.

– Значит, ты не вернешься вместе со мной? – тихо спросила она, не сводя с него потемневших глаз.

– Нет. Завтра приедет Вилл, и ты отправишься в Веардрун вместе с ним. А я еще побуду здесь.

– Почему?

Его глаза сузились, и взгляд стал жестким:

– Потому что я так хочу! И раз уж ты приехала, давай объяснимся сейчас.

В его ледяных глазах полыхнул гневный огонь. Робин наконец указал Марианне на стул и сам сел за стол напротив нее.

– Хочу, чтобы ты понимала: мое возвращение в Веардрун ничего не изменит, – сказал он, не спуская с нее прежнего жесткого взгляда, и после долгого молчания тихо, но твердо добавил: – Наш брак завершен, Марианна.

Она молчала, не сводя с него глаз, не веря тому, что услышала. Ей даже показалось, что он вот-вот улыбнется и его слова окажутся шуткой. Но губы Робина оставались крепко сжатыми, взгляд – холодным и неумолимым.

– Ты хочешь развестись со мной? – с трудом проговорила Марианна онемевшими, непослушными губами.

Услышав ее вопрос, Робин невесело рассмеялся.

– Нет, подавать прошение о разводе я не намерен. Не хочу потешать двор короля Иоанна, да и нет причин, которые церковь признала бы серьезными для расторжения нашего брака. Видимая сторона останется прежней. Но теперь нам каждый день придется изображать почтительных друг к другу супругов. Надеюсь, что ты справишься. Хотя бы ради нашей дочери.

Марианна едва перевела дыхание и потерла пальцами занывшие виски.

– Но почему? – выдохнула она, все еще не в силах поверить, что он действительно принял такое решение.

Он долго смотрел на нее, и она уже понадеялась, что он передумает. Но когда он заговорил, она услышала совершенно не то, что хотела услышать.

– Ты пригрозила мне изменой, – отделяя одно слово от другого, произнес Робин. – Если в этом мире я и был в чем-то уверен, так прежде всего в тебе. Но ты мне отказала в этой уверенности.

– Вспомни, что сначала то же самое сделал ты, – горячо возразила Марианна. – Да, мне не следовало отвечать тебе тем же.

– Но ты ответила, а я ударил тебя, чем лишился уважения к самому себе, – Робин поднял на Марианну спокойные холодные глаза и сказал: – Теперь я сам настаиваю на отдельных спальнях. А может быть, и на разных резиденциях. Ты вольна выбрать любой из моих замков и обустроить его по своему вкусу.

– Робин! – прошептала Марианна, не сводя с него полных горечи глаз. – Робин, ты сейчас несправедлив!

– Возможно, – устало ответил он, – и даже наверняка несправедлив! Но я ничего не могу поделать: твои слова и моя пощечина что-то разрушили во мне. Я не знаю, люблю ли я тебя еще, но больше не хочу быть рядом с тобой, как с супругой.

Ей показалось, что окружавший ее мир внезапно рассыпался в прах, и она оказалась в полной темноте, среди бескрайних руин, густо засыпанных пеплом. И, прежде чем сама успела подумать, услышала как со стороны свой голос, полный отчаяния:

– Робин! Я не смогу, я просто не умею жить без тебя!!!

– Придется научиться, – пожал плечами Робин и, посмотрев на Марианну почти с сочувствием, тихо сказал: – Если я сейчас пожалею тебя и возьму свои слова обратно, то перестану относиться с уважением и к тебе.

Теперь долго молчала она, глядя мимо него пустыми, ничего не выражавшими глазами.

– Нет, – наконец услышал он ее ровный голос, – мне не нужна твоя жалость.

Она вдруг почувствовала, что устала до изнеможения, и захотела только одного: лечь в постель.

– Где я могу устроиться на ночь? – спросила она.

– Располагайся в спальне, – ответил Робин. – Я переночую наверху, в комнате для гостей. Если ты голодна…

– Нет, – сказала Марианна, не дав ему договорить, поднялась и ушла в спальню.

Там она сняла плащ, разулась и прямо в платье легла на кровать. Глядя невидящими глазами в потолок, она терпеливо ждала, когда к ней придет милосердный сон. Но сна не было – вместо него в ушах звучал холодный голос Робина, и по мере того как она вспоминала каждое из сказанных им слов, боль накатывала на нее волна за волной, делаясь все острее и невыносимее. Память невольно листала годы их совместной жизни – день за днем и ночь за ночью. И, вспоминая, она понимала, что еще и в малости не осознала своей потери – утраты его любви. Глубокой, беспредельной любви, которая являлась для нее целым миром и надежной защитой от остального, чуждого мира, где ей придется существовать одной, без него.

Но ведь он сказал, что не знает, любит ли ее еще! Значит, надежда оставалась – или хотя бы тень надежды… Марианна тихо простонала: надо было послушаться его приказа и дождаться Робина! Может быть, именно ее внезапный приезд не дал ему до конца разобраться в себе, остыть его гневу и привел к высказанному им жестокому решению.

Робин тоже не спал. Поднявшись на второй этаж в гостевую спальню, он сидел за столом. Перед ним лежала раскрытая на случайной странице книга, но он не читал ее. Поставив локти на стол и уткнувшись лбом в сомкнутые пальцы, он, как и Марианна, перелистывал книгу памяти, и каждое воспоминание усугубляло боль. Он знал, что Марианна в эту минуту тоже не спит, но не хотел идти к ней.

Устав от собственных мыслей, Робин раздраженно начертил пальцами знак в воздухе. Его лоб овеяло легкое дуновение, и больше ничего. Он немного подождал и, не услышав никакого отклика, спросил:

– Почему вы молчите? Я же знаю, что вы пришли!

В ответ раздался легкий смешок, а вслед за ним мелодичный голос:

– Молчу потому, что поражена, как ты меня позвал. Твоя сила позволяет тебе такой зов, но ты из вежливости мог бы просто произнести мое имя. Что за наглость, Ранд?

Робин вздохнул и виновато склонил голову:

– Простите меня, леди Ри! Я не хотел оскорбить вас!

– Знаю, – ответил тот же смешок.

Он поднял голову и посмотрел в сторону голоса, где замерцало сияние и, сгущаясь, приняло очертания женщины, похожей на Марианну как отражение в зеркале, если бы не черный цвет густых и гладких волос.

– Зачем ты позвал меня? – спросила леди Рианнон, с усмешкой глядя на Робина. – Ты ведь уже принял решение, огласил его и сам признал, что оно несправедливо. Так чего же ты хочешь услышать от меня?

Робин молча пожал плечами: ему было нечего ответить. Только извиниться перед леди Рианнон за то, что напрасно ее потревожил, что он и сделал. Она могла уйти, но осталась, не спуская с Робина глаз, в которых таились знание, печаль и любовь.

– Ранд, твой отец и я – мы пошли против воли леди Маред, связав тебя с Моруэнн. Возможно, мы сделали ошибку, которая заключалась в том, что мы просто хотели для вас счастья как для обычных людей. Но вы оба исполняли свой долг так, как и следовало его исполнять. Вы стали не просто мужем и женой, вы заключили союз Девы и Воина, в котором нам с твоим отцом было отказано. Но сейчас ошибку совершаешь ты. Почему ты, пусть и оказавшись не у дел, стал относиться к Моруэнн как к простой женщине? Она по-прежнему твоя Дева, связанная с тобой неразрывно. Если события примут иной оборот, ее сила понадобится тебе точно так же, как все эти годы твоя сила была нужна ей. Предоставь Моруэнн идти своим путем, перестань вести ее за руку так, как считаешь нужным для нее. Отказавшись от Моруэнн, ты ничего не изменишь, только ослабишь ее и себя.

– Я всего лишь пытался оберегать ее, – тихо сказал Робин.

– От нее самой? – усмехнулась леди Рианнон. – Именно об этом я тебе и говорю! Ты забыл, что Дева оберегает Воина, а не наоборот?

– Я не забыл.

– В самом деле? Тогда скажи мне, чем отличаются обязанности Воина и Девы по отношению друг к другу?

Глубоко вздохнув, Робин, словно повторяя заученный в детстве урок, ровным голосом произнес:

– Дева оберегает Воина силой своей любви, являя собой сад радости и покоя души Воина, служа источником, из которого Воин черпает силы, чтобы остаться верным пути. Воин защищает жизнь своей Девы с оружием или без него от любого враждебного посягательства.

– Все правильно, – одобрила леди Рианнон. – Память тебя не подводит, но почему ты вдруг начал вести себя вопреки тому, что только что сказал? Как Моруэнн сможет исполнить свой долг, если ты закрыл от нее часть души? Собираешься сказать, что ради ее же блага? Не утруждай себя, Ранд! Никогда и никому неведение не приносило добра. Твое дело – защищать Моруэнн от враждебных посягательств и ни от чего другого!

– Я помню, – ответил Робин, – но мне это не всегда хорошо удавалось, и вы знаете об этом.

– Не тебе судить, хорошо или нет, – отрезала леди Рианнон. – Если бы не ты, она давно бы погибла. Ты помнишь, кто на нее охотился, и знаешь, чем бы для нее это закончилось – неизбежное пленение и смерть через очень недолгое время. Он до сих пор не оставил мысли о ней, и ты после того, что я тебе только что открыла, всерьез намереваешься лишить Моруэнн своей защиты?

– Нет, – помолчав, сказал Робин.

– Хорошо, – удовлетворилась его ответом леди Рианнон. – Тогда забудь о гордости, Ранд. Твое решение было продиктовано гневом, а не сердцем и разумом. Ты лишь причинил боль и себе, и Моруэнн.

Робин провел ладонями по лицу, словно омывал его водой, и посмотрел на леди Рианнон:

– Вы навестите ее, леди Ри?

Леди Рианнон отрицательно покачала головой:

– Нет. Ведь она не звала меня. Моруэнн – сильная духом, и она пытается сама справиться с болью. Зачем мне мешать ей? Но будь внимателен, Ранд! Ты поставил ее в такие условия, что она, собравшись с силами, тоже может принять неправильное решение. А исправить ее ошибку будет труднее, чем твою. Моруэнн горда не меньше тебя, но она еще и упрямее, чем ты.

Робин склонил голову в знак согласия – и словно теплая ладонь коснулась его лба, а потом – едва ощутимое, как дуновение ветра, прикосновение губ.

– Мне пора, Ранд. Передай Моруэнн мое благословение и прими от меня благословение, которое послал тебе отец.

– Подождите прощаться, леди Ри! – удержал гостью Робин и, секунду помедлив, негромко спросил: – Ваша мать и мой дед – граф Уильям – были правы?

Долгое молчание, очень внимательный взгляд леди Рианнон, легкая и грустная усмешка, тронувшая ее губы.

– Догадался? И теперь хочешь спросить, есть ли смысл в том, что ты делал и делаешь, если они не ошиблись?

– Да, – твердо ответил Робин.

Леди Рианнон едва заметно пожала плечами:

– Я не знаю, Ранд, были ли они правы, и никто не знает. Твой отец недаром оставил без ответа вопрос, который ты ему задал много лет назад. Суть в том, что для тебя это ничего не изменит – ты все равно станешь поступать так, как велит тебе долг. Как поступал и Альрик. Возможно, тебе однажды откроется истина, возможно нет. Твое будущее закрыто для меня. Ведь я – Хранительница не твоего, а предшествовавшего тебе поколения.

Голос леди Рианнон растаял в воздухе, и Робин понял, что она ушла. Он бросил взгляд в окно и увидел занимавшуюся на небе полоску зари. Наступивший день был воскресным, и Робин накануне отпустил слуг на первую половину дня ради мессы. Но когда он спустился вниз, на столе его ждал приготовленный завтрак, а рядом с кубком – свиток пергамента. Не присаживаясь за стол, он развернул пергамент и прочитал:

«Мой лорд, Вы приняли решение, и мне, очевидно, остается только склониться перед Вашей волей, чтобы сохранить хотя бы Ваше уважение, раз я не смогла сберечь Вашу любовь. Обещаю Вам приложить все силы к тому, чтобы ради дочери и всех остальных в Веардруне сохранить видимость того, что мы с Вами ладим, как прежде. Но если эта обязанность все-таки окажется для меня непосильной, то я хотела бы воспользоваться Вашим предложением покинуть Веардрун и поселиться в любом из Ваших замков по Вашему выбору. Прошу Вас также позволить мне оставить при себе Гвендолен до тех пор, пока ей не исполнится десять лет. По достижении ею означенного возраста я всецело доверяю Вам ее дальнейшее воспитание. Осознание того, что Вы отдадите ей всю Вашу отцовскую любовь и заботу, позволяет мне просить у Вас разрешения для меня самой удалиться в монастырь, где я проведу остаток своих дней в молитвах за Вас и нашу дочь. Это мое настоятельное желание, и я прошу Вас отнестись к нему с пониманием и снисхождением».

Не притронувшись к завтраку, Робин прошел в спальню. Марианна спала глубоким сном, уснув совсем недавно, раз собрала ему завтрак. Заметив рядом с постелью пустой кубок, Робин поднял его, поднес к лицу и почувствовал едва ощутимый запах сонного настоя. Впервые на его памяти она по своей воле прибегла к этому средству – обычно справлялась сама.

Робин долго смотрел на ее бледное лицо с темными полукружиями под глазами. Разбудить ее было так просто! Достаточно провести ладонью по щеке или прикоснуться губами к виску. Но, согласившись с леди Рианнон, он все равно не нашел в себе сил сделать ни то ни другое. Словно какая-то сила гнала его прочь от Марианны. Возможно, он должен был воспротивиться этой силе, но не захотел, поддался ей. Поэтому он прикрыл Марианну краем покрывала – она так и лежала поверх него, не сняв платья, – и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Достав перо и чернила, он написал несколько слов ниже последних строк, начертанных ее рукой. Оставив пергамент на видном месте, Робин взял колчан, вышел из дома и свистом подозвал к себе и вороного, и волкодава.

Она выпила сонный отвар, но его действие прекратилось, когда вороной копытами простучал под окнами дома. Марианна с тяжелой головой поднялась с постели, вышла в трапезную и сразу увидела, что завтрак, приготовленный ею, остался нетронутым. Напрасно она старалась смягчить Робина этим маленьким знаком внимания! Но письмо он прочел, судя по тому, что пергамент лежал не там, где она его оставила. Заметив возле пергамента перо и чернильницу, Марианна подошла к столу, развернула пергамент и увидела две строки, написанные решительным, твердым почерком Робина. «Моя леди, не уезжай, не дождавшись меня. Я вернусь, и мы все обсудим с тобой», – прочитала она, и в ее сердце затеплилась надежда, что все еще поправимо, все не так страшно, как ей представлялось ночью.

Чтобы чем-то себя занять до возвращения Робина, Марианна принялась за дела по дому, зная, что слуги вернутся нескоро. В сущности, ей не было особой нужды делать какую-либо домашнюю работу – в доме царили чистота и порядок, но она не могла ждать решения своей судьбы в пассивной бездеятельности. Умывшись и заплетя волосы в простую косу, она переоделась в скромное платье из светлого льна, не украшенное ничем, даже вышивкой. Убрав со стола, она отыскала в спальне рубашки Робина и отправилась к ручью, который протекал неподалеку от дома.

Закончив со стиркой, она развесила рубашки сушиться и присела рядом на траву, гладя ладонью влажную тонкую ткань подола, намокшего от брызг. Занимавшийся день обещал быть солнечным и теплым, на небе не было даже тени облачка. Лес вокруг шелестел ветвями, на которых только начали проклевываться первые листья, еще свернутые и наполовину не вылущившиеся из почек. Веселая птичья перекличка напомнила Марианне Шервуд. Как они были счастливы тогда, несмотря на опасность, которая подстерегала их на каждом шагу! Марианна подумала, что больше всего на свете ей хотелось бы прожить жизнь с Робином и Гвендолен в лесной глуши, хотя бы в этом охотничьем доме – небольшом, но уютном и любовно убранном. Она глубоко вздохнула и невесело рассмеялась над этим желанием: Робин через несколько дней начал бы метаться по дому, как дикий зверь по клетке, изнемогая от бездеятельности, сочтя подобную тихую и размеренную жизнь прозябанием!

Вернувшись мыслями в прошлое, она вспоминала, как ждала его возвращения из Лондона, куда он уехал всего через несколько дней после триумфального въезда в Веардрун. Он надеялся вернуться через месяц. Но король удерживал и удерживал его при дворе, а потом приказал сопровождать его в поездке на континент, где Ричарду не терпелось поквитаться с королем Филиппом. Марианна тосковала: они впервые разлучились так надолго. Но хлопоты по обустройству Веардруна, изрядно разграбленного за годы отсутствия законного хозяина, управление обширными владениями Рочестеров, суды – все это легло на ее плечи и отвлекало от печали. Под опекой короны хозяйства в землях, принадлежавших Рочестерам, пришли в упадок, и Марианне пришлось приложить немало сил к их восстановлению.

Вилл уехал вместе с братом, и Марианне помогали Эдрик и Тиль, которая неожиданно проявила недюжинные способности в самых разных делах. Клэренс была полностью поглощена приближавшимся материнством, и Марианна не беспокоила ее, радуясь, что подруга потихоньку начала оживать. А вскоре и сама Марианна поняла, что они с Робином не обманулись в прощальном благословении Шервуда. Постоянные утренние недомогания, тошнота и головокружения явственно указывали на беременность. В отличие от первой, эта с самого начала протекала нелегко, и Эллен то и дело приходилось звать на помощь Эдрика, чтобы тот силой убеждения и упреков в пренебрежении собственным здоровьем, долгом перед графом и домом Рочестеров заставлял Марианну как можно больше оставаться в постели.

Как и просил ее Робин, она упоминала в письмах к нему о своем состоянии, умалчивая, что переносит его довольно тяжело, понимая, что в случае тревожных известий он немедленно вернется в Веардрун, пренебрежет волей короля и неминуемо навлечет на себя гнев Ричарда. Поэтому она просто терпеливо ждала его, подробно описывая в своих посланиях жизнь Веардруна и состояние дел в графстве. В его ответных письмах она находила такое же подробное описание дел, которые поручал ему Ричард, чувствуя сердцем сквозившее в его твердом стремительном почерке нетерпение вернуться домой, к ней, хотя об этом он не написал ни слова.

Робин все-таки вызвал неудовольствие Ричарда, наотрез отказавшись принять участие в новом крестовом походе, который замыслил неугомонный король-рыцарь. Он вернулся в Англию через полгода, назначенный Ричардом наместником Средних земель, полноправным, хотя и негласным правителем которых он был столько лет. Марианна вспомнила, как встречала его во дворе Веардруна, не в силах поверить, что он сейчас наконец-то появится, обнимет ее, окажется рядом. Случись так, что ратники, несшие караул на стенах замка, ошиблись, не разглядели герб на штандарте, приняли кого-то другого за графа Хантингтона, разочарование убило бы ее на месте.

Поэтому она, неподвижно застыв и не веря своим глазам, наблюдала, как в огромной арке ворот Веардруна вырос его силуэт – как всегда, верхом на вороном Воине, не расстававшемся с хозяином за время странствий. Вот Робин осадил жеребца, спрыгнул с седла, и только тогда Марианна поверила в то, что он вернулся. Не сдержав улыбки и слез, забыв о чинности, положенной в присутствии вассалов и слуг, она бросилась в объятия, которые он распахнул ей, и замерла от счастья, когда его губы прильнули к ее лбу. Ее сердце сбилось с ритма, услышав биение сердца в его груди. Она вдохнула его такой родной запах и услышала ласковый шепот, когда он положил ладонь на ее сильно располневший стан:

– Какая ты стала! Только по твоему животу и вижу, как много прошло времени с нашего расставания!

Что изменилось со дня его возвращения? Несколько лет в Веардруне пролетели так же быстро, как один год в Шервуде. Спокойные и счастливые годы! Она быстро свыклась с обязанностями теперь уже не только графини Хантингтон, но и супруги королевского наместника края, в который входили восемь графств. Новые обязанности не были ей в тягость, она справлялась с ними легко, чем вызывала неподдельное восхищение Робина, который охотно принимал ее помощь в делах, а что-то, например опеку над многочисленными сыновьями и дочерями знатных семейств, отправленными ко двору наместника на воспитание, почти целиком поручил ей. Помимо дел, у них оставалось время для дальних поездок. Они не однажды побывали во владениях Робина в Аквитании и Нормандии, посетили Уэльс, погостив у принца Ллевелина. Еще была Шотландия, в которой глава клана Гордонов оказался побратимом Робина, а шотландский король – родственником, о чем Марианна не знала. Он никогда не переставал удивлять ее!

Перемены еще не наступили, но в воздухе повеяло предчувствием грозы, когда после смерти Ричарда на английский престол взошел его брат Джон – король Иоанн. Новый король не жаловал само имя Рочестеров, а графу Хантингтону он не забыл ни лет, проведенных Робином вне закона, ни выкупа для Ричарда, собранного с помощью лорда Шервуда. Конечно, Иоанн был достаточно благоразумен и изрядно хитер, чтобы открыто проявить немилость к графу Хантингтону, в родстве с которым состояла едва ли не половина знатных английских семей, а еще и часть французских. Он выказывал Робину всяческую приязнь и неизменно хвалил его за состояние дел в Средних землях. Робин отвечал королю почтительностью и неуклонно следовал принесенной Иоанну вассальной присяге.

Но никто из них не обманывался насчет истинного отношения друг к другу. Несколько месяцев назад, призванный королем в очередной раз, Робин вернулся в Веардрун, освобожденный Иоанном от должности наместника Средних земель. Граф Лестер в письме Марианне сообщил, что Робин сам отказался от этой почетной должности, облекавшей его почти абсолютной властью в Средних землях. На все вопросы Марианны Робин отшутился и только однажды сказал, что он был вынужден отказаться в обмен на милость, проявленную к нему Иоанном. Но в чем заключалась милость короля, Робин не пояснил, и Марианна до сих пор пребывала в неведении.

Не с тех ли пор их отношения начали меняться? Он по-прежнему оставался преданным и любящим супругом, но она почувствовала, как часть его души закрылась от нее, в чем и упрекнула Робина во время ссоры. Она понимала, что он молчит, оберегая ее от каких-то ведомых ему – но не ей – тревог. Но ее ранило и возмущало его молчание. Он не имел права замалчивать от нее свои тревоги, ведь ее долг – оберегать его самого. А как она могла исполнять свой долг, пребывая в неведении? Один раз она попыталась проникнуть в его душу оком Девы, но тут же наткнулась на непреодолимую защиту, которую он мгновенно возвел, едва почувствовав скольжение ее взгляда. И всего ее умения не хватило на то, чтобы преодолеть эту непроницаемость глухой стены, которой он закрыл свою душу от нее.

– Никогда больше не делай так без моего разрешения! – сказал он ей с холодными, гневными нотками в голосе. – Все, что я сочту возможным открыть тебе, я открою сам.

Она пыталась возражать, но он не стал слушать ее возражения. Она отступилась, но не смирилась. А он не желал признать себя неправым. И вот последней каплей, переполнившей чашу ее терпения, оказались те самые меры, которые он – непревзойденный целитель – предпринял, чтобы уберечь ее от смерти. Смерти, которую предвидел он, но не она.

«Я вернусь, и мы все обсудим». Марианна глубоко вздохнула. Солнце уже поднялось высоко, а он все еще не вернулся. И почему она решила, что новый разговор с ним приведет к примирению? Может быть, он хотел обсудить, какой из замков предоставить в ее распоряжение и в какой монастырь она просит у него разрешения удалиться?

Поднявшись с травы, Марианна собрала высохшие рубашки, сложила их в стопку и хотела вернуться в дом, как вдруг из леса вышли незнакомые люди. Увидев их, она невольно остановилась, прижав рубашки к груди, и окинула незнакомцев настороженным взглядом. Они, в свою очередь, заметили Марианну и тоже замерли на месте, не сводя с нее глаз.

Их было шестеро. Давно забывшие о мытье и ножницах сальные волосы вздыбились над потемневшими от пыли лицами. Одежда тоже явно нуждалась в починке и стирке. На поясах двоих висели короткие мечи. Остальные были вооружены кто ножом, кто дубинкой. Один стоял, опираясь на длинную рогатину.

Мирная жизнь породила иллюзию защищенности, изгладив из памяти, каково это – столкнуться с опасностью лицом к лицу, а именно такая встреча сейчас и произошла. Не изменившись в лице, сохранявшем властное выражение, хотя в глубине ее сердца шевельнулась растерянность, Марианна высоко подняла голову и громко спросила:

– Назовитесь и скажите, что вы делаете во владениях графа Хантингтона!

Услышав ее слова, они переглянулись и расхохотались так, словно она сказала нелепицу. Тот, кто держал рогатину, смерил Марианну взглядом с головы до ног и ответил:

– Малютка, нам нет дела до графа Хантингтона, как ему нет дела до нас. Мы идем по своим делам, а если путь завел нас в его земли, то это печаль твоего господина, а не наша. Собери-ка нам поесть и дай что-нибудь выпить да смотри поласковее, если хочешь расстаться с нами по-хорошему. А то уставилась с таким высокомерием, словно ты не служанка, а сама графиня!

У нее не было при себе никакого оружия. Никогда в Шервуде она не переступила бы порог трапезной, не взяв с собой пару ножей. В лесу это было для Марианны так же естественно, как при непогоде накинуть плащ, притом что ни разу не случилось так, чтобы в лагере не было никого из стрелков и женщины остались бы одни, без защиты. А здесь она была совершенно одна, но ей и в голову не пришло взять оружие. Помедлив, Марианна кивнула и сделала шаг в сторону дома, надеясь, что, если она принесет им еду, они уберутся по доброй воле, а если нет, то она уже не будет безоружной и сумеет дать им отпор. Но стоило ей оказаться напротив вожака, как остальные сомкнулись вокруг нее, заключив Марианну в круг.

– Пропустите меня, – спокойно сказала она. – Я вынесу вам из дома съестное и эль.

– Вынесешь, – ухмыльнулся вожак, не спуская с нее глаз, – или мы сами возьмем. А пока ты поможешь нам утолить другой голод. Думаю, что твой господин не будет в обиде, если мы ублажим его хорошенькую прачку!

Он ухватил ее за запястье и с грубой силой притянул к себе. Выронив стопку белья, Марианна оказалась в тисках грубых сильных рук, и в ее рот впились жадные губы. Она вырвалась и отскочила, с отвращением вытирая губы. Бродяги расхохотались.

– Ты лакомый кусочек, девочка, – воскликнул вожак, скользя по Марианне взглядом, в котором горела откровенная похоть, – а мы никуда не торопимся и можем остаться здесь даже на ночлег, чтобы не спеша развлечься с тобой!

Услышав за спиной скабрезные шутки, Марианна молча протянула руку к главарю шайки, и тот, довольно осклабившись, шагнул к ней, не ожидая подвоха от женщины. Оказавшись рядом с ним вплотную, Марианна выхватила у него из-за пояса нож и вонзила в ребра вожака по самую рукоять. В груди главаря раздалось хрипение, и он, расширив от предсмертного ужаса глаза, осел к ногам Марианны. Отскочив, она успела выдернуть нож и, крепко стиснув в ладони липкую от крови рукоять, обожгла глазами остальных.

– Вон отсюда! – рычанием прокатилось по ее горлу.

Четверо замерли на месте, не сводя с Марианны ошеломленного взгляда. Пятый бросился к распростертому на траве телу.

– Клянусь Святой Девой, эта дрянь убила Тэда! – воскликнул он и, поднимаясь с колен, со злостью пообещал Марианне: – Ты об этом пожалеешь!

Они впятером набросились на нее. Но для них явилось неожиданностью, что с ней было не так просто справиться. Сказалась выучка, полученная Марианной в Шервуде и не забытая в Веардруне. Будь у нее меч, она вообще расправилась бы с бродягами без особых усилий. Но, вооруженная только ножом, Марианна понимала, что ей долго не продержаться против пятерых крепких мужчин, которые превосходили ее силой и весом. Их круг сомкнулся, и еще один упал, налетев на лезвие ножа. Но двое обхватили Марианну медвежьей хваткой, а третий стал безжалостно выкручивать ей запястье, заставляя разжать пальцы и выпустить нож. Четвертый попытался задрать подол ее платья и тут же получил от Марианны удар ногами в живот. Но троих оставшихся хватило, чтобы повалить ее на траву. Она брыкалась и сопротивлялась с силой, которую ей придали ярость и отчаяние, и получила сильный пинок в живот, от которого свернулась в клубок, хватая ртом воздух. Воспользовавшись ее минутной беспомощностью, Марианну перевернули на спину и заломили ей руки за голову. Извернувшись, она укусила одного из тех, кто держал ее руки.

– Ах ты, тварь! – прорычал укушенный и с силой ударил ее по голове.

Ее руки придавили, наступив на них коленом. Один из насильников стиснул ее шею так, что Марианна едва не задохнулась. Оказавшись обездвиженной, она с бессильной яростью скрипнула зубами. На нее навалилось тяжелое тело, раздался треск разрываемого платья. Грубым рывком ей развели ноги, и она из последних сил попыталась вырваться и сбросить с себя насильника.

Внезапно раздался громкий рык, и над Марианной в длинном прыжке пролетело большое мохнатое тело Артоса. Пес вцепился в горло одному из двух, кто удерживал руки Марианны. Собака и человек покатились, сплетясь в один клубок, исходящий рыком и отчаянным воплем. Тут же исчезла тяжесть тела, придавившего Марианну к земле, и последним, что она увидела, было искаженное яростью лицо Робина, который, отшвырнув насильника, обрушил на него всю страшную мощь Элбиона.

Марианна пришла в себя, почувствовав, как сильная рука подхватила ее под плечи и приподняла с земли.

– Мэриан, с тобой все в порядке?! – услышала она изменившийся от волнения голос Робина и, с трудом разлепив веки, встретила его взгляд, полный тревоги.

Марианна попыталась успокоить его, улыбнувшись разбитыми губами, но это оказалось болезненно. Робин осторожно провел ладонью по ее лицу. В его темных глазах еще продолжало бушевать пламя ярости. Он принялся ощупывать ее избитое тело, и в его груди клокотало тяжелое дыхание, когда он видел, как Марианна вздрагивает под его рукой, дотрагивавшейся до ушибленных мест. Бросив взгляд вокруг, Марианна увидела четыре распростертых тела и ужаснулась тому, с какой жестокостью они были изрублены. Трава была щедро залита кровью, и Элбион, лежавший возле колен Робина, тоже был в крови по самую рукоять. Артос, приветливо размахивая хвостом, облизал лицо Марианны, и она, слабо поморщившись, ладонью отвела в сторону его морду. Робин встал на ноги, увлекая за руку Марианну. У нее подогнулись колени, и она, чтобы не упасть, невольно схватилась за его рубашку. Робин поднял ее на руки и отнес к сараю, где хранилось сено.

Поставив Марианну на ноги возле дождевой бочки, он зачерпнул горсть воды и стал осторожно смывать кровь с ее лица. Этот жест Робина невольно перенес Марианну в далекую ночь, когда он увез ее в Шервуд из захваченного Лончемом Фледстана. Точно так же он, не говоря ни слова, тогда зачерпывал ладонью воду и мыл ее лицо. Ничего не изменилось, все повторяется.

Марианну забила крупная дрожь, и она упала бы, если бы не сильная рука Робина, немедленно сжавшая ее стан. Прекрасно понимая, что именно она сейчас вспомнила, Робин в душе проклял насильников самым страшным проклятием, которое только знал. Он столько лет потратил на то, чтобы излечить ее душу, и вот усилиями нескольких негодяев все его старания могли обратиться в прах.

Робин осторожно вытер ее лицо рукавом своей рубашки и, бережно подхватив Марианну на руки, сделал шаг в сторону дома, но передумал. На лужайке между сараем и домом лежали шестеро убитых, по траве растеклись лужи крови, не успевшей впитаться в землю. Робин отнес Марианну в сарай и уложил на сено.

– Побудь здесь, пока я уберу тела.

Марианна с силой вцепилась в его руку, но, встретившись взглядом с Робином, немедленно разжала пальцы. Робин свистнул Артосу и, приказав псу оставаться возле хозяйки, вышел наружу.

Оттаскивая прочь убитых и сбрасывая тела в овраг неподалеку, где их можно было потом забросать землей, Робин все время видел перед собой глаза Марианны, застывшие серебряными зеркальцами, и с трудом подавлял звериное желание искромсать мертвых насильников на куски. Закончив малоприятную работу, Робин окунул голову в бочку и яростно помотал ею так, что брызги разлетелись в разные стороны. Когда он отмывал кровь с рук, возле него появился Артос и, жалобно поскуливая, дернул Робина за сапог.

– Ты почему ослушался?! – гневно спросил Робин.

Волкодав опустил голову, признавая вину, потом ухватил Робина за запястье и настойчиво потянул к двери сарая. Робин вошел внутрь и услышал отчаянные рыдания. Они-то и заставили верного Артоса броситься на поиски хозяина, после того как псу не удалось самому утешить хозяйку.

Марианна сидела там, где Робин оставил ее, сжавшись в комок и закрыв лицо ладонями. Услышав шуршание сена под его ногами, она тут же смолкла и замерла, пытаясь справиться с дрожью, сотрясавшей ее тело. Робин опустился рядом, взяв ее за плечи, заставил повернуться к нему и оторвал ладони Марианны от лица. Вид ее лица, искаженного гримасой страдания, прыгающие губы, плотно сомкнутые веки, из-под которых безостановочно струились слезы, ранил его в самое сердце.

– Мэри! – шепнул он, вытирая ладонью слезы с ее скул. – Они успели что-то сделать с тобой?

– Изнасиловать? Нет, не успели, – прямо ответила она на его вопрос, не открывая глаз. – Избили, но не так сильно, чтобы говорить об этом. Со мной все в порядке. Я не плачу.

– Я вижу! – тихо сказал Робин, безуспешно пытаясь вытереть ее слезы, которые катились и катились из-под сомкнутых дрожащих ресниц.

– Пожалуйста, оставь меня, – попросила Марианна, отворачивая лицо от его ладони. – Я справлюсь. Мне все равно надо учиться жить без тебя. Самое время начать.

И она снова разрыдалась – отчаянно и безутешно. Робин обнял ее и крепко прижал к груди, целуя Марианну в светловолосую макушку.

– Не плачь, милая! Пожалуйста, не плачь, – уговаривал он, укачивая ее в объятиях, но она рыдала и рыдала, уткнувшись лицом ему в грудь, – ведь все уже кончилось!

Услышав эти слова, она вскинула голову и ослепила его яростным сиянием серебристых глаз:

– Да, кончилось и началось – жизнь с тобой и жизнь без тебя. И в той и в другой жизни для меня остается неизменным только одно: я всего лишь игрушка в руках любого мужчины, который получает надо мной власть потому, что он сильнее меня. Простая грубая сила делает меня совершенно беззащитной перед любым унижением только потому, что я слабее. И ты, и Вилл – вы оба напрасно тратили на меня время. Вы можете быть опасными сами по себе, без оружия, а я, как оказалось, нет.

– Мэриан, то, что сегодня произошло, – слепой случай, а не закономерность, – сказал Робин. – Да, ты в силу природы слабее мужчины, но в этом нет унижения для тебя. У тебя есть я, и поскольку я сильнее, постольку я защищаю тебя.

– Защищал! – гневно поправила его Марианна. – Теперь же мне придется заботиться о себе самой. И слепой случай, о котором ты говоришь, был вовсе не случаем! Это именно закономерность, и она показала мне, насколько плохо получится у меня самой защищаться в этом не слишком-то добром мире.

– А ты намерена впредь обходиться без моей защиты? – спросил Робин, не сводя с Марианны внимательного взгляда.

Она рассмеялась ему в лицо и развела руками:

– Разве не ты сам сказал вчера, что наш брак завершен? И нам придется теперь делать вид ради всех, что мы по-прежнему любящие супруги, которые, поцеловав друг друга на ночь, расходятся по разным крылам замка? – Она яростно помотала головой. – У меня нет для этого ни сил, ни желания! Я настаиваю на том, чтобы ты немедленно дал мне разрешение уехать в монастырь. В любую обитель, которую можешь сам для меня выбрать!

Робин молча слушал ее. Высказав ему все, что выплеснуло ее сердце, она закрыла лицо ладонями. Тогда он снова обнял ее и прижал к себе, пресекая все ее попытки высвободиться.

– Мэриан, какая обитель? – вздохнул он. – Никакой монастырь не справится с твоим нравом. Ты через день не оставишь от него камня на камне.

– Пусть это станет заботой настоятельницы монастыря, а не твоей, – непримиримо ответила Марианна, сжавшись в руках Робина в колючий комок. – Все, о чем я тебя прошу: отпусти меня!

Он долго смотрел на ее склоненную голову, которая выражала не покорность, а упрямство и гнев, и неожиданно спокойно сказал:

– Хорошо. Только будь добра, посмотри мне в лицо.

Она немедленно подняла голову и посмотрела на него с вызовом, не приняв который, Робин бережно провел ладонью по щеке Марианны и, глядя ей в глаза, произнес:

– Прости меня за вчерашнюю резкость, за боль, которую я тебе причинил, сказав немало жестоких слов. Ты по-прежнему настаиваешь на монастыре?

Против собственной воли Марианна утонула в темно-синем омуте его глаз, хотя чувствовала, что он предельно честен с ней и не пользуется силой, способной навязать ей свою волю.

– Означают ли твои слова, что ты все еще любишь меня? – спросила она резким, охрипшим голосом.

Он усмехнулся ласково и обреченно, отвечая ей:

– Да, Моруэнн. Я люблю тебя.

Желанный ответ, услышать который она уже почти не надеялась, лишил Марианну остатков самообладания. Уткнувшись лбом ему в плечо, она тихо заплакала, перестав противиться его объятиям.

– Не плачь, – попросил он, – пожалуйста, не плачь!

– Не уходи! – вырвалось в ответ из ее груди отчаянным стоном. – Не оставляй меня!

И Марианна сама судорожно обхватила руками его плечи, прижавшись к нему всем телом. Робин ласково гладил ее по вздрагивающей спине, шептал несвязные нежные слова, но она никак не могла успокоиться. Он оторвал от своего плеча ее голову и стал целовать залитое слезами лицо, разбитые губы.

– Не оставляй меня! – шептала она. – Я не могу без тебя! Просто не могу.

– Радость моя, сердце мое! – шептал он в ответ, целуя ее влажные соленые губы.

Ее пальцы порывисто гладили его по лицу, ворошили густые пряди темных волос, полные слез глаза не отрывались от его потемневших, бесконечно любимых ею глаз.

– Я никогда больше ни о чем тебя не спрошу! Не стану противиться твоей воле, всегда буду послушной тебе, только не оставляй меня!

Услышав ее обещание, Робин не смог сдержать улыбку:

– Мэри! Не обещай того, что не сможешь исполнить! Ведь я приказывал тебе оставаться в Веардруне, а что сделала ты?

Наконец ее слезы иссякли, всхлипывания затихли, и сама она замерла, словно птица, уставшая биться в силках. Робин осторожно перенес ее в дом. Увязавшийся за ним Артос глухо зарычал, когда на лужайке ему в ноздри ударил острый запах крови. Робин принес Марианну в спальню, уложил на постель и, сняв разорванное почти в клочья платье, принялся осматривать ее с тщательным вниманием. След от его пощечины почти сошел, зато шея была сплошь испятнана грубыми пальцами. Отведя в сторону прядь светлых волос, Робин обнаружил ссадину на голове Марианны. Его губы гневно искривились. Просто чудо, что она осталась жива! Он принес ларец с лекарствами и стал смешивать травяные настои. Артос, чувствуя сумрачное настроение Робина, лег на пол и лишь постукивал по полу хвостом, когда хозяин проходил мимо него.

Робин протер ссадины и ушибы на теле Марианны и подал кубок, содержимое которого она покорно выпила, не задав ни единого вопроса. Марианна вытянулась на постели, он укрыл ее покрывалом и долго сидел рядом, поглаживая по волосам. Скоро по ее ровному дыханию он понял, что она уснула, но все равно остался возле нее и неподвижно сидел на краю постели, не сводя глаз с ее спокойного во сне лица.

Привыкнув за долгие годы к постоянной опасности, Робин и теперь, не имея к тому весомых доказательств, ощущал, что над ним начали сгущаться тучи. Может быть, немилость короля Иоанна ограничится вынужденным затворничеством, хотя и оно тяготило Робина. Но если король и другие враги графа Хантингтона не удовольствуются тем, что он просто отстранился от дел, ограничив круг забот собственными владениями? А ведь он отстранился не до конца! Король не назначил ему преемника в должности наместника Средних земель, и в Робине по-прежнему продолжали видеть олицетворение власти – как знатный, так и простой люд. Было бесполезно объяснять, что он больше не является наместником – все и так знали о решении короля, но почти никого это особенно не трогало. Не обращаться же к королю с напоминанием, что Иоанну необходимо, и как можно быстрее, назначить того, кто станет вместо Робина управлять Средними землями! Король явно не будет признателен ему за совет, а сочтет подобное письмо очередной дерзостью графа Хантингтона.

Все свои опасения Робин поверял Виллу, но утаивал от Марианны. Покидая Шервуд, он обещал ей мирную и спокойную жизнь в Веардруне. Но, кроме обещания ей, он дал слово и самому себе, что не позволит больше ни себе ни кому бы то ни было снова втянуть ее в жизнь, полную опасностей. И как же она запротестовала, едва поняв, что он потихоньку отстраняет ее – от многих – если не дел, то знаний о происходящем! А что он мог открыть ей? Что именно он и представляет главную угрозу ее спокойствию?

Но какие бы перемены ни произошли, как бы судьба ни сложилась в будущем, он всегда был свято уверен в одном: у него есть Марианна, и вся она – мыслями, чувствами, телом – принадлежит ему одному. Служение долгу, крепкая дружба с братом, любовь к дочери и неизбывная любовь к Марианне составляли стержень его мироздания. Именно вера в Марианну и лишила его сдержанности, когда она в пылу ссоры сначала отказала ему в своей любви, а потом в лицо пригрозила изменой. Взывая к рассудку, он мог тысячу раз напомнить себе, что Марианна и в мыслях не изменяла ему, но разум оказывался бессилен перед гневом, который охватывал Робина снова и снова, заставляя всплывать в памяти ее злой голос и беспощадные слова.

Да, она была права в том, что не первая пригрозила нарушением обета верности. Да, он не был справедлив. Но все эти доводы не могли одолеть его гнев. Никому и никогда он не отдавал себя так, как отдал ей, никого так не любил, как ее, никому не посвящал столько своей души. И что он получил взамен, всего лишь позаботившись о ее жизни? Пощечину, когда она все, что он ей давал, швырнула ему обратно, как если бы сказала, что не нуждается ни в его заботе, ни в любви, ни в нем самом. И он, оскорбившись до глубины души, сам ответил ей пощечиной, ударил ее и не мог простить этого ни себе ни ей.

Артос не выдержал молчания хозяина и, неслышно ступая мощными лапами, подошел к Робину и просунул ему под руку острую волчью морду. Робин погладил его, потрепал по ушам, и пес с довольным вздохом улегся возле его ног.

Для Артоса день сложился крайне неудачно. Гордившийся своим охотничьим искусством, пес то и дело поднимал оленей, делал стойки на мелкую живность. Но когда хозяин за все утро так и не сделал ни одного выстрела, волкодав обиделся. Понурившись, он побрел за Воином и только угрюмо огрызался, если вороной нечаянно задевал его хвостом по голове.

Робин не обращал внимания на недовольство верного пса. Он думал, как ему помириться с Марианной после вчерашнего разговора, которым он едва не сокрушил ее дух. Но не сокрушил, судя по письму, что она оставила для него рядом с завтраком. За ночь она все обдумала, выстроила дальнейшую жизнь его, себя и дочери на ближайшие годы и поставила точку в решении собственной судьбы. Как бы не оказалась права леди Рианнон в том, что переубедить Марианну будет гораздо труднее, чем справиться с собственным раздором в душе.

Робина отвлек от мыслей голос лесничего, который, узнав своего господина, предупредил, что накануне в лесу видели шестерых бродяг. У этих шестерых был не жалкий, а воинственный вид, и лесничий настоятельно посоветовал графу быть осторожнее и не ездить по лесу одному, без охраны. Робин выслушал его и тут же почувствовал глухую тревогу. Свистнув Артоса, он вскинул собаку в седло и погнал Воина галопом обратно к охотничьему дому. Артос уже на половине пути начал рычать и скалить зубы, почуяв чужой запах. Не дожидаясь, пока тропинка выведет из леса к лужайке перед домом, пес спрыгнул с Воина и опрометью бросился вперед.

Словно нарочно ему показали то, что с ней будет, если он удалит ее от себя. Одинокая жизнь взаперти, с которой она никогда не смирится. А если не смирится, то сразу окажется в опасности, с каким бы невиданным для женщины искусством ни владела оружием. В мире, устроенном мужчинами и для мужчин, она всегда будет нуждаться в защите, есть у нее в руках меч или нет. Именно об этом ему говорила ночью леди Рианнон, именно это он и увидел, будто шесть то ли бродяг, то ли бандитов были посланы только затем, чтобы разрешить его сомнения, едва он позволил себе роскошь уехать, не разбудив ее, оставив одну.

Она убила двоих, и четырем оставшимся сильно повезло, что они не успели ничего сделать с Марианной, что она осталась жива. Если бы он нашел ее убитой, эти четверо умирали бы долго и тяжело. Вспомнив белые пятна разбросанных рубашек, которые она, должно быть, стирала, Робин взял руку спящей Марианны и прижал ее ладонь к своей щеке. Поступившись гордостью, она сама приехала к нему, потом ждала, забыв о боли, которую он вчера заставил ее испить сполна.

Когда Марианна проснулась, то не сразу поняла, где находится, и не сразу вспомнила, что произошло. Голова ныла тупой болью, по всему телу разлилась вязкая слабость. Она услышала совсем рядом тихие напряженные голоса и приоткрыла глаза.

В шаге от кровати стояли напротив друг друга Робин и Вилл. Не заметив дрожь длинных ресниц Марианны, Вилл окинул ее долгим взглядом и в упор посмотрел на Робина.

– Вчера она выглядела гораздо лучше! У вас опять состоялся горячий разговор? Или ты, сперва разбаловав ее, теперь решил наверстать упущенное и таким образом приводить ее к послушанию до тех пор, пока она не начнет целовать тебе сапоги?! – язвительно спросил он, и в глазах Вилла отразилось сильное негодование.

Робин небрежным движением брови отразил его взгляд и посоветовал:

– Ты бы лучше присматривал за ней в мое отсутствие, как я тебя о том просил! И не стой так, словно собрался драться со мной. Пойдем, я тебе покажу, какой сброд нынче болтается даже в моих владениях, из-за которого я едва не стал вдовцом! Вот что значит вялость Иоанна и отсутствие сильной власти!

Подхватив Вилла под локоть, Робин увлек брата к дверям. Оставшись одна, Марианна села на постели, и нанесенные днем ушибы тут же напомнили о себе. На столике рядом с кроватью стоял кубок, наполненный до половины темным отваром. Марианна выпила отвар и почувствовала себя много лучше.

Дверь открылась, вошли Робин и Вилл.

– Очнулась? – усмехнулся Вилл, встретив с порога взгляд Марианны. Он подошел к постели, присел рядом с Марианной и осторожно провел ладонью по ее шее. – А вот я бы тебя задушил насмерть, и за дело! Что ты за женщина?! И себе беду найдешь, и я еще получаю за тебя от брата! Кто тебе сказал, где найти Робина?

– Сама догадалась, – с трудом шевельнув губами, улыбнулась Марианна.

Вилл окинул ее насмешливым взглядом и кивнул:

– Ладно! Ты не проговорилась, а я, конечно, не понял, что без моего сына в этом деле не обошлось!

Робин склонился над Марианной, укутал ее в покрывало и вскинул на руки. В сопровождении Вилла он вышел из дома, где на лужайке толпился большой отряд конных ратников Веардруна, среди которых был и Дэнис в облачении с гербом Рочестеров.

– Дэн, отвези Марианну в Веардрун, только держи ее осторожнее. Ее светлости изрядно досталось сегодня! – сказал Робин, передавая Марианну сидевшему в седле Дэнису.

– А ты? – спросила Марианна, когда руки Дэниса крепко обхватили ее, удерживая на лошади перед юношей.

– А для меня нашлось одно дело, – усмехнулся Робин и, предупредив намерение Марианны, крепко сжал ее руку и тихо сказал: – Я расскажу тебе позже, когда вернусь. Сперва его надо начать и закончить, а до тех пор и говорить пока не о чем!

– Да, мой лорд, – ответила Марианна, всем видом выражая готовность исполнить волю Робина.

– Вот и славно! – ответил Робин и, поцеловав Марианне руку, вернулся вместе с Виллом в дом.

Ратники приехали в Веардрун далеко за полночь. Марианна, одурманенная травяными отварами, крепко спала, уронив голову на плечо Дэниса. Она сквозь сон услышала взволнованные голоса, по которым узнала Эдрика и Тиль. Дэнис принес ее в спальню, уложил на постель и был немедленно изгнан за порог Эдриком, когда тот обнаружил, что, кроме покрывала, на Марианне нет никакой одежды. Пришла Эллен, и на лоб Марианны лег прохладный компресс. Горевшую кожу лица остудили примочки, пахнувшие терпким травяным ароматом, к губам поднесли кубок. Марианна сделала несколько глотков под уговоры Тиль и снова провалилась в глубокий сон.

Глава третья

– А теперь пусть мне кто-нибудь наконец объяснит, что происходит!

Эллен требовательно посмотрела на Тиль, потом на Кэтрин. Обе женщины прилежно склонились над шитьем и упорно не поднимали голов.

– Тиль! – не дождавшись ответа, воскликнула Эллен.

Жена Вилла молча пожала плечами, по-прежнему не отрывая взгляда от шитья, словно для нее не было ничего важнее только что проложенного стежка.

– Кэт?

– Нелли, что ты пристала к нам?! – с несвойственным для нее раздражением отозвалась Кэтрин. – Ничего не происходит. Ничего! Закончилась вечерняя трапеза, Веардрун отошел ко сну, вон слышишь, как ратники перекликаются на стенах? Случись что, представь, какой бы они подняли крик! Так о чем ты допытываешься, когда все тихо и спокойно?

– Тихо и спокойно, – повторила Эллен и вдруг язвительно осведомилась: – А где же ваши мужья, мои безмятежные белошвейки?

Кэтрин возвела глаза к потолку в знак того, что ее утомил допрос, учиненный Эллен, и вновь углубилась в работу.

– Они в отъезде, – сказала Тиль.

Уяснив, что ни одна ни вторая не намерены удовлетворять ее любопытство, Эллен неодобрительно поджала губы. Налив себе в кубок горячего вина с пряностями, она устроилась в широком кресле возле камина, где потрескивали в пламени дрова.

– Неделю назад Робин среди ночи покидает Веардрун. Через три дня Марианна тоже уезжает из Веардруна и возвращается днем позже в объятиях Дэниса, сплошь в синяках и еле живая, – медленно размышляла вслух Эллен, смакуя сладкое горячее вино. – Робина тем не менее в Веардруне не видели до сих пор. Следом за Марианной уезжает Вилл, потом, немного погодя, Джон вместе с Аланом и Эдгаром, и до сих пор никто не вернулся, – помолчав несколько минут, Эллен вдруг усмехнулась: – Ой, как мне все это напоминает добрые времена вольного Шервуда! На месте Марианны я бы уже щипала корпию для перевязки!

В маленькую уютную комнату стремительно вошел Эдрик и, окинув взглядом всех трех женщин, грозно посмотрел на дочь:

– Тиль, где твой муж?!

Тиль неопределенно пожала плечами.

– Очень хорошо! – негодующе воскликнул Эдрик. – Вместо того чтобы охранять Веардрун в отсутствие графа, твой супруг где-то пропадает, забыв о своих обязанностях!

– Отец! – и в обычно мягком голосе Тиль прозвучала непреклонность. – Сэр Уильям – мой супруг. И хотя я глубоко люблю вас и безмерно почитаю, но прошу не отзываться о моем муже в таком неподобающем тоне!

– Прекрасно, матушка! – воскликнул Дэнис, появившийся из-за спины Эдрика, и, склонившись над рукой Тиль, одобрительно сверкнул янтарными глазами: – Отец сейчас гордился бы тобой, услышав твой ответ!

Тиль рассмеялась и шутливо дернула его за упавшую на лоб прядь темных волос.

– Собой бы он гордился! – буркнул Эдрик. – И тем, что так запугал мою дочь, что она и слова против него не скажет!

Заметив протестующий жест Тиль, Эдрик небрежно махнул рукой в сторону дочери:

– А! Молчи, кошка! Сколько тебя помню, ты все время смотрела в рот своему бесценному лорду Уильяму! В Веардрун заявился Ричард Ли, которого пришлось встречать мне, потому что графа нет, а лорд Уильям, как всегда, пренебрег своим долгом.

– Что понадобилось шерифу Ноттингемшира в Веардруне? Это ведь не те земли, в которых он исполняет обязанности шерифа! – спросила Кэтрин, затаив дыхание и не сводя с Эдрика мгновенно насторожившихся глаз.

– Бог весть! – недовольным тоном ответил Эдрик. – Говорит, что должен срочно повидать графа. Приехал в сопровождении такого отряда ратников, словно собирается взять под стражу половину Веардруна. Тиль, ступай к госпоже и доложи ей о приезде шерифа Ноттингемского. Я проводил его в главную залу Веардруна.

Тиль нашла Марианну в спальне дочери. Поцеловав сонную девочку и пожелав Гвендолен сладких снов, Марианна спустилась в главную залу, гадая о том, связан ли неожиданный приезд Ричарда Ли с затянувшимся отсутствием Робина и, если связан, то каким образом. Ответов на эти вопросы у нее не было, и Марианна на всякий случай собралась, призвав к себе всю осторожность и сдержанность.

– Ваша светлость! Великодушно простите меня за то, что я доставил вам беспокойство! – воскликнул сэр Ричард, склоняясь над рукой Марианны.

– Чем Веардрун обязан удовольствием принимать вас в гостях, а я – видеть вас? – с любезной улыбкой спросила Марианна и сделала знак слугам, чтобы те подали гостю легкий ужин.

Она подвела сэра Ричарда к небольшому столу, который был придвинут к камину, где горел огонь: в зале было ощутимо прохладно. Подождав, пока Марианна сядет в кресло, сэр Ричард устроился напротив.

– Миледи, я желал бы побеседовать с его светлостью, о чем уже сообщил сэру Эдрику. Но я получил от него не слишком вразумительный ответ. Сэр Эдрик сказал мне, что будто бы графа Роберта нет в Веардруне уже неделю и никто не знает, где он и когда вернется.

Марианна с глубоким вздохом опустила глаза и аккуратно расправила складки платья так, что сэру Ричарду стало ясно: она не знает, как ответить, и потому тянет время.

– Что ж, это истинная правда, – наконец сказала Марианна и, предупреждая следующий вопрос сэра Ричарда, добавила: – Мне так же, как и остальным, неизвестно, где сейчас находится граф Роберт и когда следует ожидать его возвращения.

Услышав ее ответ, сэр Ричард забыл о кубке, который было поднес к губам, и с откровенным недоверием посмотрел на Марианну.

– Как же так, миледи? – растерянно спросил он. – Чтобы и вы не знали, где ваш супруг?

– А что вас удивляет? – осведомилась Марианна, поднимая на сэра Ричарда бесстрастные глаза и слегка пожимая плечами. – Его светлость сам себе господин. Он никому не обязан отчитываться в своих поступках и намерениях.

– И вам в том числе? – удивление сэра Ричарда продолжало расти.

– Чем я отличаюсь от прочих?

Сэр Ричард понял, что окончательно перестал что-либо понимать. Он посмотрел на Марианну более внимательно и заметил тени усталости, пролегшие под ее глазами, которые утратили былой блеск, словно Марианне приходилось часто проводить ночи без сна или подолгу плакать. Лицо, черты которого до сих пор бережно хранились в сердце сэра Ричарда, показалось ему утомленным и хмурым. Взгляд скользнул ниже, и сэр Ричард едва не лишился дара речи: высокий ворот платья не сумел полностью целиком скрыть проступавшие у подбородка синяки.

– Миледи, правильно ли я понял, что вы не знаете, где ваш супруг? – осторожно спросил сэр Ричард, не сводя глаз с Марианны.

Она едва заметно усмехнулась и склонила голову в подтверждение его слов. Откровенно невеселая усмешка Марианны отозвалась в самом сердце сэра Ричарда и, словно молния, прорезала разум вспышкой внезапного озарения.

– Леди Марианна! Неужели… Неужели те чувства, что связывали вас и графа Роберта, изменились?!

Марианна гордо вскинула голову, и гостя обжег гневный блеск ее серебристых глаз.

– Сэр Ричард, разве я когда-нибудь избирала вас поверенным моих сердечных дел?! – звенящей струной прозвучал ее голос.

– Ради всего святого, простите меня! – пробормотал сэр Ричард, окончательно впав в смущение.

Пока он поглощал предложенный ему ужин, они сидели друг напротив друга в полном молчании. Марианна надеялась, что гость все же откроет ей причину внезапной необходимости увидеть Робина, но тот упорно молчал, хотя и чувствовал на себе ее вопросительный взгляд.

– Ну что же, милорд! – с усталым вздохом сказала Марианна, когда сэр Ричард с видимым удовлетворением отодвинул от себя блюдо и допил вино, остававшееся в кубке. – Раз вам так надо увидеться с графом Робертом, что вы собираетесь непременно ждать его возвращения, я перепоручу вас заботам слуг.

Она приказала отвести гостю покои для ночлега и, простившись с ним, ушла. Оказавшись в спальне, Марианна позвала Аделу и велела ей немедленно сообщить о возвращении Робина, как только тот появится в Веардруне. Оставшись одна, она переоделась в ночную сорочку, набросила поверх длинную, отороченную мехом накидку, но не легла в постель, а принялась в волнении расхаживать по спальне.

Сэр Ричард не пожелал назвать ей причину своего визита, а главное – явного интереса к тому, где граф Хантингтон изволил провести дни, которые отсутствовал в Веардруне. Поскольку Марианне было известно, где Робин был первые четыре дня из семи, значит, приезд сэра Ричарда был связан с последними тремя днями. «Для меня нашлось дело», – так сказал ей Робин при расставании. Значит, именно это дело и привело шерифа Ноттингемшира в Веардрун в поисках Робина. Хотела бы она знать, в чем оно заключалось! Но чем бы ни был занят Робин, сэру Ричарду ни к чему знать об охотничьем домике. Обмолвись Марианна о недавней встрече с Робином, и где эта встреча произошла, не бросился бы туда сэр Ричард, не дожидаясь утра? Робина едва ли возможно застать врасплох, но кто, как не она – его Дева – должна оберечь его даже от малейшей случайности, таящей угрозу?

Адела принесла поднос с кубком, в котором был отвар из мяты, ромашки и цветков липы, – Марианна всегда пила его перед сном. Жестом отпустив служанку, Марианна села в кресло возле камина и, не разбирая вкуса напитка, пила отвар, в задумчивости глядя на пламя.

Почувствовав упорное нежелание сэра Ричарда объяснить цель визита в Веардрун, она насторожилась и стала вести себя как жена, которая находилась в не слишком большой милости у супруга, к тому же полностью отстраненная от его дел. Ее поведение изрядно озадачило сэра Ричарда – явная растерянность гостя не укрылась от Марианны – и притупило бдительность. Когда она спускалась к нему в главную залу, сэр Ричард озирался по сторонам, словно пес, потерявший след и отчаянно пытавшийся взять его вновь. Прощаясь же с Марианной, он ломал голову только над тем, что могло произойти в жизни супружеской четы Рочестеров.

Заметив, что кубок опустел, Марианна поставила его на столик и грустно усмехнулась. В сущности, ей не надо было слишком притворяться, чтобы войти в образ если не отвергнутой, то уже не любимой супруги. В первый день возвращения в Веардрун она пребывала в блаженной уверенности, что они с Робином помирились. Потом эта уверенность стала таять: прошел день, еще один, а Робин так и не вернулся. Да, он простился с ней как обычно. Она помнила все сказанные им слова и его нежность, когда он держал ее в объятиях на сеновале. Но его нежность… Действительно ли она свидетельствовала о мирном разрешении роковой размолвки? Или только о желании Робина прекратить слезы Марианны, вызванные нападением на нее? После перенесенных испытаний у нее все путалось в голове, и Марианна в тот день могла просто принять желаемое за действительное. Ведь они так ничего и не обсудили, ни о чем окончательно не договорились.

Отвар разлился по телу обволакивающим теплом, и Марианну, несмотря на волнение, стало клонить в сон. Она легла на кровать, укуталась в покрывало и устало закрыла глаза. Робин мог вернуться завтра. А мог – через несколько дней. Если она до его возвращения уподобится натянутой струне, то ее надолго не хватит.

Надеясь на скорое возвращение Робина, Марианна так сильно настроила себя на долгое и терпеливое ожидание, что, когда на рассвете Адела разбудила ее, шепнув, что граф только что прибыл в Веардрун, она не сразу поняла служанку. Аделе пришлось повторить свои слова, и тогда Марианна вскочила с постели, быстро умылась, оделась и, стряхнув остатки сна, бросилась в главную залу. Робин не мог миновать ее по пути к своим покоям или к их спальне.

Она едва успела сбежать по лестнице, когда двери в залу распахнулись. Робин вошел в сопровождении Вилла. Марианне сразу бросилась в глаза бледность его лица и медлительность обычно стремительной поступи. Он даже оперся плечом о плечо Вилла, который, встревожившись, заглянул в лицо брата и о чем-то тихо спросил Робина. Тот отрицательно покачал головой и улыбнулся слабой тенью обычной улыбки.

Они еще не заметили Марианну, и она хотела окликнуть их, когда услышала за спиной звук приближающихся шагов. Оглянувшись, Марианна увидела сэра Ричарда. Тот, очевидно, тоже едва успел подняться с постели, разбуженный сообщением о приезде графа Хантингтона.

Шаги сэра Ричарда услышал и Вилл, тут же сжав руку Робина предупреждающим жестом и одновременно обозначив поклон в сторону и Марианны, и сэра Ричарда.

– Миледи! Сэр Ричард!

Марианне опять показалось, что Вилл не просто по-дружески обнял брата, а с заметным усилием удерживает Робина на ногах. Робин тоже соизволил посмотреть в сторону жены и гостя, но Марианна ничего не смогла прочесть в его глазах, которые невозмутимо отразили ее вопросительный и беспокойный взгляд.

– Супруга моя! – поприветствовал Робин Марианну с подчеркнутой учтивостью.

– Лорд мой! – в тон ему отозвалась Марианна, пытаясь понять, что означает необычный вид Робина и беспокойство Вилла, которое не заметил сэр Ричард, но явное для нее, знавшей Вилла не один год. – С вами пожелал встретиться шериф Ноттингемшира.

– Я вижу, – ответил Робин, едва заметным наклоном головы приветствуя гостя. – Чем я обязан вашему визиту, сэр Ричард? И в качестве кого вы посетили Веардрун? Именно так, как вас только что назвала леди Марианна? Шериф Ноттингемшира?

Сэр Ричард тем временем был занят тем, что пытался доискаться причины сдержанной встречи графской четы. И поскольку он промолчал, за него ответила Марианна:

– Сэр Ричард настоятельно хочет знать, где вы провели те дни, что отсутствовали в Веардруне, мой лорд.

– Очевидно, речь идет о тех дня, что прошли после того, как мы с вами расстались? – уточнил Робин.

Марианна с трудом подавила возглас досады, поймав удивленный взгляд сэра Ричарда. Пристально глядя на Марианну, сэр Ричард пришел к выводу, что хоть она и отговорилась незнанием, где муж провел все это время, но, очевидно, что-то знала и умолчала, опечаленная собственным знанием. По-прежнему влюбленный в нее он страстно желал удовлетворить еще больше вспыхнувшее любопытство, но не знал, как это сделать, не преступив границ тактичности.

– Ваша светлость, вам лучше сесть, – сказал Вилл, указав Робину глазами на кресло.

– Твоя правда, – устало согласился Робин, опустился в кресло, жестом предложил всем остальным тоже сесть и обратил выжидательный взгляд на сэра Ричарда.

– Позапрошлой ночью на ратников Гая Гисборна было совершено нападение, – медленно проговорил сэр Ричард, чувствуя себя не слишком уютно под скрестившимися на нем взглядами. – На территории вверенного мне Ноттингемшира. И сэр Гай обвиняет в этом нападении вас, граф Роберт.

Когда Марианна услышала то, что сказал сэр Ричард, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы лицо не выдало охватившего ее волнения. Она посмотрела на Робина, но тот не ответил на ее взгляд: он пристально смотрел на сэра Ричарда. Тогда она украдкой перевела взгляд на Вилла, но не сумела ничего прочесть в его золотистых, абсолютно невозмутимых глазах.

– И вы уже в Веардруне, – сказал Робин, по-прежнему очень пристально глядя на шерифа Ноттингемшира, – хотя дорога из Ноттингема до Веардруна занимает полтора дня пути, если очень торопиться.

– Я и торопился! – ответил сэр Ричард.

– Когда сэр Гай подал жалобу? – задал неожиданный вопрос Робин.

– Той же ночью, когда случилось нападение на его людей, – ответил сэр Ричард. – Он был в таком возмущении, что буквально поднял меня с постели!

– Понятно, – едва заметно усмехнулся Робин, – значит, той же ночью.

– Какое это имеет значение?! – чуть не вспылил сэр Ричард. – Лучше окажите милость и ответьте, есть ли в его утверждении, что нападение было совершено по вашему приказу, хотя бы капля истины?

Робин помолчал, обдумывая ответ, и сэру Ричарду показалось, что граф Хантингтон сейчас рассмеется ему в лицо и укажет на явную абсурдность предъявленного обвинения. В сущности, он этого ждал, и его устроил бы такой ответ. Более того, такого ответа ждали и Вилл с Марианной. Но глаза Робина прищурились так, что все поняли: если у графа Хантингтона и было намерение отказаться от обвинения, то он передумал.

Они не ошиблись. Откинув голову на высокую спинку кресла, Робин спокойно сказал:

– Его обвинения бездоказательны, сэр Ричард, но полностью соответствуют истине.

Марианна обменялась взглядом с Виллом и поняла, что для того слова брата явились полной неожиданностью. А сэр Ричард был попросту поражен ответом Робина.

– Вы признаете справедливость обвинений сэра Гая?

Робин молча склонил голову в знак согласия.

– Но зачем?! По словам Гисборна, его люди не нарушали ваших владений! И они выполняли приказ сэра Гая, который он был вправе отдать им!

– Именно затем, чтобы им не удалось выполнить приказ сэра Гая, – бесстрастным тоном ответил Робин.

Наступила тишина. Вилл сквозь ресницы наблюдал за сэром Ричардом, готовясь предупредить любое его движение, если увидит в нем угрозу для Робина. Марианна, сохраняя невозмутимый вид, пыталась понять, зачем Робину понадобилось нападать на ратников Гая Гисборна. За годы, что прошли после возвращения Робина из Шервуда, ни он ни Гай не напоминали друг другу о прежней вражде, связанные обещанием королю Ричарду.

– Но зачем?! – повторил свой вопрос сэр Ричард и, сообразив, что выглядит глупо, рассердился: – Если вам было не по сердцу то, что делает Гай Гисборн, если вы усмотрели в его поступках нарушение какого-либо закона, почему просто не принесли на него жалобу?

Не отвечая на вопросы сэра Ричарда, Робин сказал:

– Я готов уплатить любой штраф, чтобы возместить обиду, которую причинил своими действиями сэру Гаю.

Сэр Ричард озадаченно хмыкнул. В сущности, согласие графа Хантингтона возместить Гаю Гисборну ущерб, причиненный потерей нескольких ратников, исчерпывало дело. Но сэр Ричард вовремя вспомнил главное требование жалобщика и отрицательно покачал головой.

– Штраф – само собой, ваша светлость. Но сэр Гай также настаивает на том, чтобы ему выдали пленника, которого везли в его замок ратники сэра Гая.

Марианна, слушая разговор, удивленно изогнула бровь. Кто же был пленником Гая и что ему грозило, если Робин счел нужным вмешаться, и таким решительным образом?

Сэр Ричард ждал ответа Робина, который, казалось, уснул в кресле: он сидел, по-прежнему откинув голову на спинку, закрыв глаза и положив руки вдоль подлокотников.

– Нет! – вдруг сказал он самым непреклонным тоном, не открывая глаз. – В этой части жалоба останется неудовлетворенной.

– Такой ответ невозможен! – воскликнул сэр Ричард. – Я не могу приехать с ним в Ноттингем, где меня ждет сэр Гай!

– Иного ответа не будет.

– Ваш ответ дойдет до короля посредством сэра Гая, – с тайным нажимом в голосе предупредил сэр Ричард, осведомленный о том, что граф Хантингтон не особенно ладит с королем Иоанном.

На Робина намек сэра Ричарда не произвел никакого впечатления.

– Это право сэра Гая, но я не думаю, что он им воспользуется, – ответил он, открыв глаза, в упор посмотрел на сэра Ричарда и сказал, подчеркивая каждое слово: – Пленника я не выдам.

Сэр Ричард огорченно всплеснул руками, не зная, как побороть упорство графа Хантингтона.

– Ваша светлость, – сказал он самым убедительным тоном, на который только был способен, – Сэр Гай обмолвился, что его пленник был когда-то в числе шервудских стрелков. Может быть, поэтому он и указал так решительно на вас как на лицо, совершившее нападение на его ратников. Но подумайте сами, стоит ли один из многих, кто был с вами в Шервуде, гнева короля, который может обрушиться на вас, если Иоанн все-таки получит жалобу Гая Гисборна?

– Сэр Ричард! – Робин повернулся в кресле и указал в сторону Марианны: – Леди Марианна тоже одна из тех, кто был со мной в Шервуде. Вдумайтесь в эти слова и попробуйте снова задать мне вопрос, стоит ли мое спокойное существование жизни и свободы любого из бывших шервудских стрелков.

– Вы не могли найти менее удачный пример! Леди Марианна все-таки ваша жена! – возмутился сэр Ричард, искоса посмотрев на Марианну.

Он был уверен, что подобное сравнение задело ее за живое. Если бы так! К его великому огорчению Марианна смотрела на мужа с таким нескрываемым восхищением, словно видела перед собой живое божество.

– Граф Роберт, если вы считаете, что сэр Гай обошелся с вашим другом несправедливо, отчего бы вам не воспользоваться законным путем и выступить в защиту вашего бывшего стрелка, не прибегая к…

– К разбою, – помог ему Робин, когда сэр Ричард замялся, пытаясь найти слово, которое не оскорбило бы собеседника.

Но если уж сам граф Хантингтон счел возможным назвать свой поступок таким словом, то зачем продолжать стесняться сэру Ричарду?

– Вот именно! – буркнул он, пряча глаза от насмешливого взгляда Робина, который, казалось, читал все мысли гостя. – Король Иоанн сразу отметит – к выгоде Гая Гисборна, – что тот действовал в полном соответствии с законами.

– А что бы сэр Гай мог сделать? – усмехнулся молчавший до сих пор Вилл. – Попытаться вернуть пленника, взяв штурмом Веардрун? У него не хватило бы смелости!

– Сэр Уильям! – с досадой воскликнул сэр Ричард. – У меня складывается впечатление, что и его светлость, и вы не только не раскаиваетесь в нападении на ратников Гая Гисборна, но даже гордитесь собой!

– Мы всегда гордимся собой, – усмехнулся Робин, – что же до раскаяния – нет. Я не раскаиваюсь в том, что совершил. У меня не было другого выхода. Пока я подал бы вам ходатайство в защиту моего бывшего стрелка, пока бы вы разбирались с ним, сэр Гай расправился бы с моим другом. Так что я просто не располагал временем дать делу законный ход.

– Но вот я здесь, перед вами! – возразил сэр Ричард, с трудом собрав остатки терпения и все еще надеясь уговорить графа Хантингтона окончить дело полюбовно. – Я готов принять от вас ходатайство и назначить день суда над вашим стрелком. Отдайте мне пленника!

– И что вы с ним сделаете? – немедленно поинтересовался Робин. – Выдадите Гисборну?

– Гисборн в своем праве, – хмуро заметил сэр Ричард, понимая, что такой ответ окончательно убедит графа Хантингтона стоять на своем, – но я возьму с сэра Гая слово в том, что пленник останется цел и невредим, пока не закончится судебное разбирательство, – добавил он с тенью надежды.

Робин в ответ рассмеялся и снова закрыл глаза. «Почему он так бледен?!» – с тревогой подумала Марианна, не отрывая глаз от лица Робина, стремительно терявшего краски.

– Я не верю слову Гая Гисборна, – тихо сказал Робин так, что у сэра Ричарда рухнули всякие надежды.

– Что же мне передать сэру Гаю? – угрюмо спросил он. – Неужели нашу с вами беседу?

– Слово в слово, если вам угодно, – отозвался Робин, заметно теряя интерес к разговору, едва он понял, что добился цели.

– Вы хоть понимаете, что ставите меня перед Гисборном в самое глупое положение?! – с отчаянием спросил сэр Ричард.

Робин с сочувствием посмотрел на него и с искренним сожалением ответил:

– Что поделаешь, сэр Ричард! Иногда обстоятельства бывают сильнее нас.

– Обстоятельства! – задохнулся от возмущения сэр Ричард. – Ваша прихоть и мое расположение к вам – вот эти обстоятельства!

– Я хочу спасти жизнь своему другу, – тихо сказал Робин. – Это вы называете прихотью? Не думайте, что мне приятно отказывать вам, зная, что вы питаете ко мне добрые чувства. Я мог бы ввести вас в заблуждение, сказав, что пленник умер. Он, кстати, жестоко избит, и я действительно не уверен, что он выживет. И вы бы покинули Веардрун, будучи удовлетворенным полученным от меня ответом и согласием уплатить сэру Гаю штраф. Но я не хочу упасть в ваших глазах, сэр Ричард, облегчив свое положение и вашу задачу ложью.

– Я благодарен вам за доверие, – с едва скрываемой иронией ответил сэр Ричард, в душе очень сожалея о том, что граф Хантингтон и вправду не пожелал прибегнуть к спасительной для всех лжи.

– Назначьте разбирательство жалобы. Я сам приму в нем участие, – предложил Робин, пристально глядя на сэра Ричарда.

– Какой в этом смысл, если вы только что подтвердили обоснованность его обвинений? – хмуро поинтересовался сэр Ричард.

– Увидите, – пообещал Робин, – я заставлю Гая признать, что он сам спровоцировал меня на то, в чем теперь обвиняет.

Заметив, что сэр Ричард упрямо закусил ус и нахмурился, Робин настойчиво повторил:

– Назначьте разбирательство! С моей стороны было бы несправедливо оставлять вас с Гаем Гисборном один на один.

– Как-нибудь справлюсь! – хмыкнул сэр Ричард, задетый предположением, что Гисборн хоть в чем-то сильнее его – шерифа Ноттингемшира, но Робин покачал головой.

– Не справитесь, сэр Ричард, и не усматривайте в моих словах обиду для себя. Не отказывайтесь от моей помощи в деле с ним!

– Желаете помочь мне – отдайте пленника, – упрямо сказал сэр Ричард и, когда Робин снова иронично усмехнулся, спросил: – А если я откажусь покинуть Веардрун без него?

– Вы можете быть моим гостем сколь вам угодно! – улыбнулся Робин и, тяжело оттолкнувшись ладонями от подлокотников, поднялся на ноги.

– Я могу применить силу! – пригрозил сэр Ричард. – Что тогда? Вы и мне окажете сопротивление? Ведь вы больше не являетесь наместником Средних земель и я более не подвластен вам!

Глаза Робина на миг сверкнули холодным блеском. Вилл усмехнулся и самым выразительным жестом положил ладонь на эфес убранного в ножны меча. Робин сделал в сторону Вилла успокаивающий жест и, устремив на сэра Ричарда неулыбчивый взгляд, сказал:

– Тогда и я напомню вам, что Веардрун и земли вокруг него находятся далеко за пределами вверенного вам Ноттингемшира. А еще, хотя мне очень не хочется прибегать к подобному доводу, я буду вынужден напомнить вам, что вы мой должник. Помогая вам расплатиться с епископом Гесбертом, я ни на минуту не усомнился в том, что ваши требования справедливы. В отличие от вас сегодня, сэр Ричард!

Гость понял, что его загнали в угол. Испытывая унижение от напоминания Робина и, не в малой степени, от того, что Робин сделал его в присутствии Марианны, сэр Ричард с горечью посмотрел на ту, что до сих пор имела власть над его сердцем.

– Леди Марианна, помните, как в Шервуде, убеждая принять помощь от вашего супруга, вы уверяли меня, что граф Хантингтон не потребует взамен ничего, что нарушило бы законы чести? Я поверил вам!

– И я не обманула вас! – ответила Марианна, гордо вскинув голову.

Она подошла к Робину и, глядя ему в глаза, убежденно сказала:

– Граф не назвал бы своим другом бесчестного человека и не стал бы выручать из беды того, кто пострадал заслуженно, преступив ту или иную заповедь. Я не знаю, кого ратники Веардруна отбили у ратников Гая Гисборна, но если мой лорд счел нужным поступить именно так, я уверена в том, что этот человек стоит того.

В глазах Робина мелькнула теплая улыбка. Он взял руку Марианны в свою и молча поцеловал ее ладонь.

Сэр Ричард с горечью подумал: «Почему я решил, что у них разлад? Они по-прежнему влюблены друг в друга, как в первый день! Неужели я втайне от самого себя надеялся, что, отвернувшись от мужа, леди Марианна наконец обратит благосклонный взор на меня? Глупец! Трижды глупец! Но что означают следы грубых пальцев, словно кто-то в порыве гнева схватил ее за шею? Но кто посмел бы так обходиться с ней, кроме ее супруга? Или это ратник так оттолкнул ее, защищаясь в пылу вооруженного столкновения? Неужели и Марианна приняла участие в нападении на ратников Гисборна, вспомнив свои былые подвиги в Шервуде? Нет, она явно пребывала в неведении о том, где находился и чем занимался ее супруг. Но, судя по словам графа Хантингтона, она знала хотя бы о некоторых днях, которые он провел вне своей резиденции. А зная о нескольких днях, почему бы не умолчать и об остальных? Да можно ли вообще верить ее словам?»

– Миледи, распорядитесь, чтобы столы в трапезной накрывали к завтраку, – будничным тоном сказал Робин, давая тем самым сэру Ричарду понять, что он больше не намерен возвращаться к разговору о жалобе Гая Гисборна и считает этот разговор исчерпанным. – И я, и те, кто сопровождал меня и только что прибыл в Веардрун, голодны. Да и сэру Ричарду и его людям не мешает подкрепиться.

– Да, мой лорд! – ответила Марианна, сделав перед Робином глубокий реверанс, и покинула главную залу, спеша исполнить приказ.

Робин проводил ее взглядом и обернулся к сэру Ричарду.

– А теперь я оставлю вас, милорд, – сказал он. – Хочу умыться с дороги. Увидимся за завтраком. Подумайте пока над моим предложением.

Когда он медленным шагом, тяжело опираясь о перила, поднялся по лестнице и покинул залу, сэр Ричард порывисто обернулся к Виллу, надеясь, что старший Рочестер хотя бы в чем-то соблаговолит удовлетворить его любопытство.

– Сэр Уильям, неужели и графиня Марианна принимала участие в вашем деле?

Вилл в ответ удивленно вскинул бровь.

– Что вы, сэр Ричард! Ее светлость уже несколько лет не берет в руки оружия, кроме как на охоте и ратных тренировках!

– О! – протянул сэр Ричард, озадаченный полученным ответом. – Так она по-прежнему совершенствуется в воинском искусстве?

– И выстоит против любого из ваших ратников, – рассмеялся Вилл, поглядывая наверх, в сторону дверей, за которыми скрылся Робин, с беспокойством, которое уже заметил и сэр Ричард.

– Но вид леди Марианны! – растерянно произнес сэр Ричард, неосознанно проводя ладонью вдоль шеи до подбородка. – Если она пострадала не от ратников Гисборна, неужели это граф Роберт поднял на нее руку?

Взгляд Вилла тут же оторвался от дверей и устремился на сэра Ричарда, выразив при этом откровенное возмущение.

– Милорд, отчего бы мне вдруг посвящать вас в дела, которые касаются только моего брата и сюзерена и его супруги? – спросил он самым вкрадчивым голосом и, не дождавшись ответа от смутившегося сэра Ричарда, поднялся с кресла. – Позвольте дать вам совет – сделайте так, как сказал граф Хантингтон. Ничего не объясняйте сэру Гаю при возвращении, просто назначьте разбирательство жалобы.

– Благодарю вас, сэр Уильям, но в делах вверенного мне графства я привык действовать, руководствуясь собственными соображениями, – сердито ответил сэр Ричард.

Вилл лишь пожал плечами и, простившись с гостем коротким наклоном головы, немедленно последовал тем же путем, которым удалился Робин. Придя в покои брата, Вилл обнаружил Робина лежащим на низкой кушетке. Услышав скрип открываемой двери, Робин приоткрыл глаза, посмотрел на Вилла и устало закрыл лицо ладонью.

– Надо сказать Эдрику, что пора смазывать двери.

– Непременно скажи! – желчно усмехнулся Вилл, присаживаясь на кушетку рядом с Робином. – А еще скажи мне, почему ты решил поморочить головы ратникам Гая, а сэру Ричарду выложил все как есть?

– Ты ничего не понял? – и Робин внимательно посмотрел на брата. – Каким образом Гаю удалось так быстро узнать о случившемся? Еще прими во внимание, что путь от его замка до Ноттингема не длинный, но все-таки занимает некоторое время. Не мог же он мгновенно перенестись по воздуху, стоило нам едва опустить мечи!

– Вот оно что! – протянул Вилл, задумчиво сощурив глаза. – Значит, вся история с Диконом была им продумана?

– От самого начала до конца! – уверенно заявил Робин.

Вилл недолго подумал, тихонько насвистывая, но был вынужден признать, что не сумел вникнуть в суть замысла Гая Гисборна.

– Зачем Гаю понадобился именно Дикон?

– Дикон ему совершенно не нужен, – ответил Робин. – Он хотел узнать, что стану делать я, получив весть о том, что одному из моих друзей и бывших стрелков Шервуда грозит смерть.

– Узнать, остался ли ты прежним или спокойная жизнь изменила тебя? – усмехнулся Вилл и вздохнул. – Как же глубоко ты запал ему в душу, что он за столько лет не остыл и не выкинул тебя из головы! Но вот он узнал – и что дальше?

– Если сэр Ричард все-таки прислушается к моим словам и назначит разбирательство жалобы, то я прижму Гая к стене и ему придется признать надуманность своей жалобы и удовольствоваться штрафом за убитых ратников.

– Что-то я не заметил на лице сэра Ричарда готовности прислушаться к тебе! – с иронией отозвался Вилл.

– Потому что вместо того чтобы понять все преимущества моего предложения и принять его, он был занят исключительно тем, что то и дело бросал пламенные взгляды в сторону Марианны, – в сердцах сказал Робин.

– Заметил? – улыбнулся Вилл.

– Надо было ослепнуть, чтобы не заметить, – хмыкнул Робин. – Пусть сам решает, как ему быть.

Сэр Ричард недолго пребывал в одиночестве: вскоре вернулась Марианна.

– Полагаю, миледи, что я получил от графа Роберта исчерпывающие сведения, – сказал сэр Ричард, поднимаясь с кресла, едва она вошла в залу.

Марианна устало кивнула.

– Через полчаса в трапезной накроют к завтраку, – начала говорить она, но сэр Ричард прервал ее:

– Нет-нет! Путь до Ноттингема неблизкий, и я, с вашего позволения, хочу проститься с вами сейчас и покинуть Веардрун. С вашей стороны было бы очень любезно снабдить нас припасами в дорогу и передать графу Роберту мои извинения за отъезд без надлежащих слов прощания.

– Как вам будет угодно, милорд, – ответила Марианна, не настаивая на приглашении к завтраку в Веардруне.

– Миледи, – нерешительно начал сэр Ричард и, когда она вопросительно подняла на него глаза, сказал: – Вы уверяете меня в том, что я должен верить графу, что он руководствовался только тем, что ему диктовало чувство справедливости. Но могу ли я верить вам? Мне не так-то просто положиться на ваше слово после того, как вы отговорились незнанием, где всю неделю пробыл ваш муж. Из его же собственных слов я понял, что вы все-таки знали о месте его пребывания, по крайней мере, в течение нескольких дней!

– Это так важно для вас? – вздохнув, спросила Марианна, не оправдав опасений сэра Ричарда, который ожидал, что она рассердится на то, что он уличил ее в обмане.

– Да, – ответил он со всей решимостью. – Я возвращаюсь в Ноттингем, где именно мне, а не графу Роберту придется оповещать Гисборна о результатах рассмотрения его жалобы. Я хочу быть уверен, что граф если и нарушил закон, то все же не поступился честью.

– Справедливо! – усмехнулась Марианна. – Раз уж я ручаюсь за графа Роберта, то мое ручательство не может не смущать вас, коль скоро вы уличили меня если не в прямой лжи, то в умолчании.

Она посмотрела сэру Ричарду прямо в глаза и призналась со всей откровенностью:

– Граф Роберт провел четыре дня в охотничьем доме. Первые три дня не в моем обществе, а когда я приехала туда, он не был обрадован моему приезду. Это все, что я могу сказать вам, сэр Ричард. Об остальном я узнала одновременно с вами.

– О! – только и нашел что промолвить сэр Ричард, пораженный ее признанием.

Его внезапно осенила догадка: не ее общество – значит, общество другой женщины. Сэр Ричард, не сводя глаз с Марианны, покачал головой.

– Понимаю, – пробормотал он. – Понимаю теперь и то, что меня повергло в изумление, едва я увидел вас!

Он с нежностью дотронулся до подбородка Марианны. Она тут же перехватила его руку и решительно отвела от своего лица. В ее глазах замерцала сталь.

– Милорд, вы забылись! Я супруга графа Хантингтона и таковой останусь до конца своих дней! – отчеканила она, с холодным гневом глядя на сэра Ричарда.

– Да, миледи, – вздохнул сэр Ричард, прекрасно разгадав ее намек, и печально склонил голову. – Мне очень жаль, леди Марианна!

– И напрасно! – к его удивлению ответила Марианна. – То, о чем вы подумали, дело вовсе не рук графа Роберта!

Сэр Ричард усомнился в правдивости ее слов. Он слишком ясно представил, как Марианна застала супруга в объятиях любовницы. Конечно, граф не был доволен внезапным появлением жены и повел себя так, как любой другой на его месте, даже сам сэр Ричард. Вот только он, в отличие от графа Хантингтона, и в мыслях не изменял бы жене, будь ею Марианна!

У сэра Ричарда невольно сжалось сердце. Он так живо вспомнил вечер, который ему довелось провести в Шервуде, да еще попав гостем на праздник! Граф и его жена в тот день не сводили друг с друга влюбленных глаз. Марианна была так обворожительна, с таким жаром говорила лорду Шервуда, как она счастлива быть его женой. Да, она по-прежнему лояльна к супругу. Разве может вести себя иначе добродетельная жена? Но историей любви лорда Шервуда и прекрасной Саксонки грезили все Средние земли! И что стало с этой волшебной сказкой? Значит, даже самые сильные чувства угасают со временем, пусть Марианна и утверждала обратное, произнося здравицу в честь лорда Шервуда.

Так и не найдя уместных слов для сочувствия и утешения, сэр Ричард молча склонился над ее рукой.

– Леди Марианна, как бы ни сложилась жизнь, помните: в моих глазах вы всегда остаетесь самой достойной из женщин! – тихо сказал он и, еще раз поклонившись Марианне, вышел из залы.

Едва двери за ним закрылись, Марианна вихрем помчалась в покои Робина, успев по дороге отдать слугам приказ снабдить отряд сэра Ричарда съестными припасами.

– Что с ним?! – спросила она прямо с порога, впившись взглядом в бесстрастное лицо Вилла, потом перевела взгляд на бледное лицо Робина, который лежал, закрыв глаза.

– Ранен и потерял немало крови, – буркнул Вилл и, когда Марианна села на кушетку рядом с Робином, предупредил: – Возле левой ключицы.

Марианна быстро разрезала куртку и рубашку Робина, осторожно отлепила от тела пропитавшуюся кровью повязку, осмотрела рану, нанесенную клинком, и невольно поморщилась. Рана, несмотря на видимую легкость, оказалась очень скверной, и заживление не обещало быть легким и скорым.

– Объясните наконец, что произошло! – потребовала Марианна, промывая рану и накладывая на нее пропитанный лечебным бальзамом компресс.

Вилл, насвистывая сквозь зубы, развел огонь в камине.

– Вечером того дня, когда ты сбежала в охотничий дом, пользуясь моей отлучкой, до Веардруна добралась жена Дикона, которая рассказала Джону, что ее мужа схватили ратники Гая, выполняя приказ своего господина, и везут его в замок Гисборна.

– Что сделал Дикон?

– Дал приют одному из вилланов Гисборна, сбежавшему от гнева сэра Гая, – ответил появившийся в дверях Джон. – Псы Гисборна – я говорю о ратниках – шли по следу беглеца и так добрались до дома Дикона. Того парня они просто убили, а Дика забрали с собой, чтобы сэр Гай сам определил тяжесть его проступка. Ты ведь понимаешь, что в отношении приговора Гисборна бывшему стрелку вольного Шервуда сомневаться не стоит? Пришлось выручать беднягу.

– Это и есть то самое дело, которое нашлось для Робина? – поняла Марианна. – И как вы его разрешили?

Вилл передернул плечами и нехотя ответил:

– Подстерегли их в засаде и отбили Дика. Позже укрыли его в надежном месте и вернулись в Веардрун.

– Ты самый замечательный рассказчик из тех, кого мне доводилось слушать! – рассерженно ответила Марианна, больше не дождавшись от Вилла ни слова.

По ресницам Робина пробежала дрожь, он слабо вздохнул и открыл глаза.

– Сэр Ричард уехал? – спросил он, невольно поморщившись от прикосновения к ране нового компресса, и, когда Джон кивнул, усмехнулся: – И мое предложение так и не принял! Теперь он достоин сочувствия. Я был бы рад избавить его от объяснений, правда, без всякого удовольствия от встречи с Гаем.

– У каждого свой удел, – философским тоном заметил Вилл, не испытывая к сэру Ричарду ни малейшего сочувствия. – Он знал, на что шел, когда отвечал королю согласием стать шерифом Ноттингемшира.

– Откуда же он мог знать, что рано или поздно ему придется оказаться между Гисборном и Робином? – насмешливо спросил Джон.

– Мог, если бы удосужился подумать, – ответил Вилл. – Ему неизбежно пришлось бы разнимать их однажды! Что?

Вопрос Вилла был обращен к Робину, который задумчиво смотрел в потолок.

– Я отнюдь не уверен в том, что мы отбивали Дикона у ратников Гая.

– Вот как? – встрепенулся Вилл. – Что заставляет тебя сомневаться? Вспомни, на них были гербы Гисборна!

Робин неопределенно улыбнулся.

– Гербы были, – согласился он. – Но Алан, к примеру, не был одет в сюрко с гербом Рочестеров, однако отсутствие герба не означает, что он перестал быть ратником Веардруна.

Вилл отмахнулся в ответ в знак того, что ему нет разницы, с кем довелось скрестить меч ради свободы Дикона. Робин привстал на локте и попросил Марианну дать ему воды.

– Кстати, моя леди, почему сэр Ричард все время так странно поглядывал в твою сторону? – как бы между делом поинтересовался он, принимая у нее кубок с водой.

– Он решил, что синяки на шее и подбородке Марианны – дело твоих рук, – неопределенно улыбаясь, ответил вместо нее Вилл, – и, стараясь быть предельно тактичным, даже пытался выяснить у меня, что происходит с графской четой.

– А ты? – посмотрела на него Марианна.

– А я не стал ни отрицать, ни подтверждать его домыслы, – ухмыльнулся Вилл и, прежде чем Марианна, возмущенная до глубины души, открыла рот, бросил ей со всей резкостью: – Это тебе урок за побег из Веардруна! Долго мне еще придется выслушивать за тебя от брата?!

Марианна нахмурилась, но, признавая справедливость его упрека, сочла за лучшее промолчать.

– И правильно, – одобрил ее молчание Вилл, – может быть, ваша светлость хоть немного научится прислушиваться к добрым советам друзей и приказам супруга.

– Что ты там сжигаешь? – поинтересовался Джон, глядя, как Вилл подносит к огню пергаментный свиток.

– Одно письмо, которое забыли второпях, – ответил Вилл. – Зачем кому-то знать о том, что одна рассудительная и, главное, разумная женщина испрашивает у мужа разрешения уйти в монастырь? А он в том же письме предлагает ей в ответ обсудить – правда, не знаю что, – и Вилл, оглянувшись на Робина и Марианну, усмехнулся. – Наверное, в какой именно? Славная бы монахиня из тебя получилась, Саксонка! Отправили тебя в Веардрун нагишом в одном покрывале! Хорошо, что Дэнис не уронил его с тебя по дороге, а то настоятельницы бы уже спорили между собой, кто приютит такое воплощение добродетели.

– Вилл, угомонись, – посоветовал Робин, заметив, как залилась румянцем Марианна.

– В самом деле, пойдем завтракать! – подхватил Джон, угадав, что графской чете необходимо остаться вдвоем и выяснить отношения.

Взяв Вилла под локоть, Джон подтолкнул друга к дверям. Теперь, когда опасность миновала, стало заметно, что Вилл с трудом держится на ногах от усталости. Марианна посмотрела на Джона: тот тоже выглядел не лучше.

– Кто-нибудь еще ранен? – спросила она.

– Нет, только Робина случайно задели мечом, – ответил Вилл и укоризненно посмотрел на брата. – Я ведь просил тебя надеть кольчугу!

– Вилл, ты утомил меня упреками по дороге в Веардрун, – ровным голосом ответил Робин.

– Ничего, потерпи еще немного! – с усмешкой предложил ему Вилл. – А как ты прикажешь мне охранять твою светлость, если ты ныряешь в самую гущу ратников, хватаешь Дикона, который на ногах не мог устоять, и пытаешься отбиться одним мечом от пяти?!

Робин смерил брата усталым взглядом, заметил укор в глазах Марианны, полное одобрение слов Вилла в глазах Джона и отвернулся.

– Где вы укрыли Дикона? – спросила Марианна.

– Пока в охотничьем доме под охраной ратников, – ответил Джон уже с порога и хмуро усмехнулся. – Он так избит, что еле дышит. Алан поехал к нему вместе с Эллен. После полудня отправлюсь за ним и привезу в Веардрун, если Эллен даст слово, что он выдержит дорогу.

– Вилл, распорядись, чтобы всю семью Дикона тоже переправили в Веардрун, – сказал Робин.

– Распорядился еще позавчера, – ответил Вилл, закрывая дверь за собой и Джоном.

– Почему он такой злой сегодня? – спросила Марианна, проводив Вилла взглядом.

– Наслушался от меня много лестных слов за то, что не усмотрел за тобой, – усмехнулся Робин. – Сегодня платит тем же, благо я дал ему повод.

Он повернул к ней голову, она отвернулась от двери, их глаза встретились.

– А теперь, моя леди, давай обсудим наши семейные дела, – сказал Робин, устремив на Марианну пристальный взгляд. – Как я тебе уже говорил, ни о каком твоем уходе в монастырь речи быть не может. Я приношу тебе извинения за разговор в охотничьем доме, за то, что причинил тебе боль этим разговором, и отдельно прошу тебя простить и забыть ту пощечину. От тебя я хочу сейчас услышать одно: ты намерена и впредь должным образом выполнять данную мне при венчании клятву или будешь продолжать упорствовать и угрожать мне ее нарушением?

Марианна едва заметно улыбнулась и, взяв руку Робина в свои ладони, поднесла ее к губам.

– Мой лорд, мне странно, что у тебя остались сомнения после того, как я не отвергла ни одного твоего поцелуя три дня назад!

Заметив, что Робин не принял ее улыбку и лицо его осталось серьезным, а взгляд напряженным и настойчивым, она с такой же серьезностью продолжила:

– Я прошу у тебя прощения за недостойные угрозы, которые допустила в пылу ссоры. Моя верность тебе была, остается и будет нерушимой, и ты можешь быть уверен во мне, как в самом себе. Ничего я так не желаю, как и дальше быть твоей женой. Тебе нет необходимости просить у меня прощения за пощечину: я заслужила ее. Даю тебе слово, что впредь у тебя никогда не будет причины для такого гнева на меня, чтобы ты забыл о сдержанности.

Когда она договорила и вновь поднесла его руку к губам, он наконец улыбнулся и крепко сжал ее пальцы.

– Тогда – мир, моя леди?

Она подняла голову и отрицательно покачала головой.

– Еще нет! – и теперь ее глаза стали серьезными, даже неумолимыми. – Я только грозила отступить от брачных обетов, а ты уже это сделал. Если ты хочешь, чтобы между нами был мир, исправь свою ошибку, из каких бы благих помыслов ты ее не совершил. Вспомни слова обета: в счастье и в несчастье! Следовать обету в счастье легко, а как насчет несчастья?

Робин понял, о чем она говорит, и улыбнулся:

– Ну, пока о несчастье говорить не приходится. Негласная опала – так будет вернее.

– Мне все равно, как ты это назовешь, – с прежней настойчивостью сказала Марианна. – Я та, которая должна оберегать тебя. Как мне справиться со своим долгом, если ты решил держать меня в неведении?

Минуту они молча смотрели друг на друга, потом Робин глубоко вздохнул и на миг сомкнул веки, соглашаясь с ней.

– Ты права, Моруэнн. Обойдемся без слов – можешь все увидеть сама. Только пока будешь смотреть, передай мне немного сил.

Марианна сильнее сжала в ладонях его руку, и Робина омыла волна ее исцеляющей жизненной силы. Отрешившись от всего, Марианна посмотрела вглубь его глаз, и, как всегда, ее тут же закружил синий водоворот и увлек за собой в память Робина.

* * *

Она увидела его. В парадной одежде и графских регалиях, он стоял, преклонив колено и почтительно склонив голову перед королем Иоанном, восседавшим в кресле. Она никогда прежде не видела Иоанна. В его чертах было определенное сходство с королем Ричардом, но, несмотря на это сходство, Иоанн казался размытым отражением царственного облика покойного брата. Ему недоставало величия и достоинства, и казалось, сам Иоанн прекрасно осознает, что проигрывает брату во многом, даже сейчас, когда Ричард уже упокоился с миром.

Иоанн смотрел на Робина неотрывным колючим взглядом. Его губы были плотно сжаты. По лицу короля пробегала легкая судорога – то ли он был нездоров, то ли разгневан. Склоненное лицо Робина оставалось абсолютно спокойным, опущенный взгляд полон терпения. Очевидно, Иоанну доставляло удовольствие держать графа Хантингтона в коленопреклоненной позе как можно дольше. Наконец он разрешил Робину встать, и тот легко поднялся с колена, выпрямился и устремил на короля бесстрастный непроницаемый взгляд.

– Я даю тебе согласие на все, о чем ты просил меня, – медленно проговорил Иоанн, не спуская глаз с Робина. – Указы, выражающие мою волю, готовы, подписаны и скреплены печатью. Вот они!

Иоанн повелительно протянул в сторону руку, унизанную перстнями, и один из придворных писцов поспешил принести два свитка, с которых свешивались королевские печати.

– Не мне, – сказал Иоанн, когда писец с низким поклоном протянул королю оба свитка. – Графу Хантингтону.

Робин взял свитки и почтительно поклонился Иоанну.

– Я безмерно благодарен вам, государь, за проявленную милость!

Не видя, что написано в указах, Марианна узнала об их содержании из памяти Робина и вздрогнула от удивления. Зачем он попросил об этом короля?! Самого Иоанна тоже интересовал этот вопрос, судя по его следующим словам:

– К чему эта предосторожность? Чего ты опасаешься, граф Роберт?

– Превратностей судьбы, государь, – сдержанно ответил Робин.

Иоанн тонко усмехнулся, давая понять, что он догадывается, о каких превратностях говорит граф Хантингтон и что может быть их причиной.

– Не дай повод сам, – тихо сказал Иоанн, с прежней усмешкой глядя на Робина. – Я еще раз предлагаю тебе остаться при дворе. Могу приказать, но хочу, чтобы ты принял решение по доброй воле.

– Государь, – и Робин вновь стремительно преклонил колено, – ваша милость ко мне бесконечна, и я еще раз прошу вас разрешить мне удалиться от дел. Как вы сами заметили в своем благосклонном внимании, бремя обязанностей наместника Средних земель утомило меня.

Иоанн долго смотрел на Робина, прищурив глаза, потом недобро хмыкнул:

– Упрямец! Но будь по-твоему, граф Роберт. Ограничься делами своих владений здесь и на континенте. Ты понял меня?

– Да, государь, – ответил Робин, словно не заметив угрожающую нотку в голосе Иоанна. – Я буду с нетерпением ждать преемника, на которого вы соблаговолите возложить обязанности наместника Средних земель, чтобы помочь ему войти в дела, если на то будет ваше соизволение.

– Я ведь только что повелел тебе запереться в Хантингтоншире и… Где там еще твои владения?! – повысил голос Иоанн.

– Государь, мои слова были продиктованы наилучшими намерениями, – склонив голову, сказал Робин и едва заметно прикусил губу, чтобы скрыть досаду.

– Оставь их при себе и не пытайся учить меня исподволь, как я должен управлять собственным королевством, – холодно бросил Иоанн и, улыбнувшись, неопределенно помахал рукой. – К тому же я не намерен торопиться с назначением нового наместника. Возможно, что я вообще обойдусь без него. Есть графы, есть шерифы, а прежде всего – я, король. Твой король, Рочестер!

– Да, государь, – отозвался Робин, и Марианна почувствовала, каких усилий ему стоило оставаться спокойным.

– Вернемся к превратностям судьбы, граф Роберт, – тем временем продолжал Иоанн. – В королевстве не всегда бывает спокойно, а в герцогстве и графствах на континенте – тем более. Полагаю, что для тебя не является секретом желание короля Филиппа забрать мои земли под свою власть. Ты удаляешься от дел, но остаешься верным вассальной присяге?

– Государь! – Робин вскинул на Иоанна глаза, в которых чуть не вспыхнуло возмущение подобным сомнением.

– Всегда будешь верен? – продолжал допрашивать его Иоанн, прекрасно понимая, что тем самым оскорбляет графа Хантингтона. – Несмотря на любые превратности судьбы, о которых упоминал?

– Да, государь, всегда, – твердо ответил Робин, склоняя голову не столько из почтения к Иоанну, сколько затем, чтобы не выдать королю своих чувств, в которых было и презрение к преемнику Ричарда.

– Хорошо, – с удовлетворением сказал Иоанн и жестом приказал Робину подняться. – Можешь идти. Даю тебе позволение покинуть Лондон. И пусть тебя минуют превратности судьбы – ты был хорошим наместником. Жаль, что бремя власти стало тебе не по силам.

Иоанн иронично улыбнулся, но если он надеялся увидеть на лице графа Хантингтона отражение каких-нибудь чувств, то просчитался. Робин остался абсолютно спокойным. Он уже отступил на шаг назад, когда Иоанн поднятием указательного пальца приказал ему задержаться возле трона.

И вот тут Марианна почувствовала сопротивление Робина. Он не хотел, чтобы она увидела то, что должно было произойти. Она требовательно сжала его пальцы, и он был вынужден уступить.

– Скажи, граф Роберт, правда ли, что в Средних землях твое имя пользуется большим почетом, чем мое? Что в поисках справедливости все до одного сначала вспоминают о Рочестере и только потом о Плантагенете?

Глаза короля сузились, губы, напротив, разжались, открыв ряд мелких зубов в крысином оскале.

– Государь, тот, кто сказал такое – намеренно или нет, – ввел вас в заблуждение, – ответил Робин, глядя Иоанну в глаза. – Я первый в Средних землях отношусь к вам с должным уважением.

Марианна не сдержала улыбки: как всегда, Робин умудрился не солгать, но сказал правду так, чтобы собеседник мог услышать то, что ему хотелось услышать. Но и король не был намерен обманываться.

– Относишься с должным уважением? – с усмешкой повторил Иоанн. – Я помню твое уважение, граф Роберт. Особенно то, как ты его выказывал в те времена, когда я еще не был королем. Поэтому берегись! Берегись самого себя, не вызови мой гнев. Я не так щедр на помилования, как мой покойный брат. Ты понял меня?

– Да, государь, – сдержанно поклонился Робин, и король взмахом руки приказал ему идти прочь.

* * *

Марианна сделала глубокий вдох и пришла в себя. Увидев вокруг привычную обстановку, она посмотрела на Робина, который ответил ей спокойным взглядом.

– Теперь ты знаешь, что я скрывал от тебя, – сказал он. – Я сделал то, на чем ты настаивала, и могу считать, что мы с тобой помирились?

Марианна, не сводя с него печальных и тревожных глаз, кивнула.

– Да, Робин. Теперь мы полностью помирились.

– И ты не будешь протестовать против моего решения, которое послужило поводом для ссоры? – спросил он, настойчиво глядя на нее.

– Нет, – ответила Марианна, – и никогда больше не стану докучать тебе этим вопросом.

Он улыбнулся, потянул ее за руку, и она прилегла рядом с ним, склонив голову на его плечо.

– Значит, не только опала, но и угроза, – задумчиво сказала она, размышляя над тем, что увидела в его памяти. – И как некстати эта история с жалобой Гая!

Робин, успокаивая ее, небрежно махнул рукой:

– Эта история – мелочь, пустяк! Она не стоит внимания Иоанна, и Гай не может этого не понимать. Если сэр Ричард одумается и назначит разбирательство, как я предлагал ему, жалоба Гая обернется против него самого.

– А если не одумается?

– Не знаю, – ответил Робин. – Он самолюбив, не захочет предстать перед Гаем в смешном виде, объясняя, что я отказался отдать Дикона, а он не сумел настоять на своем. Пока даже представить себе не могу, что он расскажет Гаю! Но что бы ни рассказал, боюсь, что он только сам себе навредит. Гай ему не по зубам, а сэр Ричард не хочет в этом признаться.

Повернув голову к Марианне, он дотронулся губами до ее лба и долго молчал. Она, закрыв глаза, чувствовала тепло его дыхания и молча радовалась тому, что он рядом, а страшные для нее несколько дней размолвки остались в прошлом. Но будущее, после того что ей открылось, тревожило Марианну.

– Плохо другое, – вздохнул Робин.

Марианна догадалась без объяснений, что он имеет в виду.

– Плохо, что король решил обойтись в Средних землях без наместника?

– Да. За несколько лет Средние земли привыкли к тому, что ими управляет наместник, и до сих пор видят меня в этом качестве, – ответил Робин. – Люди продолжают обращаться ко мне за помощью или советом, а я не могу, не имею права отказать им в том или в другом! Иной раз мне кажется, что Иоанн намеренно не стал назначать нового наместника, понимая, чем такое решение обернется именно для меня. Если он усмотрит в моих поступках желание удержать прежнюю власть…

Она сжала его руку и попросила:

– Пожалуйста, будь осторожен! – и, когда он усмехнулся и скосил на нее глаза, добавила: – Ради Гвен и меня, Робин!

Он глубоко вздохнул и на миг прикрыл глаза в знак того, чтобы она не сомневалась в его осмотрительности.

– Боюсь, что сегодня ты потерял друга в лице сэра Ричарда, – тихо сказала Марианна, внимательно глядя на Робина. – Разумно ли?

– Разумно ли было не помочь ему ложью? – переспросил Робин и усмехнулся. – Мэри, разве друг нуждается в такой помощи? А от истинной помощи он отказался. И ты ошибаешься: сэр Ричард никогда по-настоящему не был моим другом. Несомненно, он испытывал ко мне уважение, но в его глазах я был прежде всего удачливым соперником. Вряд ли он преминул бы воспользоваться случаем!

Марианна усмехнулась: ей и самой показалось, что сэр Ричард так настойчиво выпытывал у нее, ладит ли она с Робином, с некоторой долей надежды для себя. Но ради справедливости к сэру Ричарду она возразила:

– Он считал себя твоим другом несмотря ни на что. Ему и вправду будет нелегко предстать перед Гаем!

– Кто такой Гай Гисборн, чтобы сэр Ричард, шериф, представал перед ним, да еще с чувством страха? – спросил Робин. – Ты сама понимаешь, что, согласись я на его требования и выдай Дикона, я откупился бы штрафом. Те, кто был со мной, ограждены моим именем, а Дику от Гая пощады ждать не пришлось бы! К разбору жалобы он был бы уже умерщвлен, и тогда Гай уплатил бы сэру Ричарду штраф за допущенное самоуправство, но Дикона этим было бы не вернуть.

Он неловко повернулся, поморщился от боли и попросил Марианну дать ему горячего вина с пряностями и медом. Она помогла ему сесть, принесла кубок с вином и сама села рядом.

– Все-таки мне пришлось снова залечивать тебе раны, – вздохнула Марианна, потершись щекой о плечо Робина, – хотя, покидая Шервуд, я была уверена, что с этим покончено.

– Милая! – рассмеялся Робин, бросив на нее быстрый взгляд. – Ты забыла, с кем шла под венец?

– Нет, – ответила Марианна и, не устояв перед его смехом, тоже рассмеялась. – Я помню. И не раскаивалась в своем выборе ни одного дня!

Он медленными глотками пил вино, она молчала, о чем-то раздумывая. Робин из-под ресниц наблюдал за ней. Ее задумчивые глаза укрылись в тени ресниц, между бровей пролегла тонкая складочка.

– Что тебя беспокоит, сердце мое?

Очнувшись от звука его голоса, Марианна вскинула глаза на Робина и, улыбнувшись, покачала головой:

– Не беспокоит – удивляет, милый. Ты так странно себя вел, когда появился в главной зале. Я никак не могла угадать, как мне вести себя, и боялась совершить ошибку.

– Ты была очаровательна в образе жены, огорченной долгим отсутствием мужа! – рассмеялся Робин и, обняв Марианну за плечи, поцеловал ее в лоб. Глубоко вздохнув, он сказал: – На самом деле у меня кружилась голова от слабости и я просто боялся упасть. Поэтому со стороны я, наверное, казался странным не только тебе, но и сэру Ричарду. Положа руку на сердце, я не ожидал встретить его в Веардруне, и его появление привело меня в замешательство. Как только он упомянул о жалобе Гая и о том, когда именно он принес жалобу на меня, все сразу встало на свои места.

– А если бы он не открыл тебе всех подробностей? – спросила Марианна, внимательно глядя на Робина.

Он пренебрежительно пожал плечами и тут же поморщился.

– Не забывай о том, что ты ранен! – возмутилась его неосторожностью Марианна, чем вызвала у Робина улыбку.

– Не сердись, мой ангел! Я вообще воздержался бы от объяснений, – глаза Робина выразили притворное высокомерие. – Как-никак я один из английских графов, поэтому не обязан ни выслушивать о каких-то стычках дружины простого лорда, ни – тем более! – что-либо пояснять.

– Но ты это сделал, причем с предельной откровенностью, – возразила Марианна и с легким возгласом протеста крепко обхватила Робина руками, заметив, что он вновь собирается пожать плечами.

– Сэр Ричард приехал по жалобе Гая, а на самом деле – привез мне от него вызов. Уклониться от вызова Гая значило бы проявить малодушие, присущее самому Гаю, и унизить себя до него, – непререкаемым тоном ответил Робин.

Его рот крепко сжался, синие глаза светились мрачным спокойствием. В эту минуту Робин напоминал скалу, на которой стоял Веардрун, скалу, о которую в брызги и пену разбивались морские волны. «Но море оскорбилось бы не меньше Робина, если бы его волны сравнили с Гаем Гисборном», – подумала Марианна.

– Мы столько лет не видели Гая, мало что о нем слышали. И вот он снова появился в нашей жизни, словно воскрес из небытия! – прошептала Марианна.

Робин откликнулся резким недобрым смешком.

– Он никогда и не умирал, милая. Затаился, выжидая, как зверь в засаде.

– И теперь, когда ты перестал быть наместником короля в Средних землях, решил, что его час пробил?

Робин долго молчал, глядя перед собой сузившимися глазами.

– Возможно, – эхом слетело с его губ.

С усилием изгнав из сердца тревогу, Марианна нащупала его руку и сжала ее. Пальцы Робина немедленно переплелись с ее пальцами.

– Я с тобой, Робин! А ты со мной.

Его глаза прояснились, губы дрогнули в нежной улыбке. Поцеловав Марианну, Робин тихо шепнул:

– Да, Моруэнн. Мы вместе, а это самое главное, моя Дева.

Глава четвертая

– Какие известия, сэр Ричард, вы получили, нанеся визит графу Хантингтону? Судя по тому, что вы никого с собой не привезли, граф либо отклонил мои обвинения, либо отказался выдать вам пленника?

Гай сидел в кресле напротив шерифа и по привычке гладил по голове огромного гладкошерстного пса, который неизменно сопровождал его в поездках. По правую руку Гая расположился Брайан де Бэллон. Он с безразличным видом потягивал вино и бросал в окно скучающие взгляды. Сэр Ричард молча выслушал вопросы Гая, не сводя с него мрачных глаз. Ему было очень не по душе заниматься жалобой Гисборна, которого он терпеть не мог, и уж тем более посвящать его в то, что произошло в Веардруне.

Гай ждал ответа, и надо было как-то с ним объясняться, а сэр Ричард так и не смог выстроить в уме связный рассказ, который не умалил бы его достоинства и скрыл бы то поражение, что он потерпел в Веардруне. Вместо этого ему все время вспоминался восхищенный взгляд, которым Марианна смотрела на графа Хантингтона, когда тот решительно отклонил требование выдать пленника. Сэра Ричарда охватил приступ ревности и негодования. С какой стати он должен сейчас испытывать неловкость перед Гаем Гисборном по вине Роберта Рочестера? Пусть причиной его действий была преданность другу или просто бывшему вольному стрелку, которого стремился заполучить Гисборн, но графу Хантингтону хорошо сейчас в Веардруне наслаждаться преклонением супруги, в то время как сэр Ричард должен расплачиваться за его благородство! И чего ради графине – этому ангелу во плоти – так восторгаться супругом, который изменял ей с другими женщинами, в чем сэр Ричард был убежден, как бы Марианна ни уверяла в обратном.

И сэр Ричард повел рассказ о том, что он выяснил в резиденции Рочестеров, занимаясь расследованием жалобы Гая Гисборна. По мере того как продолжался этот рассказ, Гай утратил бесстрастный вид. Он слушал сэра Ричарда все более внимательно, и на его лице появилось выражение растущего удивления.

Со слов шерифа выходило, что ни граф Хантингтон, ни его люди не нападали на ратников Гисборна. Когда сэр Ричард прибыл в Веардрун, граф Хантингтон встретил его, будучи изрядно пьян, а заплаканная графиня поведала шерифу о том, что ее супруг давно уже обзавелся любовницами, в обществе которых и провел последнюю неделю. Когда же леди Марианна попыталась напомнить мужу о супружеской верности, ей пришлось испытать на себе тяжесть не только гнева, но и руки графа Хантингтона.

Когда сэр Ричард закончил свое повествование, Гай даже поморгал глазами, словно никак не мог очнуться от наваждения или крепкого сна, а Бэллон оглушительно расхохотался.

– Граф Хантингтон был пьян? – переспросил Гай. – Окружил себя любовницами прямо на глазах леди Марианны? И его братец-бастард подтвердил это? – и, когда сэр Ричард кивнул, он усмехнулся шерифу в лицо с откровенной иронией: – Извините, но то, о чем вы сейчас поведали, а мы с сэром Брайаном услышали, откровенная чушь! Расскажите мне подобную сказку о ком угодно, и я поверю! Но не о Роберте Рочестере! – и Гай, не спуская темных насмешливых глаз с сэра Ричарда, покачал головой.

– Я не слепой и собственными глазами видел, в каком состоянии был граф Роберт, пока разговаривал со мной! – настаивал сэр Ричард, решив не отступать от своей истории ни на одно слово. – Он с трудом держался на ногах. Леди Марианна имела весьма плачевный вид. Хоть она и старалась вести себя как подобает доброй супруге, но я из ее обмолвок сумел понять, что граф Роберт предпочитает проводить время не в ее обществе, что она и обнаружила, нарвавшись при этом на побои. Я также имел беседу с братом графа Роберта. К моему глубочайшему сожалению, из его слов – хотя сэр Уильям был весьма сдержан и пытался оставаться лояльным к брату – явно следует, что с недавних пор жизнь Веардруна протекает не так ладно, как прежде.

– Сэр Уильям однажды поклялся на распятии, что готов предать брата и служить мне, а сам пытался заманить меня в ловушку! – воскликнул Гай. – Что же касается леди Марианны, то все Средние земли наслышаны о горячей и взаимной любви супругов Рочестеров, а мы с вами и подавно!

– И тем не менее! – упорствовал сэр Ричард. – Полагаю, что, сложив с себя полномочия наместника Средних земель, граф Роберт стал вести уединенный образ жизни, который пагубно сказался на его деятельной натуре. Но дело церкви – спасать заблудшие души. А я могу только выразить глубокое сожаление о переменах, которые так изменили когда-то достойного восхищения, благородного графа Хантингтона. И, как шериф, я должен признать его невиновным в нападении на ваших ратников!

Гай, не сдержав ироничной улыбки, покивал головой в такт тому, что говорил сэр Ричард, и неожиданно задал вопрос, внимательно глядя на шерифа:

– Милорд, как бы вы поступили, признай граф Роберт обоснованность моей жалобы? Вы бы потребовали у него выдачи пленника и передали бы его потом мне?

– Разумеется, я так бы и сделал! – ответил сэр Ричард, сильно опасаясь, что собеседник сумеет увлечь его на стезю правды и запутать в собственной выдумке.

– Так вот в этом-то все дело! – вздохнул Гай. – Рочестер прекрасно понимал, что ему придется вернуть моего пленника.

– И по этому поводу напился до умопомрачения! – хмыкнул Бэллон, с веселым любопытством следя за спором.

– Да почему вы решили, что он был пьян?! – вскипел Гай, выведенный из себя как замечанием Бэллона, так и выражением собственной значимости на лице сэра Ричарда. – Скорее всего, он был ранен. А вы, питая нежные чувства к его супруге, именно ослепли! Думаю, что в Веардруне ваша голова была больше занята графиней Марианной, чем делами графа Хантингтона!

– Сэр Гай! Вы перешли сейчас все границы! – гневно ответил сэр Ричард, повысив голос.

Им овладела досада, оттого что Гисборн так верно угадал чувства, владевшие сэром Ричардом во время пребывания в Веардруне. Но еще больше его поразили слова о том, что граф Хантингтон был ранен. Сэр Ричард припомнил бледность, которая заливала лицо графа при каждом движении, его необычно медлительную поступь и слишком негромкий голос. И старший Рочестер поддерживал брата, поглядывая на него так, словно тот мог в любой момент потерять сознание. Не потому ли сэру Ричарду и пришла в голову мысль приписать графу Хантингтону неумеренное потребление хмельных напитков, что он выглядел, словно был смертельно усталым, пьяным или… раненым? Если последнее верно, то проницательность Гая Гисборна была поистине нечеловеческой: чтобы выудить из вымыслов сэра Ричарда правду, да еще неведомую самому рассказчику!

Прибегнув к нападению как к лучшему способу защиты, сэр Ричард поспешил указать Гаю на слабые места в его жалобе.

– Если вдуматься, то в рассказах ваших ратников есть немало темных пятен! Каким же это чудесным образом им удалось узнать графа Хантингтона, если у тех, кто атаковал их, были закрыты лица? Мне кажется, что вы просто одержимы в стремлении свести счеты с бывшим лордом вольного Шервуда!

Гай улыбнулся и опустил глаза, пряча очень недобрый взгляд. Его пальцы с неосознанной силой вцепились в загривок пса, и тот, заскулив от боли, застучал хвостом по полу, жалобно и умоляюще посмотрев на хозяина. Гай отпустил пса и ласково потрепал его за ухом.

– Итак, сэр Ричард? – как бы между делом спросил он.

– Итак, сэр Гай! Я утверждаю, что ни сам граф Хантингтон, ни его люди не замешаны в нападении на ваших ратников. Я считаю вашу жалобу бездоказательной, – провозгласил сэр Ричард, обретя под ногами твердую почву. – Что же касается упомянутого Дикона, то я обещаю вам продолжить его поиски и, найдя, арестовать и передать его вам. Если он по доброй воле и в моем присутствии назовет имена тех, кто его освободил, то виновные понесут наказание.

– Это ваше последнее слово? – тихо спросил Гай.

Сэр Ричард, услышав скрытую угрозу, прозвучавшую в его голосе, устремил на собеседника суровый взгляд и многозначительно произнес:

– Сэр Гай, я напоминаю вам волю покойного короля Ричарда: король не желает вражды между своими вассалами. Полагаю, что король Иоанн также не будет обрадован, если я сообщу ему, что вы снова затеваете распрю с графом Хантингтоном. Как бы ни относился король к графу Роберту, но ради спокойствия Средних земель… Надеюсь, вы прислушаетесь к моим словам!

Гай усмехнулся и склонил голову:

– Не сомневайтесь, сэр Ричард, обязательно прислушаюсь! Со своей стороны, я прошу вас считать мою жалобу отозванной, не тратить время и силы ваших слуг на поиски какого-то йомена. Предлагаю отнестись к произошедшему как к недоразумению, допущенному по причине моей давней нелюбви к графу Хантингтону.

Ожидавший от Гая Гисборна чего угодно, но только не такого ответа, сэр Ричард изумленно вскинул брови:

– Вы уверены?

– Совершенно уверен! – почти веселым тоном подтвердил Гай.

Эти веселые нотки пришлись сэру Ричарду гораздо больше не по душе, чем прежние, угрожающие. И от улыбки Гисборна почему-то пробежал холодок по коже, хотя сэр Ричард был человеком не робкого десятка. Что-то явно пошло не так! Он ожидал, что Гисборн будет угрожать принесением жалобы королю, но чтобы так легко отказаться от нее? Примчаться среди ночи в Ноттингем, метаться в ярости, обрушивать на голову графа Хантингтона все мыслимые и немыслимые проклятия, а теперь отмахнуться от собственных требований, как от докучливой мошки?

И сэр Ричард вспомнил предупреждение графа Хантингтона, что ему, шерифу, не справиться с Гаем Гисборном, вспомнил его предложение и, отбросив гордость и обиду на Роберта Рочестера, поторопился сказать:

– Если желаете, я назначу разбирательство по вашей жалобе, и либо сам граф Хантингтон, либо его представитель дадут необходимые объяснения.

Гай слегка подался всем корпусом к шерифу и впился в него крайне внимательным и заинтересованным взглядом.

– Это Рочестер надоумил вас устроить разбирательство? И он же сказал, что лично будет в нем участвовать?

– Причем здесь Рочестер?! – сэр Ричард с возмущением отверг его вопросы, каждый из которых бил в цель без промаха. – Это я предлагаю вам! И если вы желаете…

– Не желаю! – немедленно оборвал его Гай и, широко улыбаясь, заверил шерифа самым миролюбивым тоном: – У меня нет никаких претензий к графу Хантингтону в этом деле, и я хочу только одного – мира и покоя в Средних землях. Это все, сэр Ричард.

Он решительно поднялся и, глядя на лицо сэра Ричарда, с трудом удержался от смеха: еще немного, и шериф сам продолжит настаивать на разбирательстве жалобы, от которой жалобщик отказывался.

* * *

– Глупец! – вздохнул Гай, когда стены Ноттингема скрылись за кромкой леса.

Дорога утопала в свежей зелени лугов, но Гай не обращал внимания на очарование солнечного дня. Он задумчиво смотрел на дорогу и молчал от самого Ноттингема. Бэллон ехал рядом с ним тоже в молчании после нескольких безуспешных попыток завести с другом беседу.

– В жизни не слышал столько глупостей, да еще сказанных таким напыщенным тоном! – усмехнулся Гай, бросая поводья на шею лошади. – Он схватит Дикона и узнает от него имена! Сколько прыти, скажите пожалуйста! Бывший лорд Шервуда! Бедный сэр Ричард! Шервудский Волк выставил его за порог ни с чем, а он раздувает щеки и угрожает мне жалобой королю. Представляю, как будет потешаться Робин, если услышит байку, которую поведал нам сэр Ричард!

– Ты думаешь, граф Роберт обманул шерифа? – спросил Бэллон и пожал плечами. – Но зачем? Шериф всегда был расположен к нему, а не к тебе. Да и что грозило графу, если бы твою жалобу признали обоснованной? Откупиться от тебя штрафом за убитых ратников? Он изрядно богат, чтобы швырнуть тебе эти деньги как безделицу и рассмеяться в придачу! Ради чего ему скрывать участие в нападении на твоих людей? Подумаешь! Заскучал, позабавился!

– И ты ничего не понял! – рассмеялся Гай. – Дело не в графе Хантингтоне, а в этом самом Диконе. Он один из шервудских стрелков, а Рочестер не оставляет в беде друзей, даже если они низкого звания. Признайся граф, что нападение на моих людей было совершено по его приказу, и шериф при всем расположении к нему потребовал бы выдачи Дикона. Ведь сэр Ричард так гордится тем, что беспристрастно служит правосудию! Именно этой выдачи Рочестер и постарался не допустить, оставив нашего славного шерифа в дураках.

Бэллону пришла в голову идея, и он вопросительно посмотрел на Гая:

– А почему ты уверен, что сэр Ричард действительно поверил вымыслу графа, а не принял в нем участие, чтобы отделаться от тебя?

Гай секунду подумал над тем, что сказал Бэллон, и пожал плечами:

– В таком случае он прибег к странному способу выгородить Рочестера, всячески очернив его!

– И все же! – продолжал настаивать Бэллон. – Он столько лет был очарован им! А тебя сэр Ричард открыто недолюбливает. Ты сам упомянул, что он влюблен в графиню Марианну, и, судя по тому, как вспылил сэр Ричард, ты не ошибся!

– Тогда он, напротив, должен стараться расчистить свой путь! – цинично усмехнулся Гай.

– А вот тут ты неправ!

На обочине дороги показались две молоденькие девушки, которые шли навстречу конному отряду. Поравнявшись с всадниками, они потупили глаза и ускорили шаг, стараясь как можно быстрее разминуться со знатными путниками. Бэллон направил лошадь прямо на них и, когда девушки с испуганными возгласами отпрянули и, не удержавшись на ногах, скатились в придорожный овраг, довольно расхохотался. Гай бросил на друга взгляд, полный снисходительного презрения, сопроводив его нелестным высказыванием. Но Бэллон, который с утра был в отличном расположении духа, лишь беспечно помахал сложенной плетью.

– Ты неправ, Гай, потому что сэр Ричард чересчур тщится выглядеть рыцарем, достойным всяческого подражания, – как ни в чем не бывало, продолжал он развивать свою мысль. – Он не может завоевать сердце дамы нечестным путем! И рассуди здраво! Ведь он прав: как твои ратники могли узнать графа, не видя его лица, да еще в ночной темноте?

– Он и не был узнан! – хмыкнул Гай. – Я без всякого подтверждения знаю, что это он. Никто, кроме него, в Средних землях не способен на такую дерзкую выходку.

– Не горячись! – примирительно сказал Бэллон, – я тебе верю, и мой злополучный тесть поверил бы, но сэр Ричард занимает сторону графа Хантингтона, а не твою! Я понимаю, как ты огорчен, но…

Гай внимательно посмотрел на Бэллона и удивил того, расхохотавшись.

– Почему ты решил, что я огорчен? – продолжая смеяться, спросил он и похлопал Бэллона по плечу. – Дорогой Брайан, я очень доволен тем, как закончилось дело! Во-первых, я убедился в том, что Рочестер не изменился за эти годы. Я даже не сомневаюсь, что он-то не унижался до лжи, а вот сэр Ричард, не зная, что делать с правдой, нагородил кучу небылиц. И, наверное, от злости на Рочестера за то, что тот сам не предложил ему какой-нибудь спасительной правдоподобной истории.

– А во-вторых?

– А во-вторых, сэр Ричард сейчас окончательно убедил меня, что, пока он занимает место шерифа Ноттингемшира, мне по-прежнему не добраться до графа Хантингтона! И совершенно напрасно он отказался от помощи Рочестера, слишком поздно вспомнив о ней, когда я уже не дал ему воспользоваться этой помощью!

– Поздно вспомнил о чем? – насторожился Бэллон.

– О том, что он мог устроить разбирательство дела, на котором и Рочестер, и я дали бы ему объяснения. Если бы сэр Ричард с этого начал, вместо того чтобы тешить нас россказнями о нынешних нравах в Веардруне, он мог бы выйти сухим из воды. Предоставил бы Рочестеру, который, конечно, обо всем догадался, раз сделал сэру Ричарду подобное предложение, самому выяснять со мной отношения. И тогда дело кончилось бы не в мою пользу. А сэр Ричард пошел на поводу у самодовольства, и выигрыш остался за мной.

Бэллон выслушал то, что он говорил, и посмотрел на него с явным непониманием:

– Гай, ты сбил меня с толку! Из того, что ты сейчас сказал, я услышал каждое слово, но не нашел смысла ни в одном из них!

– Правда? – и по губам Гая пробежала тонкая, едва уловимая улыбка. – Смысл заключается в том, что ты, как и наш шериф, не заметил, что я подал жалобу одновременно с тем, как возникла ее причина.

– Так вся эта история – дело твоих рук? – спросил Бэллон, прозревая истину. – С самого начала?!

– Конечно! – усмехнулся Гай. – Признаюсь, моим людям пришлось изрядно порыскать, чтобы найти кого-нибудь из бывших стрелков вольного Шервуда, который обосновался именно в Ноттингемшире! А когда они нашли этого Дикона, остальное не составляло труда. Мой слуга постучался в его дом, притворился, будто сбежал от меня, рассказал то, что я сам сочинил для него, и ему дали приют. Все! Дикон попался в мою ловушку, дальнейшее – дело ратников: нагрянуть в дом, схватить хозяина и не заметить, как сбежала его жена. Потянуть время, чтобы дать ей добраться до владений Рочестера, в которых полно соратников по Шервуду, после чего очень неспешно двигаться по ночной дороге.

– Подожди! Но ведь твоего слугу, который выдавал себя за беглого виллана, убили твои же ратники! – воскликнул Бэллон.

Его мгновенно обожгло взглядом темных глаз Гая.

– И что? – холодно осведомился Гай, в упор глядя на Бэллона. – Если бы он остался жив и дело дошло до разбирательства, как я мог быть уверен, что он не поддался бы слабости и не стал свидетельствовать против меня самого? Тогда бы я, а не шериф, оказался в дураках. А я не люблю проигрывать, Брайан, особенно когда сражение даже не началось! Кстати, ни одного ратника из моей дружины там не было. Я нанял других людей, потому и сказал тебе, что Рочестера никто не узнал. Его попросту некому было узнать.

– Это были наемники? – откровенно удивился Бэллон. – Зачем такие изыски, когда у тебя есть свои ратники?

Гай глубоко вздохнул и долго раздумывал над ответом.

– Моя дружина охраняет меня и мой замок. Если я начну использовать своих ратников в делах подобного рода, они быстро превратятся в банду наемников, схожих с теми, которых я подыскал для поимки Дикона. Я не желаю лишиться дружины, в преданности которой уверен.

– Окажись, что граф Хантингтон переменился и не стал бы вступаться за того, кто был с ним в Шервуде, ты отпустил бы этого Дикона восвояси? – вдруг спросил Бэллон.

– Разумеется нет. Я бы расправился с ним точно так же, как с предавшим меня оруженосцем, а после приложил бы все усилия к тому, чтобы подробности гибели Дикона разошлись по Средним землям и от всеобщего уважения к Рочестеру не осталось бы ни капли, – Гай бросил взгляд на Бэллона и улыбнулся с чувством превосходства. – Так или иначе, мой дорогой Брайан, я бы достиг нужной цели. И я достиг ее, как видишь!

За разговором они добрались до развилки, где их пути расходились. Гай осадил коня, и Бэллон, повинуясь его жесту, сделал то же самое.

– Ты обмолвился, что твое сражение с Рочестером еще не началось. Что ты задумал? – прямо спросил Бэллон, впившись взглядом в лицо Гая.

– Помнишь, Брайан, как несколько лет назад ты убеждал меня в том, что граф Хантингтон стал недосягаем для меня? А я тебе тогда ответил, что просто время моего удара еще не настало. Помнишь? – вместо ответа спросил Гай.

– И сейчас ты решил, что твой час пришел? – медленно проговорил Бэллон, и Гай ответил ему безмолвным утвердительным кивком. – Значит, ты действительно хочешь затеять войну с графом Хантингтоном?

– Она никогда не была закончена. Ты поможешь мне, Брайан?

Бэллон был уже не тот юноша, который соглашался на все только потому, что его просил об этом Гай Гисборн. И сейчас он задумался и долго молчал, потом нехотя пожал плечами.

– При всей нашей дружбе, Гай, граф Роберт вызывает у меня уважение, а не враждебные чувства. Он сильный и опасный противник. Ради чего мне ввязываться в ваши с ним игры?

– Например, ради половинной доли в доходах от всех его владений, которую я буду тебе выплачивать до замужества его наследницы, – невозмутимо ответил Гай и приподнял бровь, заметив в глазах Бэллона недоумение.

– По какому же праву ты собираешься распоряжаться владениями Рочестера?

– По праву опекуна его единственной дочери и наследницы. Если граф Роберт покинет этот мир до того, как его дочь вырастет и выйдет замуж, она станет королевской воспитанницей. А король Иоанн достаточно расположен ко мне, чтобы я смог выпросить у него опекунские права над малолетней графиней Хантингтон.

– Вот как! – протянул Бэллон, уяснив наконец практическую сторону замысла друга. – Значит, ты решил не только воевать с графом, но и добраться до его наследницы! И что станется с девочкой под твоей опекой? По недогляду слуг попадет под копыта лошади, выпадет из окна или скончается от внезапной болезни?

Гай даже развеселился от таких предположений.

– Брайан, ты действительно представляешь меня чудовищным злодеем? Все не так мрачно, как ты сейчас вообразил! Из маленькой леди Рочестер получится отличная супруга для моего сына, и твой племянник станет следующим графом Хантингтоном!

– Бог ты мой, Гай! – только и смог вымолвить в ответ Бэллон, когда понял, как далеко простираются его планы. – Пока не буду допытываться, почему ты рассуждаешь так, словно отца девочки уже сейчас нет в живых, но вспомни, что у нее и мать есть. А у графини Марианны очень решительный и неукротимый нрав! Как ты собираешься справиться с ней? Ведь она всеми силами будет препятствовать осуществлению твоих замыслов.

– Графиня Марианна? – и по губам Гая пробежала одновременно и горькая и злая улыбка. – Что ж, ей придется самой усмирить свой нрав, если она захочет, чтобы с ее дочерью обращались по-доброму! Достаточно единственного примера дурного обращения, и леди Марианна немедленно проявит благоразумие, сменив гнев на милость.

– Значит, дочь – для сына, а мать – для тебя? Так? – Бэллон угрюмо усмехнулся. – Не зря покойная бедняжка Беатрис жаловалась мне на твою откровенную неприязнь к ней!

– Твоя сестра подвела меня, Брайан, – жестко ответил Гай.

Его глаза угрожающе сузились, словно нелюбимая, презираемая жена вновь предстала перед ним и трепетала в страхе, который стал для нее обычным состоянием на все годы супружества вплоть до могилы, куда она наконец сошла. Только этот поступок Беатрис – умереть и освободить его от ненавистного брака – вызывал у Гая некоторую снисходительность к памяти усопшей жены. За сына, которого родила Беатрис, он не был ей благодарен. Время от времени навещая незаконнорожденного сына, Гай с горечью убеждался, что бастард превосходит наследника. Будь его воля, он поменял бы их местами! Но обычай есть обычай, и никто не смеет его нарушать.

– Так ты согласен помочь мне? – повторил Гай.

Бэллон покрутил плетью, думая, что сказать в ответ. Конечно, состояние, которое сильно уменьшилось, надо пополнить, и предложение Гая было щедрым и весьма заманчивым. Но ему не все нравилось в планах друга, и, понимая, что для осуществления этих планов тому нужна помощь, он решил выдвинуть свои условия.

– Я соглашусь, если из твоих замыслов исчезнет само имя леди Марианны, – твердо сказал он.

Гай, прикрыв глаза, выслушал требование Бэллона и медленно покачал головой в знак отказа:

– Нет, Брайан. Она нужна мне: я хочу отобрать у него все. Титул, земли, дочь, жену. Если она останется с ним, моя победа не то что не будет полной – ее вообще не будет. Заполучив все, но не леди Марианну, я буду считать, что потерпел поражение.

– Ты просто одержим этой женщиной и хочешь получить ее для себя, – с усмешкой заметил Бэллон, – но я тоже не забыл, как из-под ее ножа текла кровь по шее моей сестры.

Гай устало поморщился и с досадой сказал:

– Брайан, ты же видел собственными глазами, что на Беатрис не было ни единой царапины! Я устал повторять тебе, что леди Марианна нанесла порез себе, чтобы вид крови убедил меня в серьезности ее угрозы. Жаль, что в тот день я слишком поздно это сообразил.

– Мне все равно, что она сделала! – с яростью ответил Бэллон. – Она угрожала моей сестре, и этого достаточно, чтобы я настаивал на своем условии: исключи леди Марианну из своих планов, и я твой!

– Нет, – повторил Гай с прежней непреклонностью. – Нет, Брайан. А ты лучше прямо сейчас посчитай, сколько денег притечет в твои сундуки за те годы, пока дочь Рочестера не вступит в брачный возраст. Я же обещаю тебе не торопиться с женитьбой сына на ней, пока она не достигнет пятнадцати или шестнадцати лет. Посчитай и реши, стоит твоя слепая нелюбовь к леди Марианне таких доходов или нет. Твоя сестра давно в могиле, ты же неистовствуешь, словно она еще жива и требует отмщения. А мне нужна жена – не просто женщина в постель. И я хочу наконец получить ту, которую Рочестер отобрал у меня!

Бэллон шумно вздохнул.

– Скажи, Гай, что вы все нашли в этой женщине, что ни ты, ни Ричард Ли не в силах забыть ее столько лет?!

Ответ на свой вопрос он ждал напрасно. Гай молча смотрел вдаль, вскинув голову и прищурив глаза.

– Еще раз спрашиваю: ты согласен помочь мне?

После короткого раздумья Бэллон покивал головой:

– Да. И теперь расскажи мне, как ты намерен совладать с графом Хантингтоном. Он, конечно, не в милости у короля Иоанна, раз сложил с себя полномочия наместника Средних земель, но король все же отпустил его из Лондона с миром. Покойный король Ричард благоволил ему, и королю Иоанну тоже не нашлось, в чем упрекнуть графа за три года службы наместником во время его правления. Не забудь и про родственные связи графа. А они таковы, что Иоанна, покусись он на свободу и жизнь графа, ожидает сопротивление половины его окружения!

Гай улыбнулся самой неопределенной улыбкой:

– Да, король Ричард благоволил ему. Пожалуй, единственный из королей, у кого Рочестеры не вызывали сильного раздражения. Но, как ты верно заметил, Ричард умер. А король Иоанн, если получит достаточный повод для недовольства Рочестером, обрушит на него свой гнев не задумываясь. И этот гнев должен быть настолько силен, чтобы графа Хантингтона не смогло спасти заступничество влиятельных родственников и друзей. Но при нашем нынешнем шерифе, Брайан, мне до Рочестера не добраться! Впрочем, ведь и Ричард Ли смертен, как все люди. Если с ним что-нибудь случится, то может оказаться, что новый шериф Ноттингемшира уже не будет так расположен к Рочестеру, как прежний.

Они обменялись мгновенными взглядами. Бэллон хорошо изучил своего друга и учителя, переняв от него и сдержанность чувств, и упорство в достижении цели, и жестокую беспринципность, спаянную с холодным расчетом. Он понял, что Гай только что вынес Ричарду Ли приговор. И хотя Гай не обладал и сотой долей той власти, которой пользовался до возвращения короля Ричарда, Бэллон не сомневался, что нынешний шериф Ноттингемшира обречен.

– Что может случиться с Ричардом Ли? – попытался уточнить Бэллон.

– Откуда мне знать? – холодно возразил Гай. – У тебя у самого богатая фантазия, которую ты совсем недавно выказал. Выпасть из окна, ты говорил? Это вряд ли! Телом он крепок, до старости ему далеко. Но судьба может оказаться прихотлива и капризна, превратив любую случайность в роковую. Мне пора, Брайан.

– Когда мы увидимся вновь?

– Не знаю. Завтра я отправляюсь в Лондон изъявить почтение королю. Если он последует в Нормандию, как собирался, я буду его сопровождать.

– Но как долго ты намерен пробыть в королевской свите? – настойчиво спрашивал Бэллон, чтобы понять, правильно ли он истолковал недомолвки и намеки Гая.

Тот усмехнулся неожиданно жестокой усмешкой и посмотрел Бэллону прямо в глаза. Ох, какой взгляд! Бэллон невольно склонил голову, прячась от узких черных щелей, в которые сейчас превратились глаза его друга.

– А вот это, Брайан, будет зависеть только от тебя! – тихо, отделяя одно слово от другого, произнес Гай. – Помни лишь о том, что медлить не в твоих интересах. Я в милости у короля Иоанна, но и сэр Ричард тоже не в опале.

– А эта твоя жалоба, от которой ты сегодня отказался, – она не годится для того, чтобы принести ее на суд короля? – неуверенно спросил Бэллон.

– Годится! – и плечи Гая затряслись от беззвучного смеха. – Годится, если я хочу насмешить Иоанна, позабавить Рочестера и потерпеть поражение. Сам подумай, Брайан, дело стоит того, чтобы выносить его на рассмотрение короля?

Он с усмешкой посмотрел на Бэллона, и тот по глазам Гая понял, что уклониться от неприятного поручения, в выполнении которого и заключалась вся его помощь, не получится. Убедившись, что Бэллон понял все правильно, Гай обменялся с ним рукопожатием и, велев своим ратникам продолжать путь, ударил плетью коня. Тот осел на задние ноги и сорвался в галоп.

Бэллон еще некоторое время удерживал лошадь, задумчиво глядя вслед Гаю, пока он не скрылся за поворотом вместе со своим отрядом. Потом и Бэллон пришпорил коня, и развилка дорог опустела. Лишь на примятой траве чернели комья взрыхленной копытами земли.

Глава пятая

Отец Тук неторопливо спускался по лестнице в сад. Опираясь на перила и угадывая ногой следующую ступеньку, он любовался видом моря, простиравшегося до горизонта. По темно-синей равнине катились белые буруны, набирая силу по мере приближения к берегу. Отец Тук не мог видеть, как волны разбиваются о скалу, из которой вырастал Веардрун, но слышал их рокот и шорох крупной гальки, увлекаемой по морскому дну откатывающейся от берега водой. Священник спустился еще на несколько ступеней, и море скрылось за замковой стеной. Теперь доступными его взгляду остались только такие же бездонные, как морские, глубины весеннего неба. В саду яркими красками полыхали цветущие кусты роз. Темно-зеленый плющ – суровый страж беспечных красавиц роз – густо оплетал часть стены, смягчая слепящий поток солнечных лучей, заливавших сад Веардруна. В тени, отбрасываемой стеной, отец Тук увидел хозяина замка.

Робин сидел в кресле, к нему на колени забралась Гвендолен, и со стороны могло показаться, что отец и дочь молча смотрят друг другу в глаза, играя в детскую игру «кто кого переглядит». Но Робин вдруг улыбнулся и легонько шлепнул дочь:

– Гвен, сколько раз мне надо предупреждать тебя?

Гвендолен обиженно выпятила губу, но в ее глазах запрыгали лукавые смешинки. Она исподтишка снова заглянула в глаза отца, на мгновение зажмурилась и затрясла головой:

– Все, отец, все! Больше не буду, не сердись!

Робин рассмеялся и ссадил ее с колен.

– Обучаешь ее вашим тайным знаниям? – догадался отец Тук и неодобрительно поджал губы. – Надо ли?

– Она все равно ими обладает как наша с Марианной дочь, – спокойно возразил Робин, – поэтому должна научиться пользоваться ими и управлять властью, которую они дают.

Отец Тук всем своим видом выразил большое сомнение в правоте Робина и, не сдержав любопытство, спросил:

– И что, ты нашел в ней способную ученицу?

– Слишком способную и не очень послушную, – ответил Робин и, улыбнувшись, предложил: – Можешь сам убедиться, если желаешь. Только будь настороже!

– Ну-ка, ну-ка! – добродушно проворчал отец Тук, усаживаясь на траву и подзывая к себе девочку.

Гвендолен с готовностью вскарабкалась ему на колени, ухватилась за запястья отца Тука и, став необыкновенно серьезной и сосредоточенной, устремила взгляд вглубь его глаз.

– Стой, проказница! – вдруг вскрикнул отец Тук и, поспешно закрыв глаза, оттолкнул девочку.

Гвендолен звонко расхохоталась и убежала к стоявшим поодаль качелям. Забравшись на них, она принялась раскачиваться, стараясь взлететь как можно выше.

– Ох, какая воля! – с удивлением сказал отец Тук, проводя ладонью по лицу, и, посмотрев на Робина, признался: – Я с трудом вырвался от нее!

– А куда она заглянула? – с улыбкой поинтересовался Робин.

– Полюбопытствовала, чем я занимался вчера, – нехотя ответил отец Тук.

– И чем же? – посмеиваясь, спросил Робин.

– Молитвами! – отрезал священник и, покосившись в сторону Гвендолен, буркнул: – Так и объясни своей наследнице, если станет расспрашивать о том, что ей удалось подглядеть!

– Я ведь предупреждал тебя! Она любопытна и пока еще по-детски очарована властью, которую ей дают знания Посвященных, – рассмеялся Робин и, откинув голову на спинку кресла, закрыл глаза, подставив лицо солнечным лучам, потеснившим тень.

– Что, сын мой, истомился взаперти? – проницательно заметил отец Тук, не сводя с Робина любящего отеческого взгляда. – Вижу, как тебе не терпится оказаться за пределами Веардруна.

Не открывая глаз, Робин улыбнулся в ответ:

– Угадал, святой отец! Мне до смерти наскучило любоваться на стены Веардруна уже целый месяц!

– Положим, не месяц, а гораздо меньше, – добродушно проворчал отец Тук. – И если говорить откровенно, то тебя тяготят не стены собственного замка. Ведь ты не однажды покидал Веардрун, но как граф Хантингтон. А твое сердце томится по вольным прогулкам, от которых ты вынужден воздерживаться, пока твоя рана не зажила полностью.

– Именно! – усмехнулся Робин. – Такое понимание моей души делает тебе честь, мой добрый пастырь!

Отец Тук рассмеялся. Его взгляд скользнул по наложенной на груди Робина повязке, которая была видна из-под тонкой ткани рубашки. Губы священника невольно поджались, выражая сочувствие.

– Как твое здоровье, сын мой? – заботливо спросил он.

Робин глубоко вздохнул, открыл глаза и бросил на отца Тука насмешливый взгляд.

– Ужасно, святой отец! Просто ужасно! Общая заботливость меня прямо-таки угнетает. Иной раз кажется, что все сговорились свести меня с ума чрезмерным вниманием к моему здоровью! Стоит мне подойди к конюшне, как тут же рядом оказывается Эдрик или Вилл, чтобы силой вернуть меня в постель, если я вдруг соберусь оседлать Воина!

Гвендолен надоело качаться, и она, не дожидаясь, пока качели замедлят разбег, бесстрашно спрыгнула вниз. Отец Тук даже подскочил на траве и едва удержал испуганный возглас. Робин остался спокоен, только по его ресницам невольно пробежал легкий трепет.

– Гвен, я ведь уже говорил тебе, чтобы ты не спрыгивала с качелей вот так, – сказал он довольно строгим тоном, когда дочь подбежала к нему и забралась Робину на колени. – Еще один раз, и я обо всем расскажу матушке, а она тебе задаст!

– Матушка? – и Гвендолен рассмеялась, отмахнувшись от угрозы отца. – Матушка мне ничего не скажет, потому что она вчера сама точно так же спрыгнула с качелей! А когда тетушка Элен стала бранить ее, матушка только смеялась в ответ. А ты, отец? Ты же всегда спрыгиваешь с Воина почти на полном скаку!

Робин обескураженно хмыкнул, чем вызвал у отца Тука ироничный смешок. Гвендолен покосилась на священника и нетерпеливо захлопала ладошками по рукам Робина:

– Пусти, отец! Я хочу сорвать розу!

Отец Тук с улыбкой посмотрел ей вслед, когда она решительно направилась к розовым кустам, ощетинившимся острыми шипами.

– Знаешь, Робин, когда ты сейчас выговаривал ей за прыжки с качелей, мне казалось, что ты упрекаешь себя самого! Помню, Эллен, когда родилась Гвен, в шутку сказала, что ты, даже если бы хотел, не смог бы отказаться от того, что она – твоя дочь. А чем старше она становится, тем больше походит на тебя.

Робин молча наблюдал, как Гвендолен воюет с розовыми кустами, так что они ходуном ходили под ее натиском.

– Нет, святой отец, – возразил он, неохотно отводя взгляд от дочери, – приглядись к ней внимательнее! У Гвен улыбка Марианны, ее взгляд, тот же жест, которым она поправляет волосы. Она уже задорна и грациозна, как настоящая женщина, моя маленькая Гвен! Поживи в Веардруне подольше, и ты не сможешь с такой уверенностью утверждать, что Гвендолен похожа прежде всего на меня и лишь отчасти на Марианну.

Робин помолчал, улыбнулся детской улыбкой, совершенно ему не свойственной, и признался голосом, который проник в самую душу отца Тука:

– Так странно и так захватывающе с каждым днем обнаруживать в ней все больше черт и привычек от нас обоих!

Отец Тук, склонив голову на плечо, любовался Робином, как отец любовался бы сыном. Какая досада, что король Иоанн не сумел совладать с неприязнью к нему и вынудил графа Хантингтона отказаться от обязанностей наместника Средних земель! Под его управлением Средние земли процветали, приносили в казну короны изрядный доход, и притом не в ущерб доходам жителей края. Наместника чтили за справедливость, любили за то, что он был великодушен и не допускал неоправданной жестокости. Даже те, кто испытал на себе его строгость, не смели обвинять его в чрезмерности или предвзятости. Несколько лет – пять при короле Ричарде и почти три года при Иоанне – воля графа Хантингтона была законом для Средних земель. Власть наместника чтили больше королевской, хоть он и представлял короля. Но, желал того Робин или нет, он затмил собой Иоанна. Имя Рочестера, действительно, стало значить в Средних землях больше имени короля, и не это ли послужило поводом для немилости, проявленной Иоанном? Священник мог только догадываться, понимая, что Робин не откроет ему истины: и знать ее опасно, и говорить о ней вслух опасно не менее.

– Скажи, сын мой, ты счастлив? – тихо спросил отец Тук, не сводя глаз с Робина, который был глубоко погружен в какие-то раздумья.

Услышав вопрос, Робин очнулся, и на его губах появилась легкая улыбка.

– Если ты спрашиваешь, сильно ли я огорчен решением Иоанна отказаться от моих услуг в качестве наместника, то нет, – ответил он, безошибочно угадав мысли отца Тука. – Я ждал этого с первого дня воцарения Иоанна на английском троне. Удивительно другое – то, что он терпел меня так долго! А счастье… Я никогда не находил его во власти распоряжаться людскими судьбами. Я доволен тем, что мне удалось вернуть доброе имя моему роду, счастлив, что мои близкие и друзья больше не подвергаются опасности. Что я больше не вижу затаенной тревоги в глазах Марианны, которую замечал каждый раз, когда она провожала меня в поездки по Шервуду. И дочь! Гвен – это целый мир, отец Тук! У нее, еще маленькой, уже есть свои суждения, взгляды. О характере можно и не упоминать – его хватает с избытком! Я люблю разговаривать с ней, никогда не устаю отвечать на ее вопросы. И знаешь, порой не так-то просто найти ответ!

– Значит, ты забыл Шервуд?

Робин перестал улыбаться, задумался и медленно покачал головой:

– Нет. Шервуд всегда в моем сердце. Иной раз я приезжаю туда, и меня неизменно охватывает чувство, словно я вернулся домой. Никогда не случалось, чтобы я в нем заблудился, забыл хотя бы одну тропинку. И он, Шервуд, не хочет со мной расставаться, не сразу отпускает меня, и я скитаюсь по лесу до тех пор, пока мой Воин не начнет вздыхать, жалуясь на усталость. Тогда Шервуд смягчается и открывает обратный путь: коня он жалеет больше меня! Дни молодости, могилы друзей, воспоминания – и отрадные, и горестные… Нет, слишком многое связано с Шервудом, чтобы я смог забыть о нем, даже если бы он позволил. А он не позволяет!

– Когда ты так говоришь, я все время думаю о том, что ваши знания, оставшиеся в наследство от старых времен, не награда, а скорее проклятие! – в сердцах воскликнул отец Тук.

– Ни то ни другое, – ответил Робин. – Это бремя, которое можно нести легко или согнувшись от тяжести. Нельзя только одного: избавиться от него, не погубив себя!

Некоторое время отец Тук и Робин молчали, каждый думая о своем.

– Тихо стало в Веардруне! – вздохнул отец Тук. – Прежде ни в одном уголке твоей резиденции нельзя было найти покоя! То твои воспитанники затеют турнир так, что звон стоит от мечей и треск от копий! То танцы до полуночи, то серенады под окнами, то охота – и выпрыгиваешь из постели затемно от переклички рожков! А сейчас только птицы щебечут, да и те, кажется, приглушают голоса.

– Тебе не угодишь! – улыбнулся Робин. – Раньше ты жаловался на шум и суету, теперь – на тишину и скуку.

– Куда подевались твои воспитанники и воспитанницы? – спросил священник. – Неужели всех забрала родня, опасаясь, что ты угодил в опалу?

– Так ведь я действительно пребываю в опале, – ответил Робин, пожимая плечами. – Правда, в негласной опале, и знают о ней только Иоанн, я и те, от кого я не смог скрыть положение дел. А юных лордов и леди, которых мне присылали на воспитание, я сам отослал по домам, благо Веардрун перестал быть резиденцией королевского наместника.

– Почему ты их отослал? – встрепенулся отец Тук, встревожившись подтверждением Робина об опале, да еще сделанным таким обыденным тоном, словно ему было не привыкать к королевской немилости.

«А ведь ему действительно не привыкать! – неожиданно подумал отец Тук, вспомнив жизнь Робина. – Он больше лет провел в немилости королей, чем в лучах их благоволения».

– Отослал потому, что захотел пожить в тишине и спокойствии, – ответил Робин, улыбнувшись обезоруживающей улыбкой. – Обязанности наместника и заботы по воспитанию отпрысков знатных семей отнимали много времени и у меня, и у Марианны. А теперь все это время мы с ней можем посвящать друг другу, дочери, друзьям, делам собственных владений. Вот и с тобой я могу посидеть, никуда не торопясь, любуясь розами, а раньше меня хватило бы ровно на пять минут, и то много.

Лицо отца Тука выразило откровенное удивление, заметив которое, Робин негромко рассмеялся:

– Наверное, начинаю стареть, святой отец!

Отец Тук взглянул на Робина, и его губы тронула недоверчивая усмешка. Статный, полный сил, вошедший в расцвет возраста, Робин к тому же казался еще и моложе своих лет. Годы, прошедшие со времен Шервуда, ничуть не изменили его обычной гордой осанки, фамильной уверенности, отличавшей весь его облик. В блестящих темных волосах не было ни единой нити седины.

– Полно! – только и сказал отец Тук. – Сколько тебе исполнится в этом мае? Тридцать пять? Я старше тебя на добрый десяток лет, и то не жалуюсь на возраст!

– Значит, устал, – беззаботно отмахнулся Робин, – хотя ты напрасно улыбаешься! Твои годы и наши разнятся не только количеством, но и тяжестью, и если сравнить одно с другим, то неизвестно, кто из нас окажется старше. Вот и Вилл иной раз ворчит, что у него в дождливые дни ноют старые раны. В любом случае я даже признателен Иоанну за то, что он предоставил меня самому себе.

– Кстати, я встретил в этот приезд столько старых знакомых! Даже тех, кого не видел здесь прежде! – заметил священник.

Робин склонил голову в знак согласия.

– Да, кое-кто из бывших вольных стрелков решил навестить меня. И все, кто приехал, так и остались в Веардруне. Они знают, что я рад принять любого из них, вот и приходят. Едва ли не половина моей дружины была со мной в Шервуде. Но многие, действительно, объявились в Веардруне совсем недавно.

– И почему они вспомнили о твоем приглашении именно сейчас?

– Утверждают, что ратная служба им больше по сердцу, чем ремесло или пахота, – и Робин усмехнулся, – но подозреваю, что, узнав о том, что я перестал быть королевским наместником, они просто решили оказаться поближе ко мне.

– Подумали, что ты стал нуждаться в защите? – с тревогой спросил отец Тук.

– Наверное! – пожав плечами, отозвался Робин.

Отец Тук покачал головой. Лорд Шервуда был по-прежнему любим бывшими воинами вольного леса. Его жизнь, как и раньше, осталась для них главной заботой. Но если бывшие стрелки почувствовали опасность, в которой, по их мнению, оказался Робин, не существовала ли эта опасность на самом деле? Отец Тук вопросительно посмотрел на Робина, но тот не заметил его взгляда. Опасность, беспокоившая сердце отца Тука, была глубоко привычным состоянием для Робина с дней его юности.

– Скажи, сын мой, ты не жалеешь, что твоя жизнь сложилась именно так?

Робин задумчиво вскинул бровь и, помедлив, отрицательно покачал головой:

– Какой смысл в сожалениях? Конечно, я хотел бы предупредить многие печальные события – те, что связаны с отцом, Марианной, Элизабет – женой Вилла. Но что случилось, то уже случилось, и я ничего не могу исправить. Я много терял, но взамен получал от судьбы больше. Нет, святой отец, я не жалею о том, что жил именно так, как жил.

– Похвальное смирение! – одобрительно заметил отец Тук, чем вызвал смешок Робина. Угадав намек, священник обескураженно развел руками: – В жизни не встречал такого человека, как ты! В ком гордыня так легко переходила бы в смирение, а смирение вновь обращалось гордостью!

Обоих отвлек от разговора громкий шелест. Робин оглянулся: Гвендолен выбралась наконец из кустов, торжествующе размахивая большим букетом. Ее ладошки и руки до локтей были исцарапаны острыми шипами, платье кое-где зияло прорехами, а розовые кусты имели такой плачевный вид, словно по ним промчался отряд всадников.

– О! – протянул Робин, оценивая взглядом разгром, учиненный дочерью. – Даже представить себе не могу, как мне влетит от Эдрика. Он будет до зимы жаловаться, что никто в Веардруне не ценит его трудов.

Словно услышав собственное имя, в сад спустился Эдрик. Он тут же обнаружил, что случилось с его любимыми розовыми кустами, внимательно осмотрел каждый и только потом устремил на Робина бесконечно укоризненный и возмущенный взгляд. Робин в ответ улыбнулся и виновато склонил голову перед наставником. Гвендолен, заметив безмолвный обмен взглядами отца и сурового Эдрика, которого она сама побаивалась, встала на защиту Робина. Подбежав к Эдрику, она котенком потерлась щекой о его руку и пожаловалась:

– Я только хотела нарвать букет для матушки! И вот что получилось!

Подняв на Эдрика большие синие глаза, в которых смущение мешалось с лукавством, она положила цветы на траву и протянула вверх исцарапанные ладошки. Вид ее рук, пострадавших от острых шипов, заставил Эдрика сменить гнев на милость и забыть об обиде, причиненной его саду. Не сдержав улыбки, он подхватил Гвендолен на руки, не забыв поднять наломанные ею розы.

– Какая же вы озорница, леди Гвен! – покачивая головой и не сводя любящих глаз с девочки, пожурил ее Эдрик. – Давайте-ка я отнесу вас к матушке. Вы ей цветы подарите, а она ваши ручки полечит!

Гвендолен в ответ поцеловала Эдрика в щеку, и тот просиял.

– Разоренные кусты забыты, а я спасен от упреков! – шепотом сказал Робин отцу Туку, наблюдая за дочерью и наставником. – Вот ведь лисица! Знает, что весь Веардрун готов баловать ее, только дай волю, и пользуется этим без всякого стыда!

– Отец! – крикнула Гвендолен, когда Эдрик понес ее вверх по лестнице на галерею замка. – Передать матушке привет от тебя?!

Робин с улыбкой кивнул ей. Они остались с отцом Туком в саду вдвоем. Тень от стены заметно удлинилась. Ветер, клонивший к земле траву и рябью пробегавший по рубашке Робина, стал прохладнее и резче. Отец Тук зябко повел плечами и посмотрел на Робина, ожидая, что тот предложит покинуть сад. Но Робин, погрузившись в глубокую задумчивость, словно забыл о его присутствии. Его лицо омрачилось тенью какого-то беспокойства, и синие глаза затуманились, уплыли взглядом в неведомую отцу Туку даль.

– Тебя что-то тревожит, сын мой, – тихо сказал отец Тук, наблюдая за Робином. – Ты вот уже неделю то и дело о чем-то задумываешься, и, судя по твоему лицу, мысли твои отнюдь не радостные.

– Ты прав, – нехотя признался Робин. – Меня очень беспокоит смерть Ричарда Ли, святой отец, не дает покоя.

– Удача – капризная госпожа! – вздохнул отец Тук и осенил себя крестным знамением. – Сэру Ричарду следовало помнить, что шериф не должен увлекаться турнирными поединками, уподобившись обычным рыцарям!

– Видишь ли, святой отец, я почему-то уверен, что удача здесь ни при чем, – с усмешкой ответил Робин.

Удивленный отец Тук бросил на него внимательный взгляд.

– Ты сам присутствовал на турнире, когда случилось это несчастье, – сказал он, – и ты же рассказывал, что сэр Ричард упал с коня раньше, чем противник успел поравняться с ним. В чем же ты видишь злой умысел? Кто, кстати, был противником сэра Ричарда в том роковом поединке?

– Брайан де Бэллон, – ответил Робин. – И он, действительно, не успел поравняться с сэром Ричардом, когда тот выпал из седла. В сущности, до поединка у них и дело не дошло. Бэллона можно упрекнуть только в том, что он не сдержал своего коня, и тот жестоко измял копытами сэра Ричарда. Но на это Бэллон резонно возразил, что его лошадь мчалась во весь опор и он просто не успел осадить ее: расстояние было слишком мало. А сэр Ричард умудрился не только упасть с коня, но еще и перевалиться через барьер, разделяющий участников поединков. Прямо под ноги коню Бэллона!

– Почему сэр Ричард упал с лошади? Ведь он был прославленным турнирным бойцом, отличным всадником. Сбрую осматривали? – неожиданно спросил отец Тук.

– Осматривали. Оборвалось путлище, и как раз то, что было со стороны барьера. Сэр Ричард, лишившись опоры на стремя, потерял равновесие, а лошадь была на полном скаку. Но конюший уверял, что перед тем как коня подвели к сэру Ричарду, он проверил надежность сбруи и не нашел в ней ни одного изъяна.

– А сам сэр Ричард успел что-нибудь сказать?

Робин отрицательно покачал головой.

– Он скончался ночью, так и не придя в себя. Раны были настолько тяжелые, что еще удивительно, что он прожил столько времени, а не умер в течение первого же часа после падения!

В глазах отца Тука мелькнуло сочувствие.

– Сэр Ричард был неплохим шерифом, – сказал он с тяжелым вздохом. – Упокой Господь его душу! Кто стал его преемником?

– Известий о том, что король уже назначил нового шерифа Ноттингемшира, я еще не получал, – ответил Робин.

Поднявшись с кресла, он обхватил себя руками и принялся мерить шагами маленькую лужайку, снова глубоко уйдя в свои мысли. Внезапно остановившись, он круто обернулся к отцу Туку и, устремив на него потемневшие глаза, сказал:

– Смерть сэр Ричарда очень похожа на несчастный случай. Очень! Верно?

Получив в ответ от отца Тука подтверждающий кивок, Робин усмехнулся и, запрокинув голову, посмотрел в раскинувшееся над Веардруном небо.

– Но я сердцем чувствую, что к этой смерти – пусть опосредованно, не прямо, но приложил руку… – и, не договорив, Робин замолчал, крепко стиснув зубы, и поморщился, как от боли в застарелой ране.

– Кто же, сын мой?! – не выдержав его молчания, настойчиво спросил отец Тук.

– Гай Гисборн! – раздался звонкий, срывающийся от волнения голос Дэниса.

Отец Тук и Робин одновременно обернулись. Юноша стремительно сбежал по лестнице, едва касаясь рукой перил. Проходя мимо роз, он зацепился рукавом рубашки за острый шип и вполголоса чертыхнулся, вынужденный остановиться, чтобы отцепить тонкую ткань.

– Крестный, в Веардрун приехал Гай Гисборн! – быстро повторил Дэнис, оказавшись рядом с Робином, и в его янтарных глазах вместо обычного оживления было выражение откровенной тревоги. – Он просит о встрече с тобой.

– Гисборн?! – не веря своим ушам, переспросил отец Тук, переводя взгляд с Дэниса на Робина. – Что означает его приезд? Кажется, он редкий гость?

– Более чем! – ответил Робин и недобро усмехнулся краешком рта. – Последний раз он был в Веардруне за два года до смерти отца. С тех пор как я вернулся в Веардрун, мы с ним почти не встречались. Мне, как наместнику, он был не нужен, а сам он старался лишний раз не показываться мне на глаза.

Не сказав больше ни слова, Робин быстро поднялся по лестнице и прошел почти половину галереи, когда его остановил оклик Дэниса. Замедлив шаг, Робин оглянулся: Дэнис мчался следом за ним, размахивая курткой, которую Робин забыл в саду.

– Надень ее, крестный! – запыхавшись, воскликнул он и протянул куртку Робину. – У тебя сквозь рубашку просвечивает повязка!

По губам Робина пробежала ласковая улыбка, он взял из рук юноши куртку и набросил ее на плечи.

– Спасибо, Дэн, – сказал он, взлохматив Дэнису волосы, – только Гая такой предосторожностью не проведешь. Он первым делом осведомится о моем здоровье! Где он?

– Отец держит его и ратников, с которыми он приехал, между стенами, не пуская их во внутренний двор, – с усмешкой сообщил Дэнис. – Он сказал Гисборну, что будет держать его там до тех пор, пока не станет известно, захочешь ты увидеться с сэром Гаем или откажешь ему в аудиенции.

– А что, с ним много ратников? – спросил Робин, когда они с Дэнисом шли уже по внутренним коридорам, направляясь к главной зале Веардруна.

– Не так много, чтобы наши ратники с ними не справились всего за четверть часа! – задорно ответил Дэнис и пренебрежительно махнул рукой. – Да и если бы это были ратники самого Гисборна, а так они все в доспехах с гербом Ноттингемшира!

Услышав эти слова, Робин резко остановился и, больно сжав плечо Дэниса, развернул его лицом к себе.

– Ты не ошибся, малыш? – тихо спросил он. – Гай приехал в сопровождении ноттингемских ратников?

– Да, крестный, – растерянно ответил Дэнис, оробев под пристальным взглядом Робина, – я и сам удивился! Ведь его собственные ратники в десять раз лучше ноттингемских! – и вдруг догадавшись о значении вопроса, заданного Робином, Дэнис ахнул и прикрыл рот ладонью: – Крестный! Неужели Гисборн?!

Не ответив юноше, Робин ускорил шаг.

– Ступай к отцу, – сказал он, когда они вошли в главную залу. – Передай ему, чтобы он проводил Гая сюда.

И он ласково, но настойчиво подтолкнул Дэниса к дверям.

Главная зала Веардруна была огромной и очень светлой. Робин любил ее – задуманную и построенную таким образом, чтобы даже в хмурые дни в ней было светло. Высокие своды потолков, светло-серые каменные плиты пола, чуть теплее оттенком, но такой же светлый камень стен. Напротив друг друга в двух противоположных стенах протянулись двойные ряды окон – больших и высоких внизу, более узких и низких наверху – вдоль каменной галереи, которая вилась вдоль трех стен, а от четвертой ниспадала вниз широкой лестницей. В этой зале устраивались праздничные обеды с музыкой и танцами, в ней же Робин вершил суд, а раньше, пока он был наместником, ее очень любили юные воспитанники и воспитанницы графа Хантингтона. Оконные ниши позволяли укрыться от остальных, оставаясь при этом в обществе, но в то же время и поделиться секретом, и договориться о свидании, и даже сорвать поцелуй с нежных губ. И тут же у одного окна шел горячий спор, у другого слышались перезвоны лютни и пение, у третьего – смех или нежный шепот. Сейчас зала была совершенно пуста и потому казалась еще светлее и больше в размерах.

Робин окунулся в теплое свечение солнечных лучей, пронизавших всю залу от стены до стены, и медленно подошел к массивному креслу из резного дуба. Кресло господина Веардруна, которое Робин помнил столько, сколько помнил себя самого. Оно стояло на небольшом возвышении. За ним на стене было растянуто большое полотнище из шелка лазурного цвета с вышитым на нем белым единорогом. Никто, кроме главы рода Рочестеров, не был вправе занимать это кресло, даже примоститься на краешек сиденья или подлокотник. Однажды сэр Рейнолд, захватив Веардрун, с гордостью водрузился на него, но через минуту встал под устремленным на него взглядом Робина. Он тогда был ранен и связан, но даже таким внушал опасение сэру Рейнолду, и тот расхаживал по зале, стараясь держаться подальше как от юного графа Хантингтона, так и от кресла хозяина Веардруна. Робин вспомнил, как шериф то и дело наступал на полотнище с гербом Рочестеров, которое сорвали и бросили на пол. Не сдержав гнева, он тогда громко сказал:

– Не смейте топтать герб моего рода!

Робин усмехнулся, вспомнив, как нога шерифа, готовая вновь опуститься на лазурное полотно, зависла в воздухе, и сэр Рейнолд стал походить на аиста, поджавшего под себя лапу. Ему тогда дорого обошлись и гневный окрик, и последовавший за ним смех: шериф приказал ратникам избить его, и те с готовностью исполнили приказ. Но стоило им отступить от упавшего на пол Робина, как он снова поднялся на ноги, высоко поднял голову и гордо расправил плечи. И, стоя именно так, он выслушал рассказ шерифа о том, как был оклеветан, предан и убит отец Робина, граф Альрик, и что ждет его самого.

Глубоко вздохнув, Робин провел ладонью по лицу, отгоняя призраки прошлого. Скрестив руки на груди, выпрямившись и застыв, как в преддверии битвы, он встал перед креслом, устремив на двери холодный взгляд.

Послышался гулкий звук приближающихся чеканных шагов, двери распахнулись, и в залу вошел Гай в сопровождении Вилла. Столкнувшись с ледяным взглядом Робина, Гай невольно замедлил поступь и остановился напротив него, сохранив между ними расстояние в несколько шагов. Минуту они молча смотрели в глаза друг другу. Потом Робин, по-прежнему храня молчание, указал Гаю на одно из кресел, что стояли напротив. Не спуская с Робина глаз, Гай отстегнул с плеча плащ, небрежно бросил его на подлокотник указанного ему кресла и остался стоять, так же как и Робин.

– Приветствую вас, ваша светлость, и благодарю за то, что не отказали мне во встрече! – прозвучал в полной тишине его голос. – Как вы себя чувствуете? Рана зажила? Я вижу, вы все еще с некоторой неловкостью держите левую руку.

С легкой усмешкой Гай вздернул подбородок, указав на плечо Робина.

– Только забота о моем здоровье заставила тебя проделать такой долгий путь? – спросил Робин, не принимая церемонного тона. – Чересчур трогательно, Гай, чтобы я в это поверил.

– Не только. Я приехал к тебе с визитом вежливости, – ответил Гай, тоже отбросив церемонность. – Полагаю, что ты, как самый знатный вельможа Средних земель, должен первым узнать о том, что король назначил нового шерифа Ноттингемшира.

– Тебя, – и Робин едва заметно кивнул. – Я уже понял. Только ты зря спешил. Мне-то что за дело? Я больше не наместник короля, чтобы ты мне представлялся, заступив в должность шерифа. Ни одно из моих владений в Средних землях даже не граничит с Ноттингемширом, в котором ты получил власть. Я узнал бы о твоем назначении обычным способом без твоего визита.

Робин сел в кресло, положил ногу на ногу и вытянул руки вдоль подлокотников.

– Так зачем ты приехал? – спросил он, продолжая морозить Гая ледяным взглядом посветлевших глаз. – Решил теперь сам возобновить расследование по собственной жалобе на меня?

– Жалобе? – перепросил Гай, тоже усаживаясь в кресло, и, поняв, что Робин имел в виду, рассмеялся и пренебрежительно махнул рукой. – Бог с тобой, Робин! Сдался мне какой-то простолюдин, которого ты удостоил своей дружбы! Ты же сам отлично понял, что вся та история была нужна мне только для того, чтобы узнать, как поступишь ты, и посмотреть, как поведет себя Ричард Ли, оказавшись между тобой и мной.

– Судя по тому, что он умер, его поведение пришлось тебе не по нраву.

– Он сам виноват в своей смерти. Не надо было переоценивать себя и отказываться от твоей помощи, равно как и морочить мне голову глупыми россказнями о том, что ты засел в Веардруне и беспробудно пьешь от огорчения, что перестал быть наместником, изменяешь жене прямо у нее на глазах, да еще и бьешь ее за упреки!

Увидев, как в глазах Робина мелькнуло удивление, Гай довольно рассмеялся:

– Ну, хоть чем-то я смог тебя поразить! Но приехал я, конечно, не ради того, чтобы тешить тебя байками о тебе самом или сокрушаться о гибели никчемного Ричарда Ли.

Робин молчал, ни о чем не спрашивая, и тогда Гай сказал:

– Я приехал, чтобы напомнить тебе о своем обещании, данном на берегу реки в Шервуде в тот вечер, когда ты возвращался в свой лес из Ноттингема, обласканный королем Ричардом. И теперь я употреблю все свои силы, всю обретенную власть на то, чтобы ты вновь оказался вне закона. Но на этот раз, как ты сам понимаешь, уже без всякой надежды на помилование, потому что Иоанн не простит тебя никогда. Помнишь, как ты жил в Шервуде? Вспоминай, Робин, и вспоминай быстрее: тебе понадобятся прежние навыки, когда ты вернешься к жизни, в которой снова будешь вынужден остерегаться даже собственной тени.

Робин выслушал его с непроницаемым лицом и, когда Гай замолчал, не сводя с Робина острого недоброго взгляда, едва уловимо склонил голову:

– Я признателен тебе уже только за то, что ты объявляешь мне войну по всем правилам, а не наносишь удар исподтишка, что тебе всегда было свойственно.

– Ты напрасно относишься к моим словам с таким пренебрежением! – угрожающе нахмурился Гай, отлично уловив легкую усмешку в безупречно вежливом тоне Робина.

Тот лишь глубоко вздохнул и повел взглядом в сторону Вилла, который безмолвно застыл в шаге от кресла Гая. Весь его облик собравшегося и готового к прыжку леопарда выражал намерение защитить брата, если потребуется.

– Оставь нас, Вилл, – негромко сказал Робин и, заметив явное опасение в ответном взгляде Вилла, улыбнулся, успокаивая его, и повторил: – Оставь!

Вилл молча склонил перед ним голову и покинул залу. Но он не стал уходить далеко, а остался возле дверей, сжимая рукоять обнаженного меча, чтобы вернуться по первому зову Робина или при любом звуке, который покажется подозрительным.

После того как двери за Виллом закрылись, Робин долго изучал Гая взглядом, не говоря ни слова. Тот, старательно избегая встречи с глазами Робина, досадовал на себя, испытывая чувство собственной неуместности в этой светлой зале, осененной символом белого единорога. Он физически ощущал на себя взгляд Робина, и то, что в этом взгляде была не враждебность, а какое-то усталое любопытство, еще больше раздражало его. Сам того не заметив, Гай дернул плечом, словно пытался сбросить с себя груз устремленного на него взгляда.

– Скажи, Гай, где исток твоей ненависти ко мне? – раздался негромкий голос Робина, и в нем, как и в глазах хозяина Веардруна, не было даже тени каких-либо чувств.

Гай тяжело повернул голову, посмотрел наконец на Робина и усмехнулся. Сказав то, что собирался сказать, он намеревался сразу покинуть Веардрун. Но враг впервые за многие годы сам предлагал ему доверительный разговор, и Гай не смог устоять перед своим вечным соблазном.

– Что ж, изволь! – ответил он и, вспомнив о тайных силах Робина, тут же потребовал: – Только не вздумай воспользоваться своей магией! Все, о чем ты спрашиваешь, я скажу тебе сам.

Робин усмехнулся и на миг согласно прикрыл веки, но тут же вновь посмотрел на Гая неотступным взглядом. Тот устало провел ладонью по щеке и совершенно обыденным голосом попросил:

– Дай мне хотя бы глоток воды. Твой брат готов был держать меня на солнцепеке вечность, пока не убедился, что ты не отдал приказ выставить меня из Веардруна, не пожелав увидеться со мной.

Робин молча поднял руку, и по лестнице немедленно спустился слуга, подошел к нему и, почтительно склонившись, выслушал распоряжения, отданные вполголоса. Слуга исчез из залы, но через минуту вернулся с кувшином и кубком, поставив их на стол рядом с креслом Гая. Наполнив кубок вином, слуга посмотрел на Робина, безмолвно ожидая других указаний, но Робин едва заметно покачал головой, и слуга исчез так же быстро, как выполнил приказ.

Гай поднес к губам кубок, сделал глоток и одобрительно хмыкнул, оценив изысканный тонкий вкус вина. Он долго молчал, собираясь с мыслями, потом вскинул глаза на Робина, и в них не было обычного выражения непримиримой вражды – одна лишь глубокая грусть.

– Ты ведь умен, наблюдателен, Робин. Я помню тебя таким с детских лет. Поэтому вряд ли ты не заметил, что прежде чем возненавидеть, я любил тебя. Был очарован тобой, когда мы еще были мальчишками, искал твоей дружбы.

Сделанное признание растопило ледяную броню, сковавшую его душу, и дальше Гай говорил горячо, сбивчиво и даже боялся, что Робин его оборвет. Но Робин молчал, не сводя с Гая полных спокойствия и терпения глаз.

– Мой отец, еще не впавший тогда во вражду с твоим отцом, заметил мои попытки завязать с тобой дружбу и посмеялся надо мной. «Ну-ну, – сказал он, – смотри, волчонок, как бы тебе не сломать зубки, пытаясь разгрызть этот орешек. Потешишься, а потом будешь вынужден отступить». Он был прав, но я не поверил ему. Не захотел поверить. Ты, твоя независимость, ореол свободы, который излучал весь твой облик, твоя улыбка, смех, голос – все очаровывало меня в тебе и притягивало, словно ночной огонь мотылька! Ты не отталкивал меня, но и не выделял среди других, кто тебя окружал. А таких было много! Я же не хотел быть одним из них, но при любой попытке приблизиться к тебе ты тут же отстранялся и держал меня поодаль, на расстоянии вытянутой руки. Это было нестерпимо! Особенно в сравнении с твоим отношением к брату-бастарду, с которым вы были неразлучны, словно он был равным тебе. Но все равно я любил тебя, и для меня не было большей отрады, чем твое общество, пусть даже так, в отдалении. Чем старше мы становились, тем больше ты притягивал меня. Легкость, с которой ты овладевал воинским искусством, верховой ездой, языками, книжными науками, восхищала меня и очаровывала еще больше. Не поверишь, я даже пытался изучать медицину, когда понял, что она тебя увлекает! Ох, как я рассмешил тогда отца! Он втолковывал мне, что ты сам выбираешь друзей и если ты не выбрал меня, то все мои усилия напрасны. А я по-прежнему не верил ему.

Гай грустно усмехнулся и посмотрел в серебристую глубь кубка через мерцавшую в нем светлую влагу вина.

– Все изменилось, когда открытая вражда окончательно развела наших отцов. Ворота Веардруна закрылись для моего отца, а значит, и для меня. Я страдал от невозможности видеть тебя, как, наверное, не страдал бы от разлуки с возлюбленной! Прошло два года, потом случились те роковые события, когда мой отец и твой погибли в поединке друг с другом, а Веардрун пал под натиском войска сэра Рейнолда, ставшего моим опекуном. Сэр Рейнолд рассказал мне, как при штурме Веардруна ты отражал атаку за атакой, как ты дерзил ему – избитый и раненый, когда он угрожал тебе смертью под пытками. А потом он со злостью рассказывал, как ты раз за разом избегал ловушек убийц, которых он послал по твоим следам. Он неистовствовал, а я восхищался тобой и пытался представить себя на твоем месте. Смог бы и я с такой же честью и отвагой выходить из испытаний, которые выпадали на твою долю? Тогда не знал и сейчас не знаю. И вот наконец сэр Рейнолд получил известие о том, что тебя все-таки удалось убить. Он ликовал, а я оплакивал тебя, оплакивал с большим отчаянием, чем отца.

Гай глубоко вздохнул, откинул голову на спинку кресла и задумчиво прищурился, вспоминая:

– О тебе начали забывать, но я тебя помнил неустанно, и моя боль при мысли о твоей гибели не утихала даже в малости. Как-то раз, заблудившись в лесах, я оказался в селении, о существовании которого прежде не ведал. Локсли – так назвала его девица, которую я окликнул. У меня не было намерений оставаться там на ночлег, и я собирался всего лишь разузнать дорогу у той же девушки, как вдруг столкнулся с тобой лицом к лицу! Как же я был счастлив тогда снова обрести тебя! Я попросил разрешения навещать тебя, ты согласился, и мне показалось, что я наконец достиг своей самой желанной цели – стал твоим другом и обрел друга в тебе. Но только показалось. Ты всего лишь терпел меня, как я терпел общество твоих друзей – простолюдинов из этого Локсли – и твоего брата, признать которого равным себе противилось все мое существо. А еще я совершенно перестал понимать что-либо в тебе. Тебе не пришлось добиваться высокого титула: он принадлежал тебе по праву рождения. Ты вырос в этом чудесном замке Веардруна, окруженный изяществом и роскошью. Твоему роду – тебе! – по праву принадлежали огромные владения и в Англии, и на континенте, которые загреб под себя сэр Рейнолд. И все это ты потерял, но даже в малости не казался удрученным потерей! Ты, граф, жил, как простой йомен, в окружении низкого люда, не чурался труда землепашца и при этом выглядел так, словно был полностью доволен своей судьбой. Но твое главное свойство осталось при тебе – его никто не смог отобрать. Где бы ты ни был, в Веардруне или в Локсли, – как же ты притягивал к себе людей! Ты был осязаемо окружен всеобщей любовью, люди были готовы отдать жизнь по одному твоему слову, одному взгляду!

– Та девушка, которую ты расспрашивал, – ты хорошо помнишь ее, Гай? – внезапно оборвал его Робин. – Помнишь, как половиной года позже ты обошелся с ней? Или успел позабыть: так, одна из многих!

Вырванный из воспоминаний, Гай, недолго подумав, с усмешкой сказал:

– Помню! Отчего же не помнить – она была довольно мила, но чересчур молчалива. Скажи она, что не только служит в твоем дому, но и согревает тебе постель, и я бы не то, что не прикоснулся к ней – слова бы ей не сказал! А так… Ты выражал к ней полнейшее безучастие, она предпочла промолчать, и я оказался введен в заблуждение. Но она не вправе упрекать меня, уступив мне по собственной воле. Веришь ли, я ни одну женщину не брал силой, и эта не стала исключением! Да, я строил в отношении нее планы, и они были лестными для простолюдинки, коей она и являлась. Но стоило ей обмолвиться о связи с тобой, и я в ту же секунду отказался и от тех планов, и от нее самой. Ты держал в доме змею и предательницу, Робин, и на этом я буду крепко стоять. Зачем ты напомнил о ней?

– Она попала в беду при твоем участии и отважилась просить тебя о помощи. Ты же прогнал ее, чем навлек на нее еще большее несчастье. Тебе не жаль ее?

– Нет. Ни тогда, ни сейчас. Я выразил ей свои соболезнования, узнав, что случилось, и, полагаю, этого довольно для столь жалкой особы, как она.

Робин хотел было объяснить, где проходит подчас невидимая грань между насилием и доброй волей, но передумал: бесполезно! Гай ничего не понял тогда – не пожелает понять и сейчас: он полностью обелил себя в той давней истории.

Его молчание постепенно вернуло Гая к тому, на чем прервал его Робин, – к тому, что волновало его гораздо сильнее случайно неловкости с простолюдинкой:

– Однажды мы сидели с тобой в лесу у костра, и я, набравшись смелости, подступился к тебе с вопросами о Посвященных Воинах. Я узнал о них совершенно случайно, нечаянно подслушав твой разговор с графом Альриком еще в детстве, когда гостил в Веардруне. То, что я тогда услышал, я не слишком-то понял, но достаточно, чтобы это меня заворожило. Ты не стал отговариваться и отвечал на мои расспросы, хотя я видел, что ты говоришь через силу.

– Потому что я знал, каким будет твой главный вопрос, – сказал Робин.

– Да, – и Гай склонил голову, подтверждая его слова. – Я спросил тебя, могу ли и я пройти обряд посвящения. Ты ответил, что у меня есть задатки, но их недостаточно – нужно быть еще и достойным обряда, сказал, что, если меня сочтут таковым, то призовут. Шли дни, я ждал, но зова не последовало, и я стал искать того, кто принимает решение. Приехал в Ярроу, копался в манускриптах и древних рукописях, пока аббат не сжалился над моими бесплодными поисками. Он предложил свою помощь, я поведал ему, что хочу отыскать, и все оказалось так просто! Я не знал, что аббат был другом твоего отца, что в свое время он подступался с такими же вопросами к графу Альрику, как и я к тебе. Но граф Альрик был более откровенен с аббатом, чем ты со мной. Так я услышал о том, что твой отец возглавлял Посвященных Воинов в Средних землях. Если бы ты остался жив, – аббат, как и все, был уверен в твоей гибели, – то именно ты заступил бы на его место. Я отчетливо запомнил тот день – он стал тем самым днем, когда моя любовь к тебе превратилась в ненависть.

Гай сделал большой глоток вина, и в его глазах вместо грусти появилась клокочущая враждебность.

– И ты возненавидел меня за то, что я отказал тебе в посвящении? – с легкой усмешкой спросил Робин.

Гай в ответ яростно помотал головой:

– Нет! За то, что ты даже не снизошел до признания, что именно ты решаешь, достоин я стать Посвященным Воином или нет! Что ты, признав наличие у меня способностей, не удосужился объяснить, чем же я оказался недостоин, а вынудил ждать, вместо того чтобы сказать сразу, что зова не будет. Почему?!

– Из сострадания к тебе, а отчасти и к себе, – ответил Робин. – Ты спрашивал меня, я тебе отвечал, но при этом ты не понял, что уже одними своими вопросами ты не прошел испытания. Ты хотел власти, которую дают знания и силы Посвященных Воинов, но отринул понимание обязанностей и цели. Если бы я сказал тебе, что я решаю, кто достоин пройти обряд, и я не счел тебя таковым, что бы ты почувствовал и что сделал? Уговорить меня ты не смог бы, а ты бы стал уговаривать. Я не хотел твоего унижения ни для тебя, ни для себя.

– И вместо этого предложил мне ждать неизвестно чего, зная, что все только в твоей власти? – с тихой яростью спросил Гай.

– Я дал тебе время, – спокойно ответил Робин. – Ты мог все обдумать, а обдумав, либо измениться, либо отказаться от желания стать Посвященным.

– Что я должен был обдумать, если ты мне ничего не сказал?! – с негодованием прорычал Гай.

– Я сказал тебе достаточно, но ты не услышал и ничего не вынес из моих слов, – прежним негромким голосом оборвал его Робин.

Минуту они молча смотрели друг на друга. Робин оставался спокойным, а Гай тяжело дышал от гнева. Залпом допив остававшееся в кубке вино, Гай снова наполнил его и, успокоившись, предложил:

– Тогда повтори! Скажи снова, сейчас, что я не понял!

– То, что главное – не власть, а долг и служение. Тебя прельщали тайные силы, но ради чего, Гай? Ради собственной выгоды? Твои способности, подкрепленные знаниями, не принесли бы тебе блага, если ты не усвоил, что важно не только достигнуть цели. Важны и способы, которыми ты ее достигаешь.

– И пусть бы не принесли! – упорствовал Гай. – Тебе-то какая разница, если мы все равно стали врагами?

– Никакой, – ответил Робин. – Ты очень быстро лишился бы и знаний, и сил, направленных исключительно на самого себя. Боги, дарующие силу, не терпят, когда их дар используют не во благо, и беспощадно карают отступника. Если бы я согласился посвятить тебя и совершить над тобой обряд, ты бы недолго тешился властью. Но и я понес бы наказание, а я не имел и не имею права лишить Средние земли своей защиты.

– Защиты от кого? Чье благо для тебя так важно, Робин? Знати, которая и так сильна, а если сильна недостаточно, то пусть подчинится? Черни в селах и городах? Тебе, графу, какое до нее дело? Если бы ты даровал мне знания, мы бы встали с тобой плечом к плечу, и все Средние земли были бы наши! – выкрикивал ему в лицо Гай.

Робин подождал, пока он умолкнет, и спросил:

– Зачем?

Гай даже застыл в кресле от такого вопроса. Серьезно подумав, он пожал плечами:

– Не знаю. Разве стремление к большей власти не естественно?

– Смотря, на что направлена эта власть! – с усмешкой бросил ему Робин. – Ты жаждал ее, но не знал и не знаешь до сих пор, для чего она тебе нужна. Ты так и не смог понять, что подлинная власть – это тяжелое бремя обязанностей, а не сладкий вкус привилегий. Ты хотел силы, но все время забывал о том, что на силу найдется большая сила. Ты до сих пор так ничего и не понял, но продолжаешь неистовствовать в своем заблуждении!

Гай вскинул ладони в знак того, что не хочет дальше вести этот спор.

– Хорошо, оставайся при своем понимании власти. Я с ним не согласен, но это не предмет нашего разговора. Ты спрашивал меня о том, почему я тебя ненавижу, и я продолжу. Ты не пожелал стать моим другом. Робин – малиновка, которая беззаботно поет в зелени деревьев, чаруя всех своим пением, но попробуй ее поймать! И мне надоело охотиться за тобой в поисках твоей дружбы. Я подумал: какого черта? Кто ты такой, Роберт Рочестер, чтобы обладать таким влиянием на людей, на меня? По какому праву тебе дано это очарование, которое манит к тебе и не дает покоя? Господь или древние боги – кто-то из них был милостив к тебе. Ты избежал смерти в Веардруне от руки палача сэра Рейнолда, ушел от его убийц, нашел приют в селении, где все боготворили тебя. Но сумеешь ли ты сохранить прежнее достоинство и свою клятую независимость, если тебя лишить и этого приюта?!

– И тогда ты обратил свой разум, всю свою волю и энергию на то, чтобы, целясь в меня, предать огню селение, оставив без крова тех, кто в нем жил? Обречь их на скитания и лишения? – прозвучал ледяной голос Робина, заставив Гая вздрогнуть.

Он медленно поднял глаза на Робина и презрительно усмехнулся:

– Что мне было за дело до упрямых простолюдинов, которые не пожелали отказаться от тебя и выдать шерифу? Я приходил только за твоей жизнью. А если при этом вместе с тобой решили погибнуть все жители Локсли, сразившись с ратниками шерифа… – и он равнодушно передернул плечами. – Но ты выжил! Выжил и укрылся в Шервуде, где я вновь повстречал тебя через год, на руинах того, что прежде называлось селением Локсли. Помнится, ты нанес мне жестокий удар, воспользовавшись способности Посвященного Воина! Придя в себя и расставшись с тобой, я был охвачен глубокой досадой: ты опять вышел победителем! Но позже, – по губам Гая пробежала жестокая улыбка, – позже меня осенило, как я смогу обратить свое поражение в победу над тобой. Смерть – она так милосердна! А вот жизнь милосердием не страдает. Жизнь вне закона, в лесу, где ты из человека превратишься в дикого зверя. Жизнь с постоянной мыслью о том, что она оборвется на эшафоте, где тебя – благородного графа! – предадут позорной казни. И я решил подарить тебе такую жизнь. Но ты!..

Он, разом утратив пыл, растерянно посмотрел на Робина.

– Ты снова сумел обернуть все иной стороной. Шервудский лес, в котором всегда шалили разбойники, вдруг превратился в неприступную крепость. Горстки разбойников слились, выросли числом и стали подлинным войском: великолепно обученным, хорошо снаряженным и подвластным только одному слову – твоему! Объявленный вне закона, ты из Шервуда диктовал свою волю всем Средним землям, и до тебя было невозможно добраться. Да, ты непревзойденный воин, удача сопутствовала тебе, но дело было в другом. Тебя опять окружала стена всеобщей любви и восхищения, которые росли и ширились, словно круги, расходящиеся по воде. Ты стал героем, кумиром не только для простолюдинов, но и для знати, не только в Средних землях, но едва ли не во всей Англии. При одном твоем имени люди расправляли плечи, в глазах у них появлялся горделивый блеск. Это было отражением твоей гордости – сколько раз я подмечал ее в твоем взгляде! А потом вернулся Ричард, даровал тебе помилование, восстановил в правах, облек доверием, одним махом поднял тебя на вершины власти. И ты опять легко, не прилагая усилий, достиг своей цели, в то время как я той же рукой был низвергнут с этих вершин.

Гай устало замолчал, заслонив лицо рукой. Когда он оторвал ладонь от глаз, то заметил, что Робин смотрит на него со странным сожалением, которое его глубоко уязвило. Но прежде чем с его губ успели слететь язвительные и гневные слова, Робин задал вопрос, повергший его в смятение.

Глава шестая

– Точно так же ты возненавидел и Марианну, когда понял, что никогда не дождешься от нее взаимности?

Лицо Гая исказила болезненная гримаса, и ее имя вырвалось из его груди хриплым клекотом:

– Марианна! – он сделал глубокий вдох и повторил уже тише, медленнее, наслаждаясь звучанием: – Марианна…

Гай обессиленно закрыл глаза, его губы задрожали в беззвучном горьком смехе:

– И здесь не обошлось без тебя! Я добился бы ее. Она ответила бы мне согласием, если бы только ты не встал между нами! – его губы дернулись от боли, в приоткрывшихся глазах полыхнул огонь гнева. – Ты никогда не сможешь понять, чем она для меня была. Наша с тобой война затянулась. Если ты вызывал любовь, то я, словно твое отражение в темном зеркале, навлекал на себя такую же общую ненависть. Но оказалось, что ненавидеть легче, чем быть ненавидимым. Вокруг меня были только лицемерие, ложь, страх, подобострастие. Я начал уставать от этого. Да, меня боялись, одно мое имя вселяло страх, но до чего же я стал одинок! Сначала мне казалось, что я наконец обрел себя самого, став твоим врагом. В поисках твоей дружбы терял себя, а во вражде нащупал почву под ногами, познал себя, примирился с собой. Но моя собственная душа стала напоминать пепелище. И вдруг однажды в эту черную, выжженную дотла пустошь с небес сошел светлый ангел. Сошел, не испугавшись испачкать белые крылья, не побрезговал щедро озарить сиянием царивший вокруг него мрак.

В зале немного потемнело, солнечный свет сгустился, осел из воздуха на пол и расстелился по нему золотистыми пятнами. Поднявшись с кресла, Робин неслышными шагами подошел к окну. Внизу, между внутренней и внешней стеной Веардруна, был разложен большой костер. Вокруг него разомкнутыми полукругами стояли ратники Веардруна и Ноттингемшира. Робин почти не различал выражений их лиц, тем более не мог разобрать слов, которыми они перекидывались. Но настороженность и враждебность этих замерших полукругов были так ощутимы, что Робину показалось, будто в залу проникают тяжелые ядовитые испарения вместо свежего воздуха, в котором обычно мешались соленый запах моря и аромат цветущих лугов. Робин закрыл окно и вернулся, а Гай даже не заметил, что он уходил. Откинув голову на спинку кресла, с затуманившимися глазами, он погрузился памятью в давно минувшие дни и говорил так, словно грезил наяву. Его лицо неузнаваемо преобразилось. Оно помолодело, стало мягким, озарилось светом печальной и нежной улыбки.

– Марианна! Я впервые увидел ее в сентябре. Да, именно в сентябре того года, когда она летом вернулась к отцу из обители, в которой воспитывалась. Она гуляла в лесу, как всегда одна, без охраны. И вдруг появился я с моими ратниками. От неожиданности я остановил свой отряд, а она, напротив, поспешила сесть на лошадь. Но оступилась, подвернула ногу и не упала лишь потому, что ухватилась за поводья. Как сейчас вижу ее глаза: огромные, ясные, серебристые! Она смотрела на меня, и в ее глазах не было страха. Лишь настороженность, не больше. Я спрыгнул с коня и поторопился к ней. Ее глаза словно тянули меня к себе. Она назвала свое имя, я тоже представился, уверенный в том, что вот сейчас ее настороженность сменится страхом или хотя бы испугом. Но нет! Позже я узнал, что она слышала обо мне еще до этой встречи, но моя недобрая слава не была ею принята безусловно на веру. Справедливая, великодушная, светлая – она сама судила о людях, полагаясь только на собственное сердце, а не на молву.

До Фледстана было ближе, чем до моего замка, но я не захотел расставаться с ней так быстро. Я привез ее к себе, отправил гонца к барону Невиллу. Я нес ее на руках и мечтал об одном: держать ее так, слышать ее голос, смотреть в ее глаза до скончания времен! Ее отец приехал к ночи, и до его приезда мне было даровано провести несколько часов возле нее, говорить с ней. Хотя больше говорил я, а она слушала. Как же она умеет слушать! Не из простой вежливости, а с живым интересом к каждому сказанному слову! Я говорил и, если чувствовал, что мои слова почему-то ей неприятны, менял предмет разговора. Лишь бы она продолжала слушать и смотреть на меня своими волшебными сияющими глазами!

Невилл увез ее, отказавшись от ночлега, но из учтивости пригласил меня навестить его и дочь во Фледстане. И я ухватился за это приглашение, хотя отлично понимал, что оно было сделано отнюдь не из расположения ко мне. Я забросил дела и своих владений и всего Ноттингемшира, забыл о тебе с твоим вольным лесом, сэр Рейнолд попрекал меня ленью, но мне было все равно! Я постоянно приезжал во Фледстан, приглашал их в гости к себе, сопровождал ее повсюду, куда бы она с отцом ни отправилась. Лишь бы быть с ней рядом!

Очень быстро я сделал ей предложение. Но она отказала мне, и когда я спросил почему, ответила, что мы с ней слишком разные и не сможем быть счастливы. Не правда ли, какой бесхитростный и не лукавый отказ? Она пленила меня еще больше. Я решил подождать некоторое время, пока Марианна не пресытится прелестями жизни знатного общества, не поймет, что у нее есть только один друг – я, и потом повторить предложение. Но когда она уединилась почти на месяц в Руффорде, охваченном мором, исполняя долг целительницы, я всерьез задумался над ее отказом. Она была права: мы слишком разные, чтобы быть вместе, но остаться при этом каждый самим собой. К тому же она видела во мне только то, что я считал возможным ей показать. Я понимал, что случись любое подтверждение моей злой славы, и она ужаснется тому, что увидит.

Очарованный ее умом, необычным для женщины, откровенными и подчас резкими суждениями, ее свободолюбивым нравом и светлой душой, что я стал бы со всем этим делать, если бы она вышла за меня замуж? Райская птица, которую я запер бы в золотой клетке, требуя подчинения, – она зачахла бы и умолкла навеки. И это в лучшем случае! А если бы дело дошло до ее открытого бунта? Я бы не поручился в том, что удержался бы от рукоприкладства, которое она никогда не простила бы мне! Я все понимал, но ничего не мог поделать с собой. Воюя с тобой, я почти убил себя, – встретив ее, я ожил. И я решил: время есть, отец не торопит ее с замужеством. Я тоже не стану торопиться до тех пор, пока не сумею изменить себя так, чтобы во мне не осталось ничего, что оттолкнуло бы ее от меня, а я сам мог бы принять ее в жены такой, какая она есть, ничего не подавляя в ней.

Выражение лица Гая резко изменилось, губы искривились в злом оскале, он хрипло воскликнул:

– Но вдруг объявился Роджер Лончем! Самое плохое, что я только мог сделать, – привезти его во Фледстан и позволить ему увидеть Марианну! Непростительная оплошность, которую я по глупости совершил. Он вцепился в нее как клещ! Сначала решил сделать своей наложницей, а когда я привел ему все доводы против такого поступка, то никак не ожидал, что он тут же передумает и вознамерится жениться на ней. Она и Лончем! Это было куда губительнее для нее, чем я. Его совершенно не интересовала ее душа. Он хотел лишь обладать ее телом – по закону или нет, для него было все равно. И он ринулся осуществлять свои планы с таким рвением, что я понял: времени у меня столько, сколько есть у него, чтобы получить приказ, которым бы принц повелел барону Невиллу отдать свою дочь Лончему в жены. Она невзлюбила его с первого взгляда, и с каждой их встречей он становился ей еще более неприятен. Но рядом с ней все время был я, и она вышла бы за меня замуж!

Гай посмотрел на Робина, и только теперь в его расширенных глазах проступила лютая ненависть.

– Так я думал. Но я не знал, что к тому времени ты уже заступил мне дорогу! Где, когда вы с ней повстречались?! Такое чувство, что ты шел по лесу, она шла навстречу, вы столкнулись лицом к лицу – и все! Моим надеждам пришел конец!

По едва заметной усмешке Робина он понял, что почти угадал. Задохнувшись от ярости, Гай покачал головой, не сводя с Робина глаз:

– Вот так легко, да? В то время как я с таким трудом пытался стать достойным ее и пробудить в ее сердце любовь, ты, не прикладывая никаких усилий, одним взглядом, парой слов добился ее любви? Когда я понял, что она влюблена, то сразу догадался: это именно ты, никто другой! И не с того дня, когда ты освободил ее от людей Лончема, а раньше, много раньше! Я вспомнил все наши с ней разговоры и понял, что больше всего ее огорчала наша с тобой вражда. Из всего, что я говорил, ей были неприятны именно мои угрозы тебе. До тех пор я снисходительно относился к ее приязни к Шервуду, к вольным стрелкам, к тебе. А ведь она даже не пыталась скрывать эту приязнь от меня! Я твердил себе: она еще юная, ей кружит голову романтика, она добрая и не может не сочувствовать тем, кто терпит лишения. А она просто оказалась такой же, как и ты! Ее суть была одинаковой с твоей, только облечена в женский облик! И, отказывая мне в браке, она стала твоей любовницей, даже не задумываясь об опасности для себя! За что и поплатилась, – мрачно закончил Гай.

В зале повисла мертвая тишина, которую разрезал тихий жесткий голос Робина:

– Как же ты мог так поступить с ней?

Гай криво улыбнулся:

– При чем здесь я? За то, что с ней случилось во Фледстане, спрашивай с Лончема, который теперь расшибает лоб в покаянных молитвах в монастыре.

– При чем здесь ты?! – повысил голос Робин, поймал убегающий взгляд Гая и сковал его. – До сих пор ты говорил правду, а теперь пытаешься солгать. Хочешь обелить себя? Не получится, Гай! Да, ты остался в стороне, но сначала ты выдал ее Лончему, надоумил его, как убить ее отца и свалить вину на меня, а потом подсказал, что бы ты сделал с ней, окажись на его месте. И он все сделал так, как ты и замыслил, – осуществил твою месть, но будто бы сам. Ты действительно считаешь, что не был ни в чем виноват?

– А ты?! – вскинулся Гай. – Ты о чем думал, когда увлек ее за собой?! Что я буду рукоплескать вашему счастью, вытирая слезы умиления? Нет!.. Ты прекрасно понимал, что я обрушу на нее всю силу разочарования и гнева, узнай я о вас. В тот день во Фледстане я бродил по ее разоренным комнатам и нашел твое письмо. В нем не было подписи, но я сразу понял, что его написал ты. Правильное намерение отказаться от нее, достойное восхищения! Хотя она, наверное, так не думала, сочтя твой отказ жестоким. Не сомневаюсь, она не один раз перечитывала твое письмо, даже плакала: чернила местами расплылись. Но ей недолго пришлось лить слезы – не прошло и месяца, как ты передумал.

Так чего же ты ожидал? Когда я узнал, что она собирается уйти к тебе в Шервуд, что меняет покой и благополучие на жизнь, полную опасностей, лишь бы быть рядом с тобой, – да я убил бы вас обоих, если бы смог! Я почитал за счастье просто дотронуться до ее руки, а ты в то же самое время обладал ею, и она стонала под тобой, как похотливая кошка! Я хотел отомстить и отомстил. Видел бы ты свое лицо, когда мой ратник принес ее! У меня было такое же, когда я узнал правду о вас. Так что мы с тобой квиты, Робин!

С трудом сохраняя спокойствие, Робин встал с кресла и, сложив руки на груди, сделал несколько шагов по зале. Гай неотрывно следил за ним взглядом, словно был зачарован его движениями.

– Ты поквитался со мной, – повторил Робин и тяжело усмехнулся. – Тогда зачем ты мне лгал после, уверяя, что приказал своим ратникам охранять Марианну во Фледстане, прекратив тем самым насилие над ней?

– Я не лгал тебе – так оно и было, – хрипло ответил Гай. – Мне стало жаль ее, когда я увидел, в каком она состоянии. Ее попросту замучили бы до смерти, если бы я не отдал тот приказ.

– Ты его и не отдал, и пожалел ее не ты, – с той же усмешкой ответил Робин. – Твои собственные ратники, преданные тебе, как свора псов, оказались милосерднее тебя. Они-то действительно охраняли Марианну, но твоей заслуги в том не было. Ты сам об этом узнал от Лончема, которому его ратники пожаловались на твоих, а он в свой черед предъявил претензии тебе. Но разве ты мог отказаться от прекрасной возможности представить чужое сострадание собственным благородством!

Гай не стал отпираться, лишь пренебрежительно покривил губы:

– Нашел, кого заподозрить в милосердии и сострадании! Оставь эти свойства себе. Они просто неверно поняли мой приказ. Я запретил им прикасаться к ней, а они решили, что мои слова относятся ко всем, а не только к ним. Никто и никогда из моих людей не шел против моей воли – они знают, чем это чревато. Как ты узнал? Лончем впал в откровенность, каясь перед тобой?

– А потом ты выманил Марианну из Шервуда и – беременную – отдал палачу, вытребовав разрешение у шерифа применить к ней пытки, – глухо сказал Робин, оставив без ответа его вопрос.

Гай желчно усмехнулся:

– Сперва поблагодари своего ненаглядного братца. Вообще-то я ждал тебя, рассчитывая, что ты не устоишь перед ее просьбами, сам приедешь уговорить гонца ее брата отправиться с тобой в Шервуд. Но ты не успел вернуться к ней, когда она получила письмо, и твой брат – еще один, угодивший в сети ее очарования, – поддался ей и притащил прямо в засаду.

– Снова лжешь. Ты в тот день раскинул две западни. Одну – попроще – для меня, чтобы я не смог помешать ей уехать, другую – безупречно выверенную – для нее. Тебе была нужна именно она, Гай, чтобы уже шантажом, угрожая ее смертью, достать меня. На то, что вместо нее в собор приеду я, ты рассчитывал далеко не в первую очередь. Зачем ты пытал ее? Ты же знал, что ничего от нее не добьешься.

– Знал, но понадеялся на женскую слабость, а ее в Марианне нет ни на пенни! Я сам до последнего не верил, что она своим упорством доведет дело до пыток.

Робин на миг обернулся и обжег его полными гнева глазами.

– Да, – не стал отпираться Гай, – ты все правильно понял. Едва вернувшись из Лондона в Ноттингем, я узнал, что ты обвенчался с ней и она ждет ребенка – твоего ребенка! Опять у вас все так складно сложилось! Я даже представить себе не мог, что после всего, через что ей пришлось пройти, ты снова приблизишь ее к себе, да еще и женишься. Не думал, что ты окажешься настолько небрезгливым!

– Ты не в первый раз ошибаешься во мне, – ровным тоном ответил Робин.

– Наверное, – с усмешкой согласился Гай, – но, так или иначе, вы снова были вместе, безмятежно счастливы, забыв и думать обо мне! И тогда я вспомнил об этом пресловутом письме и понял, как им воспользоваться. Да, я ждал ее, а не тебя, и я ее получил! А потом я хотел, чтобы она – именно она! – предала тебя и помогла выманить из леса. Я тщательно продумал содержание письма, которое она должна была тебе написать. Простые слова, но ты, сгорая от беспокойства за ее жизнь, ни за что не почувствовал бы ловушки и не избежал бы ее. Ох, как я хотел швырнуть тебе в лицо ее предательство, чтобы ты умер с мыслью о нем! А она, забыв о ребенке, которого носила под сердцем, выбрала преданность тебе и сама вынудила меня отдать ее палачам.

– Вилл виноват в том, что ты взял в плен Марианну, она повинна в том, что ты подверг ее пыткам. Ты себя слышишь, Гай? Невинный агнец, которого все заставляли совершать злодеяния! – тихим смешком отозвался Робин. – Имей же смелость посмотреть в лицо себе самому!

Помолчав, Гай спокойно ответил:

– Пожалуйста! Да, я хотел, чтобы она страдала. Подарив тебе сердце, она стала мне не менее ненавистна, чем ты сам. И когда я не смог заставить ее предать тебя, как иначе я мог утолить свою ненависть, кроме как не видом ее крови? Ох, как твой брат терзался, глядя на ее мучения! Но и я чувствовал себя так, словно пытали меня, а не ее. Ты хотел правды – вот она.

Прекратив хождения, Робин снова сел в кресло и сказал, глядя на Гая глазами, которые выстудил холод, едва разговор коснулся Марианны:

– Твоя любовь страшнее ненависти!

– Тебе не понять меня, – устало вздохнул Гай. – Из нас двоих именно ты получал все, что желал получить. Протягивал руку, брал и шел дальше своей дорогой.

– Да, несомненно, – согласился Робин.

Ожидая возражений, обвинений, чего угодно, только не обманчиво спокойного согласия, Гай скрипнул зубами.

– Скажи наконец, что так отличает тебя от меня? Почему она выбрала не кого-то другого, раз уж не меня, а тебя? Именно тебя?!

И сам осекся, вспомнив, как несколько лет назад, узнав, что Робин обвенчался с Марианной, мучился тем, что не смог переступить через себя, воспользоваться единственным представившимся ему случаем принять Марианну так, как это сделал Робин. Заметив его замешательство, Робин усмехнулся.

– Кажется, ты сам нашел ответ на свой вопрос? – спросил он и, когда Гай в ответ угрюмо промолчал, добавил со всей резкостью: – Но я скажу тебе, что нас отличает еще больше. Какую бы горячую любовь я ни испытывал, все равно не стал бы навязываться, если бы понял, что не смог пробудить ответных чувств. И тем более я не мстил бы женщине, отвергшей меня.

– Что ты хочешь этим сказать? – помедлив, спросил Гай.

– То, что жажда обладания – душой или телом, неважно! – стоит от любви еще дальше, чем ненависть.

Гай ничего не ответил. Робин, почувствовав себя смертельно усталым, уже хотел предложить ему покинуть Веардрун – настолько тягостно ему стало присутствие Гая. Но тот пошевелился в кресле и посмотрел на Робина с некоторой робостью:

– Ответь и ты на два вопроса, раз уж снизошел до откровенности, – попросил он с волнением, которое не осталось для Робина незамеченным, как ни старался Гай сохранить спокойствие и безучастный тон.

Робин изогнул бровь и вопросительно посмотрел на него.

– Что ты не смог простить мне, чтобы исполнить волю покойного короля Ричарда? Что я открыл сэру Рейнолду то, что ты жив и где скрываешься? Засаду в лесу? Разрушение Локсли? Или Марианну?

– Если бы я простил тебе сожжение Локсли, то предал бы всех, кто в нем жил, кто все годы, что я провел там, свято хранил мою тайну, кто остался со мной защищать селение от тебя и ратников, – ответил Робин.

Гай еле заметно пожал плечами:

– Все они потом неплохо устроились благодаря твоим заботам и покровительству.

– В Шервуде, оказавшись объявленными вне закона? – усмехнулся Робин. – Но даже если бы я согласился сейчас с тобой, то все равно предал бы брата, чья жена погибла, запертая приведенными тобой ратниками в подожженном доме. Вопрос о Марианне был излишним, и, думаю, ты сам понимаешь, что зря его задал.

Не выдержав непримиримого взгляда Робина, Гай отвел глаза.

– Довольно странная избирательность! – мрачно усмехнулся он. – Лончем был куда более виноват перед ней, но его ты простил.

– Я не стал убивать его, – уточнил Робин, – но это не было прощением. Расправу, которую ты замыслил, а он осуществил, невозможно простить.

– Тогда почему ты оставил ему жизнь?

– По двум причинам: он раскаялся в том, что сделал, и отказался участвовать в пытках, которым ее подвергли по твоей воле.

Гай долго молчал, прежде чем негромко сказать:

– Не думай, что я горжусь собой и – тем более! – радуюсь, вспоминая ее страдания – что во Фледстане, что в Ноттингеме.

– Это твое дело, – холодно ответил Робин. – Ты ведь не каяться сюда приехал, а объявлять войну. Я ответил на первый вопрос. Что еще ты хотел узнать?

– Почему все годы нашей вражды ты щадил меня?

– Разве? – Робин усмехнулся с прежним холодом. – Я просто не гонялся за тобой, как наемный убийца, и не подсылал их к тебе, чтобы они подсыпали яд или зарезали, подкараулив тебя одного, без охраны. Ты не слишком занимал мой ум, Гай, чтобы я был одержим желанием убить тебя. Дважды я, действительно, очень сильно хотел поквитаться с тобой. Но после событий во Фледстане ты сразу укрылся от меня в Лондоне, а при первой же встрече спрятался за маленького мальчика. Жизнь сына Вилла для меня не может быть сравнима с желанием отомстить тебе. В том, что ты выжил после стрелы Вилла Статли, моей заслуги нет: благодари свое везение и несокрушимое здоровье. Поединков со мной ты избегал, а потом король запретил саму возможность честным способом разрешить давний спор с тобой.

– Конечно! Кто я, чтобы занимать твой ум? – хмыкнул Гай и, покачав головой, убежденно сказал: – Нет, если бы ты задался целью убить меня, то убил бы. Вспомни хотя бы ту ночь, когда твои люди приходила в мой замок за тем, кто предал тебя. Ты мог приказать им добить меня, но не стал этого делать. Почему?

– Я воин, а не палач. Это все, что я могу ответить тебе на второй вопрос.

– Как же ты усложняешь себе жизнь! – почти с сочувствием произнес Гай, задумчиво сощурив глаза.

– А кто сказал, что прямой путь – самый легкий? – усмехнулся в ответ Робин. – Но и окольные тропы, которыми блуждаешь ты, не самая простая дорога.

– Ну, это мое дело.

– Несомненно.

Гай вздохнул и посмотрел на Робина даже с некоторым сожалением, что долгожданный для него откровенный разговор неизбежно подходит к концу. Он рассказал все, чтобы ответить на вопрос Робина, получил ответы на вопросы, которые мучили его, и ему осталось сказать последнее, о чем он хотел поведать.

– Теперь ты все знаешь. Скорее всего, ты и без моих слов в общих чертах понимал, почему мы стали врагами. Но все то, о чем я тебе рассказал, – любовь к тебе, поиски твоей дружбы, ненависть – все это в прошлом. Есть только понимание, что нам с тобой – вдвоем – нет места в этом мире. Я устал от тебя! Само твое существование, где бы ты ни был – далеко или близко, лишает меня покоя и не дает хотя бы капли радости от собственной жизни.

– Не сочувствую тебе, Гай! – с легкой усмешкой ответил Робин. – Я от тебя тоже порой уставал и еще устану, хотя твое существование меня не беспокоило, пока ты не начинал причинять мне беспокойство. Говоришь, что я и сам понимал, почему ты враждуешь со мной? Несомненно! Но мое понимание несколько отличается от твоего.

– И в чем заключается отличие? – покривил губы Гай, внимательно глядя на Робина.

Тот, подавшись вперед, посмотрел на Гая холодными насмешливыми глазами и отчетливо произнес:

– В истинной причине, которая к тому же кроется не во мне, а в тебе. Все твои метания, переживания, о которых ты рассказал, были вызваны не любовью, как ты пытался представить. Возможно, ты искренно заблуждаешься в собственных мотивах, но тобой изначально руководило совсем иное чувство.

– Какое же? – спросил Гай и, когда Робин молча пожал плечами, помедлив, ответил сам: – Зависть. Именно это ты пытаешься донести до меня?

– Ты сам себе ответил, – бесстрастно заметил Робин.

– Я ответил себе, – повторил за ним Гай, – а ты, значит, ничего нового для себя не узнал? И что я теперь должен сделать? Признать, что всегда и во всем завидовал тебе? Пожалуйста! Да, и продолжаю завидовать. Но ты ведь не ждешь, что я благодаря этому открытию откажусь от намерения уничтожить тебя?

Наверху на галерее громко стукнула дверь, раздался легкий топот маленьких ног. Робин и Гай одновременно обернулись на звук шагов. Вниз по широкой лестнице бежала Гвендолен. Платье вихрем завивалось вокруг ее ног, незаплетенные волосы взметнулись за спиной солнечным шлейфом. Встретившись взглядом с отцом, Гвендолен просияла и маленьким светлячком подлетела к креслу Робина. Гай не сводил с нее глаз, жадно разглядывая девочку.

– Гвендолен, я занят, – сказал Робин. – Ты же видишь, что я не один.

– Я знаю! Мне сказали, что ты принимаешь гостя, и я пришла поприветствовать его! – ответила Гвендолен, смущенная строгим тоном отца и тем, что он назвал ее полным именем, а не Гвен, не лисичкой или другим ласковым прозвищем.

Еще не понимая, чем она вызвала недовольство отца – гости Веардруна всегда были его друзьями, Гвендолен обернулась к Гаю и одарила его улыбкой:

– Милорд!

– Маленькая леди! – улыбнулся в ответ Гай и поднялся с кресла.

Гвендолен чуточку польстило, что незнакомый гость приветствует ее стоя, как взрослую. Но Робин молчал, и тогда они оба – Гай и Гвендолен – невольно посмотрели на него. Робин тоже встал и, не разнимая сложенных на груди рук, бесстрастным тоном произнес:

– Леди, представляю вам сэра Гая Гисборна – шерифа Ноттингемшира. Сэр Гай – моя дочь леди Гвендолен.

Девочке очень не понравился голос отца. Она почувствовала, что этот гость не был обычным. Он явно не пришелся по сердцу отцу, и, наверное, она напрасно прибежала сюда. Но долг вежливости заставил ее сделать перед гостем чинный реверанс и сказать несколько приветливых слов.

– Добро пожаловать, сэр Гай! – прозвучал ее звонкий певучий голос. – Надеюсь, что долгий путь из Ноттингемшира был не слишком утомителен?

– Благодарю за учтивые слова, леди Рочестер, – ответил Гай, не сводя с девочки глаз, и снова улыбнулся: – Любой путь покажется коротким, если в конце него можно встретить такого обворожительного эльфа, как вы!

Гвендолен не смогла не ответить гостю улыбкой на изысканный комплимент, к тому же сделанный от всей души: она почувствовала искреннее восхищение гостя. Но ей не понравилось, как он обратился к ней, и она немедленно поправила его, изогнув бровь, в точности как это делал Робин:

– Что вы, милорд! Не называйте меня титулом, который мне не принадлежит. Леди Рочестер – моя матушка, и я молю Господа о том, чтобы она оставалась ею как можно дольше!

– Примите мои извинения, маленькая леди! – ответил Гай. – У вас у самой очень красивое имя, хотя и непривычное слуху.

– Это валлийское имя, – пояснила Гвендолен. – Так звали одну из королев Британии.

– И вы вполне достойны королевского имени!

Гаю очень хотелось присесть перед девочкой так, чтобы смотреть на нее не с высоты своего роста и чтобы ей не приходилось запрокидывать голову, разговаривая с ним. Но холодный взгляд Робина, неотрывно устремленный на Гая, удерживал от любого действия, выходящего за пределы вежливой учтивости. А девочка очень понравилась Гаю. В ней было что-то невыразимо притягательное! Она действительно походила на маленькую эльфийскую принцессу. Ее лицо было озарено внутренним сиянием, исходившим из больших синих глаз под стрелками тонких бровей, улыбки, игравшей в уголках маленького подвижного рта. Даже ее волосы светились в отблеске солнечных лучей, словно Гвендолен и впрямь была живым огоньком. По всему поведению девочки Гай понял, что она ничего не знает о нем самом, о вражде, разделявшей его с ее отцом. И его имя она услышала впервые, не будучи посвящена в историю прежней жизни родителей.

– Вы останетесь на обед, милорд? – учтиво спросила Гвендолен.

– Нет, маленькая леди, – улыбнулся Гай. – Я приехал к вашему отцу по делу и не стану злоупотреблять его временем.

Гвендолен искоса посмотрела на Робина. Тот, поймав взгляд дочери, ласково провел ладонью по ее голове, приглаживая волосы, и сказал:

– А теперь, милая, попрощайся с гостем и ступай к матушке.

– Да вот она сама! – ответила Гвендолен, не сводя внимательных глаз с отца, и махнула рукой в сторону лестницы.

Марианна стремительно и бесшумно бежала вниз по ступеням, и удивительно, что Гвендолен умудрилась услышать ее шаги в отличие от Гая и Робина. Последовав взглядом за взмахом руки Гвендолен, Гай забыл о девочке. Он впился глазами в приближавшуюся Марианну и невольно затаил дыхание. Она, встретившись с ним взглядом, на миг замерла на середине лестнице, но через несколько секунд оказалась возле Робина и Гвендолен. Ее первым порывом было встать между Гаем и дочерью, заслонив собой Гвендолен, но, поймав успокаивающий взгляд Робина, Марианна сдержалась. Она лишь подхватила дочь на руки и крепко прижала к себе.

– Пойдем, Гвен! Не будем мешать отцу.

– А мы ему разве помешали? – шепнула на ухо матери Гвендолен, и Марианна утвердительно склонила голову и не стала дочери ничего объяснять.

– Прощайте, сэр Гай! – вежливо сказала Гвендолен, посмотрев на странного гостя из-за плеча Марианны.

– И вам всего самого доброго, леди Гвендолен! – так же вежливо ответил Гай и уже иным голосом, полным напряжения и волнения, спросил Марианну: – Ты со мной даже не поздороваешься?

Марианна, проходя мимо обратно к лестнице, повернула к нему голову и ослепила Гая серебристым сиянием глаз, в которых он увидел только одно – желание как можно быстрее унести дочь из залы, пока в ней находится он, Гай Гисборн.

– Нет, – сказала она и ушла так же стремительно, как появилась.

Проводив взглядом Марианну и прильнувшую к ней Гвендолен, пока они не скрылись за дверью, Гай посмотрел на Робина и сказал со всей искренностью:

– У вас с Марианной очаровательная дочь! Не скажу, что я удивлен этим, но что она уже сейчас настолько хороша и обворожительна, не ожидал!

Робин усмехнулся краешком рта. Пока Гай разговаривал с Гвендолен, он наблюдал за ним и понял, что она почему-то очень интересует его. Вернее, интересовала до тех пор, пока он не увидел Марианну.

– Даже не пытайся, – с усмешкой посоветовал Робин. – У тебя не получится добраться ни до моей дочери, ни до жены.

– Ты в этом твердо убежден? – с ответной усмешкой спросил Гай.

– Абсолютно, – с непререкаемой уверенностью ответил Робин. – Не знаю, какие ты лелеешь замыслы относительно Марианны и Гвендолен, но могу догадаться. На этот раз можешь исключить их обеих из своих планов. Ты не получишь их ни в заложницы, ни для иных целей.

Гай не стал спорить и доказывать словами то, что собирался доказать делом. Он почувствовал себя очень усталым, а впереди, на ночь глядя, его ждала обратная дорога.

– Что вдруг с тобой произошло? – Робин вновь усмехнулся, заметив, как Гай невольно смотрит вверх, на галерею, словно надеется увидеть там Марианну. – Ведь в ее прошлом ничего не могло измениться, но для тебя оно неожиданно почему-то перестало быть непреодолимым препятствием.

– Изменилось, – возразил Гай, медленно скользя взглядом от галереи вниз по лестнице, вспоминая каждый шаг Марианны. – Ты изменил. Взял ее в жены и тем самым очистил в моих глазах. Принять ее после тебя – уже не урон для чести и самолюбия.

Услышав его слова, Робин выразительно вскинул бровь и тихо рассмеялся:

– О! Да у тебя, смотрю, грандиозные планы! Ты меня, кажется, не услышал. Повторю еще раз: не доберешься! Ни до моей жены, ни до нашей дочери.

– Я не услышал, а ты не утратил за все годы даже в малости своей самоуверенности, – ответил Гай и слегка пожал плечами. – Мне больше нечего сказать тебе, Робин. Ты снова заставил меня заглянуть в собственную душу, но сегодня я сделал это сам, без участия твоей тайной силы. Чего ты хотел этим добиться? Да, и тогда и сейчас моя душа не слишком приглядна, только сегодня я не огорчен этим так, как в прошлый раз. Я давно уже не стремлюсь казаться лучше, чем я есть. Незачем и не для кого. Если ты думал, что сможешь этим разговором заставить меня отказаться от намерения расправиться с тобой и с самим твоим именем, то ты не достиг цели. Прощайте, ваша светлость, сэр Роберт Рочестер, граф Хантингтон!

Он подхватил с подлокотника плащ и сделал несколько шагов к дверям, но смех Робина остановил его. Он обернулся и увидел, что Робин действительно смеется.

– Что смешного ты нашел в моих словах? – с невольным раздражением спросил Гай.

– Твое намерение расправиться с моим именем, – ответил Робин. – Не переусердствуй! Моя дочь – будущая леди Рочестер, сын моей сестры Уильям тоже носит имя Рочестер, дети моего брата – и они Рочестеры. Чтобы расправиться с нашим именем, тебе не хватит всей жизни!

Гай выслушал Робина и расхохотался:

– А почему ты решил, что я хочу сделать это именно таким способом: гоняясь за каждым вашим щенком?

– Каждый не нужен, достаточно одного, – понимающе улыбнулся Робин и кивнул, не сводя с него насмешливых глаз. – Я же сказал тебе: ничего не получится! Ты не сможешь добраться до имени Рочестеров через мою дочь. Что бы ты ни делал, как бы ни старался, тебе не заполучить Гвендолен. Никогда!

Гай понял, что Робин разгадал его замысел. Но его удивила не догадливость Робина – в остроте ума своего недруга он за всю жизнь ни мгновения не сомневался, – а спокойная уверенность в том, что его дочь и наследница недосягаема. Он попытался понять, где допустил просчет, но не смог. Замысел стать опекуном маленькой графини Хантингтон и с разрешения короля женить на ней своего сына был прост и безупречен. Но спрашивать врага, в чем кроется причина его уверенности, конечно, бесполезно. И Гай спросил о другом. Его смутно беспокоило, что Робин, получив объявление войны, казался совершенно не озаботившимся собственной участью.

– Ты в точности уяснил себе, о чем я предупредил тебя? Или счел мои слова не стоящими твоего внимания?

– То, что ты будешь искать моей смерти? – и Робин пожал плечами. – Конечно, будешь. Тебя только это и занимает!

– Тогда почему ты настолько спокоен, словно это не занимает тебя? – настойчиво допытывался Гай.

– Ты никогда и ничего не мог понять, всегда требовал объяснений! – вздохнул Робин.

Застыв в своей излюбленной позе – слегка расставив ноги, скрестив руки на груди и высоко подняв голову, Робин говорил, не спуская с Гая бесстрастных глаз, которые не были замутнены ни ненавистью, ни яростью, ни гневом. И в самом его голосе звучало искреннее сожаление, словно Робин досадовал на непонятливость Гая.

– Возможно, мой срок приближается. Если это так, то, когда он наступит, я уйду с легким сердцем, зная, что мой долг исполнен. Я оставлю Средние земли ради земель Заокраинных, и только. Но ты не приписывай мой уход своей воле. Ты давно уже безволен, Гай. Твоя воля иссякла, когда ты окончательно отбросил все светлое, что было в твоей душе, и превратился в послушное орудие сил, враждебных мне. Но эти силы ненавистны и тебе самому. Только они надо мной не властны, а тебе от них уже не спастись. В войне, которую ты сегодня возобновил, тебе не одержать победы.

– Посмотрим! – усмехнулся Гай. – Знаешь, сейчас я даже признателен тебе за то, что ты отказал мне в обряде посвящения. Именно твой отказ обеспечит мне победу над тобой. Я ведь могу пренебрегать высоким, но совершенно бесполезным благородством, которое накрепко свяжет руки тебе, как было и раньше. А ты не можешь пятнать свой меч невинной кровью! Та любовь, которую ты вызываешь, оборачивается для тебя ношей ответственности за тех, кто любит тебя. Я же, как тебе хорошо известно, не церемонюсь в выборе средств. И теперь я не собираюсь предлагать тебе честный поединок. Я уверен в своей победе хотя бы потому, что ты ради сына своего брата, не раздумывая, отказался от того, чем я с трудом поступился ради собственного сына. Ты утверждаешь, что я не смогу добраться до Марианны или вашей дочери? А если смогу, Робин? Все, война для тебя будет сразу окончена! Ты пойдешь на любые мои условия ради их жизни и свободы.

Гай с нескрываемым торжеством ждал ответа Робина. И когда тот бросил в его сторону быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц, Гай с удовлетворением увидел в его глазах неумолимый огонь, который прежде пылал в глазах лорда Шервуда. Но в синих глазах Робина вновь появилось выражение спокойной уверенности, и он тихо сказал:

– Мне жаль тебя! Бесполезно объяснять тебе, почему ты не одержишь верх надо мной. Только по своему неразумению ты решил, что смерть врага – непременное условие победы. Не для всех, Гай! А вот тебя, вижу, одолевает страх смерти. Возможно, ты даже знаешь или хотя бы догадываешься, чего тебе надо бояться!

Гай смотрел на Робина, покусывая губы, и против воли чувствовал, как на него с прежней силой действует притягательное очарование смертельного врага. Он – внезапно для себя самого – ощутил неуверенность в том, что затеял, а главное – отсутствие здравого смысла в объявленной им войне. Гай даже тряхнул головой, чтобы отбросить сомнения, но безуспешно. Ему вдруг пришло в голову, что если бы Робин предложил ему мир и протянул наконец руку, то он бы принял рукопожатие и уехал из Веардруна с легким сердцем, забыв о вражде и войне. Но Робин должен сам попросить о мире – это было обязательным и единственно возможным условием.

Гай пристально посмотрел на Робина, и тот в ответ выразительно вскинул бровь:

– Мы о чем-то не договорили, Гай?

Значит, мира не будет и войне между ними суждено разразиться несмотря ни на что. Гай на миг прикрыл глаза и, улыбнувшись насмешливо и печально своей несбывшейся надежде, ответил:

– Сказано все, Робин.

Робин стремительным шагом прошел мимо Гая, словно того уже здесь и не было.

– Вилл! – сказал он, открыв двери. – Проследи за отъездом шерифа Ноттингемшира и его свиты.

Обернувшись к Гаю, Робин указал ему на двери подчеркнуто изысканным жестом. Гай молча склонил голову, отдавая Робину поклон, и вышел из залы.

Оставшись один, Робин подошел к стене, окна в которой выходили в сторону моря. Сильным ударом ладони он распахнул одно из них и глубоко вдохнул напоенный морской свежестью воздух. Закрыв глаза, он жадно дышал, чувствуя, как легкие пропитываются соленым запахом морской воды и нежным ароматом молодой травы, который долетал с бескрайних лугов, окружавших Веардрун. Свежий ветер коснулся горячих висков и ласково растрепал волосы. Робин сбросил куртку, и тело охватила прохлада апрельских сумерек. Остывшая ткань рубашки приятно холодила кожу. Прильнув виском к каменной стене, Робин долго стоял, слушая плеск морских волн. Он подумал, что в этот момент ему недостает Реджинальда: брат Марианны рассказал бы о том, что говорят и о чем знают волны. На губах Робина появилась улыбка, которая стерла жесткую маску, сковавшую его черты в разговоре с Гаем после внезапного явления Гвендолен.

Наверху распахнулась дверь, с лестницы послышался шелест шелкового платья. Плечи Робина обвили ласковые руки, сомкнувшись у него на груди. Он улыбнулся и, наклонив голову, поцеловал скрещенные запястья Марианны – тонкие смуглые запястья.

– Почему ты в темноте? – спросила Марианна, заставив Робина обернуться, и с беспокойством вгляделась в его лицо: – Где Гай?

– Уехал наконец, – ответил Робин так, словно говорил о заурядном и очень докучливом госте.

Он обнял Марианну и потерся щекой о ее волосы.

– Чего он хотел? – спросила Марианна, напряженная в его объятиях, словно стальной клинок.

Робин глубоко вздохнул, беззвучно рассмеялся и, отпустив Марианну, потянулся всем телом, уставшим от долгого сидения в кресле.

– Убить меня, заполучить тебя – все как обычно, ничего нового. Одно дополнение – Гвендолен ему тоже пришлась по душе, и он, если я правильно понял, хочет ее в жены своему сыну, а с ней и графский титул, и права на владения Рочестеров.

Марианна задохнулась от негодования. Она и так испытала потрясение, увидев дочь рядом с Гаем, мгновенно вспомнив о своих кошмарных снах, в которых он убивал ее ребенка. Заметив, как по ее телу прошел невольный озноб, Робин снова привлек ее к себе.

– Не волнуйся за Гвен, родная! – шепнул он, скользя губами по ее лбу. – Тебе ведь известно, что я постарался обеспечить ее безопасность. И знаешь что еще, милая? Давай-ка мы завтра отправимся на прогулку – так, как любит гулять наша дочь! Она, ты и я – проедемся верхом по берегу. А если будет теплый день, то искупаемся. Гвен так нравится прыгать в волнах!

– Особенно если ты ее держишь и ныряешь под гребень волны вместе с ней! – улыбнулась Марианна. – Давай! Надо пользоваться такой щедростью! Робин, столы накрыты к обеду, и я разрешила Гвен обедать с нами и лечь спать позже.

– Хорошо, милая, – ответил Робин.

Они пошли в трапезную, где гости, ратники и слуги Веардруна уже сидели за столами, ожидая только графа и его супругу. Приезд Гая Гисборна сильно встревожил обитателей Веардруна, но улыбка Робина, его спокойствие и уверенность, с которой он держался, обычная доброжелательность взгляда успокоили почти всех. Робин несильно сжал руку Марианны, и она, поняв его знак, просияла улыбкой, которая волшебным образом подействовала на тех, кто еще продолжал сомневаться в том, что все хорошо.

Они не обманули только Вилла, слышавшего самое начало разговора Робина и Гая, Джона, который тревожился уже тогда, когда остальные еще не подозревали о приближавшейся опасности, и Эдрика. Он не любил Гая Гисборна всей душой только за то, что тот был сыном своего отца. И теперь старый наставник графа Хантингтона не спускал с воспитанника обеспокоенных и настороженных глаз.

Когда Робин и Марианна сели за стол, в трапезной появился Дэнис.

– Ваша светлость, простите меня за опоздание! – негромко сказал он, вежливо склонив голову перед Робином, и мельком бросил хмурый многообещающий взгляд на Гвендолен.

– Я начинаю верить в то, что сэр Эдрик прав, когда корит меня за твою неучтивость, – холодно заметил Вилл, не удостоив сына взглядом.

Дэнис заметно огорчился упреком отца, но ничего не сказал. Он молча занял свое место за столом и принялся за еду.

– Не сердитесь на лорда Дэниса, сэр Уильям! – кротко пропела Гвендолен, бросив на юношу лукавый и очень довольный взгляд. – Вина за его опоздание лежит исключительно на мне.

– В чем я совершенно не нуждаюсь, так это в вашей защите, леди Гвен! – с раздражением и досадой произнес Дэнис.

Гвендолен глубоко вздохнула и покачала головой, выражая глубокое сожаление:

– Ему понадобилось время второй раз переодеться к обеду, – как ни в чем не бывало, продолжала она, – вот он и опоздал.

– Что случилось с твоей одеждой, Дэн? – поинтересовался Робин, догадавшись, что дочь подстроила юноше некую каверзу.

– Я промок, ваша светлость, – ответил Дэнис, всем видом показывая, что больше от него не добьются ни слова.

Когда на нее устремились вопросительные взгляды взрослых, Гвендолен, наслаждаясь торжеством над своим вечным обидчиком, с прежней кротостью пояснила:

– Я попросила лорда Дэниса помочь мне достать из дождевой бочки любимый перстень матушки, который я туда уронила.

– И ты поверил ей и полез в бочку?! – поморщился Вилл, с состраданием глядя на Дэниса, и, не дождавшись от сына ответа, от души расхохотался: – Примите мои поздравления, леди Гвендолен!

Смех отца уязвил Дэниса в самое сердце. Он бросил на Гвендолен яростный взгляд и прошипел:

– Будь я проклят, если еще хоть раз поддамся твоим уговорам! Ты ведь даже ревела, толкая меня в спину к этой бочке! Говорила, что не сможешь без перстня показаться на глаза леди Мэри! А стоило мне забраться в бочку, и – о чудо! – перстень мгновенно нашелся, да еще прямо у тебя в ладони! Никогда больше ни о чем не проси меня!

– Не зарекайся, Дэн! – продолжал потешаться Вилл, к смеху которого присоединилась вся трапезная.

Дэнис почел за лучшее промолчать, но его уши горели огнем. Он то и дело бросал в сторону Гвендолен выразительные взгляды, а та широко улыбалась в ответ безмятежной улыбкой.

Пока продолжался обед, зловещий образ Гая Гисборна померк, утратив грозные очертания. За столами воцарилось непринужденное веселье, сопровождавшееся смехом. Трапезы в Веардруне никогда не отличались чинностью к постоянному огорчению Эдрика. Гвендолен, сначала очень довольная разрешением остаться за столом наравне со взрослыми и удовлетворенная победой, одержанной над Дэнисом, постепенно примолкла. Она почувствовала тревогу, исходившую от отца и матери, и молчаливо вскидывала на них синие глаза. Не выдержав собственного беспокойства, она решилась спросить Робина:

– Отец, черный человек уехал из Веардруна?

За графским столом тут же воцарилась тишина.

– Черный? – переспросил Робин, угадав, что дочь спрашивает о Гае. – Почему ты его так назвала? Он был одет в очень яркие цвета.

– И все же он черный! – настойчиво повторила Гвендолен. – Цвет его наряда здесь ни при чем! Ты, даже когда одеваешься в черное, остаешься светлым. И дядя Вилл тоже. А он – черный.

Вилл и Джон невольно улыбнулись категоричному суждению девочки, да еще высказанному совсем не по-детски серьезным тоном.

– Он уехал, Гвен, – негромко ответил Робин, кивком поблагодарив кравчего, который наполнил его кубок. – Значит, он пришелся тебе не по душе?

Гвендолен передернула плечами, и на ее лице появилась гримаска отвращения.

– Очень не по душе, отец! – со всей откровенностью заявила она.

– А он так старался тебе понравиться! – усмехнулся Робин, наблюдая за дочерью из-под ресниц.

– Я это заметила, – кивнула Гвендолен, – но у него не получилось. В нем мелькало что-то приятное, но оно тут же заслонялось некой злой мыслью, которую я не поняла, но хорошо почувствовала. Когда матушка отказалась даже поздороваться с ним, я была совсем не удивлена ее отказом! Мне не понравилось, как он смотрел на меня.

– На вашем месте, леди Гвен, я бы вообще старался не попадаться ему на глаза, – буркнул Дэнис.

– Я не настолько подвержена страху, как вы, лорд Дэнис! – немедленно откликнулась Гвендолен.

Задетый ее пренебрежительными словами, Дэнис отозвался снисходительным смешком:

– Я-то его не боюсь! А вы по глупости и малолетству просто не понимаете, что это за человек! Только поэтому, леди Гвен, а не из бесстрашия, которое приписываете своей особе.

– Потому я и хочу узнать, кто он такой, – невозмутимо ответила Гвендолен и, утратив к Дэнису видимый интерес, перевела взгляд на Робина. – Ты расскажешь мне о нем, отец?

Робин ласково улыбнулся дочери и поцеловал ее в макушку:

– Забудь о нем, моя лисичка! К нам в Веардрун он больше не приедет.

* * *

Вилл нашел брата после обеда на внешней стене Веардруна. Робин стоял у бойницы, облокотившись на стену, и был настолько погружен в свои мысли, что невольно вздрогнул, когда рука Вилла легла ему на плечо. Он нехотя обернулся, и Вилл заметил, какими мрачными стали обычно ясные глаза брата.

– О чем ты с ним так долго беседовал? – спросил Вилл.

– Хотел, чтобы он сам понял истоки своей ненависти ко мне, – ответил Робин.

– Великий Один! Любил, не добился взаимности, возненавидел! И всегда мучился вопросом, почему он – не ты, – хмыкнул Вилл. – И на это тебе понадобилось целых три часа? Позвал бы меня, я объяснил бы ему в трех словах! Я ведь с первого дня знакомства с ним наблюдал, как он пленяется тобой! Пока он не влюбился в Марианну, я вообще подозревал его в противоестественной тяге к мужчинам!

Робин от души рассмеялся: настолько точно Вилл выразил суть отношения Гая к Робину и Марианне – вместе и по отдельности. Но следующий вопрос брата заставил Робина вновь стать серьезным.

– Значит, снова война?

– И не на жизнь, а на смерть, – усмехнулся Робин и глубоко вздохнул, посмотрев в ночное небо. – Как он мне надоел, Вилл!

Его глаза прояснились, и Робин сказал уже обычным тоном:

– Передай всем ратникам мой приказ: стараться воздерживаться от открытых столкновений с ратниками Гая, будь они с его гербом или гербом Ноттингемшира, все равно. Гай сейчас начнет искать любой повод, чтобы обвинить меня перед королем в неблагонадежности.

– Даже так? – задумчиво протянул Вилл и жестко прищурился: – Тогда почему он покинул Веардрун живым?

Робин резко обернулся к Виллу, посмотрел ему в глаза, в которых был тот же вопрос, и рассерженно сказал:

– В чем ты меня упрекаешь? Считаешь, что его надо было убить сегодня? Так и проткнул бы его сам мечом!

Вилл, успокаивая гнев Робина, со сдерживаемой силой сжал его плечо.

– Прости, я задал тебе глупый и ненужный вопрос.

Робин молчаливым кивком принял его извинения и снова отвернулся к бойнице.

– А теперь я спрошу тебя о том, что меня действительно беспокоит, – сказал Вилл, пристально глядя на Робина. – Почему ты держишься так, словно собираешься противостоять Гаю один на один?

Робин долго молчал, вновь обернулся к брату и ответил непреклонным тоном:

– Не встревай, Вилл! Это моя война, и только моя. И я прошу тебя: не вмешивайся сам и удержи других.

Вилл, не спуская с брата глаз, усмехнулся и покивал головой, словно обещал, что непременно так и поступит, как сказал Робин.

– Пока я жив, у тебя не может быть своей войны. Твое требование оскорбляет меня! Тебе предстоит тяжелая и затяжная борьба, и ты хочешь сражаться один? Ты не заставишь меня стоять в стороне – мое место возле тебя. И наших друзей я не стану ни держать в неведении, ни останавливать. Пусть каждый решит для себя сам, как когда-то в Локсли. Смирись с этим, и больше не будем возвращаться к подобному разговору.

Робин молча смотрел на брата, а тот на него. Помедлив, Робин нагнул голову и боднул Вилла в плечо, как бывало в детстве. Вилл улыбнулся и похлопал брата по спине:

– То-то же! Ты – главный, но старший все равно я, и ты должен ко мне прислушиваться! Что он замыслил?

– Теперь ему нужна и Гвен, – усмехнулся Робин, и по его признанию Вилл понял, что Робин согласился не отвергать помощь ни брата, ни друзей, – иначе бы он ничего не сказал.

– Зачем она ему? – отрывисто спросил Вилл, невольно сжав кулаки.

– Думаю, чтобы женить на ней своего сына. Как еще он может заполучить титул графа, который ему недоступен, а мне, по его словам, достался слишком легко?

Вилл сокрушенно покачал головой, яростно сверкнув янтарными глазами, и вполголоса выругался.

– Не волнуйся так, Вилл. Я принял все необходимые меры, чтобы оградить дочь от подобных посягательств, еще не зная о замыслах Гая. Он сломает себе шею, но не справится с этой задачей, – спокойно сказал Робин.

– А Марианна? – тихо спросил Вилл. – Надеюсь, она больше его не интересует?

– Не надейся! – с невеселой усмешкой ответил Робин. – Он одержим ею ничуть не меньше, чем прежде. Дочь для сына, мать для себя – таков его замысел.

– А ты? – спросил Вилл, заранее зная ответ.

– А я должен умереть, – сказал Робин. – Но и моя смерть ему не поможет! Он не получит ни Гвен, ни Марианну! Тем более что я жив и не собираюсь умирать, чтобы исполнить его заветные желания!

Заметив, как напряглись плечи Вилла, Робин положил руку поверх его руки:

– Он не доберется до Марианны.

Вилл с большим сомнением покачал головой:

– Не добрался бы, Робин, если бы она сама не подвергала себя опасности! А она обязательно сделает это! Она захочет быть рядом с тобой, что бы ты ни предпринял! Если опасность велика, а она именно такая, тебе надо связать Марианну по рукам и ногам, чтобы она оставалась в стороне. Но я даже не представляю себе, как ты сможешь добиться этого!

– Могу и добьюсь. Тебя, Вилл, прошу только об одном: со всей тщательностью заботься о безопасности Марианны и Гвен. Без меня или тебя ни Марианна, ни Гвен не должны покидать пределы Веардруна.

– Обещаю, Робин. Гвен – ребенок, а Марианне я больше не дам никаких поблажек. Она ни одного ратника не сможет уговорить выпустить ее даже за первые ворота Веардруна, если рядом с ней нет тебя или меня.

Робин молча кивнул, они с Виллом крепко пожали друг другу руки, и Робин ушел со стен, а Вилл остался, провожая брата долгим взглядом. Когда Робин скрылся из виду, Вилл еще раз пробормотал проклятия Гаю Гисборну.

Марианна ждала Робина в спальне. Она по обыкновению сидела перед зеркалом, расчесывая на ночь волны густых светлых волос, дождем осыпавших ее спину. Робин на мгновение задержался в дверях, окинул Марианну взглядом, подошел к ней и, наклонившись, поцеловал в макушку. Марианна отложила гребень, поднялась с раскладного стула и, повернувшись к Робину, сомкнула руки у него на шее.

– Милый мой! – прошептала она. – Если бы ты только знал, как я с тобой счастлива! Я так люблю тебя, Робин!

Наверное, для него не могло быть лучшего противоядия от встречи с Гаем, чем эти слова, сказанные ее нежным голосом, и она сама, стремившаяся к нему каждой частицей души.

– Моруэнн! – шепнул Робин, не отрывая глаз от ее лица. – Моя нежная девочка, любовь моя, Моруэнн!

Его руки зарылись в россыпь светлых волос и сжали голову Марианны, запрокидывая ее лицо навстречу его горячим губам. Марианна обвила руками стан Робина, прильнула к нему и закрыла глаза, отвечая на поцелуй. Внезапно ее охватило смутное и почти забытое, но когда-то знакомое ощущение, что, целуя ее, он в мыслях не рядом, а где-то далеко. Вздрогнув, она открыла глаза и отстранилась от Робина, попытавшись поймать его взгляд. Но Робин лишь улыбнулся и, оставив Марианну, вернулся к дверям. Опустившись на кровать, Марианна неотрывно смотрела на Робина, и в глубине ее серебристых глаз, словно рябь по воде, пробегал нежный трепет. Властное движение его руки, повернувшей ключ в замочной скважине, отделило спальню от всего остального мира. Робин вернулся к Марианне, и его объятия сузили мир до последнего предела: только его потемневшие глаза, горячие губы и стук сердца, стремительно и глухо бившегося в его груди.

* * *

Легкая дремота смежила ресницы, и Марианна улыбнулась. Как она любила минуту пробуждения, когда явь мешалась с хрупкой нереальностью снов! Она придвинулась ближе к сонному теплому телу Робина и открыла глаза. Нежно проведя ладонью по плечу Робина, Марианна прошептала его имя. Робин вздохнул во сне и лег на грудь, отвернувшись от нее. Привстав на локте, Марианна погладила его по затылку и поцеловала в темные волосы. Перегнувшись через Робина, она на ощупь нашла накидку, которая осталась лежать на полу, куда упала, соскользнув с ее плеч под руками Робина. Стараясь не разбудить его, Марианна выбралась из-под покрывала и, набросив на плечи мягкую шерстяную ткань, подошла к камину. Вздрагивая от легкого озноба – в открытые окна вливался свежий ночной воздух, она подожгла сложенные в камине дрова. Огонь с треском пробежал по смолистой коре, облизал поленья и ярко занялся, постреливая языками. Марианна все равно зябко повела плечами, ушла в другую комнату и, отыскав в темноте подбитый мехом плащ, завернулась в него поверх тонкой накидки.

Марианна опустилась в кресло, придвинутое к камину, и положила ноги на подлокотник другого, стоявшего напротив. Бросив взгляд на спящего Робина, она уткнулась подбородком в сомкнутые руки и задумалась. Ее глаза помрачнели, тонкие брови сошлись у переносицы так, что между ними пролегла едва заметная складка.

Погрузившись в раздумья, Марианна не заметила, что Робин открыл глаза – ясные, словно он вообще не спал, – и молча наблюдает за ней. Неровные тени скользили по плечам Марианны, красные блики огня пробегали по белой ткани накидки, по светло-серому плащу, спадавшим на пол со стройных скрещенных ног. Золотистый каскад волос струился по ее спине и груди. Робин почти не различал ее Марианны – ее тонкий профиль казался черным на фоне огня. Свет пламени выхватывал из полумрака то вспыхивавшую белизной накидку, то светлую длинную прядь, сбегавшую по плечу, то нежную смуглую руку, которой она удерживала на груди складки ткани. Вот она согнула ногу, и накидка и плащ с еле слышным шорохом соскользнули с ее ног на пол. Робин молча смотрел на Марианну, и его душа была охвачена невыразимым покоем. Но Марианна была невеселой, и он решил прервать ее размышления.

– Тревожишься, милая?

Его голос вывел Марианну из забытья. Она очнулась и обернулась к Робину. Он протянул к ней руку, она встала с кресла, не заметив, как соскользнули с плеч и упали на пол ее одежды, подошла к кровати и легла рядом с Робином. Он обнял ее, привлек к себе и поцеловал в губы, теплые от огня. Ласково отведя с ее лица длинную волнистую прядь, он заглянул в хмурые глаза Марианны:

– Что с тобой? Неужели приезд Гая настолько вывел тебя из равновесия?

Марианна отрицательно покачала головой.

– Тогда что? – уже настойчивее прозвучал его голос. – Мэри!

Марианна в ответ нащупала его запястье и крепко сжала.

– Нет, родной, ничего. Пустые тревоги, – прошептала она. – Конечно, меня ничего не обрадовало в Гае – ни то, что он стал шерифом Ноттингемшира, ни его угрозы. Но я не боюсь его и верю, что ты не дашь Гвен в обиду. Просто вечером, когда он уже уехал, а я пришла позвать тебя обедать, ты посмотрел на меня таким отрешенным, невидящим взглядом, словно никак не мог вернуться из своей заповедной, известной только тебе дали! И потом, когда ты пришел в спальню и поцеловал меня, мне вдруг показалось, что мы перенеслись в Шервуд! Именно там ты бывал таким – как будто рядом, но вдруг перестаешь замечать меня, если на тебя навалились заботы Шервуда. И твой взгляд – он был таким усталым, таким суровым, словно ты только что вернулся после боя с ратниками шерифа или того же Гая. И вот тогда мне действительно стало страшно, Робин.

Он молча выслушал Марианну, с нежной силой пригнул ее голову к своей груди и поцеловал в затылок. Марианна обвила руками его плечи и приникла к нему всем телом, словно пытаясь заслонить собой от опасности, которая подступала к нему – медленно, но неизбежно.

– Скажи мне, ты пила сегодня на ночь травяной отвар? – вдруг спросил Робин.

– Да, как всегда, – ответила Марианна, сбитая с толку неожиданным вопросом. – Правда, сегодня у него был странный вкус! А почему ты спрашиваешь?

– Сегодня вкус отвара был такой, каким и должен быть, – улыбнулся Робин. – Просто за годы ты привыкла к привкусу одного снадобья, которое добавляли в него по моему указанию.

– Какого снадобья?! – насторожилась Марианна и, догадавшись сама, сердито ударила Робина по руке. – Так вот в чем было дело!

– Не сердись, мое сердце! – рассмеялся Робин, перехватывая руку Марианны и поднося к губам. – После нашей ссоры я долго думал и решил, что ты была права, а мои опасения были чрезмерными. Подари мне еще ребенка, радость моя!

– Тебе стоит только пожелать! – улыбнулась Марианна, но вновь насторожилась: – А почему ты заговорил об этом именно сегодня? Как твое решение связано с приездом Гая?

– Никак, – ответил Робин, – а может быть, ты права: связано тем, что он сеет вокруг себя смерть, а я люблю жизнь. Не останавливаться же ей только потому, что здесь побывал Гай! А жизнь для меня – это брызги соленых морских волн, шелест трав на лугах, по которым проносится ветер, быстрый бег коня, твои глаза, твоя улыбка, моя Моруэнн! Детский смех, и чем он звонче, тем радостней. Мне так хочется снова класть ладонь на твой живот, распухающий от зачатого нами ребенка, чувствовать его толчки и видеть при этом, как ты замираешь, прислушиваясь к жизни, которую я в тебе зародил! Соглашайся, любимая!

Один только взгляд ее светлых глаз сказал ему, что она хочет того же, о чем он ей сейчас говорил. Робин повернулся на бок, привстал на локте и нежно очертил кончиками пальцев овал лица Марианны.

– Так, говоришь, стоит только пожелать? А я думал, что, кроме пожеланий, от меня потребуются еще и определенные усилия! – рассмеялся он.

– Очень надеюсь, что эти усилия не слишком тягостны для тебя! – рассмеялась в ответ Марианна.

Он минуту молча смотрел на нее, любуясь, и его взгляд манил ее, как всегда, а кончики пальцев, добравшиеся от лица по шее до груди, ласками пробуждали желание.

– Я тебя не слишком замучил перед сном? – шепотом спросил Робин и, когда Марианна, улыбнувшись, отрицательно покачала головой, тоже улыбнулся и, целуя ее, прошептал: – Тогда еще немного помучаю. Иди ко мне, радость моя!

Она подчинилась его зову, и дальше все было так, как он хотел, а потом к ним на мягких кошачьих лапах подкрался сон.

Глава седьмая

Яркий солнечный свет безудержным потоком вливался в настежь распахнутые окна залы Веардруна, предназначенной для ратных занятий. Солнечные лучи расчертили посыпанный песком пол. В зале стоял несмолкаемый звон стали, заглушавший все другие звуки.

– Подожди, Джон! – Мач устало опустил оружие и махнул рукой. – У меня больше нет сил!

– Давай, малыш, не ленись! – подбодрил наблюдавший за поединком Мэт. Он подошел к Мачу и потрепал его по влажным от пота волосам: – О, как взмок! Было бы с чего!

– Отстань! – огрызнулся Мач, отталкивая руку Мэта. – Джон гонял меня добрую половину часа! Это тебе не стоять, подпирая спиной стену и отпуская глупые шутки! Возьми сам в руки меч и покажи, на что способен.

– Не горячись, малыш, – посмеиваясь, откликнулся Джон и, подобрав с пола ветошь, обтер ею огромный двуручный меч. – Горячие головы не задерживаются на плечах надолго. Пора бы тебе перестать обращать внимание на смешки этих зубоскалов!

Любовно отполировав клинок, Джон отбросил ветошь и, расправив могучие плечи, посмотрел на друзей:

– Кто еще желает скинуть пару фунтов веса? Дик, Алан, вы не слишком растолстели? Я смотрю, вы больше заняты отточкой языков, чем клинков!

Дикон, который сидел на полу под окном и переговаривался с Аланом, пока Джон упражнялся с Мачем, нехотя оглянулся на задорный оклик. Он посмотрел на Джона тусклым мрачным взглядом, провел ладонью по лежавшему рядом мечу и покачал головой. Заметив его безмолвный отказ, Алан, устроившийся на оконном выступе, спрыгнул на пол.

– Нет, Дик, ты мне определенно не нравишься последнее время! – сказал он.

Дикон хмуро пожал плечами:

– Ты бы тоже сам себе разонравился, если бы, как я, безвылазно просидел взаперти столько времени.

Услышав ответ Дикона, Джон насмешливо посвистел, подражая птичьей трели.

– Тебе не хватает свободы? – с пониманием протянул он и неожиданно спросил: – А как твои бока?

– Какие еще бока? – буркнул Дикон.

– Те самые, которые тебе так усердно намяли прислужники Гисборна, – с усмешкой ответил Джон. – Должно быть, ребра уже срослись, если ты с таким нетерпением рвешься из Веардруна в поисках новых тумаков!

– Уж не считаешь ли ты, что Гисборн пребывает в неведении, где я укрываюсь от него? – с ядом в голосе осведомился Дикон.

Алан вынул из ножен меч, подошел к Джону и легонько стукнул клинком по его мечу, приглашая к поединку. Они принялись сражаться, хладнокровно отбивая сложные выпады так, что от скрежещущих клинков только что искры не отлетали. При кажущейся стремительности движений Алан и Джон внимательно следили друг за другом, словно выполняли тяжелую, но привычную работу.

– Гисборн о тебе и думать забыл, Дик! – говорил Алан, успевая отразить очередной удар Джона. – Конечно, если ты вдруг попадешься ему под руку, он припомнит тебе все твои былые подвиги. Но ты – слишком мелкая дичь для него, а сэр Гай сейчас ведет очень большую охоту!

– Когда охотнику не под силу изловить крупного зверя, он не брезгует и мелкой дичью! – насмешливо фыркнул Мач.

Услышав его слова, Алан лишь едва повел бровью.

– Малыш, когда ты перестанешь лезть в разговоры старших? – спросил он, едва успевая увернуться от меча Джона. – Особенно если мало смыслишь в делах! Кто тебе сказал, что Гисборн потерпел неудачу? Да он еще даже не приступил к решительным действиям. Нет! Ему нужен Робин, и только Робин! И он, пользуясь тем, что наш лорд в немилости у короля, обстоятельно, не торопясь, обкладывает его, словно медведя, залегшего в берлоге.

– Тогда пусть лучше затравит настоящего медведя – себе в утешение! – беспечно рассмеялся Мач.

Алан и Джон замерли и одновременно повернулись к Мачу. Джон с досадой отбросил меч в сторону, и на его обычно спокойное и добродушное лицо набежала мрачная тень.

– Мальчик мой! – тихо сказал он, подходя к Мачу и не сводя с него пристальных неулыбчивых глаз. – Ты зря веселишься! Разве тебе неизвестно, что творится в Ноттингемшире? А может быть, ты не знаешь, как на днях Вилл при всей своей любви к Дэнису беспощадно выпорол его за то, что тот увел малышку Гвен из Веардруна погулять на лугах?

– Знаю, конечно, но так и не понял, почему Дэну так влетело, если ничего плохого не случилось, – растерянно ответил Мач.

– Не случилось, но могло! – отрезал Джон, повысив свой и без того мощный бас. – Мы все должны быть сейчас осторожны. А Робин особенно! И он прекрасно осознает это. Неужели через столько лет, что ты провел рядом с ним, тебя все еще обманывает его улыбка?

И Джон горько усмехнулся, глядя на Мача с необидной снисходительностью.

В зале наступила тишина. Джон с глубоким вздохом перестал терзать притихшего Мача суровым взглядом. Мэт забрался на оконный выступ и в тяжелом раздумье смотрел во двор Веардруна, где кипела повседневная жизнь.

– За последние недели он так осунулся! Прямо-таки почернел лицом. А глаза у него стали такими, что с ним иногда страшно встречаться взглядом, – тихо сказал Мэт и обернулся к друзьям. – Вам ничего не напоминают наступившие времена? Я словно вернулся в прошлое на десять лет назад! Люди в Ноттингемшире стонут под властью нового шерифа. Леса опять полны изгоев, объявленных Гисборном вне закона. А те, кто страшатся преступить последнюю черту, но больше не могут сносить гнет правления Гисборна, бегут во владения Робина и просят его о защите.

– Вилл вчера обмолвился о том, что Гисборн дважды присылал Робину письма, в которых в самых изысканных и вежливых выражениях предостерегал оказывать покровительство тем, кого преследует закон в лице сэра Гая, и принимать их на землях Рочестеров, – мрачно заметил Алан.

– Робин не станет следовать советам Гисборна, – тяжело вздохнул Мэт. – И Гисборн не может не понимать этого, но ему зачем-то нужны эти вежливые предупреждения. И все же тронуть самого Робина он никогда не осмелится – я уверен в этом! По титулу, положению, родственным связям Робин находится несоизмеримо выше сэра Гая. Стоит Гисборну хотя бы раз только попробовать в чем-то задеть Робина, и все знатные друзья и родственники Робина и Марианны немедленно сплотятся ради их защиты!

– Полегче, Мэт, полегче! – с невеселой усмешкой осадил его Джон. – Не ты ли сам сказал, что время будто повернулось вспять? У власти, как и в те годы, тот же человек, только теперь он не принц, а законный государь Англии. Те, кто были любимцами его покойного брата Ричарда, у Иоанна не в чести! В глазах короля Робин был и останется мятежником. А Гисборн – тот всегда был предан Иоанну. Так к кому же из них король будет прислушиваться?

– Я знаю, что Робин писал графу Лестеру и отсылал ему жалобы тех, кто пострадал от бесчинства Гисборна, – нехотя сказал Алан, – но мне показалось, что он сам мало верит в благоприятное вмешательство короля в дела Ноттингемшира. Граф Лестер сейчас не пользуется доверием и расположением Иоанна. Брат Марианны, хотя Иоанн и выказывает ему уважение, тоже оказался не в большой чести при новом короле. У графа Линкольна хватило благоразумия оставить двор раньше, чем Иоанн сам бы предложил сэру Реджинальду удалиться в свои владения.

– Вот так, Мэт, – многозначительно сказал Джон. – Знатные друзья и родственники Робина сейчас должны думать, как бы самим не вызвать недовольство Иоанна, а не о том, чтобы вступаться за тех, о ком просит граф Хантингтон, о котором король отзывается не иначе как о разбойнике с большой дороги. А чтобы ты наконец понял, почему Гисборн, бесчинствуя словно дьявол во плоти, шлет Робину изысканные предостережения против ответных действий, вспомни, что творилось в Мэнсфилде на прошлой неделе.

– Да уж! – хмыкнул Мэт. – Настоящее столпотворение! Они бросались к Робину так, что нам пришлось копьями ограждать путь для его вороного! Кто взывал к Робину как к наместнику Средних земель, словно он им до сих пор остается…

– …а кто напоминал ему о вольном Шервуде, – негромко насвистывая, продолжил Алан. – И те и другие были одинаково недовольны тем, что Робин до сих пор не дал открытого отпора Гисборну.

– Вот и вся загадка сэра Гая! – буркнул Джон и, заметив искреннее непонимание в глазах Мача, покачал головой: – Все тебе, малыш, разжуй и в рот положи! Вспыхни в Ноттингемшире мятеж, в нем обвинят не Гисборна, а Робина. А свидетельства Гисборна о том, что он всеми силами препятствовал мятежу и несколько раз предостерегал графа Хантингтона, позволят королю с чистой совестью перед всей знатью Англии объявить Робина мятежником. И тогда едва ли кто-нибудь из влиятельных друзей и родственников Робина осмелится сказать слово в его защиту из опасения, что Иоанн причислит к мятежникам и защитников графа Хантингтона!

– Марианна как-то в сердцах помянула короля недобрым словом за то, что тот так и не назначил после Робина нового наместника Средних земель! Тогда бы у Гисборна были связаны руки, а так они связаны у Робина, который не может отказать людям в своем покровительстве, но должен при этом воздерживаться от открытых столкновений с Гисборном! Вот послушайте, что было в Ньюарке, – начал было Алан, но внезапно замолчал и сделал знак друзьям, что он доскажет то, о чем собирался поведать, в другое время.

Двери широко распахнулись, и в залу вошел Дэнис, а следом за ним – Робин, Вилл и Марианна. Вилл остановился, рассматривая развешанное вдоль стены оружие и выбирая себе меч.

– Много сплетен рассказали? – вдруг спросил он, не оборачиваясь к Алану и Мэту, которые стояли за его спиной. – Думаете, что ваши языки понадобятся Веардруну куда больше мечей?

Лица Алана и Мэта залились краской от небрежно брошенных слов Вилла. В глазах Мача отразилась откровенная радость от того, что Алан очень вовремя закрыл его своей спиной от всевидящего ока старшего Рочестера.

– Мы ждали вас, Вилли, – миролюбиво проворчал Джон. – Ты и так заставляешь всех ратников тренироваться каждый день не по одному часу! Дай хоть своим друзьям немного отдохнуть.

– На том свете, – лаконично ответил ему Вилл.

Наконец выбрав меч, Вилл снял его с вбитого в стену крюка, обернулся к друзьям и смерил их насмешливым взглядом:

– Быстро же вы забыли, что ратники сэра Гая не так ленивы, как те, что служили сэру Рейнолду! Они сейчас усиленно натаскивают ноттингемских ратников, чтобы те не уступали им самим.

Отчитав Алана и Мэта, Вилл посмотрел на Робина:

– Тебе подобрать меч или ты сам выберешь?

Робин не успел ответить, как Дэнис подал ему длинный тяжелый меч – двойник Элбиона, предназначенный для тренировок.

– Спасибо, дружок, – сказал Робин, провел ладонью по остро наточенному лезвию и поднял глаза на друзей: – Кто окажет мне честь быть моим противником? Предупреждаю: клинок отменно заточен, чтобы потом не было обид!

– Ты зазнался! – фыркнул Алан. – Думаешь, что у нас в руках не мечи, а железные прутья из кузницы Джона? Эй, Дэнис, подбери его светлости второй меч, а то он избалуется, если будет пробовать руку на каждом из нас по очереди!

– Все вместе против одного? – соизволил обернуться Вилл, который тем временем выбирал более легкий меч для Марианны, и окинул Робина оценивающим взглядом: – Что ж, посмотрим!

Робин в ответ только улыбнулся, удобнее перехватил рукоять меча и сделал приглашающий жест. Джон, Алан, Мэт и Дикон, не дожидаясь, пока Дэнис принесет Робину второй меч, окружили его. Отразив молниеносный выпад Алана, Робин ловко поймал меч, брошенный ему Дэнисом, и, воспользовавшись им как щитом, подставил под мечи Джона и Мэта, задев при этом грудь Дикона, который не успел заслониться. На рубашке Дикона выступило несколько капель крови, и он, чертыхнувшись, опустил свой меч и отошел в сторону.

– Поздравляю! – встретил его усмешкой Вилл. – Рад убедиться, что брат не утратил сноровку, если разделался с тобой мимоходом, пока ты прикидывал, куда тебе сподручнее ткнуть клинком!

Сам он вместе с Дэнисом, Мачем и Марианной стоял возле окна, внимательно наблюдая за сражением. Бросив взгляд на огорченное лицо Дикона, Мач звонко расхохотался.

– Будет тебе веселиться, Мач! – с ласковым укором попеняла Марианна. – Посмотрим, как долго ты сможешь продержаться против Робина или Вилла даже в паре с кем-нибудь!

– Смею уверить тебя, что довольно долго, – задорно ответил Мач. – Вилл держит нас всех в железных рукавицах! Первые месяцы службы в Веардруне я даже во сне сражался – то на мечах, то на топорах, то на копьях. И это притом что в Шервуде, где мы хватались за оружие при первом подозрительном шорохе, меня посещали куда более приятные сновидения!

– Какие, Мач? – с лукавой улыбкой немедленно поинтересовался Дэнис. – Я помню, у тебя и подружки-то в то время не было. Ты только тем и был занят, что доказывал Робину, какой ты уже взрослый!

– Зато у тебя подружек хоть отбавляй, – ответил Мач, шутливо стукнув юного приятеля по затылку, – не по возрасту много!

– Почему? – во весь рот ухмыльнулся Дэнис, увернувшись из-под руки Мача. – Мой отец был старше всего на три года, чем я сейчас, когда женился!

– Может быть, я и не торопился бы, если бы мы с твоей матерью не поспешили с тобой, поскольку ты родился всего через пять месяцев после свадьбы, – сказал Вилл, несильно огрев сына по шее.

– А вот и Алан получил смертельную рану! – воскликнул Дикон.

Стягивая на груди рубашку, на которой остался разрез от скользящего движения клинка Робина, Алан присоединился к зрителям.

– Ну-ка, Алан, не скромничай! – рассмеялся Мач. – Может быть, ты надеешься, что мы поверим, будто ты перестал сражаться по своей воле?

– Куда там – по своей воле! – насмешливо фыркнул Алан, оглядывая себя. – Считайте, что меч Робина вонзился мне прямо в сердце, и я мертвым распростерся у его ног!

– Что-то он сегодня долго! – недовольно заметил Вилл, наблюдая за братом.

Словно услышав его упрек, Робин, оставшийся один против двух противников, усилил натиск. Через минуту в одну сторону полетел меч Мэта, а сам Мэт – в другую, получив от Робина сокрушительный удар. Скрестив свои мечи, Робин поймал в захват меч Джона. Оба противника застыли, и только клинки нещадно скрежетали, терзая слух зрителей. Каждый из противников пытался выбить оружие из рук другого. Несмотря на могучее телосложение Джона, Робин не уступал ему, хотя на его висках от усилия вздулись жилы и по лицу покатился пот. Джон сделал зверскую физиономию, подался вперед на Робина, но оступился и растянулся на полу под оглушительный хохот. Робин с улыбкой едва ощутимо кольнул Джона острием меча и подал руку, помогая другу подняться на ноги.

Марианна протянула Робину полотенце, он вытер пот с лица и, весело стрельнув взглядом в сторону Дэниса, который не сводил с него восхищенных глаз, предложил:

– Пара на пару, малыш? Мы с тобой против твоего отца и Марианны.

– Давай, крестный! – воскликнул Дэнис и, подбежав к Робину, взял меч из его левой руки.

Дэнис замер в боевой позиции и задорно посмотрел на Вилла и Марианну, которые встали напротив Робина и Дэниса.

– Дурачок ты, Дэн! – насмешливо сказал Мэт. – Твой крестный устал и вряд ли поможет тебе справиться с Саксонкой, а уж тем более с твоим отцом!

– А ты меня не забыл сосчитать? – рассмеялся Дэнис и бросился в атаку на Вилла.

Вилл сделал одно небрежное движение, и Дэнис, не удержав выбитый меч, шлепнулся на пол, подняв в воздух тучу песка.

– Ладно, первый удар не считается, – рассмеялся Робин, когда Дэнис, фыркая и откашливаясь, поднимался на ноги под общий смех. – Твой отец напомнил тебе о том, что ты в паре, а не сам по себе.

Все стянулись поближе, с нескрываемым удовольствием и азартом наблюдая за начавшимся сражением. Охлажденный допущенной оплошностью, Дэнис больше не рвался вперед необдуманно. Робин прикрывал и себя, и юношу, чей меч ни на секунду не переставал искать брешь в блестящей стальной завесе, которой встречали выпады противников Вилл и Марианна.

– Смотрите-ка! А из нашего сорванца выйдет толк! – с удивлением воскликнул Алан, неотрывно наблюдая за Дэнисом – ловким и проворным, как вьюн. – Я-то думал, что его голова забита одними девчонками!

– Чего ты хочешь – одна же кровь! – добродушно хмыкнул Джон. – Его отец и крестный тоже не упускали своего, но не в ущерб ратным занятиям.

Предоставив Робину отражать сокрушительные удары Вилла, Дэнис попытался добраться до Марианны, но Вилл успел перехватить его, и Дэнис не выстоял против отца. Выронив меч, он упал на одно колено и зашипел, как рассерженный кот, когда почувствовал, как острие отцовского меча проткнуло его рубаху на плече. По условиям тренировки Дэнис больше не мог продолжать сражаться. Но и Вилл, оказывая помощь Марианне, на секунду открылся для меча Робина, за что тут же поплатился.

Выведя из боя старшего брата, Робин, не спуская глаз с Марианны, протянул левую руку в сторону Дэниса.

– Верни мне второй меч, Дэн! Мэт, дай свой меч Марианне!

Только после этих слов Марианна осознала, что осталась с Робином один на один. Прекрасно понимая, что, сколько бы она ни тренировалась, ее ратное умение все равно уступает искусству Робина, Марианна понадеялась на относительную свежесть собственных сил и не собиралась отступать. Робин заметно устал, но неумолимый взгляд его прищуренных глаз красноречиво говорил о том, что и он не намерен отказываться от победы. После секундного промедления они сошлись в обоюдном натиске. Марианна попыталась пробить его защиту, но безуспешно. Отступив на несколько шагов, они через несколько секунд возобновили поединок, и Марианна вывернула скрестившиеся мечи в сторону раненного весной плеча Робина. Он поморщился от боли и невольно открылся для удара прямо в грудь. Залу наполнил одобрительный рев зрителей. Сама не ожидавшая победы, Марианна хотела сделать решающий выпад, как вдруг ее меч вильнул в сторону за мечом Робина и, не удержавшись в ладони, упал на пол. Робин мгновенно поймал второй меч Марианны в захват, и они замерли лицом к лицу, молча глядя друг другу в глаза. Было слышно только их тяжелое прерывистое дыхание.

– Саксонка! – с досадой взревел Алан. – Что ты творишь?! Вилл, как ты ее учил, если она не умеет бить по открытому противнику?!

Робин наконец опустил мечи и сделал шаг назад. Марианна пожала плечами в знак того, что ей нечего сказать в оправдание допущенной оплошности. Передав меч Дэнису, она подошла к дверям и окликнула слуг, приказав принести вино, потом вернулась к Робину и молча потерлась щекой о его влажную от пота рубашку.

– Почему ты не ударила? – тихо спросил Робин, прижав ладонь к ее светловолосой голове. – Ведь могла успеть, прежде чем твой меч ушел вслед за моим.

– Ты ведь тоже мог не один раз воспользоваться моими ошибками, но не делал этого, – ответила Марианна.

Робин ладонью приподнял ее подбородок так, чтобы видеть глаза Марианны:

– А если серьезно?

Она глубоко вздохнула и грустно улыбнулась:

– Если серьезно, ты меня испугал. Столкнувшись с тобой взглядом, я заметила, с каким хладнокровным расчетом ты смотришь на меня, словно это не я, а действительно враг. И мне стало не по себе.

– Глупая! – рассмеялся Робин, вновь прижимая ее голову к своему плечу. – Последние месяцы забрали столько сил, сколько и целый год не забирал. Ты просто устала, милая! Мы все устали.

– Неудивительно, учитывая, в какой зверинец Гай превратил не только Ноттингемшир, но и через него все Средние земли, – невесело усмехнулась Марианна.

– Обмен любезностями? – услышали они насмешливый голос Вилла.

Он подошел к Робину и Марианне и окинул обоих внимательным острым взглядом.

– Один затягивает поединок, щадя противника, а вторая ловит ворон и держит меч так, словно он превратился в ее руке в веретено! – сказал Вилл и презрительно фыркнул: – Вас нельзя выставлять друг против друга!

Отстранив от себя Марианну, Робин сложил руки на груди и усмехнулся:

– С ней не так-то просто сражаться, братец! Все время отвлекаюсь и смотрю не туда, куда следует. Не понимаю, как тебе удается тренировать ее и оставаться бесстрастным!

Вилл бросил взгляд на тонкую рубашку Марианны, поднимавшуюся на высокой груди в такт учащенному дыханию.

– Да, чудесное зрелище! – согласился он и, с сомнением покачав головой, рассмеялся: – Я бы тоже забыл об оружии в ее руках, если бы она не занималась со мной в плотной куртке!

– О тебе она заботится, обо мне – нет, – рассмеялся в ответ Робин.

Стянув ворот рубашки у самой шеи, Марианна залилась густым румянцем и, не находя слов от возмущения, переводила негодующий взгляд с Робина на Вилла.

– А глаза-то как таращит! – продолжал веселиться Вилл. – Так бы и испепелила взглядом нас обоих!

– Немедленно прекратите! – наконец обрела дар речи Марианна. – Дэн! Подай мне мою куртку!

– Зачем, леди Мэри? – удивился Дэнис, оглянувшись на Марианну. – Здесь довольно жарко, а когда ты без куртки, смотреть на тебя – одно удовольствие!

Марианна вновь онемела, и Робин, расхохотавшись, снова привлек ее к себе и поцеловал в прилипший ко лбу светлый завиток намокших от пота волос. Марианна топнула ногой и попыталась высвободиться. Вилл, все еще смеясь, поймал ее руку и бережно поцеловал.

– Смени гнев на милость! – попросил он. – Нам так редко в последнее время удается от души посмеяться!

– Могли бы найти другой повод для веселья! – ответила Марианна и, все еще хмурясь, несильно шлепнула Вилла по щеке.

В залу вошел слуга с подносом, уставленным кубками. Вилл взял два кубка и подал один из них Робину.

– Я не мог тебя сегодня узнать! – сказал он уже серьезным тоном и с явным неудовольствием посмотрел на брата. – Что с тобой происходит?

Робин задержал кубок у рта, внимательно посмотрел на Вилла и, улыбнувшись, вполголоса ответил:

– Не волнуйся за меня. Просто еще не слишком хорошо повинуется левая рука. И не смотри на меня с таким суровым неодобрением! Все-таки я не один из ратников Веардруна, которые уже втихомолку жалуются на твою беспощадность, сетуя, что ты замучил их бесконечными тренировками.

– Простите великодушно, ваша светлость, – усмехнулся Вилл, – я как-то постоянно забываю, что ты не только воин, но еще и граф!

Из-за стен Веардруна раздалось пение рога. Робин удивленно вскинул бровь. Допив вино, он поставил пустой кубок на поднос и, перегнувшись через оконный выступ, выглянул во двор, но никого не увидел.

– Еще не миновали вторую стену. Кто это к нам пожаловал?

– Его светлость граф Линкольн с супругой! – раздался за спиной Робина торжественный голос Эдрика.

Робин стремительно обернулся и поймал укоризненный взгляд наставника.

– Вилл, ты прав – я не в себе! – весело улыбнулся Робин, хлопнув брата по плечу. – Забыл обо всем, даже о гостях! Но тебя-то, Эдрик, я успел предупредить о приезде лорда Невилла?

– Покои для графа Реджинальда и леди Клэренс давно приготовлены, милорд, – с достоинством ответил Эдрик. – Где вы изволите встретить и приветствовать графа Линкольна?

– Проводи их сюда, – предложил Робин.

Окинув его цепким взглядом, от которого не ускользнула ни обыденная одежда Робина, ни сам его вид, свидетельствовавший о недавних ратных занятиях, и выразительно обведя глазами саму залу, Эдрик с укором покачал головой:

– Сюда?!

Робин рассмеялся и, кивнув, пригладил вздыбившиеся надо лбом влажные от пота волосы, придавая себе более пристойный вид.

– Сюда, сюда, мой добрый Эдрик!

– Милорд, вы явно не в себе! – подтвердил Эдрик. – Но будь по-вашему!

И он степенно вышел из залы, всем видом выказывая неодобрение Робину, ведь тот пренебрег торжественным приемом знатных гостей. Вскоре Эдрик снова объявился: важно распахнул обе створки двери, словно в залу должен был въехать конный отряд по три всадника в каждом ряду, и громко провозгласил:

– Их светлости граф и графиня Линкольн! Лорд Уильям Рочестер, лорды Гилберт и Роберт Невиллы!

Эдрик сделал шаг в сторону, и в залу вошли Реджинальд об руку с Клэренс, а следом за ними два мальчика – старший восьми лет, младший – шести. Трехлетнего сына Реджинальда и Клэренс, которого Эдрик объявил как лорда Роберта, нянька несла на руках.

– Редж! – взвизгнула от радости Марианна, заслужив невыразимо горький взгляд Эдрика, и бросилась в объятия брата.

Реджинальд подхватил сестру на руки, покружил, поцеловал и, поставив на ноги, окинул любящим взглядом.

– По-прежнему не оставляешь ратных занятий? – шутливо спросил он и дернул ее за кончик косы. – Или Веардрун уже перешел на осадное положение?

– Она так и не смогла полюбить вышивание больше упражнений с оружием! – смеясь, ответила Клэренс и заключила подругу в горячие объятия. Расцеловав Марианну, она отстранила ее от себя, жадно вглядываясь в ее лицо сияющими от радости глазами. – Как я скучаю без тебя и без Робина!

Клэренс невольно вздохнула, и Марианна краем глаза заметила, что лицо Реджинальда едва заметно омрачилось, когда он услышал признание жены.

– Зато отдыхаешь от меня, сестрица, – улыбнулся Вилл, обнимая Клэренс.

– Нет, Вилл! Скучаю и по тебе, особенно по твоим насмешкам! – ответила Клэренс, целуя старшего брата.

Отыскав взглядом Робина, который остался стоять возле окна, наблюдая за радостной суетой, Клэренс тихонько, но настойчиво высвободилась из объятий Вилла.

– Где мой любимый брат? – улыбнулась она, подходя к Робину. – Почему не спешит обнять меня?

Реджинальд подтолкнул к Марианне и Виллу спрятавшихся за его спиной мальчиков. Младший – наследник Невиллов – склонил голову в почтительном поклоне:

– Милорд! Миледи!

Марианна поцеловала племянника в макушку и ласково погладила по черноволосой голове. Гилберт, стесняясь, вывернулся из-под ее руки и окинул восторженным взглядом оружие на стенах.

– Здравствуй, малыш! – сказал Вилл, опустившись на пол перед Уильямом – старшим сыном Клэренс.

– Здравствуй, дядя Вилл! – ответил мальчик и крепко обнял его за шею.

Обернувшись к Марианне, мальчик улыбнулся ей, живо напомнив Вилла Статли. Маленький Вилл был светловолосым, как Клэренс, но на этом его сходство с матерью заканчивалось. Живые и проницательные темно-карие глаза, линия подбородка, очерк скул – в нем явственно проступали черты отца.

Женившись на Клэренс, Реджинальд намеревался дать ее сыну свое имя и герб Невиллов, но Клэренс воспротивилась. Она прекрасно понимала, что, если у Реджинальда родится собственный сын, он и станет наследником имени и владений отца. И тогда ее старшего сына, хотя и рожденного в законном браке, будут всю жизнь преследовать те же косые взгляды и пересуды, от которых темнел лицом и стискивал зубы ее брат, гордец Вилл. Конец спорам Реджинальда и Клэренс положил Робин, восстановив согласие в супружеской чете Невиллов тем, что предложил маленькому Виллу герб и имя Рочестеров.

– Пойдем, Вилли! – потеряв терпение, прошептал Гилберт и дернул брата за руку: – Давай посмотрим мечи!

Крепко взявшись за руки, братья убежали к стене с оружием. Реджинальд проводил мальчиков ласковым взглядом и, нечаянно встретившись глазами с сестрой, улыбнулся. Марианне опять почудилась скрытая печаль в улыбке брата, и она прикусила губу от досады. Марианна знала, что брат не делает отличий между своими сыновьями и сыном Клэренс от первого брака. Знала и то, что именно маленький Вилл окончательно разрешил сомнения матери в пользу брака с Реджинальдом. В тот день, когда сын Клэренс, едва начав говорить, впервые сказал слово «отец», и сказал его Реджинальду, брат предложил Клэренс стать его женой, и она ответила согласием.

Обо всем этом Марианна знала. Она не знала только одного: был ли брат действительно счастлив или его союз с Клэренс только внешне казался благополучным?

Тем временем Реджинальд подошел к Робину и Клэренс и, с улыбкой подтолкнув жену к ее старым друзьям, взял Робина под руку и отвел в сторону.

– Клэр писала, что ты был в Лондоне, – негромко сказал Робин, и его глаза мгновенно стали серьезными и неулыбчивыми.

– Три дня назад вернулся и сразу к тебе, – ответил Реджинальд и протянул Робину пергаментный свиток: – Это от Артура.

Робин сломал сургучную печать, развернул свиток и быстро пробежал глазами по строчкам. Когда он дочитал письмо до конца, то крепко стиснул зубы и помрачнел. Почувствовав неладное, все, кроме мальчиков, которые продолжали восхищенно обсуждать достоинства обозреваемых ими клинков, невольно замолчали, подтянулись поближе и окружили Робина. Они ждали, что он скажет, но Робин не говорил ни слова – только смотрел невидящим взглядом в окно и постукивал пальцами по пергаменту.

– Брат! – окликнул Робина Вилл, когда молчание затянулось. – О чем пишет Артур?

Голос Вилла заставил Робина очнуться, и он, медленно свернув письмо в свиток, посмотрел на Эдрика. Тот, привыкнув за долгие годы понимать Робина без помощи слов, принес горящий светильник. Робин приблизил пергамент к тонкому язычку пламени, и через несколько секунд такие же язычки побежали по краям письма.

– О том, что на Иоанна не надо возлагать никаких надежд, – наконец сказал Робин, бросил на пол истлевший в огне пергамент и растоптал его сапогом в пепел. Заметив устремленные на него взгляды, он тяжело усмехнулся: – Король выразил полную уверенность в том, что Гай Гисборн исключительно предан короне и, несомненно, беспристрастен в делах Ноттингемшира.

Джон даже задохнулся от возмущения:

– То есть ему по сердцу, что Гисборн загнал в леса едва ли не половину Ноттингемшира и повергает в смуту уже все Средние земли?! Наш добрый король не боится, что, если сэр Гай и дальше станет гнуть палку, то она однажды распрямится и стукнет по лбу не кого-нибудь, а самого Иоанна?!

– Джон, ты бы поостерегся вести подобные речи, – негромко заметил Реджинальд.

– Да что вы, сэр! – с негодованием воскликнул Джон и передернул могучими плечами. – Если уже и в Веардруне нельзя говорить то, о чем думают все в Средних землях, остается только удавиться на первом же суку!

– Ваша светлость!

Робин обернулся к склонившемуся перед ним в поклоне Эдрику и устало спросил:

– Что-нибудь еще?

– Да, милорд! Вместе с графом Линкольном в Веардрун пришли люди, которые просят о встрече с вами. Я не хотел вас тревожить, но среди них женщина, которая уверяла меня, что вы знаете ее и не откажетесь принять и выслушать, – ответил Эдрик с явным неудовольствием в голосе.

– Это верно, – сказал Реджинальд, – по дороге в Веардрун я повстречал два десятка то ли йоменов, то ли виллан, среди которых были и женщины, и дети. Они двигались обозом и выглядели так, словно переселялись. Узнав, кто я и куда направляюсь, они принялись упрашивать меня позволить им добраться до твоих владений под защитой моих ратников. Я не смог отказать.

– А следовало, милорд! – сварливо отозвался Эдрик, но Робин сжал его плечо, и Эдрик послушно смолк.

– Позови женщину, о которой говорил, – негромко приказал Робин, и Эдрик, недовольно покрутив головой, ушел выполнять приказ.

Через несколько минут он вернулся в сопровождении женщины, которая, несмотря на преклонный возраст и усталость, держалась очень прямо. Ее одежда была безукоризненно опрятна, но по утомленному лицу было заметно, что ей пришлось проделать долгий путь, чтобы добраться до Веардруна. Она обвела глазами всех, кто был в зале, увидела Робина, и ее губы мелко задрожали.

– Вот, ваша светлость, – тихо сказала она, подходя к Робину и не сводя с него полных горечи глаз, – снова к вам! Только вы можете защитить нас от взбесившегося пса, который теперь зовется шерифом Ноттингемшира! Опять только вы!

Низко склонив голову, она стала медленно опускаться на колени, но Робин успел подхватить ее, не позволив принять униженную позу просительницы.

– Что ты, почтенная Элизабет! – сказал он и обнял женщину. – Тебе ли вставать на колени передо мной?!

Услышав свое имя, Элизабет запрокинула голову, встретилась с потемневшими глазами графа Хантингтона и задрожавшей ладонью провела по щеке Робина. Не выдержав, она уронила голову ему на грудь и расплакалась.

– Полно! – утешал ее Робин, осторожно гладя по голове. – Здесь вам нечего и некого бояться!

– Но как же так?! – Марианна в волнении оглянулась на брата. – Ведь Руффорд – это наши земли! Владение Невиллов! Что это значит, Редж? Неужели Гай осмелился чинить произвол и на твоих землях?!

– Он не посмел бы! – побледнев от гнева, ответил Реджинальд.

Элизабет повернула к ним залитое слезами лицо и с трудом проговорила:

– Ах, леди Марианна! Ведь мы бежали сюда не из Руффорда. Если бы мы по-прежнему оставались под покровительством лорда Реджинальда, нам не пришлось бы сейчас искать убежища здесь, у графа Робина! Но, когда мои мальчики получили прощение от короля Ричарда и вернулись ко мне из Шервуда, мы вскоре перебрались из Руффорда в селение неподалеку от Сауфвэлла, где мой брат оставил им в наследство и дом, и большой надел земли. Мои сыновья женились на славных девушках, у меня появились внуки, и мы жили, не зная бед, пока Гай Гисборн не обратил свой взор на наше селение.

– И что тогда случилось? – глухо спросил Робин, сделав Эдрику знак, чтобы тот подал Элизабет кубок с вином.

Элизабет благодарно кивнула Эдрику и сделала несколько глотков. Теперь, когда она была в безопасности, на ее плечи навалилась огромная усталость, почувствовав которую, Робин бережно поддержал женщину. Опираясь на его надежную руку, Элизабет вернула кубок Эдрику и продолжила горестный рассказ, а слезы катились и катились по ее лицу.

– Всех жителей обвинили в неуплате налогов за прошлый год. Дескать, покойный шериф был нерадив и совершил недогляд в делах. Это была ложь, но кто нас станет слушать? Раньше можно было взывать к вам, граф Робин, а нового наместника так и нет! Налог за прошлый год, за этот год… Сборщики Гисборна стали забирать все подряд: скот, лошадей, даже домашнюю утварь! Селение обрекали на голодную смерть. Мы просили пощадить нас хотя бы ради детей, но сборщики только смеялись! На все наши мольбы они отвечали одно: приказ сэра Гая.

Вилл в сердцах плюнул на пол:

– Хоть бы что-то новое придумал!

– А зачем? – мрачно сказал Джон. – К чему утруждаться, если старый способ действует безотказно!

– По приказу сэра Гая они унижали нас, обирали. По приказу сэра Гая запылало несколько домов, чьи хозяева осмелились вступить в спор со сборщиками. Все делалось по приказу сэра Гая! – говорила Элизабет. – Никто не смог бы стерпеть, когда его дети плачут, а дом горит. Наши мужчины взялись за оружие, и ни один сборщик, ни один ноттингемский ратник не ушел живым. Но и нам пришлось бежать от гнева Гая Гисборна – ведь он не прощает ни малейшего неповиновения, а тут погиб целый отряд ратников шерифа! Трудно представить, с какой бы жестокостью он расправился с нами!

Она замолчала, окончательно обессилев, и в зале повисла напряженная тишина, которую нарушил голос Вилла:

– Представить, что Гай учинил бы, как раз не составит труда!

– Чудовищно! – воскликнула звенящим голосом Клэренс. – Кто-то должен положить конец злу, которое он творит! Сам он не остановится.

Заглянув в полные муки глаза Элизабет, Робин заставил себя улыбнуться и ободряюще сжал ее плечи:

– Успокойся! Все позади, вы в моих владениях, где Гисборн не сможет добраться до вас, – сказал он и ласково спросил: – А где Том и Уот? Почему они не пришли вместе с тобой? Передай им, что я хочу их видеть, и не только я – все мои друзья будут рады встрече с твоими сыновьями.

Слова Робина неосторожно задели кровавую рану в сердце Элизабет. Ее лицо страшно исказилось, но она совладала с собой и ответила глухим и ровным голосом, глядя поверх плеча Робина невидящими глазами:

– Моих сыновей больше нет, милорд. Они погибли, сражаясь с ратниками шерифа, – она перевела взгляд на Робина и улыбнулась с невыразимой печалью: – Помнишь, как в Шервуде ты упрекал меня в том, что я плачу из-за того, что мои сыновья выросли гордыми и смелыми? Я запомнила твои слова, лорд Робин, и поэтому сейчас не плачу. Я горжусь своими мальчиками!

– Святая Дева! – горестно выдохнул Алан, и в его глазах сверкнула непрошеная влага.

Элизабет гордо выпрямилась и, обратив на Робина строгий и ясный взгляд, степенно сказала:

– Прими мою благодарность, лорд Робин, за то, что ты не оставил нас на растерзание Гаю Гисборну! Я пойду к остальным – тем, что ждут сейчас твоего ответа, и передам им твое согласие вступиться за нас. Пусть они больше не страшатся мести Гая Гисборна!

С достоинством поклонившись Робину, она вышла из залы. Робин смотрел ей вслед, мрачно сведя брови, потом перевел взгляд на Эдрика:

– Проследи, чтобы всех накормили, устроили на ночлег, чтобы они могли помыться с дороги. Дальнейшим их обустройством я завтра займусь сам.

– Да, милорд, – сдержанно ответил Эдрик.

Поклонившись Робину, он пошел к дверям, но, сделав несколько шагов, вдруг остановился и посмотрел на Робина с угрюмой решимостью. Встретившись с ним глазами, Робин осведомился:

– Разве тебе что-нибудь неясно? Нет? Тогда почему ты медлишь?

Пропустив его слова мимо ушей, Эдрик стремительно вернулся к Робину и, глядя ему в глаза, тихо, с нажимом в голосе сказал:

– Милорд, не ройте же вы сами себе могилу! Станьте же наконец благоразумным! Вам все равно не под силу принять под свое покровительство и защиту всех, кого уже обездолил или только собирается обездолить Гисборн. Почему они одолевают вас, а не его светлость графа Реджинальда, например?!

– Они и ко мне приходят, сэр Эдрик, но не таким числом, как к графу Робину, – сказал Реджинальд и мрачно усмехнулся. – В нем по-прежнему видят наместника, поскольку преемника у него так и не появилось.

– Но он больше не наместник! Почему они об этом предпочитают не помнить?! – яростно возразил Эдрик. – Они бегут от Гисборна и разносят с собой смуту и страх! Средние земли на грани мятежа, люди вооружаются, пахари идут на поля с луками и стрелами! И у всех на устах одно имя – не Господа, не короля, а моего господина, которого называют не только графом Хантингтоном, но все чаще и чаще лордом вольного Шервуда! Граф Робин, достаточно одной искры, чтобы вспыхнул мятеж, и вы не хуже меня понимаете, что Гисборн немедленно обвинит вас в подстрекательстве против королевской власти!

Задохнувшись, он на миг замолчал и, видя, что Робин молчит, сохраняя на лице полную непроницаемость, с отчаянием повысил голос, словно пытался докричаться до глухого:

– Милорд, опомнитесь! Как только король получит жалобу от сэра Гая, вы мгновенно окажетесь вне закона! Но на сей раз уже без всякой надежды на помилование!

– Замолчи! – оборвал его негромкий и холодный голос Робина. – А теперь иди и сделай все, как я сказал.

Эдрик негодующе фыркнул, но умолк. Бросив на Робина взгляд, полный горечи и отчаяния, он еще раз поклонился ему и ушел. Робин устало прислонился к стене и скрестил руки на груди.

– Я поеду к королю, – вдруг сказал он, глядя поверх голов друзей в окно, за которым птицы беспечно расчерчивали яркое голубое небо. – Не откладывая. Попробую сам убедить Иоанна пресечь произвол Гая.

Его решение было встречено молчанием. Робин посмотрел на Вилла: в глазах брата читалось огромное сомнение в том, что Робину стоит поступить так, как он только что объявил. Но Вилл не нашелся, что сказать в ответ и как разубедить брата в слишком рискованном намерении. Он понимал, что письмо графа Лестера разбило надежды Робина законным и мирным путем прекратить зло, творимое Гаем Гисборном на землях Ноттингемшира.

Марианна, услышав слова Робина, невольно пошатнулась и прижалась к Реджинальду, который почувствовал, как сестру пробил озноб. Он положил ладонь ей на плечо и очень сдержанным тоном спросил Робина:

– Ты позволишь мне дать тебе совет?

Робин повел глазами в сторону Реджинальда и едва заметно склонил голову в знак согласия.

– Не появляйся ни при дворе Иоанна, ни в Лондоне! Ты не вернешься обратно, – твердо сказал Реджинальд и, заметив в глазах Робина ироничную усмешку, с такой же мрачной иронией усмехнулся в ответ. – Я не хотел огорчать тебя сразу: письмо Артура было и так неутешительным! Но теперь послушай. Я присутствовал при разговоре Иоанна с Артуром, когда тот передал королю собранные тобой жалобы на Гисборна. Так вот, – и Реджинальд пристально посмотрел на Робина, ожидавшего продолжения, – король бросил их в камин, не читая. Но с твоим посланием он ознакомился. Прочитав твое письмо, он разорвал его на полосы, разодрав пальцы в кровь о пергамент. Он сказал, что больше не желает слышать о Роберте Рочестере, и это были его единственные слова о тебе. Как только Иоанн узнает, что ты в Лондоне, он немедленно отдаст приказ взять тебя под стражу. А дальше жалобы уже соберут на тебя – ты знаешь, как Гисборн умеет выколачивать ложные обвинения.

Услышав сухой смешок Вилла, Реджинальд выразительно посмотрел в его сторону:

– Все, что я говорил Робину, к тебе, Вилл, относится в той же мере.

– Неужели Гай, объявив войну Робину, вспомнил и обо мне? – усмехнулся Вилл, складывая руки на груди, в точности как это сделал Робин, и встал рядом с братом.

– Он о тебе и не забывал, – ответил Реджинальд.

– Но это еще не причина дрожать от страха! – с вызовом сказал Вилл. – Решение остается за Робином. Если самые мрачные предположения – твои и Артура – верны, почту за честь положить свою голову на плаху рядом с головой Робина.

– На плаху?! – и брови Реджинальда взлетели вверх. – О чем ты? Забыл, что Иоанну очень понравился новый вид казни, предложенный Гисборном? Он до сих пор не опробовал ее и не упустит возможность опробовать, к тому же на Робине, для которого и была придумана эта казнь!

Робин молча думал над тем, о чем сказал Реджинальд. Его слова не слишком удивили Робина: он не заблуждался ни в отношении Иоанна к нему, ни в том, что действия Гая очень на руку королю, если у того разгорелось желание покончить с графом Хантингтоном, раздражавшим Иоанна своим независимым духом. Но даже если Реджинальд во всем прав, не остается ли встреча с королем – и не важно, чем она завершится для Робина! – последним спасением для народа Ноттингемшира, который безвинно страдал в войне, объявленной Гисборном графу Хантингтону? Для него не было сомнений в том, есть ли смысл рискнуть собственной жизнью ради того, чтобы в Средние земли снова пришел покой. Но сможет ли он даже такой ценой добиться успеха? Услышит ли его король? Сместит ли он Гая с места шерифа Ноттингемшира? И, пребывая в таких размышлениях, Робин встретился глазами с Марианной.

Она стояла возле брата – напряженная, как туго натянутая тетива, и неотрывно смотрела на Робина широко распахнутыми серебристыми глазами. Даже ее лицо обострилось от напряжения, с которым она ждала ответа Робина. В ее глазах была безмолвная мольба, словно она протягивала к нему руки и просила пожалеть ее и дочь. Робин знал, что если он, несмотря на все предостережения Реджинальда, примет решение отправиться в Лондон, она совладает с собой и не унизит ни его ни себя жалобами или слезами. Но сейчас ее застывшие глаза красноречиво молили его отказаться от поездки, не обрекать себя на смерть, найти какой-нибудь другой выход.

Робин улыбнулся ей и, глубоко вздохнув, сказал:

– Ты прав, Редж. Я найду иное решение.

Он услышал в ответ единодушный вздох облегчения, а взгляд Марианны исполнился такой бесконечной благодарности, что у него защемило сердце.

– Хватит о Гае Гисборне, – решительно сказал Робин. – Хватит об Иоанне! И вообще до конца дня больше ни слова о делах!

Он улыбнулся, и его улыбка подействовала на остальных обычным образом: лица засветились, глаза засияли, плечи расправились, оживились голоса, зазвенел смех. Отыскав взглядом племянников, он поманил их к себе, и мальчики с веселым визгом повисли на руках Робина. За дверями послышался нарастающий шум, и в залу ворвалась ватага детей самого разного возраста. Вилл и Гилберт, отпустив Робина, бросились в компанию детворы. Гвендолен вместе с верными близнецами Бэт и Мэгги, Мартин, уже сейчас выделявшийся ростом, и его сестричка Мэри – тоже светловолосая, как Джон, но с агатовыми глазами Кэтрин на маленьком личике. А следом за ними – три рыжеволосых брата, сыновья Алана и Элис. И вся эта веселая кутерьма звенела голосами и рассыпалась смехом.

– Ох, сколько вас! – расхохотался Робин, мгновенно просветлев лицом, и поймал бросившуюся к нему дочь.

С веселым удивлением он посмотрел на Гвендолен, оглядел ее растрепавшиеся волосы, испачканное песком и глиной платье и, заметив, что остальные дети выглядят точно так же, спросил:

– Где вы так вывозились?!

– Мы строили крепость! А потом узнали, что приехал мой дядя! – объявила Гвендолен и, отыскав взглядом Реджинальда, закричала во весь голос: – Дядюшка!

Реджинальд забрал ее у Робина и поцеловал в испачканную щеку. Тем временем маленький Вилл поссорился с Мартином, и Дэнис едва успел растащить их за шиворот, прежде чем они подрались.

– Сущий ад! – проворчал Джон, оглохнув от крика и визга. – Ну-ка, молодая поросль, отправляйтесь умываться и обедать!

– Когда ты отдашь нам визит, леди Гвен? – ласково спросил Реджинальд, возвращая Гвендолен отцу.

– Когда? – девочка призадумалась, забавно наморщив нос, посмотрела на родителей и требовательно спросила: – Матушка, когда мы поедем в гости к дяде Реджинальду?

– Может быть, в конце осени? – предположила Марианна, искоса посмотрев на Робина.

– Да? – недоверчиво протянула Гвендолен, совсем как Робин, сощурив синие глаза. – Ты обещаешь мне? И отец нас отпустит?

– А почему бы ему не отпустить вас? – с улыбкой сказала Клэренс. – Да он и сам поедет с вами!

Гвендолен в ответ неожиданно усмехнулась совсем недетской усмешкой:

– Сам он вряд ли поедет. У него столько дел, что он не находит времени даже поговорить со мной, как раньше. Матушке он запрещает гулять без него за стенами Веардруна, а у самого времени на прогулки с ней нет. Когда же мы с лордом Дэнисом пошли на луга, совсем рядом, влетело нам обоим! – сообщила она и бросила лукавый взгляд в сторону Дэниса, который уже понял, что она скажет дальше, и онемел от возмущения.

Его опасения оправдались тут же и полностью, когда Гвендолен во всеуслышание объявила:

– Лорду Дэнису, наверное, попало больше, чем мне. Он потом жаловался, что у его отца весьма тяжелая рука.

– Когда вы наконец закроете рот?! – зашипел возмущенный Дэнис. – И вовсе я вам не жаловался!

Он уже проклял в душе тот день, когда ему пришла в голову мысль тайком от всех прогуляться с ней по лугам, которые манили высокой травой и простором. Это был один из редких дней, когда они с Гвендолен по обоюдному молчаливому согласию не ссорились. Он не дразнил ее, она не устраивала ему каверзы. В такие дни он любил проводить время с ней, несмотря на разницу в возрасте. Гвендолен была еще мала, но ума и наблюдательности ей было не занимать. Язычок у нее был острый как бритва, и ему было интересно с ней разговаривать, а живой и веселый нрав девочки не давал заскучать ни на минуту. Они чудесно погуляли в раздолье ветра и разнотравья, потом долго валялись в траве, болтая обо всем, что приходило на ум. Вот тут-то их и нашел Вилл, всерьез обеспокоенный тем, что в Веардруне никто уже несколько часов не видел ни Дэниса, ни Гвендолен.

Дэнис невольно поежился, вспомнив, насколько Вилл был разгневан. Отец, который раньше при любых проделках сына ограничивался шлепком или подзатыльником, на этот раз обошелся с ним так круто, что Дэнис пару дней очень осторожно садился за стол, стараясь прятать гримасу боли. Он не обиделся на отца, в душе признавая, что у того были все основания рассердиться на сына. Зато сейчас он сильно разозлился на Гвендолен, из-за которой пострадал, в то время как она, округляя глаза с деланой наивностью, всех известила о его позоре.

Услышав деликатные, приглушенные, но все равно смешки, Дэнис поспешил прочь. Но и уйти без ответа он не мог! Взявшись за тяжелую дверную ручку, Дэнис оглянулся. Его лицо пылало румянцем от негодования и стыда. Смерив Гвендолен взглядом, полным презрения, он громко сказал:

– Вы, леди Гвен, всего лишь глупая и болтливая девчонка! Если бы я понял это раньше, то не стал бы с вами связываться ни за какие блага. Поэтому сидите впредь дома и попросите няньку чаще вытирать вам сопливый нос!

Гвендолен, уязвленная его отповедью до глубины души, смотрела на дверь, которая гулко захлопнулась за Дэнисом, сузившимися, полными слез глазами. Но заметив, что за ней наблюдают ее маленькие друзья, родители и все, кто был в зале, она гордо вскинула голову. Слезы мгновенно высохли. Гвендолен повела плечом и, сладко зевнув, сказала самым безмятежным тоном:

– Какой он еще мальчишка! И когда уже он научится обхождению с благородной девицей?

Вилл едва не рассмеялся, но успел перехватить предостерегающий взгляд брата, хотя сам Робин тоже с трудом удержался от смеха.

– Ох, моя красавица Гвен! – воскликнул он, крепко прижав дочь к груди. – У меня, действительно, так много дел, что я не могу позволить себе даже прогулку. А вас с матушкой не отпускаю потому, что мне скучно без вас!

Гвендолен заглянула отцу в глаза – они были веселые и ясны, как небо в солнечный день. Ласково проведя ладошкой по его щеке, она нравоучительно заметила:

– Лорд мой отец, я понимаю твои чувства, но ты поступаешь весьма эгоистично по отношению к нам с матушкой!

На этот раз никто не смог сдержать смех: слишком точно Гвендолен повторила интонации самого Робина, с которыми он делал дочери замечания.

* * *

– Матушка, пожалуйста, попроси отца и дядю Вилла, чтобы они научили и меня сражаться на мечах и стрелять из лука! – сказала Гвендолен, уже вернувшись в свои покои.

Девочка только что искупалась в ванне, и Марианна, отослав няньку, сама вытирала дочь большим полотенцем. Затея обучиться ратному делу явно пришлась Гвендолен по душе: ее глаза загорелись азартом. Любовно растирая маленькое упругое тело дочери, Марианна улыбнулась, ожидая, что она скажет дальше.

– Правда, матушка! Пожалуйста, попроси отца! – настаивала Гвендолен и даже притопнула ногой, после чего выдала тайную причину подобной настойчивости: – И тогда противному лорду Дэнису будет совершенно нечем хвалиться передо мной!

Стараясь не рассмеяться, Марианна ответила Гвендолен самым серьезным тоном:

– Почему бы и нет, мое солнышко? Но сначала тебе надо немного подрасти. Попробуй удивить лорда Дэниса чем-то другим.

– Чем? – живо откликнулась Гвендолен.

– Например, твоими познаниями в медицине, – предложила Марианна, – или знаниями языков. А хочешь, мы с отцом научим тебя шахматной игре?

– Отец и так меня ей учит! – проворчала Гвендолен и строптиво дернула плечом. – И я вовсе не собираюсь его чем-то удивлять! Вот еще! Мне вообще нет дела до неблагодарного лорда Дэниса!

– За что же он должен быть тебе благодарен? – улыбнулась Марианна. – Не за то ли, что ты сегодня опозорила его упоминанием о том, как его наказал отец?

Гвендолен немного помолчала, обдумывая слова матери, и решительно сказала:

– Во-первых, все и без моих слов знали о том, что дядя Вилл его выпорол. Во-вторых, я никому не рассказывала, как он выкрутил Дэнису ухо сразу на лугу! А я еще дула ему на ухо, чтобы было не так больно! Но об этом он позабыл, а вот про мой нос вспомнил!

Гвендолен, глядя в зеркало, постучала себе кончиком пальца по носу и тряхнула головой так, что Марианна пришлось заново приглаживать ее волосы.

– Нет! Он не удивится ничему! А вот если я одолею его в поединке и он упадет у моих ног, тогда ему придется пожалеть о том, что он сегодня сказал! Матушка, пожалуйста, попроси отца!

– Гвен, ты еще не можешь удержать в руках даже самый легкий меч.

– Ждать, расти! – и Гвендолен недовольно фыркнула.

Марианна надела на нее чистое платье, усадила на высокий табурет и принялась расчесывать светлые волосы дочери. Гвендолен, выпятив нижнюю губу, искоса разглядывала себя в зеркале, строя разные гримаски и придавая своему лицу всевозможные выражения – от ледяного высокомерия до очаровательной любезности.

– Когда я подрасту, отец захочет, чтобы я вышла за кого-нибудь замуж! – вдруг сказала она. – И тогда у меня тем более не останется времени для ратных занятий.

– У меня ведь находится для них время, хотя я замужем, – заметила Марианна.

– Потому что тебе повезло с супругом, – резонно возразила Гвендолен, – но таких, как отец, больше нет, а значит, мне на столь же счастливое, как у тебя, замужество рассчитывать не приходится.

Марианна прикусила губы, лишь бы не обидеть дочь смехом, раз уж Гвендолен затеяла доверительный разговор.

– Ну, может быть, и у тебя сложится все не так грустно, как тебе сейчас кажется.

– Не утешай меня!

Гвендолен крутанулась на табурете, чтобы оказаться лицом к лицу с матерью. Запрокинув голову, она сокрушенно посмотрела на Марианну и, увидев, что мать не разделяет ее уверенности в том, что замужество означает конец всему самому интересному и занимательному, что только может сулить жизнь, стала приводить доводы:

– Смотри сама! Дядя Вилл не занимается с тетей Тиль так, как с тобой! Дядя Редж и тетя Клэр тоже не сражаются! А Джон и Кэт? А Алан и Элис? Только отец развлекает тебя так, как и должно развлекать супругу! – и Гвендолен, понизив голос, доверительно сообщила Марианне: – Матушка, я вообще не понимаю, в чем остальные, кроме тебя с отцом, находят удовольствие от супружества! На мой взгляд, брак – это беспросветная скука. Почему ты смеешься, матушка?!

Глава восьмая

 
Нет, не вернусь я, милые друзья,
В наш Веардрун:¹ она ко мне сурова.
Там ждал любви – и ждал напрасно я,
Мне не дождаться жребия иного!
Люблю ее – в том вся вина моя,
И вот я изгнан в дальние края,
Лишенный прежних радостей и крова.
 
 
Нет, я любви не удивлюсь моей, —
Кто леди² знал, все для того понятно:
На целом свете не сыскать милей
Красавицы приветливой и статной.
Она добра, и нет ее нежней, —
Со мной одним она строга, пред ней
Робею, что-то бормоча невнятно.³
 

За стол сели поздно, когда сгустились сумерки и вечер почти перешел в ночь – теплую, пронизанную ласковым ветром, наполненную волнующими ароматами лугов и моря. Робин распорядился накрыть ужин в саду – и не меньше часа слушал ворчливое бормотание Эдрика, который привычно выговаривал своему лорду за нарушение установленных порядков.

Сад был освещен светильниками на высоких треногах. В их неровном свете мелькали ночные мотыльки, привлеченные из темноты бликами огней.

Робин и Марианна, Реджинальд и Клэренс, Вилл и Тиль, Джон и Кэтрин, Алан и Элис, Эллен и отец Тук – никто почти ни о чем не говорил. Иногда они обменивались негромкими словами, потом вновь замолкали. Дэнис – единственный из младшего поколения Веардруна, кому было позволено остаться за столом вместе со взрослыми, развлекал их пением. Лютня под его пальцами звенела нежными серебряными переливами мелодий. У Дэниса был приятный голос, еще окончательно не определившийся, с едва заметной хрипотцой. Совсем недавно он начал брать у Марианны уроки игры на лютне, но уже великолепно ладил с инструментом и пел, не испытывая никакого стеснения перед слушателями. Марианна знала, что между ним и Гвендолен существовало тайное соперничество в том, кто быстрее овладеет искусством музыки, и, к великому огорчению девочки, Дэнис раньше, чем она, научился извлекать из лютни самые сложные напевы, которые все еще были не по силам маленьким пальцам Гвендолен.

 
Слуга и друг, в покорности своей
Я лишь гневил ее неоднократно
Своей любовью, но любви цепей,
Пока я жив, ей не отдам обратно!
Легко сказать: с другою преуспей, —
Но я чуждаюсь этаких затей,
Хоть можно все изобразить превратно.
 
 
Да, я любезен с каждою иной —
Готов отдать ей все, что пожелала,
И лишь любовь я посвятил одной, —
Все прочее так бесконечно мало.
Зачем же леди⁴ так строга со мной?
Зачем меня услала с глаз долой?
Ах, ждать любви душа моя устала!⁵
 

Янтарные глаза Дэниса были полузакрыты, отрешенный взгляд уплывал вдаль, и на губах, появляясь и вновь ускользая, играла пленительная улыбка. Он пел о любви, еще не изведав ее, и, может быть, именно поэтому песня, в которой слились клятва и мольба, звучала так волнующе. Пройдет три или четыре года, и каким неотразимым и опасным для женских сердец станет завораживающее обаяние Дэниса – истинного потомка дома Рочестеров!

– Спасибо, малыш! Ты изрядно порадовал нас своим пением! – растроганно сказала Клэренс.

– Благодарю, тетушка! – ответил Дэнис, склоняясь над ее рукой, и предложил лютню Робину: – Будешь петь, крестный?

– Не сегодня, – с улыбкой отказался Робин и поднялся, подав тем самым знак к окончанию ужина.

Марианна услышала, как он пригласил Реджинальда, Вилла и Джона в свои покои, и поторопилась напомнить ему, что он обещал дочери проведать ее перед сном.

– А Редж пока проводит меня, – сказала она, посмотрев на брата.

– А мы с Джоном успеем проверить охрану Веардруна, – эхом откликнулся Вилл и кивком позвал Джона с собой.

Когда Марианна под руку с Реджинальдом шла по длинной галерее к спальне, она решила задать ему вопрос, давно не дававший ей покоя. Вот и сегодня во время ужина, когда за столом царили радость и умиротворение, она все равно подметила грусть, которая всякий раз проступала в глазах Реджинальда, едва он бросал взгляд на Клэренс.

– Ты счастлив, брат? – спросила она с волнением и внимательно посмотрела на Реджинальда.

Но если она хотела заглянуть ему в душу, то Реджинальд не был расположен к полной откровенности, которая раньше была залогом его дружбы с сестрой. Услышав вопрос, он замедлил шаг и нехотя повернул голову к Марианне. Его лицо приняло замкнутое выражение, но Марианна все равно успела заметить печаль, прежде чем та растворилась без следа в серебристых глазах брата. Реджинальд бесстрастно пожал плечами и ответил ровным голосом:

– Несомненно, Мэриан.

– А мне показалось, что нет, – прозвучало эхом признание Марианны, которую огорчила скрытность брата.

Если он и почувствовал ее огорчение, то не подал виду. Легкий нажим его руки вынудил Марианну ускорить шаг. Искоса глядя на лицо Реджинальда – спокойное, уверенное и совершенно непроницаемое, Марианна еле слышно вздохнула:

– Ты изменился, Редж. Раньше от тебя исходило сияние радости, а сейчас в тебе словно угас ее источник. Я чувствую в тебе такую боль, что у меня самой начинает щемить сердце. Что с тобой происходит, о чем ты даже мне не хочешь сказать?

Реджинальд поймал ее печальный вопросительный взгляд, и его губы едва заметно дернулись, выразив досаду.

– Мэриан, поверь, у меня все хорошо, – сказал он и улыбнулся Марианне как можно ласковее. – Я абсолютно доволен браком с Клэр! Она внимательная и заботливая супруга, добрая и любящая мать нашим детям, и у тебя нет никаких причин для беспокойства обо мне.

Марианна даже задохнулась: настолько то, что он сейчас сказал, напомнило ей признание, когда-то сделанное отцом. Реджинальд почти слово в слово повторил то, что сэр Гилберт сказал дочери о леди Рианнон. В сущности, он мог больше ни в чем не заверять Марианну – она все поняла и получила ответ на свой вопрос. Этот ответ ее не порадовал, а то, что брат замкнул от нее душу, усилило горечь Марианны во много крат. И как она чувствовала его боль, так и он немедленно воспринял ее боль как собственную. Остановившись у дверей в спальные покои графской четы, Реджинальд повернулся лицом к Марианне и, сжав ладонями ее скулы, заставил посмотреть ему прямо в глаза.

– Сестренка, я очень люблю тебя. Так же, как в юности, когда ты была еще ребенком. Так же, как после моего возвращения из крестового похода, когда я нашел тебя в Шервуде. Что бы со мной ни происходило, моя любовь к тебе останется неизменной, – говорил он, глядя в распахнутые глаза Марианны. – Запомни это и ни о чем другом не думай. Не волнуйся за меня!

Она молча закрыла глаза в знак того, что услышала слова брата, и на мгновение прижалась щекой к его плечу. Реджинальд обнял ее и шепнул:

– Спокойных тебе снов, сестра!

Когда она подняла голову, то увидела перед собой прежнего Реджинальда.

Он улыбнулся ей, дотронулся губами до ее лба и, простившись с Марианной, отправился в покои племянницы, предположив, что найдет Робина именно там, в чем не ошибся. Сделав знак служанке, чтобы та не беспокоила отца и дочь, оповещая о нем, Реджинальд остановился в дверях спальни Гвендолен. Она уже лежала в постели, катая по ней ладонью большое румяное яблоко, и пристально смотрела на Робина, который сидел возле нее.

– Почему все изменилось, отец? – спрашивала она звеневшим от напряжения и тревоги голосом. – С тех пор как в Веардруне побывал черный человек, все стали другими – и ты, и матушка, и дядя Вилл. Даже Дэнис, и тот изменился! Он уже совсем не такой веселый, каким был раньше. Почему?

Робин в ответ улыбнулся и, склонившись к дочери, поцеловал ее в лоб:

– Ты ошибаешься, Гвен. Мы остались такими же, какими были и прежде.

– Нет, я не ошибаюсь! – сказала Гвендолен, усмехнувшись совсем не по-детски. – Ты улыбаешься теперь только губами, а в твоих глазах вовсе нет улыбки. Матушка, когда думает, что ее никто не видит, становится очень печальной. А за что дядя Вилл так обошелся с Дэнисом? Ведь мы с ним гуляли почти у Веардруна, так, чтобы ратники на стенах не теряли нас из виду!

– Они не успели бы прийти вам на помощь, если бы что-нибудь случилось, – ответил Робин.

– Но что могло случиться?! Ведь за стенами Веардруна на много миль простираются твои земли!

Она требовательно посмотрела на отца, и Робин ответил:

– Тебя могли похитить, Гвен.

– Похитить меня?! – брови Гвендолен взлетели вверх. – Кто и зачем?!

– Слуги того, кого ты называешь черным человеком. Ты ему очень понравилась, Гвен, а он желает владеть всем, что ему нравится.

Гвендолен долго молчала, раздумывая над словами отца, потом вновь вскинула на Робина синие глаза:

– И только поэтому я должна проводить дни взаперти? А как же ты? Ты ведь ему тоже нравишься, отец! Но ты покидаешь Веардрун, значит, не боишься, что он нападет и на тебя.

Робин негромко рассмеялся и потрепал дочь по волосам, заплетенным на ночь в косы:

– Гвен, ты действительно не видишь разницы между мной и собой?

Гвендолен рассмеялась в ответ и прижалась щекой к ладони отца:

– Помнишь, ты говорил, что он больше никогда не вернется в Веардрун? А мне кажется, что он вообще никуда не уезжал, а спрятался где-то неподалеку и бродит по Веардруну, словно тень или призрак.

– Но ведь ты у меня смелая и не боишься каких-то теней? – спросил Робин.

Гвендолен покивала в знак того, чтобы отец не сомневался в ее отваге.

– И все же прогони его!

Робин вздохнул, привлек дочь к себе и обнял. Гвендолен всем телом прильнула к его груди и закрыла глаза, как всегда, чувствуя себя в объятиях отца защищенной от всех напастей. Робин оглянулся на Реджинальда, который, храня молчание, ждал его в дверях, и сказал:

– Немного терпения, лисичка! А теперь выброси из головы все мысли о Гае Гисборне и засыпай. Сладких снов тебе, Гвен!

Робин поднялся на ноги, и только тогда Гвендолен увидела Реджинальда. Она оживленно запрыгала по постели и поманила его к себе:

– Дядя! Как хорошо, что ты пришел! Пожалуйста, подойди ко мне! Мне очень нужна твоя помощь!

– В чем, Гвен? – улыбнулся Реджинальд, выполняя ее просьбу и садясь на край постели, где только что до него сидел Робин.

Гвендолен указала рукой на яблоко и спросила:

– Почему оно все время убегает от меня?

Реджинальд усмехнулся:

– Оно просто укатилось от тебя. Наверное, ты случайно задела его рукой.

– Нет, я его не трогала, – ответила Гвендолен, и в ее голосе прозвучало тайное упорство. Она пристально посмотрела на Реджинальда, взяла его руку, положила поверх яблока, накрыв сверху своей ладонью, и потребовала: – Спроси его, почему оно пытается убежать!

Сдавшись перед ее настойчивостью, Реджинальд вздохнул и тихо, напевно произнес несколько слов, потом с усталой улыбкой посмотрел на племянницу. В ответ она сильнее прижала его ладонь к яблоку, и Реджинальд неожиданно вздрогнул.

– Что оно ответило? – спросила Гвендолен, не сводя глаз с Реджинальда.

Он помедлил и негромко сказал:

– Оно хочет однажды стать яблоней, Гвен, и боится, что, если ты его съешь, то эта мечта никогда не осуществится.

Гвендолен звонко рассмеялась и отпустила руку Реджинальда:

– А ты скажи ему, что я обещаю посадить семечки, и они обязательно прорастут и станут яблоней, как оно о том и мечтает!

– Скажи ему об этом сама, – улыбнулся в ответ Реджинальд, погладив девочку по светлым волосам. – Я уже понял, что мы с тобой родные не только по крови.

Гвендолен засвистела, и яблоко, словно после недолгого раздумья, покатилось по постели обратно к ней.

– Оно поверило тебе, – рассмеялся Реджинальд.

– И ты поверь мне, – сказала Гвендолен, глядя ему в глаза. – Ничего не потеряно.

Реджинальд долго смотрел на племянницу и спросил:

– Как ты догадалась?

– Яблоко сказало мне. Оно жаловалось, что ты не отвечаешь ему, сколько оно ни пыталось заговорить с тобой. Дядя, ты просто представь, что все только спит, но однажды обязательно проснется!

Реджинальд усмехнулся и едва заметно кивнул:

– Хорошо, Гвен, я так и сделаю. Теперь сама засыпай, а нам с твоим отцом пора идти: нас еще ждут дела.

Он поцеловал племянницу и пошел к двери, где его ждал Робин, все это время очень внимательно наблюдавший за Реджинальдом и Гвендолен. Улыбнувшись дочери и получив в ответ ее сияющую улыбку, Робин пропустил Реджинальда вперед и тихо закрыл за собой дверь.

– Что сейчас происходило, Редж? – спросил Робин, когда они шли по безлюдному коридору. – Я правильно понял, что…

Он замолчал, опасаясь высказать возникшую у него догадку. По лицу Реджинальда пробежала мучительная судорога, словно вопрос Робина вызвал в нем волну боли.

– Да, ты все понял правильно, – хрипло сказал он и посмотрел Робину прямо в глаза. – То, от чего ты меня предостерегал, все-таки произошло, хотя я был уверен, что справлюсь. Но нет! Я, как и Клэр, не стал исключением. Я больше ничего не слышу, Робин! Ничего! Все, с чем я раньше мог говорить, продолжает слышать и понимать меня. Но я перестал понимать то, что слышу. Шум морских волн теперь остается для меня просто шумом, как шелест деревьев – обычным шелестом. Молчание камней, земли, ветра! Я словно оглох. Это невыносимо!

В отчаянии он сдавил ладонями уши и еле слышно скрипнул зубами, но, тут же взяв себя в руки, заставил себя улыбнуться:

– Я стараюсь не думать об этом.

– Но сейчас ты мог убедиться в том, что твой дар не оставил тебя безвозвратно, – возразил Робин, пристально глядя на него.

По губам Реджинальда пробежала невыразимо грустная улыбка:

– С помощью твоей дочери, Робин. Мне, как слепцу, теперь нужен поводырь, без которого я не могу сделать ни шага в обступившей меня тишине! – он резко тряхнул головой, отгоняя горькие мысли. – Не будем больше об этом! Что случилось, то случилось. Я знал, на что шел. И хотя я выпал из круга Посвященных, я по-прежнему остаюсь твоим другом.

– Нет, Редж, ты все равно остаешься одним из нас, – сказал Робин, крепко стиснув руку Реджинальда. – Получить рану не означает непременно умереть. Ты ранен, но жив, и мы с тобой, а ты с нами.

– Может быть! – тяжело вздохнул Реджинальд, отводя глаза от настойчивых глаз Робина. – В любом случае благодарю тебя за то, что ты сейчас сказал.

Они прошли по галерее погрузившегося в сон замка. В покоях Робина их ждали Вилл и Джон. Отпустив слуг, Робин сам разлил по кубкам горячее вино и безмолвным кивком указал на них друзьям. Расположились кто где: Реджинальд и Джон – в креслах, Вилл – на шкурах, застилавших пол, прислонившись спиной к стене, Робин – возле открытого окна. Все четверо пили вино, и никто долго не говорил ни слова. Только рокот волн за окном нарушал тишину.

– С Эдриком можно спорить о многом, но в одном он, безусловно, прав, – наконец сказал Вилл. – Достаточно самой слабой искры, чтобы вспыхнул мятеж.

– Если он не вспыхнет сам, его очень скоро спровоцируют слуги Гая, – отозвался Робин.

Неспешно потягивая вино, он смотрел в расстилавшуюся за окном ночь. Безмятежная теплая ночь – бархатная, как они раньше сказали бы в Шервуде.

– Ох! Как же я сейчас жалею, что и вправду не проткнул его мечом, когда он выходил от тебя из главной залы! – в сердцах воскликнул Вилл. – От скольких хлопот я бы всех избавил!

Услышав возглас Вилла, Реджинальд повернул к нему голову, и по его губам пробежала невеселая улыбка:

– В самом деле, Вилл, почему тебя не посетила такая удачная мысль? Ну, дошло бы до ушей короля, что назначенный им шериф Ноттингемшира приехал с визитом в Веардрун, а вы с Робином нанизали его на вертел вместо фазана! Ты действительно думаешь, что у вас не возникло бы никаких затруднений?

Вилл недовольно хмыкнул, понимая правоту Реджинальда. Посмотрев на высокий, черный в отблесках огней силуэт Робина, он спросил:

– Ты говорил: надо найти иное решение. Удалось?

Робин глубоко вздохнул в ответ.

– Если вспыхнет мятеж, а он обязательно вспыхнет, я не смогу остаться в стороне, – сказал он, не обращая внимания на протестующий жест Джона. – Если для кого-то и остается тайной, в чем кроется причина жестоких расправ Гая с теми, кто недоволен его властью, то не для меня. Поэтому я наравне с ним несу ответственность за слезы, которые сейчас льются в Ноттингемшире, и за кровь, которая прольется в случае мятежа.

Вилл вскинулся, желая возразить Робину, но тот властным взмахом руки потребовал не прерывать его:

– Иоанн, отказав мне в просьбе беспристрастно разобраться в положении дел Ноттингемшира, лишил Средние земли последней надежды на мирную жизнь.

– Он не забыл о том, что не в малой части возвращением короля Ричарда в Англию, в результате чего его собственная коронация была отложена на несколько лет, он обязан тебе, Робин! – сказал Реджинальд. – Артур предположил, что Иоанн прекрасно осведомлен об истинных мотивах Гисборна и сознательно потворствует ему. А я в этом просто уверен! Ты не угоден Иоанну, и в последнее время он не раз вслух сожалел о том, что история рода Рочестеров не закончилась в годы правления его отца.

– В таком случае, пока вооруженное восстание против Гая не разразилось, мне остается одно, – тихо сказал Робин. – Я должен покинуть Англию, и тогда ему будет сложно объяснить причины волнений в Ноттингемшире. Гаю придется прекратить собственный произвол, чтобы обвинение в мятеже не было предъявлено ему самому.

– И куда ты намерен отправиться? – настороженно спросил Реджинальд.

– На континент. В аквитанские или нормандские владения, – ответил Робин. – Там происки Гая будут волновать меня так же, как прошлогодний снег. Не так давно я получил приглашение от короля Филиппа, и теперь самое время воспользоваться его любезностью.

– Приглашение от французского короля? – нахмурившись, переспросил Вилл. – А зачем ему понадобилось быть столь любезным с тобой и предлагать гостеприимство? Ты думал над этим?

– Конечно, – Робин усмехнулся, – и полагаю, что угадал ответ. Но король Филипп сам скажет, что ему надо от меня, поэтому не стоит сейчас забивать голову предположениями.

После его слов воцарилось недолгое молчание. Джон, взвесив в уме все, что сказал Робин, оживился и с веселым азартом хлопнул в ладоши.

– Но ведь это прекрасная мысль, Робин! – воскликнул он. – Куда лучший выход из положения, чем ехать в Лондон, как ты намеревался, и бессмысленно рисковать головой! А сэр Гай останется с носом. Почему тебе сразу не пришла в голову эта идея?

Робин внимательно посмотрел на Джона и рассмеялся негромким коротким смешком. Вилл, прикрыв глаза, с такой же внимательностью из-под ресниц наблюдал за братом, не разделяя радости Джона. Он хорошо понимал, сколько сил понадобилось Робину, чтобы принять такое решение: оставить Средние земли, вместо того чтобы дать сражение. И все же иного способа обуздать Гая Гисборна, так чтобы самим не оказаться объявленными вне закона, Вилл не мог найти, как ни пытался.

Вспомнив годы, которые они провели в Шервуде, Вилл едва заметно усмехнулся. Тогда они были молоды, бесшабашны, питали надежду на законного короля, на справедливость, которая восторжествовала бы при возвращении Ричарда. Конечно, их надежды были отчасти наивны, могли и не оправдаться, но Робин сделал все, чтобы они оправдались. Сейчас для подобных надежд не было ни разумных оснований, ни юношеской горячности, а запас наивности давно исчерпался. Оказаться вне закона сейчас, при Иоанне, означало обречь себя на отчаянную кровопролитную войну, в которой было невозможно одержать победу. Сражаться пришлось бы не с Гаем – с королем!

Зная Робина как самого себя, Вилл прекрасно понимал, что не из соображений собственной безопасности брат решил обречь себя на добровольное изгнание. Он только что обмолвился, что несет ответственность наравне с Гаем за горе, чинимое им, но из-за тайной вражды с Робином. Будучи лордом вольного Шервуда, Робин беспощадно пресекал оружием все действия Гая, а сейчас он не мог открыто противостоять врагу. Только принимать тех, кто бежал из Ноттингемшира, под свою защиту и давать им кров и землю в своих владениях. Но Эдрик был прав, говоря, что, как ни велики владения Рочестеров, они все же имеют пределы, а запас терпения короля и того меньше.

Долг защитника Средних земель можно исполнить по-разному, не только с оружием в руках. И если сам верховный правитель Посвященных Воинов стал пусть косвенной, но все же причиной бед для края, который он должен был охранять, то устранение этой причины собственным изгнанием тоже являлось исполнением долга. Но, следуя долгу именно так, Робин поступался гордостью, а Вилл знал, насколько сильна и неукротима гордость младшего брата.

Заметив сочувственный взгляд Реджинальда, направленный на Робина, Вилл понял, что для брата Марианны тоже не были тайной душевные терзания Робина. И только Джон, которому на этот раз изменила обычная проницательность, радовался и сетовал на то, что Робин так долго не видел самого простого выхода из западни, куда его уже почти загнал Гай Гисборн.

– Что ж! – вздохнул Вилл, подводя черту под невеселыми размышлениями. – Ты все рассчитал правильно. Отъезд из Англии – единственный способ остановить сэра Гая и показать всем, в том числе и королю, кто истинный виновник беспорядков в Ноттингемшире. Когда мы отправимся в путь?

– Чем скорее, тем лучше, – ответил Робин. – Завтра же отправь Алана с достаточным числом ратников в Скарборо, чтобы он передал приказ готовить корабль к отплытию и проследил за его подготовкой. Еще пошли гонца к Гордону, с тем чтобы Алекс был готов встретить нас в Пограничье на шотландской стороне, если вдруг придется отплывать во Францию не из Англии, а из Шотландии.

– Хорошо, – кратко ответил Вилл.

– А не проще ли кораблю подойти прямо к Веардруну и забрать нас всех отсюда? – предложил Джон, но Робин и Вилл не согласились с ним.

– Веардрун потому и считается неприступным со стороны моря, что к нему невозможно подойти ни на корабле, ни даже на простой лодке. Прибрежные скалы, рифы и прибой разобьют в щепы любое судно, – объяснил Робин. – Течение здесь такое, что рифов не миновать ни со стороны берега, ни с открытого моря. В этом сила Веардруна, и в этом же его слабость. Но так он был задуман при строительстве, потому что никто из лордов Веардруна не собирался спасаться бегством из собственной резиденции. Я оказался первым, Джон.

И в последних словах выразилась вся боль, которую испытывал Робин при мысли о том, что он вынужден сейчас отступить от правил, заведенных его славными предками.

– Редж, – продолжил он, обращаясь к брату Марианны, – я оставляю свои английские владения под твою руку.

– Я полностью в твоем распоряжении, Робин, – заверил его Реджинальд, в душе огорченный предстоящей разлукой как с друзьями, так и с сестрой. – Не беспокойся ни за свои земли, ни за своих вассалов. Если Гисборн не образумится после твоего отъезда и попробует посягнуть хотя бы на акр твоих земель, он найдет в моем лице самого безжалостного врага. Мое имя хоть и связано с твоим, но все же не вызывает у Иоанна и сотой доли той ненависти, которую он питает к имени Рочестеров. Артур поможет мне. Если я вступлю в противоборство с Гисборном, он неминуемо лишится расположения Иоанна, потому что прикрыть свои бесчинства мной у него не получится.

И Реджинальд, недобро усмехнувшись, поднялся с кресла, полагая, что решение принято, его исполнение обсуждено и разговор завершен. Вилл и Джон тоже собрались уходить, и Робин, простившись с ними, взглядом попросил Реджинальда помедлить.

– Считать, что отъезд во Францию разрешит все проблемы, значит недооценивать Гая. А это опасно, – сказал Робин, когда они с Реджинальдом остались вдвоем.

От этой фразы, сказанной Робином таким спокойным и обыденным голосом, на Реджинальда внезапно повеяло тревожным холодом. С ожившим в душе беспокойством он пристально посмотрел на друга.

Глаза Робина, казавшиеся в полумраке черными, жестко прищурились и устремились куда-то вдаль. Несмотря на поздний час, в облике Робина не было и тени расслабленности. Леопард – собранный, настороженный, чутко внимающий каждому шороху. Перед глазами Реджинальда убранные гобеленами стены внезапно преобразились в выщербленные от времени стены трапезной старого монастыря, который служил Робину домом в Шервуде. И сам граф Хантингтон тоже исчез, уступив место лорду Шервуда, чье имя давно обросло легендами.

– Робин, ты действительно собираешься покинуть Веардрун ради Франции? – спросил Реджинальд.

Услышав в его голосе тревогу и волнение, Робин внимательно посмотрел на Реджинальда и улыбнулся:

– Конечно. А куда, по-твоему, я мог бы отправиться?

Ответ он прочитал в глазах Реджинальда и глубоко вздохнул:

– Нет. По крайней мере, не сейчас, Редж. Я ни от чего не зарекаюсь, но делать то, к чему меня вынуждает Гай, не хочу.

Реджинальда не слишком успокоили эти слова, свидетельствовавшие о том, что Робин все-таки не исключал для себя возможность или даже необходимость однажды вернуться в Шервуд.

– Берегись! – и Реджинальд покачал головой, не сводя предостерегающих глаз с Робина. – Если ты поддашься зову этого леса, он больше тебя не отпустит.

Не удивившись словам Реджинальда, хотя до сих пор никто из них ни разу не упомянул Шервуд, Робин усмехнулся:

– Расслышал за столько миль? Хоть теперь поверь в то, что тебе сказала Гвендолен.

– Слишком громкий и настойчивый призыв – такой, что пробился сквозь тишину, которая меня окружает, – тяжело вздохнул Реджинальд.

Было слишком очевидно, что Реджинальду неприятен разговор об утрате своих способностей, поэтому он поспешил увести беседу в другое русло, прямо спросив Робина о том, ради чего тот просил его остаться.

– Гай – завзятый охотник, – задумчиво сказал Робин. – Он почти обложил меня – как зверя, которого пытается выгнать из логова. Теперь, когда Иоанн не внял моему прошению, Гаю придется поторопиться с решающим ударом, даже если он еще не готов.

– В тот момент рядом с Иоанном были только Артур и я, – возразил Реджинальд. – В нас у тебя не может быть никаких сомнений!

– Излишние слова! – рассмеялся Робин. – Если Гай узнает, как Иоанн обошелся и с жалобами, которые я ему направил, и с моим собственным письмом, то только от самого короля. Как бы то ни было, Редж, я столько лет прожил под угрозой смерти, что она гнетом давила мне на плечи, и предчувствие опасности у меня в крови. Сейчас я ощущаю ее как нечто осязаемое. Значит, она реальна и близка. В такой ситуации я менее всего расположен рисковать жизнями тех, кто мне особенно дорог.

– Робин, нельзя допустить, чтобы Гисборн все-таки вынудил тебя взяться за оружие! – с жаром сказал Реджинальд, крепко стиснув руку Робина. – Что бы ни происходило, ты обязан продержаться те дни, которые требуются для подготовки корабля к отплытию. Как бы Гисборн ни провоцировал тебя! Если тебя опять объявят государственным преступником, ты лишишься всего, чем владеешь, и погибнешь сам. Подумай о Марианне и Гвендолен!

– Именно о них я и хотел поговорить с тобой, – ответил Робин.

Он подошел к стене, нажал на резную панель, и она плавно скользнула в сторону, открыв небольшую нишу. Робин достал из тайника ларец и поставил его на стол перед Реджинальдом. Повернув ключ в замке, он откинул украшенную резьбой крышку, и Реджинальд увидел несколько пергаментных свитков. Разворачивая их один за другим, Робин передавал документы Реджинальду, который быстро пробегал глазами по строчкам, мельком бросая взгляд на печать, оттиск которой завершал каждый текст. Прочитав последний пергамент, Реджинальд отложил его в сторону и вопросительно посмотрел на Робина. В его глазах читалось неподдельное ошеломление.

– Последняя милость Иоанна! – усмехнулся Робин в ответ на взгляд Реджинальда. – В обмен на мое согласие сделать вид, что я сам прошу короля освободить меня от обязанностей наместника Средних земель. Иоанну очень не хотелось прилюдно проявить собственное желание избавиться от меня! У него не было причин, которые стали бы понятны тем, кто не посвящен в его истинное отношение ко мне. Он опасался смуты, которую его приказ посеял бы в умах знатных лордов, от чьей преданности он зависит и здесь, и на континенте.

Реджинальд еще раз перечитал документы, свернул их и задумчиво постучал свитками по ладони.

– Ты веришь ему? – спросил он. – Веришь в то, что Иоанн не изменит свою волю?

Робин пожал плечами в ответ:

– А что мне остается? Но твое имя и имя графа Солсбери служит мне порукой в том, что Иоанну будет не так-то просто объявить свою волю минутным капризом.

Реджинальд внимательно посмотрел на Робина:

– Почему Уильям? Почему не Артур?

– Ты и Артур – мои родственники. Уильям – брат короля. Иоанн искренно любит его, как ни странно для его натуры, и очень считается с ним. Даже если он решится отстранить тебя, Уильяма он не отодвинет. Именно поэтому, Редж.

– А сам граф Уильям знает об этом?

– Знает. Я говорил с ним и получил его безоговорочное согласие, прежде чем назвал Иоанну его имя вместе с твоим.

– Да, тогда есть надежда, что Иоанн не нарушит данное слово, – согласился Реджинальд. – Скажи честно, неужели ты уже тогда знал, как будут развиваться события?

– Знал? – Робин невесело рассмеялся. – Нет, конечно. Но имел все основания полагать, что Иоанн не остановится в своей немилости на отстранении меня от дел, если получит малейший повод. Как видишь, я не ошибся.

Сложив документы обратно в ларец, Робин закрыл его на ключ и вернул в тайник.

– Марианну и Гвен я заберу с собой. Но если случится то, чего я опасаюсь, и мне придется покинуть Веардрун не так, как мы сегодня решили, Эдрик немедленно вручит тебе этот ларец со всем его содержимым, – сказал он, повернувшись лицом к Реджинальду. – Я поручаю тебе мою дочь и наследницу, Редж.

– Будь спокоен за Гвендолен! Ей ничто не грозит под моей защитой! – поспешил заверить его Реджинальд.

Он неотрывно смотрел на Робина, ожидая услышать от него другие указания, которые были бесконечно важны для самого Реджинальда. Но Робин молчал, и Реджинальд, не выдержав, спросил с тайным укором:

– Ты все предусмотрел для Гвен и, в случае печальных для себя обстоятельств, обеспечил ее будущее. Но почему ты ни словом не обмолвился, как намерен поступить с Марианной? Надо ли мне напоминать тебе: Марианна не только твоя жена, но и моя сестра?

Робин выслушал его, тяжело опираясь ладонями на стол, повернул голову к Реджинальду, и в его глазах не отразилось ничего, кроме огоньков догоравших свечей.

– Не обмолвился потому, что в отношении Марианны мне и так все казалось предельно ясным. Ты ее брат. Если для Гвендолен требуется дополнительная защита, то кому, как не тебе, взять под свое покровительство сестру? О том, чтобы в случае опасности Марианна последовала за мной, не может быть и речи.

– Ты сам веришь в то, что сейчас сказал? – усомнился Реджинальд и покачал головой, выразив огромное недоверие словам Робина. – В юности она, не задумываясь, отвергла все, что имела, пошла бы против воли отца, только чтобы остаться с тобой. Чем ты сможешь удержать ее сейчас?

– Тогда у нас не было дочери, – ответил Робин и так гневно сверкнул глазами, словно видел перед собой не Реджинальда, а Марианну и та с отчаянным упорством противилась его воле. – Теперь она прежде всего мать, и только потом – моя жена. Но хватит, Редж, не то мы сами накличем беду!

– Конечно, Робин! – поспешил откликнуться Реджинальд. – Несколько дней – и ты и она окажетесь в недосягаемости и от происков Гисборна, и от злого ока Иоанна.

Робин позвал слуг, чтобы те проводили графа Линкольна в отведенные ему и Клэренс покои. Оставшись один, он бросил взгляд в окно, за которым на небе вот-вот должна была загореться полоска утренней зари. Устало потянувшись, Робин снял куртку и бросил ее в кресло. Слишком поздно, чтобы идти в спальню: он не хотел тревожить покой Марианны, которая, наверное, уже видела десятый сон.

Опустившись на одно колено возле камина, он принялся разжигать огонь, когда за его спиной скрипнула дверь. По губам Робина пробежала улыбка, и он, не оборачиваясь, спросил:

– Почему ты не спишь, сердце мое?

Она подошла к нему, опустилась на колени рядом и обвила руками его плечи, прижавшись щекой к его спине:

– Устала ждать тебя! Почему ты не пришел?

– Не хотел будить тебя, милая.

Огонь занялся, и Робин, повернувшись к Марианне, открыл ей объятия. Она обвила руками его стан и склонила голову ему на плечо.

– Я не помешала тебе? – спросила она.

– Ты никогда не сможешь помешать мне, родная, – ответил Робин, дотрагиваясь поцелуями до ее головы. – Я рад, что ты пришла ко мне. А если согреешь нам вина, буду рад еще больше. Встретим вместе рассвет, раз уж разделить ночь нам с тобой сегодня не довелось.

Кивнув, она высвободилась из его рук и захлопотала, ставя к огню кувшин с вином, доставая кубки, добавляя в вино смесь меда и пряностей. Разлив по кубкам ароматное горячее питье, она подала один кубок Робину и со вторым в руках села возле камина напротив него.

– Расскажи, что вы обсуждали добрую половину ночи, – попросила она.

Он рассказал, и Марианна тихо вздохнула.

– Что ж! Франция так Франция, – только и сказала она, когда он замолчал.

Не услышав ни слова в ответ, Марианна посмотрела Робину в глаза и увидела, каким густым мраком заволокло синеву его глаз.

– Что? – тихо выдохнула она и, вновь не услышав ответа, настойчиво прикоснулась к его руке: – Скажи мне!

Робин едва заметно усмехнулся и прислонился затылком к стене.

– Сказать тебе что, Мэриан? Доволен ли я, придя к такому решению? Нет.

Он обвел взглядом высокие своды своих покоев, светлые стены, большие стрельчатые окна и с невыразимой грустью покачал головой.

– Я так люблю Веардрун! И вот я должен покинуть его. Почему? Только потому, что на свете существует Гай, который одержим навязчивой идеей? Скольких людей он обрек на страдания всего лишь затем, чтобы одержать надо мной верх! И теперь я должен уступить ему поле боя! Ради чего, Мэриан?

Она промолчала, покусывая губы в поисках нужных слов. Он опередил ее и, пристально посмотрев на Марианну, сказал с бесконечной болью и яростью:

– Вместо того чтобы прервать его вежливую переписку, ответить ему с оружием в руках, я вынужден бежать! Никто в Средних землях не поймет меня. Бесполезно что-либо объяснять, меня все равно обвинят в слабости и малодушии! – и он, задохнувшись, покачал головой, глядя поверх головы Марианны темными от боли глазами.

Поставив кубок на пол, Марианна оказалась совсем рядом с Робином и, распахнув рубашку на его груди, провела ладонью по смуглой коже, на которой выделялись белыми полосками следы былых ран.

– По твоему телу можно прочесть всю историю твоей жизни, – сказала Марианна, глядя ему в глаза, а ее ладонь следовала за ее словами. – Все твои шрамы как страницы книги. Этот – осада Веардруна, а вот – защита Локсли. А эти – настоящая летопись Шервуда. И среди этих страниц нет ни одной, которой ты мог бы стыдиться.

Робин поднес ее руку к губам и невесело усмехнулся.

– Ты, как всегда, права, моя Светлая Дева! Но если бы ты знала! – и он посмотрел на нее яркими пылающими глазами. – Если бы ты знала, как мне все эти месяцы хотелось презреть разумные доводы и хотя бы раз дать ему отпор с оружием в руках!

– Я знаю об этом, – спокойно ответила Марианна, – и мы с тобой оба знаем, что этот единственный раз стал бы для тебя роковым. Приняв решение уехать из Англии, ты ни на шаг не отступил со своего пути. И ты сам прекрасно осознаешь правильность своего решения. Иной выход только один, Робин, – Шервуд. Но если ты хочешь мира в Средних землях, а не утоления собственной гордости, то ты принял правильное решение.

Она замолчала, пристально глядя в его глаза светлыми глазами, в которых серебро переплавилось в сталь, но напрасно ждала ответа. Он молчал. И тогда она поднесла его руку к своим губам и сказала, вложив в слова весь жар своего сердца:

– Робин, я никогда не напоминала тебе о том, что ты не только воин и правитель, но еще муж и отец. Но сегодня прошу тебя вспомнить, что Гвен и я – мы любим тебя и нуждаемся в тебе.

Он посмотрел на нее и, высвободив руку из ее ладоней, провел ею по голове Марианны:

– Тебе и сейчас не было необходимости напоминать мне об этом. Я всегда помню о тебе и Гвен.

– Но есть кое-что еще, о чем ты должен узнать, – сказала Марианна, настойчиво глядя ему в глаза.

Запрокинув голову, она посмотрела на него и положила его ладонь на свой живот. Робин поднял бровь в безмолвном вопросе, и Марианна едва заметно кивнула и улыбнулась.

– Ты уверена, милая? – спросил он, крепче прижав ладонь к ее животу.

– Да, уже на исходе третий месяц, – и Марианна рассмеялась. – Но если ты сомневаешься, можешь удостовериться сам.

Она вложила запястье ему в ладонь, но Робин, помедлив, не стал сжимать пальцы на ее руке.

– Излишне, – улыбнулся он, – от тебя исходит такое умиротворение и покой, что никакого другого подтверждения мне не требуется.

– Признаюсь честно, я удивлена, что на этот раз ты ничего не заметил! – поддразнила его Марианна.

– Слишком частые отлучки из Веардруна отвлекли меня, милая! – рассмеялся Робин, прижимая Марианну к груди. – Зато я вознагражден тем, что мне наконец довелось узнать, что ты снова ждешь ребенка, так, как и должно – от тебя самой и неожиданно для меня самого. Я очень рад, Мэри, спасибо тебе за добрые вести! Не могу выразить словами, насколько я этому рад!

Он поцеловал Марианну в лоб, все еще улыбаясь, но его глаза стали серьезными, и Марианна увидела в них упрек и неудовольствие.

– Только почему ты ведешь себя так, словно твое положение не обязывает тебя к осторожности? Даже сегодня ты участвовала в ратных занятиях, как ни в чем не бывало!

– Я прекрасно себя чувствую, – возразила Марианна. – У меня даже голова не кружится. Такое ощущение, что этот ребенок изначально мой союзник во всем!

Робин неодобрительно покачал головой, но его глаза уже улыбались, и синева в них сгустилась до глубины вечернего неба. Марианна закрыла глаза и с нежной улыбкой склонила голову на плечо Робина, почувствовав, как его руки обняли ее и сомкнулись на ее груди, как всегда, вселив в нее чувство полной защищенности от любых невзгод.

– Жаль, что ты не захотел вечером спеть, – тихо сказала она. – Я уже не помню, когда в последний раз слушала твой голос!

Робин чуть слышно рассмеялся и, поцеловав Марианну в висок, шепнул:

– Я спою тебе сейчас – только тебе одной, мое сердце!

И он, тихонько укачивая ее в своих объятиях, стал напевать ей на ухо:

 
Фиалковые сны, безоблачность покоя!
В тени большой сосны
Ты спишь на ложе из ромашек и левкоя,
А море шелестит волною за волной
По белому песку и новые тебе приносит сны.
 
 
Любимую мою я истомил в объятьях.
Вполголоса пою,
Смотрю, как солнца луч скользит по платью,
И думаю: не доведись тебя узнать мне,
То счастья б я не ведал, пусть даже и в раю.
 
 
Янтарная смола на солнце пахнет медом,
Гудит в траве пчела,
А я сплетаю кружева по небосводу
Из облаков, чаруя тень – не непогоду,
Чтоб ты в фиалковом спокойствии спала.
 

Когда он замолчал и посмотрел в лицо Марианны, то увидел, что она спит. Легкая улыбка трепетала на ее губах, ослабевшие во сне пальцы продолжали сжимать запястье Робина. Он осторожно дотянулся свободной рукой до низкой кушетки, стянул с нее покрывало и набросил его на Марианну. Она что-то неразборчиво прошептала и пошевелилась, устраиваясь удобнее в его объятиях. Услышав скрип открываемой двери, Робин, не отводя взгляда от лица Марианны, предостерегающе поднял ладонь.

– Не шуми, Эдрик, – прошептал он, – а то разбудишь ее.

– Ваша светлость! – раздался в ответ сердитый шепот. – Вы опять с графиней не нашли дорогу в спальню? Устроились на полу, да еще окно оставили открытым! А если вы простудитесь? Ох, точно малые дети!

Эдрик укоризненно покрутил головой и, стараясь ступать на цыпочках, пошел закрывать окно.

– Иной раз я действительно чувствую себя ребенком, которого ты готов отшлепать, – усмехнулся Робин.

– И следовало бы! – сварливым шепотом отозвался Эдрик. – И не тебя одного, а вас обоих!

Робин беззвучно рассмеялся и, откинув голову, прижался затылком к стене. Наблюдая за Эдриком, который бесшумной тенью скользил по комнате и всем видом выражал крайнее неудовольствие легкомысленным, по его мнению, поведением графской четы, Робин сказал:

– Хватит ворчать! Пока моя леди спит, возьми на себя труд обсудить с поварами праздничный обед. И распорядись украсить трапезную как можно наряднее.

– Решил устроить праздник? – хмыкнул Эдрик и бросил на Робина внимательный взгляд: – Позволь узнать, в честь чего?

Робин улыбнулся и, опустив глаза на спящую Марианну, ответил:

– В честь ее светлости. Сегодня она призналась, что тяжела ребенком, которого подарит мне в конце марта будущего года.

Нахмуренные брови Эдрика мгновенно разошлись, и наставник Робина просиял. Впрочем, через минуту его лицо приняло еще более суровое выражение, чем до новости, которая так порадовала Эдрика.

– И ты, зная о том, что она в столь деликатном положении, сидишь с ней на полу, где гуляют сквозняки? Возле камина, где она может угореть? Ох, Робин, будь ты даже не ребенком, а хотя бы сверстником лорда Дэниса, я выкрутил бы тебе уши!

Робин от души рассмеялся и махнул Эдрику рукой, безмолвно предлагая ему оставить их с Марианной в покое и заняться праздничными приготовлениями. Эдрик, продолжая ворчать, ушел. Проводив его взглядом, Робин вновь опустил глаза на Марианну, которая безмятежно спала на его груди, не потревоженная ни шепотом, ни смехом. Он склонился к ней и почти беззвучно повторил:

– Чтоб ты в фиалковом спокойствии спала!..

Глава девятая

– Милорд! Его светлость граф Хантингтон желает видеть вас, и немедленно!

Гай, просматривавший жалобы, прошения, иски, доклады о собранных податях, – его стол был завален целой грудой свитков, поднял голову и посмотрел на командира своей дружины так, словно ослышался.

– Ты имел в виду, что от графа Хантингтона прибыл гонец? – перепросил он, щуря уставшие от долгого чтения глаза.

На бесстрастном лице Джеффри не отразилось никаких чувств, хотя он прекрасно понимал, что его доклад должен вдребезги разбить спокойствие господина.

– Милорд, я не оговорился: сам граф Хантингтон, – повторил он.

В душе Гая за считаные мгновения произошла быстрая смена самых разнообразных чувств. Он не видел Робина с того дня, как приезжал в Веардрун. С тех пор, что бы ни делал Гай, недруг отвечал ему равнодушным молчанием. Робин принимал под свою защиту всех, кто был недоволен властью нового шерифа, но не выступал против него открыто, как бы Гай этого ни добивался. И вдруг он приехал в Ноттингем!

Гай догадывался, что явилось причиной внезапного появления Робина в Ноттингеме, но не ожидал, что Робин так быстро окажется во всем осведомленным. Наверное, в окружении Гая остался кто-то из приверженцев бывшего наместника или слуг Ричарда Ли, и Гай на миг задумался. Ему казалось, что он сменил каждого человека в Ноттингемском замке. Но если граф Хантингтон здесь, значит, он кого-то проглядел.

В это мгновение двери распахнулись, и в залу стремительно вошел Робин, сопровождаемый Виллом, на руке которого повис оруженосец Гая, твердя, что его господин чрезмерно занят. Вилл, не слушая, тряхнул рукой, и юноша растянулся на полу.

– Кем ты себя возомнил? – с гневной усмешкой спросил Робин. – Не иначе как королем, если заставляешь меня ждать аудиенции!

Гай поднялся навстречу братьям Рочестерам и указал им на кресла.

– Чем я обязан столь неожиданному визиту? – спросил он.

Оставив без внимания жест, которым Гай предложил кресла ему и Виллу, Робин остановился возле стола, разделявшего его с Гаем.

– По какому праву ты удерживаешь в Ноттингеме моего племянника лорда Дэниса Рочестера?! – спросил он, опершись ладонями о край стола и подавшись к Гаю.

Встретившись с его жестко прищуренными глазами, Гай невольно отступил на несколько шагов назад. Плечом к плечу с Робином встал Вилл, и его взгляд тоже не предвещал ничего доброго. Более того, от облика Вилла исходила еще большая угроза, чем от Робина. Справившись с волнением, в которое его повергло внезапное появление обоих братьев Рочестеров, Гай опустился в кресло и постарался расположиться в нем как можно непринужденнее.

– Вы кем-то введены в заблуждение, ваша светлость! – улыбнулся он Робину в лицо и сокрушенно покачал головой: – Как же много развелось злых языков, которые распускают сплетни, лишь бы поссорить таких давних, как мы с вами, друзей!

Гай посмотрел на Робина так, словно ждал и от него сетований на сплетников. Робин насмешливо поднял бровь, выпрямился и скрестил руки на груди.

– Пребываешь в добром расположении духа, Гай? Вознамерился шутить со мной? Прекрасно! В таком случае выгляни в окно, и посмеемся вместе.

Гай невольно последовал его предложению и обнаружил, что во дворе замка полно ратников с белым единорогом на доспехах.

– Что все это значит?! – отрывисто спросил он, мгновенно забыв о напускной любезности. – Выглядит так, словно ты ввел в Ноттингем войска.

– Войска? – Робин рассмеялся. – Не преувеличивай! Это всего лишь моя охрана. Правда, ее число возросло с тех пор, как в Средних землях вновь настали смутные времена.

Как ни старался Гай сохранить спокойствие, его лицо исказилось от гнева. Он отдавал приказ стражникам, которые несли караул у ворот города, что в случае появления графа Хантингтона они должны пропустить его в Ноттингем с минимальным числом ратников. Под любым предлогом! Гай бросил яростный взгляд на командира ноттингемского гарнизона, но тот не успел сказать ни слова в ответ.

– Стража у ворот оказалась недостаточно смелой, чтобы умереть под копытами моих лошадей, – усмехнулся Робин, читая все мысли Гая по его лицу. – А может быть, стражники очень вовремя сообразили, что им не стоит тягаться с моими людьми.

Гай повернулся спиной к окну и смерил Робина неприязненным взглядом:

– Что же ты намерен делать в Ноттингеме с таким числом ратников?

– Покинуть его, как только ты вернешь мне племянника, – ответил Робин.

Гай нахмурился и некоторое время молчал – так, словно пытался понять, что именно требует от него Робин, и пожал плечами, выразив недоумение:

– Прости, но я не понимаю твоих претензий! Никто из моих людей не приближался к границам твоих владений, не то что к твоей резиденции! Если у тебя пропал племянник, какое отношение к этому имею я?

Робин и Вилл переглянулись и обменялись улыбками, от которых у Гая невольно пробежал мороз по коже, словно он увидел перед собой двух матерых волков, с угрозой ощеривших клыки.

– Мне действительно надо втягивать в это дело графа Линкольна, чья жена немедленно объявит на все королевство о том, что ты похитил ее племянника, да еще пожалуется на твой произвол нашему с ней брату графу Лестеру? – спросил Робин тихим и вкрадчивым голосом, не спуская с Гая жестких глаз.

Тот долго молчал, опустив глаза в пол и играя желваками. Нет, он не хотел, чтобы судьбой мальчишки Рочестера занялись графы Линкольн и Лестер. Не в силах отвести немилость короля от самого графа Хантингтона, его знатные родственники были вполне способны устроить скандал по поводу исчезновения отпрыска пусть и побочной ветви, но все же из клана Рочестеров. Тем более, не мог не признать Гай, он не сумеет вразумительно объяснить причину, по которой его люди захватили сына старшего Рочестера. О, конечно, он в силах придумать правдоподобную историю, чтобы оправдаться перед Иоанном! Но сейчас вся его изобретательность была направлена исключительно на обвинения самого Робина. А чтобы эти обвинения не подверглись ничьим сомнениям, ему следует избегать любой, даже самой малой вероятности быть уличенным во лжи.

Поэтому Гай широко улыбнулся и хлопнул себя ладонью по лбу:

– Бог ты мой! Не о том ли юнце ты ведешь речь, которого мои ратники привезли из Скарборо? Так ведь он не назвал им своего имени.

– Ты узнал моего сына с первого взгляда, когда ему еще не было и восьми лет, – сдержанным тоном сказал Вилл, хотя в его груди ярость бушевала с силой пожара в сухой и ветреный день, – а сейчас решил уверить нас, что не знал, кто перед тобой?

Гая лениво передернул плечами и, вернувшись к столу, вновь принялся перебирать пергаментные свитки.

– Я не видел этого юношу. У меня и так хватает дел по поддержанию порядка во вверенном мне Ноттингемшире, чтобы я все бросал и немедленно сам занимался каждым, кого задержали мои ратники.

– Я не ослышался? – перепросил Робин, слегка изогнув бровь. – Твои заботы направлены на поддержание в Ноттингемшире порядка?

Услышав в его ровном голосе иронию, Гай ответил Робину понимающим взглядом и осведомился с не меньшей язвительностью:

– А ты считаешь иначе? Разве по пути в Ноттингем ты не заметил, какими безопасными стали дороги? На них царят тишина и спокойствие. Нынче путникам не угрожают стрелы разбойников, так что мог бы ограничиться меньшим числом охранников!

– Зато им угрожает опасность оглохнуть от карканья воронья, которое слетается на виселицы, расставленные тобой вдоль дорог, – бесстрастно ответил Робин.

– Что делать! – развел руками Гай. – Ты ведь не хочешь прислушаться к моим словам и прекратить оказывать покровительство и защиту тем, кто противится моей воле! Угомонись, и повешенных станет меньше.

Заметив в глазах Робина откровенную угрозу, Гай решил больше не испытывать его терпение и обернулся к командиру своей дружины:

– Джеффри, пусть приведут из темницы парня, которого доставили из Скарборо в Ноттингем два дня назад. И прикажи слугам подать мне и моим гостям вино. Садитесь, ваша светлость, и вы, лорд! – продолжил он, обращаясь уже к Робину и Виллу. – Не будем же мы на ногах улаживать возникшее недоразумение!

Все трое сели в кресла, слуги принесли кубки, кувшин с вином и блюдо с печеньем, но Робин и Вилл не притронулись к наполненным кубкам. Оказавшись сидящим прямо напротив Робина, Гай почувствовал себя крайне неуютно под его пристальным и холодным взглядом, которым Робин одновременно смотрел и на Гая, и сквозь него. Гай даже пожалел о том, что их больше не разделяет стол – пусть не надежная, но все-таки преграда. Однако он постарался придать лицу безмятежное выражение и потягивать вино как можно непринужденнее.

– Как бы ни разрешилось дело с твоим племянником, я прошу тебя не торопиться с отъездом, – сказал он, не спуская с Робина глаз. – Ты и твой брат стали такими редкими гостями в Ноттингеме!

– Из опасения, что наше общество тебе быстро надоест, – с любезной улыбкой ответил Робин. – Поэтому мы и сейчас не намерены злоупотреблять твоим гостеприимством.

– Напрасно! Ты же знаешь, что твое общество мне всегда доставляло исключительную радость! – с ухмылкой запротестовал Гай. – Но мое предложение было вызвано не только желанием подольше насладиться беседой с тобой. Обычная забота шерифа о благополучии знатных путешественников! День клонится к вечеру, а путь до Веардруна долог!

– Я привык путешествовать по ночам, – сказал Робин прежним небрежным тоном, словно явился в Ноттингем только затем, чтобы вести с Гаем светскую беседу – вежливую и ничего не значащую.

– Это опасная привычка! – возразил Гай и, обворожительно улыбнувшись, подчеркнул: – Особенно для тебя! Твой отец тоже пренебрегал осторожностью – и как печально обернулась его привычка не остерегаться ночных дорог! Только благодаря тебе Средние земли смогли оправиться после потери, понесенной с гибелью графа Альрика.

Он говорил тихо, речь текла плавно, а голос источал яд. Несмотря на доброжелательную улыбку, глаза сверлили Робина колючим враждебным взглядом, пытаясь пробить маску невозмутимого спокойствия на его лице. Но Робин, не прерывая, выслушал Гая и посмотрел на него долгим усталым взглядом.

– Одних власть возвеличивает, а для иных оказывается непосильным грузом, который расплющивает их, как лягушку тележное колесо, – негромко, с бесконечным презрением в голосе сказал Робин, глядя в темные глаза Гая. – В твоем случае произошло второе. Посмотри на себя – ты уже час кривляешься передо мной, словно канатный плясун на ярмарке.

Гай побагровел от злости, но прежде чем он успел найти достойный ответ, двери залы распахнулись, и вошли двое ратников, ведя с собой Дэниса. Его руки были связаны за спиной, и от взглядов Робина и Вилла не ускользнуло, что юноша с трудом держался на ногах: Дэнис был сильно избит.

– Чтоб тебя черти забрали, Гай! – прорычал Вилл, дав волю гневу при виде плачевного состояния сына.

Он вскочил с кресла и подхватил Дэниса под руку, прежде чем тот упал. Почувствовав надежную поддержку отцовской руки, Дэнис пошатнулся. Теперь, когда и Вилл, и Робин были рядом и он ощутил себя в безопасности, Дэнис еле не утратил все свое мужество, с которым переносил заключение в темнице, где в перерывах между побоями гадал: прощаться ему с жизнью или еще подождать. Сильнее боли, которую ему причиняли кулаки ратников, Дэнис мучился тем, что сумел раздобыть очень важные сведения, но не знал, как передать их в Веардрун.

Не обращая внимания на ратников, Вилл выхватил из-за пояса нож и перерезал веревки, скрутившие запястья сына. Дэнис потряс растертыми в кровь, онемевшими руками и попытался улыбнуться отцу разбитыми губами. Улыбка вышла одновременно и признательной, и виноватой.

Гай остановил ратников, которые были готовы с мечами наброситься на Вилла:

– Оставьте их в покое! Забота отца о сыне…

– Значит, ты все-таки знал, кого удерживал в плену?! – обернулся к нему Вилл, яростно сверкнув глазами.

Робин усадил Дэниса в свое кресло и приставил кубок с вином к губам юноши, бережно поддерживая его за плечи. Почувствовав облегчение от заботливого прикосновения его руки, Дэнис сделал жадный глоток и наконец смог исполнить долг, который сам на себя возложил. Не отнимая губ от кубка, он торопливо прошептал несколько слов, которые услышал Робин, но не Гай и Вилл, мерившие друг друга ненавидящими взглядами.

– Я тебе уже говорил, что нет! Но сейчас было бы мудрено не узнать в нем твоего щенка. Он слишком похож на тебя – такой же, как ты, вспыльчивый и горячий!

– В чем же проявилась его горячность, что твои псы избили его до полусмерти?!

Ладонь Робина легла на плечо Вилла, и, повинуясь безмолвному приказу брата, тот замолчал, не сводя с Гая испепеляющего взгляда. Воспользовавшись передышкой после натиска Вилла, Гай повысил голос и пристукнул кулаком по подлокотнику:

– Хватит, сэр Уильям Рочестер! Ты не в Шервуде и не в Веардруне, а в Ноттингеме! И здесь я не обязан отвечать на твои вопросы и тем более извиняться перед тобой за то, что случилось с твоим сыном. Он отказался назвать себя и зарубил двух ратников, не подчинившись требованию сложить оружие!

При этих словах Дэнис выпрямился, и на его лице появилось выражение нескрываемой гордости.

– Поблагодари Бога за то, что твоего сына не вздернули сразу на той самой дороге, по которой вы сегодня ехали! – продолжал Гай.

– Если бы ты так поступил, я не оставил бы камня на камне ни от городских стен, ни от замка, в котором ты сейчас находишься, – холодно оборвал его Робин. – И ты прекрасно понимал это!

Заметив, что Гай собирается возразить, Робин остановил его небрежным взмахом руки:

– Не утруждайся повторять, что ты не знал, кого именно схватили твои люди.

Он хотел помочь Дэнису подняться, но теперь уже Гай остановил Робина угрюмой усмешкой:

– Не торопись! То, что этот мальчишка оказался твоим племянником, не избавляет его от ответственности за совершенные убийства.

– Ваши ратники, сэр Гай, набросились на меня словно свора бешеных псов, – раздался хриплый голос Дэниса. – Если бы вы оказались в подобной ситуации, неужели бы не стали защищаться?

– Ты видел, что у них на доспехах герб Ноттингемшира, – процедил сквозь зубы Гай.

Дэнис передернул плечами, хотя это движение далось ему с большим усилием.

– Как я мог видеть? Дело было ночью, в темноте. На меня напали вооруженные люди. Да, они кричали, что именем шерифа Ноттингемшира я не имею права оказывать им сопротивление. Но ведь я был в Скарборо, которое далеко за пределами Ноттингемшира! Что там могли делать ваши ратники? И я подумал, что люди, напавшие на меня, просто бродяги, у которых хватило смекалки воспользоваться вашим славным именем! – и Дэнис ухмыльнулся Гаю в лицо.

– А сам ты что делал в порту после сигнала гасить огни? – спросил Гай.

– А вот это, милорд, уже не касается ни вас, ни ваших слуг, – с прежней дерзостью ответил Дэнис. – В своих поступках я отчитываюсь только перед графом Хантингтоном, моим отцом и Господом Богом.

– Создателя ты поставил на последнее место! – заметил Гай и перевел взгляд на Робина: – Что ж! Граф Хантингтон перед тобой, твой отец рядом. Скажи им, а я послушаю.

Дэнис слабо пошевелился в кресле, закрыл глаза и с непередаваемо самодовольной усмешкой сказал:

– Ваша светлость! Лорд мой отец! Я безмерно огорчен тем, что, отправившись прогуляться по непотребным девкам, доставил вам обоим столько беспокойства! – И он, приоткрыв глаза, метнул в сторону Гая насмешливый взгляд. – Но мог ли я знать, что шериф Ноттингемшира следит не только за соблюдением законов во вверенном ему графстве, а его сильно волнуют и устои нравственности далеко за пределами земель, на которые распространяется его власть!

– Похоже, Вилл, что твоего щенка сколько ни бей, все равно мало! – обронил Гай, выслушав ответ Дэниса.

Робин похлопал себя перчаткой по ладони и бросил взгляд в окно.

– Теперь, когда твое любопытство удовлетворено, я не вижу причин, по которым я, или мой брат, или его сын продолжили бы и дальше отвлекать твое драгоценное внимание от дальнейшего поддержания порядка, причем именно на территории Ноттингемшира, – с очевидным нажимом в голосе сказал Робин и едва заметно обозначил поклон в сторону Гая.

– Не торопись, Робин! – повторил Гай уже с угрозой в голосе. – Ты принимаешь меня за Ричарда Ли, который ел из твоих рук? Но это был он, и это был ты. А твой племянник слишком много возомнил о себе, решив поиграть со мной в подобные игры!

– Самомнение – одна из фамильных черт нашего рода, – с усмешкой подтвердил Робин. – Раз ты остался недоволен его ответом, тогда тебе отвечу я. Как он и сказал, Скарборо не находится на территории Ноттингемшира, и твоя власть на этот город не распространяется. С этим ты не можешь спорить. Что в таком случае твои люди делали там? А ты сам сейчас не один раз подтвердил при свидетелях, что это были твои люди. То есть они совершили ночную вылазку по твоему приказу в городе, который тебе неподвластен, напали на моего племянника, похитили его и увезли в Ноттингем. О графах Линкольне и Лестере я тебе уже говорил. А как тебе понравится эта история, изложенная мной в письме еще и графу Пембруку?

Робин пристально посмотрел на Гая. Тот слушал, покусывая губы, и понимал, что в письме Робин сумеет привести еще более жесткие доводы для его обвинения в произволе.

– Хорошо, – наконец сказал он, – но за твоим племянником все равно остается убийство двух ратников, и тебе будет непросто доказать, где именно он их убил – в Скарборо или в Ноттингемшире.

– Да, твои люди сочинят любую историю, – согласился Робин. – Что же ты хочешь получить за потерю двух ратников? Положенный по закону штраф?

Гай молчал, пытаясь справиться с дыханием, которое участилось от бессильного гнева, вызванного предложением Робина, да еще сделанного таким небрежным тоном. Дэнис Рочестер принадлежал к знатному роду. Даже в случае обвинения в смерти двух ратников шерифа он действительно отделывался только денежным штрафом, который Робин не замедлит швырнуть ему словно безделицу.

Не ожидая такого скорого появления Робина в Ноттингеме, Гай не успел обдумать, как он может воспользоваться тем, что в его руках оказался сын старшего из братьев Рочестеров. Его слуги не добились от юнца вразумительного объяснения, что он в действительности делал ночью в порту. Гай запретил применять к Дэнису пытки, но, догадавшись по виду юноши, какие жестокие побои тому пришлось вынести, невольно признал, что младший Рочестер не уступает старшим ни в дерзости, ни в самообладании. И все же, несмотря на большое количество ратников Веардруна, которых Робин привел с собой в Ноттингем, на то что, получив штраф, он окончательно утрачивает и без того сомнительное право удерживать Дэниса, Гай пытался найти способ обернуть создавшееся положение в свою пользу. Он не хотел отпускать врага победителем. Он вообще не хотел отпускать его.

– Пусть будет штраф, – сказал Гай примирительным тоном и сверкнул глазами на Робина, – только зачем тебе тратить деньги? Твоя жена может расплатиться собой. Ее светлости ведь не привыкать платить собственной особой!

Он, хищно оскалившись, смотрел на Робина, ожидая, как тот ответит. Робин молча подошел к нему и дал хлесткую пощечину, от которой Гай отлетел на несколько шагов. Сузив посветлевшие льдом глаза, Робин наблюдал, как Гай потирает щеку, и, краем глаза заметив движение Джеффри, вытянул в его сторону руку в запрещающем жесте:

– Стой, где стоишь! Твой господин сейчас нуждается в собственной смелости, а не в твоей.

Джеффри замер, не сводя глаз с Робина. Вилл, подобравшись, положил ладонь на рукоять меча, готовый выхватить его из ножен при малейшей попытке двух других ратников напасть на Робина. Гай наконец отнял ладонь от щеки и, не спуская темных глаз с Робина, схватился за эфес. Робин усмехнулся и ответно положил ладонь на эфес Элбиона.

– Готов, наконец, к поединку со мной? – тихо спросил он, выразительно подняв бровь.

Помедлив, Гай бросил обратно в ножны наполовину обнаженный меч.

– Я помню о слове, данном королю Ричарду, а вот ты о нем, похоже, забыл!

Робин недобро рассмеялся в ответ, ни на мгновение не усомнившись, что не верность когда-то данному слову, а малодушие, с которым Гай всегда уклонялся от поединка с ним, было настоящей причиной отказа.

– По-прежнему предпочитаешь бесчестие смерти?

Дэнис посмотрел на Гая с нескрываемой брезгливостью и презрительно плюнул в его сторону. Хотя Гай стоял довольно далеко, а губы Дэниса кровоточили и немели от боли, плевок получился отменный – Гай едва успел убрать ногу.

– Предпочитаю жизнь глупому благородству, – ответил он. – А за оскорбление, которое ты мне нанес, ответишь, но так, как пожелаю я, а не ты. Ведь ты не думаешь, что я позволю тебе, твоему брату и его пащенку покинуть Ноттингем?

– С каких пор я стал нуждаться в твоих позволениях? – спросил Робин, высокомерно вскинув голову, и смерил Гая ледяным взглядом с головы до ног.

– Давай проверим! – с усмешкой предложил Гай и хотел сделать знак ратникам, чтобы те позвали подкрепление, но не успел.

Робин, мгновенно оказавшись вплотную к нему, взял Гая под руку. Тот попытался вырваться, но рука Робина налилась такой силой, что локоть Гая оказался зажатым, как в стальных тисках. Джеффри и командир ноттингемского гарнизона рванулись к нему на помощь, но Робин выхватил из-за пояса нож и приставил его к ребрам Гая, проколов одежду и оцарапав кожу. Ратники все как один выхватили мечи из ножен, но прежде чем кто-либо из них успел сделать хоть шаг, Робин приказал:

– Стоять!

Ратники неподвижно застыли.

– Сделай неверный шаг, Гай, – предупредил Робин, – и я нанесу тебе удар, от которого ты будешь подыхать не один день! А теперь пойдем, проводишь меня.

Поторапливаемый взглядом брата, Вилл поднял на ноги Дэниса и, сжимая в одной руке готовый к бою меч, а другой рукой поддерживая сына, занял место позади Робина, охраняя от нападения его спину. Гай, стиснув зубы, зашагал рядом с Робином. Его рука начала неметь от хватки Робина, но едва он попробовал высвободить ее, как острие ножа еще глубже прокололо ему кожу.

Они шли по коридорам замка, и несшие караул ратники провожали удивленными взглядами шерифа, который самым мирным образом проходил мимо них под руку со злейшим врагом, словно за какой-то час они вдруг превратились в самых преданных друзей. И только мрачное выражение лица Гая заставляло их усомниться в подобном предположении. Но Гай шагал молча, и ратники без его приказа не осмелились ни задавать вопросы, ни препятствовать графу Хантингтону в его стремительном шаге.

Все четверо – впереди Робин с Гаем, следом за ними Вилл с Дэнисом – спустились во двор, где ратники Веардруна ждали своего господина.

– Наконец-то! – выдохнул Джон. Он сидел на земле, прислонившись спиной к стене и положив у ног свой двуручный меч. Поднявшись, он махнул рукой Мэту, державшему в поводу Воина. – Я уже начал волноваться, не нужна ли вам помощь!

– Коня лорду шерифу! – приказал Робин, поведя взглядом в сторону ноттингемских ратников.

Растолкав ратников, к Робину и Гаю подбежал Бэллон.

– Что это значит?! – спросил он, впившись взглядом в надменное лицо Робина. – Граф, вы что, насильно увозите с собой сэра Гая?!

Робин перевел взгляд на Бэллона, и в непроницаемой сини его глаз мелькнуло нечто, похожее на угрозу.

– Не вмешивайтесь, сэр Брайан, – посоветовал Робин, – у нас с сэром Гаем свои дела, которые не касаются вас никоим образом.

Бэллон вопросительно посмотрел на Гая, но тот молча отвел угрюмый взгляд в сторону. К нему подвели коня, и по безмолвному кивку Робина Гай сел в седло. Его немедленно взяли в кольцо ратники Веардруна, оттеснив Бэллона.

Дэнис отыскал взглядом свою лошадь и на ухо признался Виллу:

– Отец, я не удержусь в седле. Передай мне немного сил!

Вилл бросил на сына внимательный взгляд. До сих пор, и в особенности в присутствии Гая Гисборна, Дэнис держался с завидной стойкостью. Но сейчас юноша выглядел совсем плохо.

– Удержишься, – усмехнулся Вилл, в душе глубоко тронутый и мужеством сына, и его признанием в подступившей слабости.

Обхватив Дэниса за стан, Вилл вместе с ним сел на Эмбера. Дэнис глубоко вздохнул и, благодарно улыбнувшись, уронил голову отцу на плечо.

– Сэр Брайан, – сказал Робин, уже сидя верхом на Воине, – если я увижу впереди себя или позади своих людей хотя бы одного ратника – ноттингемского, вашего или сэра Гая, ваш друг шериф не поблагодарит вас за такую заботу о нем.

– Я выполню ваши условия, граф Роберт, если и вы в свою очередь дадите слово, что сэр Гай вернется в Ноттингем целым и невредимым, – ответил Бэллон и сделал ратникам знак, чтобы те отошли прочь и перестали заслонять дорогу ратникам Веардруна.

– Он вернется, – ответил Робин, собирая поводья, и усмехнулся, скользнув взглядом по лицу Бэллона, – но если сэр Гай упадет с лошади, в этом не будет моей вины.

Бэллон понял намек на гибель Ричарда Ли, смерил Робина куда более внимательным взглядом и неожиданно рассмеялся:

– Ваша проницательность делает вам честь! Признаюсь, граф Роберт, вы всегда вызывали у меня уважение. Вызываете и сейчас, пусть жизнь и развела нас по враждебным друг другу станам. Я бы почел за честь однажды скрестить с вами меч, если вы не питаете приязнь к сэру Гаю как к единственно достойному вас противнику!

Бэллон сдержал данное слово: на пути к воротам Ноттингема Робину и его людям не встретилось ни одного ратника. Но возле ворот стражники выстроились стеной, сомкнув щиты и выставив мечи и копья, загораживая всадникам дорогу. Гай молча махнул рукой, и стражники расступились.

Миновав арку ворот и подъемный мост, Робин искоса посмотрел на Гая и вдруг усмехнулся уголком рта.

– Твой воспитанник делает тебе честь! Ты, наверное, считал его своим другом? А сам взрастил соперника! Да еще какого соперника! Пожалуй, в цинизме и беспринципности сэр Брайан оставил тебя далеко позади!

Гай промолчал, не желая признаваться ни врагу, ни себе в том, что разговор Бэллона с Робином глубоко уязвил его.

Широкой рысью отряд, возглавляемый Робином, ехал по дороге, которая была обставлена виселицами, словно частоколом. Страшная ограда убивала всю прелесть полей и рощ, тронутых осенней желтизной под еще теплым солнцем. От полуразложившихся трупов над дорогой стелился густой тошнотворный смрад. Гай невольно закашлялся и тут же поймал беспощадный взгляд Робина.

– Дыши, Гай! – поощрил его Робин. – Дыши полной грудью! Ведь это благоухание издает тот самый порядок, о котором ты неустанно печешься.

Выпрямившись в седле и постаравшись задержать дыхание, Гай зло рассмеялся и махнул рукой в сторону темневшей вдали гряды Шервудского леса.

– Вон твои настоящие владения! Ступай туда, и завтра же на этой дороге не останется ни одной виселицы! Ты ведь знаешь, что тебе и тем, кто последует за тобой, виселица не грозит!

Рассвирепев от молчания Робина, он хрипло крикнул:

– Чего же ты ждешь, защитник неправедно обиженных мной? Пожертвуй собой ради черни, которая так мила твоему сердцу! Может быть, мне прислать тебе зеленую куртку в подарок, чтобы ты наконец решился?!

Робин слушал его, крепко сжав зубы, и, когда Гай выдохся, осадил вороного.

– Слезай с коня, – приказал он и, заметив, что Гай остался в седле, повысил голос: – Слезай! Обратно пойдешь пешком – насладишься досыта зрелищем Смерти. Да и целее будешь: кто знает, не твой ли воспитанник седлал коня для тебя.

Медленно, словно его мускулы онемели и отказывались повиноваться, Гай сполз с жеребца и посмотрел на Робина хмурым недоверчивым взглядом. До этой минуты он не сомневался, что вернуться в Ноттингем живым ему не придется. Намеренно не обращая на него внимания, Робин бросил Мэту поводья лошади Гая со словами:

– Оставишь коня на первом же постоялом дворе, Мэт. Не желаю, что сэр Гай обвинил меня перед королем еще и в конокрадстве.

– Постой! – воскликнул Гай, схватившись за стремя Робина, когда понял, что тот сейчас пришпорит вороного. – Ты так и уедешь?!

– А ты чего-то ждешь от меня? – с холодной усмешкой осведомился Робин.

– Я не могу вернуться в Ноттингем, покрытый позором! Слезай и ты с коня и скрести со мной меч!

Робин опустил взгляд на Гая и рассмеялся.

– Откуда вдруг такая смелость? – и он отрицательно покачал головой. – Нет, Гай! У тебя была возможность доказать ее в Ноттингеме, но ты опять струсил. А теперь я не желаю пачкать твоей кровью светлую сталь клинка, который служил еще моему отцу.

– Скрести со мной меч! – прорычал Гай, сходя с ума от ярости, которую вызвал отказ Робина. – Если тебе повезет, как ты в том уверен, ты убьешь меня и тем самым прекратишь собственные беды!

– Ты сам развязал эту войну. Теперь пей чашу до дна – ты ее пока едва пригубил. Твоя смерть ничего не решает, да и для меня ничего не значит, – сказал Робин и носком сапога оттолкнул Гая, стряхнув его руку со своего стремени.

Отвернувшись, он кольнул шпорами бока вороного. Закусив удила, Воин сорвался с места в галоп. Гай едва успел отпрянуть на обочину, чтобы не угодить под копыта. Отряд Робина промчался мимо него и скрылся за поворотом. Проводив взглядом последнего всадника, Гай медленно пошел в обратную сторону, к Ноттингему, цепляясь шпорами за траву, пробивавшуюся на середине дороги. Его сгибал пополам удушающий кашель, причиной которого была вонь, повисшая плотным, неподвластным даже ветру покровом.

* * *

Когда солнце начало садиться за верхушки деревьев, Робин поднял руку, останавливая отряд. Ратники стали спешиваться и разбивать лагерь на берегу небольшого озера, устраиваясь на ночлег. Дэниса, который продолжал оставаться в забытьи и только что-то неразборчиво бормотал, уложили в шатре. Робин осмотрел юношу, смазал ушибы и кровоподтеки лекарственной мазью и укрыл Дэниса плащом.

– Ничего страшного, ребра целы, – сказал он, заметив полный беспокойства взгляд Вилла, который тот не отрывал от лица сына. – Через пару дней снова станешь ловить его по всему Веардруну.

Робин устало выпрямился, окинул себя взглядом и брезгливо поморщился.

– Пойдем, искупаемся, – предложил Вилл, заметив выражение лица брата. – Меня тоже едва не воротит от вони!

Они долго плескались в холодной озерной воде, смывая с кожи и волос дорожную пыль, а главное – тошнотворный трупный запах. Пока братья купались, они не перекинулись ни словом, но Робин физически ощущал поток гнева, исходивший от Вилла. Прекрасно осознавая, что послужило причиной для такого сильного недовольства, Робин не стал сам заводить разговор. Так и не дождавшись от брата ни слова, уже на берегу Вилл, швырнув полотенце на траву, обернулся к Робину и с едва сдерживаемой яростью спросил:

– Почему ты его отпустил?!

– Ты слышал мой ответ ему, и прибавить к своим словам мне нечего, – сказал Робин, заправив рубашку в штаны и принимаясь обуваться.

Вилл сощурил глаза и окинул Робина долгим взглядом.

– Странно! – рассмеялся он тихим недобрым смехом.

– Что тебе кажется странным? – спросил Робин, не глядя на брата.

– Странно, что из нас двоих именно меня всю жизнь упрекали в чрезмерной гордости! Моя гордость в сравнении с твоей – ничто!

Ничего не сказав в ответ, Робин бросил Виллу куртку.

– Хорошо, ты брезгуешь пачкать его кровью Элбион, – с прежним яростным напором продолжал Вилл, – но неужели ты не мог просто взять другой меч?! Или ты вдруг усомнился в исходе поединка с ним?!

Робин усмехнулся.

– Чрезмерная гордость, неуверенность в собственных силах – в чем ты еще упрекнешь меня, Вилл? – спросил он, подняв на брата спокойные глаза. – Я же сказал, что смерть Гая ничего не значит.

– Почему?!

– Потому что его время прошло, хотя он об этом еще не догадывается. Не слишком приятно попасть под град упреков собственного брата, друга и советника, но я сам виноват. Помчался в Ноттингем, не успев поделиться с тобой полученной новостью. – Внимательно глядя в хмурое, замкнутое лицо Вилла, Робин продолжил: – Два дня назад горожане Рэтфорда и Ньюарка отправили королю прошения сместить Гая и восстановить меня в должности наместника Средних земель. Ты и дальше попытаешься заставить меня оправдываться перед тобой?

Вилл с бессильным гневом скрипнул зубами. Посевы Гая Гисборна начали приносить плоды. Первый мятеж, пусть без крови и оружия, зато почти под стягом графа Хантингтона. Робин, надломив бровь, выразительно посмотрел на брата:

– Теперь ты понимаешь, что наш поединок в Ноттингеме случился бы при свидетелях с обеих враждующих сторон? И что Иоанн мог бы вспомнить о слове, которое с нас взял его покойный брат. А если бы очевидцами были только мои люди?

Вилл задумчиво покивал головой. Ему не надо было объяснять, что смерть Гая от руки Робина после таких прошений двух городов дала бы Иоанну отличный предлог обвинить графа Хантингтона в подстрекательстве к мятежу, объяснив его действия тем, что он был недоволен отстранением его от власти. Обвинение в измене не замедлило бы последовать, а за ним и смертный приговор или объявление вне закона, если бы Робину удалось избежать взятия под стражу.

– Извини меня, брат, – сказал Вилл и примирительно взял Робина под руку.

Они направились по тропинке от озера к шатру, в котором оставили Дэниса.

– Если бы я знал об этих прошениях, ты не услышал бы от меня ни слова упрека. Как бы мне ни была противна мысль о том, что сэр Гай остался безнаказанным!

– Он не останется, – с усмешкой заверил Робин. – Первый удар он получит от самого Иоанна, когда тот выйдет на балаганные подмостки, оттеснив Гая в сторону. Вот тогда Гай поймет, что он связан королевской волей по рукам и ногам, а утрата собственной власти для него страшнее смерти. Так зачем мне исполнять его желание, всю силу которого он к тому же пока не осознал? Чтобы освободить место шерифа его преемнику? Ты хорошо разглядел его?

– Да, Брайан де Бэллон многому научился у Гая, – признал Вилл.

– Верно, но он был не просто прилежным учеником, – сказал Робин. – Бэллон стал много порочнее своего учителя. То, что для Гая – буря страстей и метаний, для Бэллона – простая забава.

– С отъездом во Францию больше нельзя медлить ни дня! – решительно отозвался Вилл, входя вместе с Робином в шатер.

Робин хотел что-то сказать в ответ, но их внимание отвлек болезненный стон, который не смог удержать Дэнис, пытаясь приподняться на локте. Забыв и о Гае Гисборне, и о короле, Вилл в одно мгновение оказался возле сына и, не обращая внимания на слабые попытки Дэниса воспротивиться, заставил его снова лечь.

– Что тебе понадобилось ночью в порту, глупый и самонадеянный мальчишка?! – напустился он на Дэниса, и в его голосе смешались и боль за сына, и гнев на него.

Дэнис упросил отца отпустить его в Скарборо вместе с ратниками Веардруна, которых Вилл отправил под командованием Алана проследить за подготовкой корабля к отплытию. Понимая, что Дэнис с его живым нравом истомился в вынужденном и безвылазном заточении в Веардруне, Алан поддержал просьбу юноши, и Вилл, скрепя сердце, отпустил Дэниса, строго наказав другу не спускать с него глаз. Через день после приезда в Скарборо Дэнис исчез, словно сквозь землю провалился. В его поисках Алан обшарил каждый уголок города и не раз в сердцах помянул Дэниса недобрым словом, не зная, как без него предстать перед Робином и, главное, перед Виллом. Старший Рочестер безмерно дорожил своим первенцем, и для Алана не составляла тайны горячая отцовская любовь Вилла к Дэнису. Наконец, отчаявшись и признав свое поражение, Алан отправил в Веардрун гонца с известием об исчезновении Дэниса. Едва в Веардруне успели получить его полное упреков самому себе послание, как из Ноттингема пришла весть о том, что Дэниса захватили слуги Гая.

– Самонадеянный – это верно, отец, – усмехнулся Дэнис, – а с обвинением в глупости не соглашусь. Как-то подозрительно было в порту, и я не мог понять, в чем дело. Поделился сомнениями с Аланом, но тот сказал, что не заметил ничего, что бы могло насторожить. Тогда я решил побродить по городу в одиночку, потому что, если в Скарборо что-то и происходило, пока в порту были ратники Рочестеров, все равно ничего бы не вышло наружу.

– А зачем тебе понадобилось ввязываться в драку с ноттингемскими ратниками? Ты считаешь, что выучил несколько ратных приемов и стал непобедимым для целой армии?! – продолжал выговаривать ему Вилл.

– Я не ввязывался! Они сами выследили меня и схватили, – мрачно ответил Дэнис. – Били уже потом, в Ноттингеме, пытаясь дознаться, что мне стало известно. Но я не сказал им ни слова, отец! – и Дэнис с мальчишеской гордостью посмотрел на Вилла.

– Что же тебе удалось узнать? – насторожился Вилл.

Дэнис слабо пошевелился, и Виллу пришлось склониться к лицу сына, чтобы расслышать его слабеющий голос.

– Я успел рассказать крестному. В Скарборо выставлена засада. Ноттингемские ратники по приказу Гисборна давно наблюдают за нашим кораблем. Как только мы приехали бы в порт, тебя и крестного схватили бы и под охраной увезли морем в Лондон. А леди Мэри и Гвен Гисборн приказал доставить в свой замок.

Вилл свирепо выругался. Теперь выход был только один: ждать гонца из Шотландии и уповать на его скорейший приезд. Но из-за прошений двух городов у Робина оставались в запасе считаные дни. Глубоко вздохнув, Вилл ласково сжал руку Дэниса и посмотрел на сына уже с гордостью в утративших суровость глазах.

– Ты у меня молодец, сынок.

Дэнис, с трудом улыбнувшись ему, уронил голову на постель. Вилл бережно укрыл его и обернулся к Робину:

– Кстати, ты не сказал мне и о том, кто тебя известил, где искать Дэниса.

Встретив вопросительный взгляд брата, Робин усмехнулся:

– Гонец, когда я спросил имя того, кто его отправил в Веардрун с вестью о Дэнисе, сразу же онемел и оглох. Поэтому я могу только догадываться, хотя в это трудно поверить.

– Кто же, по твоему мнению, этот таинственный доброжелатель, невесть как затесавшийся в окружение Гая и оставшийся им незамеченным?

Робин ответил и, заметив в глазах Вилла откровенное недоверие, понимающе кивнул:

– Я же говорю – трудно поверить, но полагаю, что это все-таки он.

– Зачем же, по-твоему, ему было так рисковать собой ради Дэниса? – пренебрежительно хмыкнул Вилл.

– Возможно, из простого сострадания, – ответил Робин. – Того самого, из-за которого он на свой страх и риск приказал во Фледстане ратникам Гая охранять Марианну, не подпуская к ней ратников Лончема, почему ее и не замучили до смерти.

– Откуда ты знаешь, что это был именно он?

– Благодаря памяти Роджера Лончема, в которую мне довелось заглянуть, как ты помнишь. Гай на словах приписал себе доброе дело, но сам узнал о нем только от Лончема. Не знаю, как оправдался тот, кому Марианна обязана жизнью, но, раз уцелел от гнева Гая, то сумел найти нужные слова. И вспомни, Вилл, как мы, выбираясь из Ноттингемского замка, столкнулись с ним лицом к лицу. Он мог поднять тревогу, но промолчал, сделал вид, что ничего не случилось.

После минутного раздумья Вилл решительно покачал головой:

– Все равно! Он столько лет служит Гаю верой и правдой, что этого попросту не может быть! Кто угодно, только не он. Да и зачем бы ему беспокоиться о моем сыне?

Робин рассмеялся и похлопал Вилла по руке.

– Спросишь сам, если доведется встретиться с ним с глазу на глаз. Заодно присмотрись к нему внимательнее – поймешь, на чем основана его преданность Гаю.

* * *

Когда Дэнис очнулся, первое, что он увидел – глубокую синь вечернего неба в широко распахнутых, полных тревоги глазах.

– Крестный? – услышал он свой слабый шепот, несколько раз моргнул и, когда взгляд прояснился, поправил себя: – Гвен?

Гвендолен, забравшись с ногами на постель, ласково провела ладонью по щеке Дэниса и сказала тоном заботливой и очень строгой сиделки:

– Молчите, милорд! Берегите силы, – и тут же растеряв взрослые интонации, жалобно прошептала задрожавшими губами: – Как ты избит, Дэн! Отец сказал, что ты не приходил в себя с прошлой ночи, пока тебя везли домой. Это черный человек так бил тебя?

– Ох, леди Гвен! – Дэнис, поморщившись, привстал на локте и потянулся к кубку с целебным питьем. – Что ты здесь делаешь? Ведь уже, наверное, ночь и тебе давно пора спать!

Гвендолен поспешно схватила кубок с придвинутого к постели столика и подала его Дэнису, бережно поддерживая под локоть руку юноши, пока он пил.

– Матушка попросила меня сменить ее возле твоей постели, – сказала Гвендолен, умолчав о том, что она сама уговорила Марианну, чтобы та позволила позволить ей подежурить возле Дэниса.

Вернув Гвендолен опустевший кубок, Дэнис откинулся на спину и дернул девочку за светлый локон, выразив так свою благодарность.

– Гай Гисборн никогда и ничего не делает сам. Он расправляется с неугодными ему людьми руками своих слуг, и это хуже всего!

– Почему? – удивилась Гвендолен.

Дэнис насмешливо улыбнулся и, закрывая глаза, ответил:

– Потому что он один, а их много больше!

Он почувствовал, как нежная теплая ладонь Гвендолен дотронулась до его руки, и услышал ее голос, в который вернулись дразнящие нотки:

– Надеюсь, что ты вел себя мужественно и достойно? Не плакал и не просил пощады?

Прикусив губу, она ждала, что он ответит ей насмешливо и резко. Все-таки она задала обидный вопрос. Может быть, даже чересчур обидный, если вспомнить, с какой похвалой ее отец отозвался о Дэнисе. Ничто другое не могло быть для Гвендолен большим признанием заслуг юноши. Но Дэнис приоткрыл глаза и, внимательно глядя на Гвендолен, без тени усмешки тихо спросил:

– А как ты сама думаешь?

Гвендолен похлопала длинными ресницами. Заметив, что Дэнис ждет ответа, она ласково улыбнулась и сказала, поразив Дэниса певучей мягкостью голоса:

– Я не думаю, я знаю, что ты ничем не уронил чести Рочестеров!

Она вдруг поцеловала юношу в щеку и сама смутилась этого поступка, неожиданного для них обоих. Дэнис нащупал рукой ее руку и поднес к своим губам.

– Спасибо, леди Гвен, – прошептал он, вновь закрывая глаза.

– Нет, вы только посмотрите на него! – шепотом воскликнул Вилл, заглянув к сыну через четверть часа. – Привезли его в полном беспамятстве, а сейчас он уже с девчонкой в постели! Да еще с кем! Видел бы тебя твой крестный!

– Два ангела, да и только! – раздался за его спиной веселый голос Робина.

Братья переглянулись и тихо рассмеялись, чтобы не потревожить сон Дэниса и Гвендолен, которые крепко спали рядом друг с другом. Гвендолен сама не заметила, как ее сморил сон, и она прямо в платье и башмачках, поверх покрывала, которым был укрыт Дэнис, пристроилась рядом с юношей. Уютно положив голову ему на плечо, девочка свернулась клубком под рукой Дэниса, которой тот обнимал ее, не давая во сне упасть с кровати на пол. Но Гвендолен спала, не шелохнувшись, тесно прильнув к Дэнису и положив руку ему на грудь.

– И как тебе это нравится? – улыбнулся Вилл.

– Пока все невинно, – улыбнулся в ответ Робин, – но придется теперь приглядывать!

Вилл с негодованием посмотрел на брата:

– Робин, неужели тебе могла прийти в голову мысль, что Дэнис!..

Робин успокоил Вилла легким взмахом руки:

– Приглядывать за Гвен, Вилл! Если она уже сейчас забралась к нему в постель, то чего от нее следует ожидать, когда она подрастет? Ведь он нравится ей! Я не слепой и вижу, что она воюет с ним каждую минуту, потому что ревнует его и хочет, чтобы он все свое внимание уделял только ей.

Вилл улыбнулся и ласково посмотрел на спящую девочку, которую Робин осторожно, чтобы не разбудить, взял на руки.

– И как ты поступишь, когда она подрастет? – спросил он и внимательно посмотрел на брата.

Робин слегка пожал плечами в ответ:

– Очень много «если», Вилл! Если ее детские чувства станут чем-то большим. Если он, старше ее на девять лет, дождется, пока она вырастет. Если он увидит в ней уже не ребенка, а девушку, – Робин перевел взгляд с лица дочери на Вилла и улыбнулся, – тогда я не буду против, если не будешь против и ты.

– А кровное родство? – напомнил Вилл.

– Не такое большое, чтобы стало непреодолимым препятствием, особенно если заранее позаботиться о его преодолении, – ответил Робин. – Будь мы с тобой родными братьями и по отцу и по матери, тогда иное дело.

– Отец, – прошептала сквозь сон Гвендолен, когда Робин шел с ней на руках по коридору в сторону спальни дочери, – я хочу открыть тебе одну тайну!

– Какую, Гвен? – шепотом спросил Робин.

Она сонно поворочалась в его руках, пристраиваясь головой у него на плече, и, сладко зевнув, ответила:

– Лорд Дэнис мне абсолютно безразличен!

– Правда? – Робин с трудом удержался от смеха.

– Безусловная правда! – подтвердила Гвендолен.

– В таком случае, лисичка, я советую тебе хотя бы иногда проявлять к нему умеренную приветливость, – сказал Робин, покусывая губы, чтобы не рассмеяться, – а то твое безразличие слишком очевидно и может обидеть его.

– Ты думаешь? Тогда я постараюсь быть приветливой с ним. Хоть он мне и не нравится, но я не хочу обижать его, – сказала Гвендолен и снова уснула, прежде чем Робин положил ее на кровать.

Глава десятая

Гонец графа Лестера примчался в Веардрун через час после полуночи. Он почти упал со взмыленного коня, который, тяжело поводя покрытыми пеной боками, тут же подломил ноги и завалился на землю, едва всадник спешился.

– Я должен немедленно увидеть графа Хантингтона! – отвечал гонец на все вопросы, которыми его засыпали ратники и слуги.

Ему принесли большую кружку эля, которую он осушил на ходу, пока его вели в главную залу Веардруна. Эдрик к тому времени успел разбудить Робина и по собственному почину послал за Виллом и Реджинальдом, решив, что известия слишком важны, если гонец не стал ждать утра и загнал лошадь.

В залу гонец и Робин вошли одновременно. Окинув посланника Лестера быстрым взглядом, Робин указал ему на кресло, в которое тот почти рухнул, успев протянуть Робину письмо. Приказав сейчас же подать гонцу вино и ужин, Робин сломал сургучную печать и развернул пергамент. В зале было темно – поднятые с постелей слуги торопливо разжигали светильники вдоль стен. Робин подошел к камину, в котором догорал огонь, разведенный вечером, и пробежал глазами по строчкам, написанным, судя по почерку, явно второпях.

Когда в зале появились Реджинальд и Вилл, Робин, успев ознакомиться с письмом, расспрашивал гонца, который отвечал, всем своим видом выражая смущение: разговаривая с графом Хантингтоном, он никак не мог заставить себя оторваться от еды. Робин жестом прервал его извинения. Молча кивнув Реджинальду и Виллу и продолжая слушать то, что говорил ему гонец, Робин подал Виллу письмо Лестера.

– Я не останавливался ни на минуту, ваша светлость, – говорил гонец, – только чтобы поменять лошадей.

– На много ли тебе удалось опередить королевского гонца и его охрану? – спросил Робин.

Гонец на мгновение задумался.

– На сутки точно. Может быть, на полтора дня, но в этом уже не ручаюсь. Королевский гонец должен был выехать на рассвете, а меня граф Лестер отправил накануне вечером. Я едва успел покинуть город до закрытия ворот.

Вилл тем временем прочитал письмо и, не сказав ни слова, передал его Реджинальду. Лицо старшего Рочестера выразило угрюмую ярость, заметив которую, гонец Лестера невольно вжался в кресло: такая беспощадность отразилась в янтарных глазах Вилла.

– Граф Лестер велел тебе что-нибудь передать на словах? – вернул гонца к действительности голос Робина.

– Да, милорд. Мой господин сказал, что, если вы примете королевского посланца, вам останется только одно: подчиниться воле короля. Для вас это означает неминуемый смертный приговор.

Прежде чем вернуть письмо Робину, Реджинальд еще раз пробежал его глазами:

«Брат мой и друг! Мне стало доподлинно известно, что послания горожан Рэтфорда и Ньюарка, полученные сегодня Иоанном, в которых они требуют для Гая Гисборна справедливого возмездия, а для тебя – восстановления в должности наместника, целиком приписаны Иоанном твоему умыслу против его королевской власти. Получив эти послания, король был весьма недоволен тобой. Его гнев не имел предела и ошеломил даже тех, кому хорошо знаком нрав Иоанна. Король во всеуслышание объявил, что больше не намерен терпеть в королевстве людей, подобных графу Хантингтону. Он также объявил, что ты должен предстать перед судом и дать объяснения своим поступкам, повлекшим смуту в Средних землях. Для этого он решил незамедлительно вызвать тебя в Лондон. Мне удалось получить сведения о том, что обвинения, предъявляемые тебе, будут поддержаны не только Гаем Гисборном, но и рядом других лордов Средних земель.

Робин, я уповаю на твое благоразумие и помню твою нелюбовь к лондонским дождям и туманам, которые окажутся вредными не только тебе, но и Виллу.

Прислушайся к моему совету и тем самым сохрани жизнь и себе, и брату. Я же в свой черед заручусь поддержкой графа Солсбери, графа Пембрука и остальных преданных тебе друзей. Вместе мы приложим все силы к тому, чтобы Иоанн внял, наконец, голосу разума и чести и признал очевидной клевету во всех обвинениях, которые Гисборн предъявил тебе. Когда мы достигнем успеха, я немедленно извещу тебя и стану с нетерпением ждать дня, когда смогу вновь обнять тебя и Вилла на английской земле.

Да пребудет Господь во веки веков с вами обоими!

Твой брат и друг Роберт де Бомон».

– Действительно друг! – тихо сказал Робин и бросил письмо в огонь. – Попади это послание в чужие руки и дойди до короля, Артуру бы не сносить головы!

Все трое – Робин, Реджинальд и Вилл – застыли в молчании. Гонец Лестера спал, уронив голову на подлокотник.

– Когда следует ждать появления в Веардруне гонца Иоанна? – наконец спросил Реджинальд.

– К завтрашней ночи или послезавтра днем – смотря как быстро он будет ехать, – ответил Робин.

– Лучше рассчитывать на то, что он поторопится, – после недолгого молчания сказал Реджинальд. – Вам с Виллом надо покинуть Веардрун сегодня с рассветом.

– Еще не прибыл посыльный от Алекса Гордона, – с тревогой напомнил Вилл.

Робин усмехнулся и тяжело передернул плечами:

– Это значит только одно: женщины и дети останутся в Веардруне. Отдавай приказ о немедленных сборах, командование над ратниками Веардруна возложи на Алана.

– Я не уверен, что он согласится остаться, в то время как ты уезжаешь! – сказал Вилл.

– А ты передай ему мой приказ через Элис, – улыбнулся Робин, – и можешь больше не заботиться о его согласии.

Как ни тяжело было на сердце у Вилла, он не удержался и рассмеялся в ответ.

Не медля больше ни секунды, Робин пошел к дверям залы в сопровождении Реджинальда и Вилла.

– Редж, сейчас же отправь кого-нибудь в Стэйндроп за своими ратниками, чтобы усилить охрану Веардруна, – говорил на ходу Робин.

За дверьми его ждал Эдрик, и Робин вполголоса распорядился позаботиться о гонце Лестера.

– Ваша светлость? – вопросительно произнес Эдрик, не услышав ни одного слова из того, что сказал ему Робин.

Заметив выражение тревожного ожидания на лице и в глазах наставника, Робин вздохнул и грустно улыбнулся.

– Я покидаю Веардрун. И Вилл вместе со мной, – и, заключив Эдрика в объятия, шутливо предложил: – А теперь можешь поворчать на меня напоследок, мой добрый Эдрик!

– Лорд Робин! – только и смог сказать Эдрик, стиснув Робина в объятиях, и задохнулся от чувств, захлестнувших его сердце.

Отстранив Робина, он заглянул в глаза своего графа и воспитанника и усмехнулся:

– Я и впрямь много выговаривал тебе, упрекал, требовал от тебя благоразумия. Но я ни минуты не сомневался, что ты все равно будешь поступать по-своему. Если бы ты хоть однажды согласился со мной и стал, наконец, рассудительным, начал бы печься о собственном благополучии, ты бы упал в моих глазах, мальчик мой! Но я всегда знал, что для тебя честь воина была и останется превыше всего до конца твоих дней!

Робин лишь улыбнулся в ответ на признание Эдрика, ласково потрепал его по плечу и приказал передать Реджинальду ларец с документами, который хранился в тайнике покоев Робина. Сам же он вернулся в спальню, где оставил Марианну, когда его разбудили известием о внезапном приезде гонца Лестера.

Марианна, едва Робин покинул спальню, тоже поднялась с постели и оделась. Все время, которое он отсутствовал, она в волнении расхаживала по комнате. Стоило Робину появиться на пороге, как она бросилась к нему. Он поймал ее в объятия и, дотронувшись губами до ее лба, кратко ответил на все сыпавшиеся градом вопросы:

– Я уезжаю, Мэриан, на рассвете.

– Куда?! – только и спросила Марианна, застыв от неожиданности.

– Во Францию, – сказал Робин и ласково, но решительно высвободился из ее рук. – Мне надо собираться, а ты помоги. Собери из нашей аптеки все, что может понадобиться в дороге. Я буду в своих покоях.

Проводив его взглядом, Марианна сдержала порыв броситься за ним следом и потребовать объяснений. Он сказал об отъезде так, словно собирался уехать один, без нее и без Гвендолен! Понимая, что не сможет добиться от Робина ни слова, пока не выполнит его указания, Марианна поспешно занялась сборами и упаковкой лекарств, уделяя особое внимание тем, что могли понадобиться для перевязки ран. Поручив Аделе доставку уложенных сумок во двор Веардруна, Марианна почти бегом шла по галерее, стремясь как можно быстрее увидеться с Робином.

Несмотря на глубокую ночь в замке царили оживление и суета. Не отвечая на вопросы слуг – она не могла выстоять на месте ни секунды и все равно не знала, что говорить, – Марианна, охваченная волнением и беспокойством, вихрем влетела в покои Робина.

Он был не один: двое слуг под его руководством откладывали необходимые вещи и упаковывали их во вьючные тюки. Увидев Марианну и угадав ее желание остаться с Робином наедине, слуги поторопились закончить упаковку багажа и вынесли тюки, оставив супругов вдвоем. Робин стоял возле стола, перед ним была открыта большая шкатулка, из которой он доставал монеты и укладывал их в кожаные кошельки.

– Скажи, наконец, что случилось?! – воскликнула Марианна.

Он оглянулся, указал Марианне глазами на кресло и вернулся к сборам. Складывая кошельки в седельную сумку, Робин вполголоса пересказал Марианне содержание письма Лестера. Марианна слушала его, стараясь не прервать даже дыханием. Теперь, когда она узнала о намерении Иоанна устроить над Робином суд и обвинить на основании наветов Гая, у нее отлегло от сердца при мысли о том, что он уезжает во Францию, а не в Лондон, навстречу смерти. Но когда Робин замолчал, так и не обмолвившись ни о дочери, ни о самой Марианне, волнение охватило ее с новой силой.

– А я? – спросила она, впившись глазами в Робина, стоявшего к ней спиной. – Как же я и Гвен? Почему ты ничего не говоришь о том, чтобы и мы собирались в дорогу?!

Робин на секунду замер, глубоко вздохнул и оперся ладонями о край стола.

– Мэри, я не могу взять ни тебя, ни Гвен, – услышала она. – Вряд ли у меня получится надолго задержаться в Аквитании, которая пока еще подвластна английской короне и где меня в любую минуту могут настичь слуги Иоанна и потребовать возвращения в Англию. В Нормандии же идет война, там английские войска. Значит, мне придется ехать в Париж, воспользовавшись приглашением короля Филиппа.

– Это приглашение было у тебя и раньше! – быстро ответила Марианна, все еще не веря, что решение Робина оставить ее и дочь в Веардруне было окончательным.

– Да, – согласился Робин, – но раньше я собирался покинуть Англию по собственной воле. Теперь же я стану беглецом. Иоанн придет в неистовство, когда узнает, что его гонца постигла неудача. До тех пор пока его гнев не уляжется, мне придется вести слишком беспокойную жизнь, чтобы ты и Гвендолен могли разделять ее вместе со мной.

– Хорошо, не бери нас в Париж, но просто возьми с собой! – взмолилась Марианна, отчаяние которой росло с каждым словом, сказанным Робином. – Если ты сам не можешь остаться в Аквитании, то оставь там нас с Гвен. Ведь от Парижа до Аквитании ближе, чем до Англии!

Он ничего не ответил, и она, вскочив с кресла, подошла к нему, остановилась в шаге за спиной Робина и смотрела на него умоляющими глазами.

– Нет, родная, – наконец сказал Робин негромко, но таким непреклонным тоном, что Марианна поняла всю бесполезность дальнейших уговоров. – Мне придется ехать через Шотландию, раз в Скарборо ждет засада. От Алекса еще не было посыльного, да он едва успел получить мое письмо, а может, и вовсе не получил. Поэтому в Пограничье, потом в Шотландии, пока мы не доберемся до замка Алекса, нам придется выдержать не одно столкновение.

– Ну и что? Ты сомневаешься в моем умении постоять за себя?

Робин обернулся к ней, медленно выпрямился, и смерил Марианну взглядом с головы до ног.

– Я должен напомнить тебе о том, что ты беременна?

Марианна пристально посмотрела на Робина, и горькая ироничная улыбка изогнула уголки ее нежных губ.

– Вот теперь я все поняла! – тихо сказала она.

– Что ты поняла?

– Поняла, почему ты передумал, и как раз в тот день, когда в Веардрун приезжал Гай. Ты решил таким способом вынудить меня остаться в стороне, как бы ни обернулось все для тебя самого!

– Не выдумывай невесть что! – резко сказал он. – И не подозревай меня в изощренном коварстве! Ты сама хотела ребенка, я согласился с тобой. В чем ты сейчас меня упрекаешь?

Не слыша его слов, Марианна с отчаянием смотрела на Робина, потом с горечью воскликнула:

– От какой опасности ты решил меня уберечь именно так? Сам же говорил, что очередные роды могут убить меня, но рискнул не задумываясь, лишь бы отстранить меня от себя! Что же тогда грозит тебе?

Она подняла руку и дотронулась дрогнувшими пальцами до его скул, пытаясь что-нибудь прочесть в непроницаемых глазах Робина.

– Пара-другая стычек на дорогах Шотландии, больше ничего. И небольшое морское путешествие, которое может омрачиться качкой. Вот и все опасности, которые могут меня ожидать, – как можно мягче ответил Робин и, заметив вновь вспыхнувшую решимость в глазах Марианны, непреклонно покачал головой: – Хватит, Мэриан, больше не проси взять тебя с собой! Для тебя сейчас опасно все – скачка верхом на лошади, ночлег на сырой земле и в плохую погоду, чрезмерное волнение. Я не собираюсь рисковать ни твоей жизнью, ни ребенком, которого ты носишь. И о себе не беспокойся. Как только я уеду, Реджинальд немедленно отправит тебя в Уэльс. Там ты окажешься под защитой принца Ллевелина и в надежных руках леди Маред, в лекарском искусстве которой я уверен больше, чем в своем.

– Все рассчитал, все продумал, – сказала Марианна, не спуская глаз с Робина, последовав за ним в гардеробную комнату, где он стал переодеваться в дорожный наряд. Встав на пороге, она смотрела на него, и в ее груди мешались гнев и горечь. – Не удивлюсь, если ты заранее написал и Ллевелину, и моей бабке в Уэльс и даже получил от них ответ!

По мельком брошенному на нее взгляду Робина она поняла, что все угадала правильно, и рассмеялась недобрым смехом:

– Сколько раз ты говорил мне, что я не только жена тебе, но и друг! Я во всем тебе верила, никогда и ничего не скрывала от тебя, а ты в это время готовился к отъезду – и на моих глазах, и за моей спиной!

– Марианна! Если ты намерена и дальше спорить со мной, я сейчас же заставлю тебя выпить маковый настой, и ты через минуту заснешь крепким сном, – оборвал ее Робин.

Взгляд его гневных и отчужденных глаз подтвердил Марианне, что он сделает так, как сказал. Она крепко сжала губы и, прислонившись спиной к стене, закрыла лицо руками. Этот жест безмолвного отчаяния смягчил Робина. Закончив переодеваться, он вернулся к Марианне и обнял ее.

– Перестань, сердце мое! – услышала она его голос, уже не властный, а ласковый. – Как только я буду уверен в том, что твое пребывание со мной во Франции безопасно, то немедленно вернусь за тобой и Гвен.

– Когда? – Марианна распахнула полные слез глаза и посмотрела на Робина. – Еще два-три месяца, и мне действительно нельзя будет трогаться в путь!

– Значит, когда и ты и младенец настолько окрепнете, чтобы перенести дорогу, – ответил Робин и, продолжая обнимать Марианну, вернулся вместе с ней в главную комнату своих покоев.

Марианна невольно вздрогнула, услышав его ответ.

– Так долго?! – и она, запрокинув голову, заглянула в мрачные глаза Робина. – Сколько же времени ты намерен оставаться во Франции?

– Это зависит не от меня, а от короля Иоанна. Может быть, год, может быть, несколько лет, а может быть, и до конца дней, – и он улыбнулся Марианне, которая смотрела на него ошеломленным взглядом. – Так что, милая, мы успеем воссоединить нашу семью!

Робин бросил взгляд в окно – ночное небо начало светлеть. Приближался рассвет, а с ним и назначенный час отъезда. Опустив глаза на Марианну, он улыбнулся и еле слышно сказал:

– У нас есть еще немного времени, сердце мое.

Она посмотрела на него и, проглотив слезы, едва заметно кивнула. Робин закрыл дверь на ключ, подошел к Марианне и, обхватив ладонями ее стан, легко приподнял и усадил на край массивного стола. Пока его руки стягивали платье с ее плеч, она расшнуровала его куртку, распахнула ворот рубашки и прижалась губами к его шее. Ее ладонь скользнула вниз по его груди и мускулистому животу. Прерывисто вздохнув, Робин замер, потом расстегнул пряжку ремня и раздвинул ноги Марианны. Его пальцы нежно скользнули вверх, лаская ее бедра и собирая подол платья. Марианна прижалась к Робину, крепко обвив руками его плечи и скрестив ноги у него на спине, так что он весь оказался в нежном плену ее тела. Осыпая поцелуями ее лицо и поддерживая Марианну под спину, Робин погружался в нее глубоко, всякий раз замирая, словно старался запомнить ее тело, трепетавшее в его объятиях, ее лицо, губы, срывавшие поцелуи с его губ, глаза, не отрывавшиеся от его глаз. А она льнула к нему, чтобы принять его целиком, и ответно стремилась сохранить тепло его рук, нежность сухих горячих губ, синь потемневших глаз, ощущение его самого внутри себя.

То, что между ними происходило, ни один из них не ощущал обычной супружеской близостью. Это было полное слияние друг с другом, подобное слиянию двух рек в одну. В нем не было забвения, они знали, что разъединение будет безжалостным, подобным разрыву одного живого целого на части, истекающие кровью.

– Не оставляй меня! – беззвучно прошептала Марианна. – Не оставляй!

– Я не могу, милая!

Он закрыл глаза, чтобы скрыть от нее выражение глубокой душевной боли. Его лицо исказила мучительная судорога:

– Ты должна остаться!

Не открывая глаз, он на ощупь нашел кончиками пальцев ее губы, прильнул к ним, лаская, передавая с поцелуем свое дыхание, и жадно пил медовую свежесть ее дыхания. Краткий миг абсолютного слияния, а следом – волна огромного разочарования в том, что это слияние неизбежно закончилось.

– Я люблю тебя, Моруэнн! – прошептал Робин, когда его дыхание выровнялось, и стал целовать закрытые глаза Марианны, скулы, которые, несмотря на все ее усилия, оросили слезы. – Что бы ни случилось, как бы ни повернулась дальше наша жизнь, знай, что я любил тебя одну, и буду любить до конца своих дней. Ты – мое сердце, моя радость, и я вернусь к тебе, обещаю! Верь мне и жди!

Марианна побоялась сказать что-нибудь в ответ: она поняла, что, если заговорит, то уже не сможет сдержать рыданий. Но она не хотела омрачать слезами его и без того тяжелое расставание с ней, с дочерью, с Веардруном. Она лишь припала лбом к его плечу, и они на миг замерли в объятиях друг друга. Потом Робин медленно выпустил Марианну, привел в порядок свою одежду и помог Марианне сделать то же самое. Она подала ему убранный в ножны Элбион и, когда Робин пристегнул ножны к поясу, набросила на него плащ и сама скрепила фибулой на его плече.

Робин в последний раз обвел взглядом свои покои, убеждаясь в том, что ничего не забыл.

– Пойду загляну к Гвен, – сказал он.

– Я хочу проводить тебя. Позволь мне, пожалуйста! – попросила Марианна, удерживая руку Робина, и когда он выразительно посмотрел на нее, улыбнулась и твердо сказала: – Не будет ни слез, ни просьб, ни жалоб. Ты знаешь, что тебе не придется стыдиться меня.

По его губам пробежала ответная улыбка, Робин прикоснулся губами ко лбу Марианны, шепнув:

– Я знаю, сердце мое. Ты умеешь владеть собой. Жди меня здесь – я не задержусь надолго.

Он вернулся через четверть часа. Марианна посмотрела на него и, не выдержав, отвела взгляд от его лица: настолько оно было мрачным и потемневшим.

– Она спала, – сказал Робин, – я не стал ее будить. Передай ей мою любовь и благословение.

– А твое обещание вернуться? – спросила Марианна, не сводя с Робина глаз и чувствуя, как у нее замерло дыхание в ожидании его ответа.

– И это тоже, – сказал он, крепко обняв Марианну. – Во дворе Веардруна нам придется проявить сдержанность. Поэтому, если ты хочешь мне что-то сказать, говори сейчас и прощайся сейчас.

Марианна помолчала, пытаясь отыскать самые важные слова, усмехнулась и покачала головой.

– Ты все знаешь сам. Если я начну говорить тебе о любви, мне не хватит времени до заката. Только одно, Робин! Сдержи свое слово – вернись ко мне! И береги себя. Больше мне ничего не надо.

Его сердце билось возле ее груди, она прижалась щекой к плечу Робина, прильнув к нему всем телом. Ее ладони, охваченные лихорадочным жаром, гладили и гладили его по плечам. Робин осторожно приподнял голову Марианны и посмотрел в ее лицо. Оно было совершенно спокойным – глаза закрыты, губы сомкнуты – и только склеившиеся от слез ресницы трепетали мелкой дрожью.

– Ты сейчас точно такая же, какой была, когда прощалась со мной во Фледстане, – сказал он и, устремив невидящий взгляд поверх головы Марианны, прошептал с болью и яростью: – Будь все проклято!

В этом коротком возгласе он единственный раз за ночь позволил выплеснуться одолевавшим его чувствам, которые были сродни тем, что толкнули его руку к эфесу меча, когда Гай собрался уничтожить Локсли. Только сейчас эти чувства были обузданы невозможностью что-либо предпринять и от этого стали сильнее во сто крат.

Он выпустил Марианну из объятий и подал ей руку. Они вышли из его покоев, в полном молчании миновали галерею и по широкой лестнице спустились во двор. Там, в темноте, которая медленно превращалась в сумерки, мелькали всполохи факелов. К Робину подбежали несколько слуг, подошел Эдрик, и он, выпустив руку Марианны, велел ей взглядом оставаться там, где она сейчас была, и стал отдавать последние указания Эдрику.

Появился Реджинальд в сопровождении оруженосца и, быстро сбежав по лестнице, подошел к Робину. Заметив Марианну, он окинул ее взглядом и, убедившись по ее виду в том, что сестра остается в Веардруне, тотчас забыл о ней и заговорил с Робином. Из долетевших до нее фраз Марианна поняла, что брат посылает в Стэйндроп за подкреплением, а сам намеревается проводить Робина до Пограничья, чтобы обеспечить ему безопасный проезд в Шотландию с английской стороны. Как отряд Робина встретят шотландцы, успеет ли навстречу к границе Алекс Гордон – этого не знали ни Робин, ни Реджинальд. Оставалось только положиться на удачу.

Почувствовав, как от напряжения душевных сил у нее задрожали колени, Марианна нащупала рукой каменный столбик перил и прислонилась к нему. По ее спокойному лицу никто не смог бы угадать, что на самом деле происходило в душе Марианны. А ее душа немела от горя, разум против воли холодно отсчитывал минуты до расставания. Робин был еще здесь, всего в нескольких шагах от нее, но Марианне казалось, что он уже стал недосягаем, словно их отделила друг от друга невидимая для глаз, но непреодолимая стена. Взгляд Марианны скользил по его статному высокому силуэту, чеканному профилю, и память с жадной торопливостью впитывала в себя его облик – весь, до самой мельчайшей черточки.

Возле Робина появился Джон, и между ними разгорелся негромкий, но горячий спор.

– Джон, ты не обязан ехать с нами! Вспомни, ты сам в Шервуде выбрал для себя мирный труд кузнеца, а не ратное дело! – убеждал его Робин.

– Что не мешало мне постоянно упражняться как с мечом, так и с луком. Кто, кроме меня, присмотрит за тобой и Виллом? Мирные годы ничуть не остудили ваших голов! – отвечал Джон. – Не о чем спорить, Робин. Я еду с вами.

Вместе с Марианной к их разговору прислушивались Кэтрин и Алан. У Кэтрин было опечаленное лицо: она знала, что Робину не удастся отговорить Джона, как не удалось ей самой. Алан был мрачен из-за приказа остаться в Веардруне и принять командование ратниками вместо Вилла. Но он не посмел ослушаться, и, укрепляя его в повиновении, рядом с Аланом стояла Элис, выразительно положив руку на свой живот, округлившийся четвертым ребенком. Она-то была очень довольна приказом Робина, хотя и огорчалась внезапным отъездом друзей мужа.

А в это же время разгорался другой спор, более жаркий и яростный.

– Ты никуда не поедешь! – услышала Марианна громкий и резкий голос Вилла.

Вилл почти бегом прошел мимо Марианны, мельком улыбнувшись ей. За ним торопилась Тиль, стараясь попасть в такт стремительному шагу мужа. Вилл остановился перед Дэнисом, который молча смотрел себе под ноги, держа в поводу двух оседланных лошадей. Лица отца и сына выражали одинаковую непреклонность.

– Поеду! – упрямо ответил Дэнис.

– Нет! – оборвал его Вилл, выхватывая из рук Дэниса поводья рыжего Эмбера, и, не глядя на сына, стал прикреплять к седлу колчан с луком и стрелами. – Три дня назад не мог даже голову поднять, а теперь ожил! Немедленно расседлай своего коня и поставь его обратно в конюшню.

Дэнис ухватил его за рукав и, когда Вилл обернулся к нему, посмотрел отцу в лицо умоляющим взглядом. Не выдержав этого взгляда, Вилл отвел глаза.

– Дэнис, ты еще слишком мал для подобных забав! – глухо сказал он.

– Я уже втянулся в них! – с тихой яростью возразил Дэнис.

– И одного раза для тебя вполне достаточно! – ответил Вилл. – Радуйся, что легко отделался по недогляду Гая и собственному малолетству!

– Вот как? – с горечью усмехнулся Дэнис. – Через полтора месяца мне будет семнадцать лет. Мне сейчас ровно столько, сколько было крестному, когда он отбивал атаки ратников шерифа от стен Веардруна. И на год больше, чем было Мачу, когда тот пришел в Шервуд. Отец!

Не слыша ответа, Дэнис взмолился с еще большим жаром, требовательно глядя на Вилла, который хранил молчание.

– Отец, ты не побоялся взять меня в Шервуд, когда мне было вполовину меньше лет, чем сейчас!

Вилл тяжело вздохнул:

– Мальчик мой, пойми же, наконец! Мне понадобится вся моя сила, вся выдержка! Я не могу, не имею права отвлекаться на тебя!

Дэнис почувствовал только им и замеченную слабость в твердом голосе Вилла и усилил натиск.

– Я не стану обузой тебе! Возьми меня с собой! – и, пристально посмотрев на Вилла, он вдруг тихо сказал: – Отец, у меня никого нет, кроме тебя. Я люблю тебя всем сердцем! Неужели ты хочешь, чтобы и я потом всю жизнь терзался сожалениями в том, что оставил тебя?

Вилл сверкнул глазами в его сторону, тяжело положил руку на плечо Дэниса и, помедлив, ответил:

– Хорошо. Будет так, как скажет Робин.

Они оба вопросительно посмотрели на Робина, и тот, ощутив на себе взгляды двух пар одинаково янтарных глаз, обернулся. Он окинул Дэниса с головы до ног изучающим взглядом, и юноша замер, не сводя теперь уже с Робина умоляющих глаз.

– Пусть едет, – сказал Робин и, когда Дэнис вспыхнул и просиял от радости, добавил: – Если даст слово, что не сделает и шага без твоего разрешения, Вилл.

– Обещаю! – выдохнул Дэнис и птицей взлетел в седло.

Робин усмехнулся и, посмотрев на брата, пожал плечами.

– Ты ведь и сам не хочешь с ним расставаться.

По тому, как замедлилось, а потом и вовсе прекратилось всякое движение, Марианна поняла, что сборы окончены и наступило время расставания. Как в тумане она слышала прощальные слова Джона, Мэта, Эдгара, остальных, кто собрался в путь вместе с Робином. Реджинальд обнял ее за плечи, и она услышала его обещание вернуться в Веардрун не позднее, чем через шесть дней. В свою очередь он потребовал от нее не покидать Веардрун до его возвращения. Она пообещала ему, слыша собственный голос как со стороны, словно говорила не она, а кто-то другой.

Рядом Тиль сжимала в объятиях Вилла. Она осыпала поцелуями его лицо, безостановочно гладила по широким плечам, и слезы градом катились по ее щекам.

– Береги детей, – говорил Вилл, целуя ее соленые от слез губы, – и себя береги!

Тиль, глотая слезы, закивала головой.

– Вилл! – жалобно прошептала она.

– Все, жена, все! – сказал Вилл, бережно, но твердо отстраняя Тиль от себя. – Не плачь.

– Возвращайся скорее! – воскликнула Тиль, не смея больше обнять его, и лишь прижала руки к груди в умоляющем жесте.

Вилл подошел к Марианне. Его лицо, которое было взволнованным, пока он прощался с женой, стало совершенно непроницаемым и не выражало ничего, кроме учтивости. Вилл склонился над ее рукой:

– Марианна!

– Пожалуйста, береги Робина! – попросила Марианна, когда он выпрямился и, отпустив ее руку, посмотрел ей в глаза.

– Излишняя просьба! – усмехнулся Вилл. – Это мой долг. А ты береги себя. Не подведи его, не заставь своим неосторожным поступком мчаться к тебе обратно, навстречу опасности!

Она улыбнулась, едва заметно кивнула и, понизив голос, почти беззвучно, одними губами сказала:

– И будь осторожен сам. Чтобы и с тобой ничего не случилось.

Он внимательно посмотрел на нее и так же тихо, чтобы никто, кроме нее не услышал, спросил:

– Тебя это огорчило бы?

Прочитав ответ в ее глазах, Вилл улыбнулся ей и сказал:

– Значит, со мной ничего не случится. Увидимся, Саксонка!

Отвернувшись от Марианны, он подошел к Эмберу и взялся за стремя, как вдруг его остановил Эдрик, положив Виллу на плечо тяжелую ладонь. Вилл искоса посмотрел на наставника и насмешливо заломил бровь.

– Мы не всегда ладили друг с другом, Вилл, – пробормотал Эдрик и, окрепнув голосом, твердо сказал: – Да что там! Почти всегда не ладили. Это моя вина: я был несправедлив к тебе с первого дня, как ты приехал в Веардрун еще мальчишкой. Постарайся простить меня за то, что я тогда вмешался в ваш разговор с графом Альриком. Прости, сынок!

Ласковое слово, с которым Эдрик так часто обращался к Робину, Вилл услышал от наставника всего второй раз. Его жестко прищуренные глаза смягчились. Он со вздохом обнял Эдрика и, дружески похлопав его по спине в знак того, что не время вспоминать старые обиды, вскочил на коня.

Все, кто собрался в путь, были в седлах, кроме Робина. Окинув взглядом свой отряд, состоявший из трех десятков бывших стрелков Шервуда и двух десятков ратников Реджинальда, Робин сделал знак конюху. Тот немедленно подвел к нему вороного Воина. И в полной тишине, которая воцарилась во дворе Веардруна, под взглядами многочисленных глаз Марианна подошла к Робину.

Оказавшись рядом с ним лицом к лицу, слыша его дыхание, даже стук сердца, она с трудом заставила себя сохранить на лице невозмутимое выражение, исполненное достоинства. Больше всего на свете ей сейчас хотелось броситься ему на шею, долго не выпускать из объятий, осыпать его лицо поцелуями, не стыдиться слез, как это смогли позволить себе другие – Тиль, Кэтрин. Но ей не было дозволено проявление обычной женской слабости. Она – госпожа Веардруна, она не вправе подвести Робина, и поэтому Марианна, склонив голову, присела перед ним в учтивом глубоком реверансе. Робин улыбнулся, поднял ее за руку и поцеловал в лоб. Вскинув голову, Марианна заглянула в любимые синие глаза и заставила себя улыбнуться в ответ.

– Пусть сохранит тебя могущественный Один, а прекрасная Фрейя явит тебе свое милосердие! – тихо сказала она.

– Да пребудут они и с тобой, жена! – ответил Робин и сжал ее руку. – Ты будешь получать от меня письма. Нечасто, но будешь. Только не пиши мне в ответ, чтобы на тебя не легло подозрение в том, что ты знаешь, где я могу находиться.

Она на миг закрыла глаза, подтверждая, что исполнит его волю в точности, поднесла руку Робина к губам и тут же отпустила ее. Когда Робин оказался верхом на заплясавшем под ним Воине, Марианна взяла вороного за поводья и повела жеребца к воротам. В полном молчании, нарушаемом только цоканьем копыт по булыжникам, которыми был вымощен двор Веардруна, отряд шагом проследовал сквозь внутреннее кольцо стен, миновал второй, куда более обширный двор замка. Марианна провела Воина под сводом вторых ворот и остановилась на мосту. Ее рука медленно выпустила широкий повод, дотронулась до стремени, и Марианна, запрокинув голову, посмотрела на Робина.

Ей тоже сейчас вспомнился давний вечер их прощания во Фледстане. Так же, как сегодня, она вывела Воина на мост. Только тогда наступала ночь, а сейчас разгоралась утренняя заря. И в тот далекий день Робин подхватил ее в седло, поддавшись порыву увезти Марианну с собой в Шервуд. Сейчас же он молча склонил голову в знак прощания и, когда Марианна отпустила его стремя и посторонилась с дороги, пришпорил Воина.

Всадники промчались, следуя за Робином, мимо Марианны, оглушив ее грохотом конских копыт. Вот они миновали луга, скрылись за небольшим холмом, снова появились на дороге, растянувшись по ней длинной лентой, и опять скрылись из глаз, уже окончательно. Ратники на стенах еще видели их, и будут видеть до тех пор, пока всадники не скроются за горизонтом. Тиль и Кэтрин побежали по лестнице на самый верх стены, чтобы бросить хотя бы еще один прощальный взгляд, но Марианна не последовала за подругами. Достоинство не позволило ей поступить так же, чтобы ее отчаяние и тоска стали очевидными для всех. Ровным голосом, словно в ночных событиях не было ничего примечательного, она отдала слугам обычные утренние распоряжения, и только после этого вернулась в спальню.

Эдрик, проводив ее пристальным долгим взглядом, решил незаметно для Марианны последовать за ней. Он кожей почувствовал страшное по силе напряжение в Марианне и хотел убедиться в том, что она сможет с ним справиться.

Едва взгляд Марианны упал на широкую низкую кровать, где еще несколько часов назад она безмятежно спала, положив голову на плечо Робина, пока его не разбудили известием о приезде гонца, силы оставили ее. Просторная комната, в окна которой заглянули первые солнечные лучи, закружилась у нее перед глазами. Потолок внезапно оказался сбоку, стены – под ногами и над головой, а под щекой – ворс ковра.

– Так я и знал! – услышала она как во сне голос Эдрика и испуганный возглас Аделы. – Миледи Марианна!

Она почувствовала, как Эдрик вскинул ее на руки и перенес с пола на кровать.

– Не стой столбом, девушка! – рявкнул Эдрик на Аделу. – Беги за Эллен и передай, что ее светлости дурно!

Через несколько минут Марианна услышала успокаивающий голос Эллен, почувствовала прикосновение влажного прохладного компресса к вискам. Она легла на бок, прижала непослушные руки к животу и закрыла глаза.

– Только не это! – прошептала Марианна сквозь стиснутые зубы, и ее плечи задрожали от сдерживаемого плача. Она мысленно воззвала к ребенку, которого носила под сердцем: – Прошу тебя, родной мой, маленький, только не покидай меня! Найди в себе силы, пожалуйста!

– Все в порядке! – торопливо ответила Эллен. – И с тобой, и с ребенком. Перестань плакать, Мэриан!

Эллен напоила ее отварами, вкус которых Марианна не почувствовала, укрыла мягким покрывалом и села рядом, положив голову Марианны себе на колени.

– Все будет хорошо! – шептала она, гладя Марианну по волосам. – Ты же знаешь, что его никому не сломить. Он обязательно вернется, и мы все еще посмеемся и над Гисборном, и над королем Иоанном!

Она успокаивала Марианну, сама не замечая, как из глаз текут слезы и капают на лицо Марианны.

«Значит, я была права: отец Тук не помог», – с грустной усмешкой подумала Марианна.

Заметив эту усмешку, Эллен вытерла рукавом слезы и улыбнулась с такой же грустью:

– Не ревнуй, Мэриан!

Вместо ответа Марианна сильнее прижалась щекой к ее ладони, и Эллен другой ладонью накрыла ее голову.

– Постарайся уснуть, – сказала она. – С Робином все будет хорошо, а вот тебе сейчас нужен покой!

«Я не увижу его, когда проснусь!» – с горечью подумала Марианна и провалилась в тяжелый глубокий сон.

Глава одиннадцатая

– Шериф Ноттингемшира сэр Гай Гисборн!

Эдрик подал знак, и слуги распахнули двери главной залы Веардруна перед Гаем и сопровождавшим его Джеффри. Они переступили порог, и просторная светлая зала, в которой до появления незваных гостей царила тишина, наполнилась грохотом тяжелых шагов по полированным каменным плитам пола.

В кресле лорда Веардруна под полотнищем с белым единорогом расположился граф Линкольн. Небрежно облокотившись о подлокотник массивного, украшенного резьбой кресла, изогнув губы в холодной усмешке, в которой явственно сквозило презрение, Реджинальд молча наблюдал за приближавшимся Гаем.

По левую руку брата, в кресле, стоявшем рядом с возвышением, сидела Марианна. Ее лицо сохраняло мраморную неподвижность, глаза, обведенные темными полукружиями, оставались упорно опущенными. Даже почувствовав на себе пристальный взгляд Гая, она все равно не подняла глаз. Лишь по длинным ресницам Марианны пробежал легкий трепет.

Гай помнил, какой она была в его предыдущий приезд в Веардрун. Пусть он и видел ее считаные минуты, но запомнил всю, до мельчайшей черточки: в легком шелковом платье, которое обнажало шею, руки до локтей, с распущенными по спине волосами – стремительная и легкая, как дуновение ветра. Сейчас она была совершенно иной. Волосы убраны под головное покрывало так, что из-под него не выбивалось ни одного светлого завитка. Покрывало туго обтягивало лицо, ниспадая складками на плечи. Она была в платье из молочного бархата, закрывавшем шею до подбородка, руки до запястий. Даже кончики туфель не были видны из-под тяжелого подола. Ни вышивка, ни атласные цветные вставки не украшали ее наряда. Только голова Марианны была увенчана графским венцом с рубинами, который когда-то подарил ей король Ричард, и такой же рубиновый пояс обвивал ее стан. Тогда – дуновение ветра, сейчас – ледяное изваяние.

Холодный голос Реджинальда оторвал Гая от созерцания Марианны и вернул к действительности.

– Не предлагаю вам сесть, поскольку вы здесь гость непрошеный и нежеланный. Говорите, ради чего явились в Веардрун, и убирайтесь.

В ответ на такой прием, холод которого переходил в оскорбление, Гай позволил себе спокойную усмешку.

– Вы не слишком любезны, ваша светлость граф Линкольн! – сказал он, кладя руку на спинку свободного кресла, в котором ему было отказано с откровенной бесцеремонностью. – Мало того, что вы заставили меня и моих людей ждать под стенами Веардруна до рассвета, так и теперь не желаете уделить мне лишнюю минуту своего драгоценного времени!

– Не допускать во вверенный мне Веардрун тех, кто не заслуживает у меня доверия и, по моему мнению, угрожает безопасности замка, – мое право, – отрезал Реджинальд. – Вы сказали, что желаете видеть графа Хантингтона. Вам было передано, что он покинул Веардрун. То, что вы решили расположиться на ночлег возле стен Веардруна, – ваша прихоть, и мне нет до нее никакого дела.

– Граф Реджинальд, я действую не из собственных прихотей, а ради исполнения королевской воли, – невозмутимо ответил Гай, обернулся к Джеффри и нетерпеливо протянул руку. Джеффри положил на его ладонь свиток, скрепленный королевской печатью, который Гай в свою очередь передал Реджинальду. – Прочтите вы, раз уж самого графа Хантингтона мне не посчастливилось ознакомить с волей короля.

Реджинальд сломал печать и пробежал по свитку глазами. Помедлив, он передал пергамент Марианне и вновь устремил немигающий взгляд на бесстрастное лицо Гая, заметив в его ответном взгляде нескрываемое торжество.

Марианна силилась прочитать указ короля, но четко выписанные строки расплывались перед глазами как в тумане. Взгляд выхватывал из текста отдельные фразы, беспощадно разрывавшие сердце:

«На протяжении долгого времени возмущая спокойствие жителей Средних земель… подстрекая к неповиновению власти шерифа, который выражал королевскую волю… за отказ явиться по Нашему требованию и дать объяснение неблаговидным деяниям… обвиняется в государственной измене за посягательство на королевскую власть… объявить вне закона с поражением во всех правах…»

Объявить вне закона! Пальцы Марианны невольно задрожали, потом с силой стиснули пергамент. Она заставила себя сохранить внешнее спокойствие и услышала голос брата:

– Кто мог обвинить графа Хантингтона в том, что он отказался явиться на суд короля? Всем известно, что он покинул Веардрун за день до приезда королевского гонца и попросту не знал о приказе короля!

– Граф Линкольн, не считайте меня младенцем! – насмешливо сказал Гай. – Всем так же очевидно, что друзья графа Хантингтона постарались известить его о королевском приказе раньше, чем гонец короля успел добраться до Веардруна.

– И ваши домыслы стали достаточным обвинением для того, чтобы графа Хантингтона объявили вне закона?

– Что вы! – Гай рассмеялся. – Гонец подтвердил, что граф Хантингтон лично встретил его и при нем ознакомился с приказом короля. Но вместо того чтобы подчиниться и исполнить королевскую волю, он под покровом ночи тайно покинул Веардрун и скрылся от правосудия.

Реджинальд на секунду онемел от гнева.

– Это ложь! – воскликнул он, впившись взглядом в Гая, который лишь невозмутимо пожал плечами. – Сколько вы заплатили гонцу, чтобы он взял на себя грех лжесвидетельства, да еще перед королем?!

– А вот это уже ваши домыслы, граф Реджинальд, – равнодушно ответил Гай.

– Посмотрим, останется ли при вас наглая уверенность, когда я сам расскажу Иоанну, как было дело в действительности!

– А что вы расскажете? – усмехнулся Гай. – Вы ведь тоже отсутствовали в Веардруне, когда приехал королевский гонец, и вернулись только через несколько дней.

Посмотрев на Реджинальда откровенно язвительным взглядом, он, понизив голос, добавил со всей циничной прямотой:

– Вы допустили оплошность, граф Линкольн! Вам следовало остаться в Веардруне и самому дождаться гонца Иоанна.

– Гонца принимала моя сестра, и если я не гожусь в свидетели…

– То леди Марианна – тем более! – не дал договорить ему Гай, продолжив намеренно небрежным тоном: – Она супруга графа Хантингтона, лицо более чем пристрастное в этом деле. Но даже если это обстоятельство не принимать во внимание, то женщина, отмеченная позорным клеймом, не может быть свидетелем. Пусть она позже и удостоилась законного брака и графского титула, клеймо все равно не исчезло. Вы понимаете не хуже меня, что леди Рочестер для короля не будет являться достойной свидетельницей!

Реджинальд надменно вскинул голову, и по его глазам, в которых сверкнула сталь, Гай понял, что его выстрел попал в цель.

– Клеймо, о котором вы осмелились упомянуть в моем присутствии, при этом оскорбив слух моей сестры, – одно из ваших подлых злодеяний! – тихо и отчетливо сказал Реджинальд, брезгливо глядя на Гая. – Воистину, вы – вместилище зла и пороков, если хвалитесь тем, чего следует стыдиться. Убирайтесь! Мне, рыцарю, воину и графу, не о чем говорить с такой низкой тварью, как вы. Для вас рыцарская цепь и цепь дворовой собаки имеют одинаковое значение! Пользуясь властью, вы целиком употребили ее исключительно на то, чтобы свести старые счеты. Если бы граф Хантингтон не оставался верен слову, данному королю Ричарду, ему стоило пошевелить одним пальцем, пока он был наместником, и все давно уже забыли бы само ваше имя. Впрочем, забылся я, если пытался сравнивать вас с благородным Рочестером – потомком британских королей и истинным рыцарем.

Гай слушал его, покусывая губы, чтобы сдержать нараставшую в душе ярость. Он справился с собой, лишь его пальцы, с силой вцепившись в спинку кресла, побелели на суставах. Ровным и спокойным, только более глухим голосом он ответил:

– Ваша светлость, я никогда не заблуждался относительно вашего мнения о моей скромной особе. Поэтому не утруждайте себя обличениями. Роберт Рочестер вызвал не просто большой, а беспредельный гнев короля, и вы, граф Линкольн, поступаете крайне неосторожно, взяв на себя заботу о его делах!

– Вы закончили? – холодно осведомился Реджинальд и взглядом указал на дверь.

Гай глубоко вздохнул и сокрушенно покачал головой, все видом показывая, что он ничуть не сомневался в том, что граф Линкольн не станет прислушиваться к его совету.

– Вам не терпится выгнать меня? – и он зло усмехнулся. – Вы же знаете законы, сэр Реджинальд! Это я намерен просить вас покинуть Веардрун с миром. Объявление вне закона влечет за собой лишение всех прав и владений!

С вызовом и торжеством посмотрев на Невилла, Гай с удивлением заметил, что граф Линкольн вовсе не смущен его требованием. И теперь настала очередь Реджинальда ответить откровенно злорадной усмешкой.

– Вы внимательно читали указ короля? – спросил он делано участливым тоном. – Наверное, нет, раз одна деталь ускользнула от вашего внимания!

Реджинальд забрал у Марианны королевский указ и принялся изучать его с подчеркнутой тщательностью. Когда Гай начал терять терпение, Реджинальд свернул пергамент и вернул его Гаю.

– Перечитайте еще раз и убедитесь сами. В указе идет речь о лишении графа Хантингтона прав, но в нем не сказано ни слова о лишении его владений и конфискации их в казну!

Гай пробежал глазами указ и был вынужден признать, что граф Линкольн оказался прав. Озадаченный оплошностью, допущенной королевским писцом, он поднял глаза на Реджинальда. В ответ на его взгляд Реджинальд сделал знак Эдрику, тот взял со стола большой ларец и с поклоном открыл его перед Реджинальдом, который достал из ларца свиток с королевской печатью и развернул его перед Гаем.

– Читайте! – приказал он, и Гай, повинуясь его властному тону, сделал шаг вперед. – Читайте из моих рук!

Заметив по глазам Гая, что тот прочитал текст до последней строки, Реджинальд вернул документ в ларец.

– Вот так! – тихо сказал он, видя недоверие в глазах Гая. – Владения графа Хантингтона не могут быть конфискованы просто потому, что он ничем не владел. Все земли, замки, все имущество Рочестеров принадлежат дочери графа – леди Гвендолен. На то графу было дано королевское позволение, с которым вы только что ознакомились. Граф был опекуном своей дочери до ее замужества, после которого она вступила бы полностью в права владения, даже если бы ее отец к этому времени был жив. Только титул графини Хантингтон перейдет к леди Гвендолен после смерти отца. Только титул, но не имущество.

– Прекрасно! – овладев собой, нашелся Гай. – Значит, леди Гвендолен Рочестер в силу обширности принадлежащих ей владений и отсутствия опекуна, поскольку ее отец прав все-таки лишен, становится королевской воспитанницей. Я просто обязан забрать ее с собой и оберегать до тех пор, пока король не назначит ей нового опекуна.

Реджинальд рассмеялся ему в лицо:

– Опекун леди Гвендолен перед вами. На то есть другой указ Иоанна. А чтобы у вас не возникло желания злоумышлять против меня, то в указе есть еще одно имя. Если со мной что-нибудь случится, сэр Гай, то опекуном леди Гвендолен станет Уильям Лонгспи – граф Солсбери и брат Иоанна. И сэр Уильям знает об этом. Так что пусть вас больше не гнетут заботы о богатствах Рочестеров, и невесту для своего сына поищите в другом месте! Даже если вы припадете к ногам Иоанна с просьбой о руке леди Гвендолен для своего наследника, сначала вам придется заручиться согласием ее отца на этот брак – это единственное право, которое король соизволил сохранить за графом Хантингтоном при любых обстоятельствах. Вас ознакомить и с этим указом короля?

Гай долго молчал, изучая взглядом графа Линкольна. Он не сомневался в том, что такой указ есть и если он потребует показать его, то немедленно увидит и прочтет. Гай понял, что на этот раз сильно недооценил своего врага, хотя всегда старался оценивать Робина высоко, чтобы не ошибиться впоследствии. Недаром Робин оставался таким невозмутимым, когда в разговоре с Гаем заходила речь о его дочери. Как Робин добился таких уступок со стороны Иоанна, Гай не стал ломать голову. Он знал, что для Робина не составляло большого труда убедить в чем-либо кого угодно, даже Иоанна, питавшего к графу Хантингтону огромную неприязнь. В любом случае он был вынужден признать, что наследница Рочестеров, а с ней и огромные владения, и сам графский титул стали для него недосягаемы. Тем самым все его труды оказались сведенными всего лишь к войне с графом Хантингтоном, в которой мог погибнуть сам Гай, еще вероятнее – Робин, но не к покорению рода, осененного гербом с белым единорогом.

Весь облик графа Линкольна свидетельствовал о том, что любая попытка Гая забрать Гвендолен из Веардруна приведет к открытому столкновению с ее опекуном. Пусть брат Марианны и не был в особенной милости у короля, но пользовался уважением Иоанна настолько, что на него не распространялась даже в малости та ненависть, которую Иоанн испытывал к графу Хантингтону. Об Уильяме Лонгспи можно было даже не упоминать, зная, как сильно Иоанн любит брата.

– Несомненно, леди Гвендолен не могла бы оказаться в большей безопасности, чем находясь под вашей опекой, – бесстрастным тоном сказал Гай и метнул взгляд в сторону Марианны. – Но полагаю, что король оценит и одобрит мою предусмотрительность, если я увезу с собой графиню Хантингтон в качестве гостьи и заложницы, чтобы удержать Роберта Рочестера от необдуманных или, напротив, слишком обдуманных действий.

Реджинальд медленно поднялся с кресла и сделал шаг к Гаю, который невольно отступил, встретившись глазами с братом Марианны.

– Вы в своем уме? – спросил Реджинальд. – Если для решения вопроса опеки над леди Гвендолен требовался королевский указ, то леди Марианна – моя сестра. Она перешла под мою опеку в силу моего естественного права ее старшего брата. Попробуйте только приблизиться к ней, и вы не покинете Веардрун живым. Я же найду убедительные слова для короля, чтобы он не только не наказал меня, но и одобрил мои действия!

Реджинальд поднял руку, и вторые двери в залу немедленно распахнулись. Во главе с Аланом вошли вооруженные ратники с гербом Рочестеров на доспехах и сомкнулись в глухой ряд за креслом Марианны. Гай бросил взгляд в окно, увидел ратников как Веардруна, так и графа Линкольна, которые вместе несли караул на стенах и во дворе замка, и мрачно усмехнулся.

– Да, я понимаю, что вы в силах исполнить свою угрозу, – сказал он. – Умерьте гнев! У меня не было действительного намерения брать под стражу вашу сестру. Ваша непочтительность вынудила меня прибегнуть к угрозам леди Марианне, и я признаю, что эти угрозы не красят меня.

– Как будто вас что-то может украсить! – усмехнулся Реджинальд.

– Леди Марианна остается под вашей опекой, – продолжал Гай, не обращая внимания на слова графа Линкольна и усмешку, которой они сопровождались. – И граф Хантингтон, несомненно, прекрасно осознавал, что вы обеспечите ее безопасность. В противном случае он позаботился бы о более надежном убежище для супруги, раз уж не взял ее с собой.

Бросив последний взгляд на Реджинальда и Марианну, Гай склонил голову в не слишком глубоком поклоне:

– Кажется, между нами не осталось недоговоренностей, граф Реджинальд? Если так оно и есть, то у меня больше нет ни желания, ни необходимости задерживаться в Веардруне!

Он повернулся и сделал шаг к дверям, как вдруг его остановил негромкий оклик Марианны:

– Гай!

Он споткнулся и замер – слишком давно не слышал, как она произносит его имя. В последний раз она называла его по имени в Ноттингеме, когда он угрожал ей пытками и требовал написать письмо, чтобы заманить Робина в западню. Гай медленно обернулся и посмотрел на Марианну. Сейчас ее серебристые глаза смотрели на него в упор. Она поднялась с кресла, подошла к Гаю и остановилась перед ним. Их разделял только один шаг.

– Итак, ты добился своего? – тихо сказала она, устремившись взглядом вглубь его зрачков. – Я знаю, что люди всегда были тебе безразличны – их жизни, страдания, сама их кровь. Ты привык идти к своей цели по головам, утопая в крови по колено. Твои жертвы молили тебя о милосердии, но ты их не слышал. Только неужели ты никогда, ни разу не подумал о том, что эти мольбы, миновав твой слух, достигают слуха Всевышнего?

Рубины в ее венце и на поясе вспыхнули кровавыми каплями в свете солнечных лучей. Слабый, но ощутимый запах имбирного стебля долетел до Гая, и он невольно вдохнул его полной грудью. Как долго еще этот запах будет волновать его сердце? Стоя под пристальным взглядом ее больших светлых глаз, Гай почувствовал, как его покидают торжество и решимость.

– Твоему супругу было достаточно сказать одно слово! Когда я приезжал в Веардрун в прошлый раз, то дал ему понять, что если бы он попросил о милосердии… – начал было говорить Гай, но Марианна рассмеялась, прервав его и резким смехом, и небрежным взмахом руки, которым перечеркнула слова Гая.

– Я говорю не о нем! Робин никогда не нуждался в милосердии таких, как ты! Он оскорбился бы твоей снисходительностью – кто ты такой, чтобы он просил тебя? Нет, я говорила о тех, кого ты, не задумываясь, обрекал на смерть ради того, чтобы добиться обвинения Робина. Неужели ты думал, что, если кровь проливал не ты сам, а твои слуги, то на тебе нет ни вины, ни ответственности за эту кровь?

Она замолчала, продолжая смотреть на него требовательно и сожалеюще. Ее взгляд выражал жалость, смешанную с брезгливостью, словно Марианна наблюдала за агонией безобразного существа. Гай пытался найти слова, которыми бы вызвал ее гнев, ярость, наконец слезы – лишь бы чем-то заменить эту уничтожающую его жалость. Так и не услышав от него ответа, Марианна высоко вскинула голову и вздохнула с глубокой печалью:

– Знаешь, Гай, а ведь ты тоже однажды умрешь. И твоя смерть будет ужасна, потому что тебя поглотит мрак, которому ты верно и рьяно служишь. Никто не подаст голос в твою защиту, никто не станет молить о твоем избавлении от вечных мук в бездне, в которую ты провалишься безвозвратно и навсегда.

– Замолчи, принцесса! – не выдержал он, с силой ухватив Марианну за запястье.

Она отшатнулась, выдернула руку и брезгливо вытерла ее о подол платья. Жалость в ее глазах наконец-то сменилась гневом и ненавистью, и эта ненависть была страшнее угроз ее брата. Протянув в сторону Гая руку в отвергающем жесте, Марианна громко сказала:

– Проклятие! Проклятие тебе, Гай Гисборн! Ты жадно хотел вызывать в сердцах любовь к себе, но никогда не желал понять одну простую истину: быть любимым отнюдь нелегко. Неустанный душевный труд ради любви, предметом которой ты стал вольно или невольно. Ответственность за тех, в ком вызвал любовь, – мало их или бессчетное множество. Тяжело, Гай, не правда ли? И ты потому стал всех ненавидеть, что ненавидеть проще, чем любить. А трудный путь тебе не по плечу! Ты ненавидишь Робина и завидуешь ему, потому что сам страстно желал оказаться на его месте, а не быть ему другом, как ты лгал, прежде всего самому себе! Низкий, подлый, кровожадный завистник, захлебнись в крови, которая теперь прольется по твоей вине! Будь ты проклят во веки веков!

«Я бы убил ее, – вдруг подумал Гай. – Беатрис – та просто зачахла, а эта… Рано или поздно она встала бы передо мной так, как стоит сейчас, и я бы не смог удержаться. Убил бы ее в приступе гнева, пусть потом и жалел бы до конца своих дней, проклиная себя самого сотни раз! Она и жива до сих пор только благодаря Рочестеру, который помешал мне получить ее».

Он должен был сейчас ненавидеть ее, но вместо этого восхищался, как прежде, неукротимой силой ее духа. И она оставалась желанной ему, желанной, несмотря ни на что.

Ей двадцать семь лет, она еще молода, чтобы рожать, и она подарит ему сыновей, которые порадуют его куда больше, чем наследник, рожденный Беатрис. Робкий, слабый здоровьем, сын вобрал в себя все недостатки матери, ни одного качества не унаследовав от отца. Гай относился к нему с брезгливой жалостью, которая переходила в раздражение. Когда он пытался заговорить с сыном, тот вечно прятал боязливый взгляд, лишь бы не встречаться глазами с отцом. Сыновья, которых ему родит Марианна, будут другими. Он воспитает их настоящими воинами, не ведающими ни страха, ни сомнений!

Все эти мысли пронеслись в его голове за несколько секунд, пока он смотрел на Марианну. Господь свидетель – укрытая в глухие одежды, она все равно ослепительно хороша! Ее глаза, покрасневшие сейчас от слез, не утратили и в малости живого блеска юности. По-прежнему свежа шелковистая нежная кожа, лицо не портила ни единая морщинка, гордая осанка великолепна. Брак с ней сулит не только крепкое потомство, но и удовольствие. Робин говорил ему, что вражда и ненависть стали единственным, что наполняло жизнь Гая смыслом. Робину невозможно отказать в проницательности, но на сей раз он ошибся. Когда Гай увидит недруга мертвым, ему будет чем занять себя, вновь приручая Марианну. Ласка, жестокость – он все пустит в ход, чтобы подчинить себе этот слишком гордый для женщины нрав. И однажды наступит час, когда она отречется от своего проклятия. Он долго ждал, подождет немного еще!

Губы Гая разомкнулись, и он спокойно сказал охрипшим голосом, по-прежнему не отрывая взгляд от холодных немигающих глаз Марианны:

– Ты опрометчива, принцесса! Впрочем, как и всегда. Воля короля защищает от меня вашу с Робином дочь, но не тебя. Ты в недосягаемости для меня, пока тебя связывают узы брака. Но как только ты овдовеешь, даже твой брат не сможет защитить тебя от меня. Иоанн отдаст мне твою руку, не сомневайся! И вот тогда я напомню тебе каждое слово, которое ты мне сказала сегодня, и заставлю тебя пожалеть и раскаяться в сказанном!

Марианна выслушала его, чуть подняв брови, и звонко рассмеялась, словно он позабавил ее удачной шуткой.

– Ты бредишь, Гай! Тебе не по силам справиться с Робином, а ты его в мечтах уже похоронил. Ты никогда – слышишь? – никогда не получишь меня!

– Посмотрим, Марианна!

Он еще раз склонился в поклоне перед ней и вышел из залы вместе с Джеффри, который все время, что Марианна говорила с Гаем, ждал своего господина у дверей, но не пропустил из разговора ни слова.

Проводив Гая взглядом, Марианна вернулась к брату и усталым жестом закрыла лицо ладонью. По безмолвному знаку Реджинальда слуги и ратники Веардруна покинули залу, оставив брата и сестру наедине. Реджинальд положил ладонь на плечо Марианны.

– Завтра же ты вместе с Гвен отправишься в Уэльс. Займись сборами, Мэриан, и не позволяй себе отчаиваться.

– Я не отчаиваюсь, – ответила Марианна, – у меня нет причин для отчаяния. Робин обещал вернуться за мной и Гвен, и я знаю, что так оно и будет. С него всегда было тяжело взять слово, но если он давал его, то неизменно исполнял.

Уверенность, прозвучавшая в ее голосе и словах, отозвалась в сердце Реджинальда глухой болью. Бросив сожалеющий взгляд на сестру, он сказал:

– Мэриан, посмотри правде в глаза и не питай необоснованной надежды, чтобы она не разбила тебе сердце. Когда Робин давал тебе слово вернуться, он не знал, что будет вновь объявлен вне закона. Теперь его возвращение невозможно. Тебе придется учиться жить без него. Лучше не откладывать и начать прямо сегодня, сестра.

Услышав такой совет, Марианна подняла голову и посмотрела на брата полными упрека глазами.

– Редж, до этого дня я считала тебя другом Робина!

– Я не перестал быть им и сегодня, – спокойно возразил Реджинальд, – но я еще и твой брат, Мэриан. Мне бесконечно тяжело видеть тебя такой огорченной, как сейчас!

– Я не могу радоваться вдали от Робина, – вздохнула Марианна. – Так было всегда, Редж. С самого первого дня, когда мы с ним встретились.

Реджинальд долго молчал, потом, глядя поверх головы Марианны, сказал:

– Помнишь, ты спрашивала меня, счастлив ли я в браке с Клэр? – и, когда она кивнула, ответил, глядя ей в глаза: – Я солгал тебе. Нет, Мэриан, супружество с Клэр не принесло мне счастья. Более того, оно почти разрушило меня. И мне некого винить в этом, кроме себя. И ты, и Робин – вы оба предостерегали меня, но я решил поступить по-своему. Сначала из сочувствия к Клэр, позже – из любви к ней. Но она так и не полюбила меня. Не захотела любить.

Марианна слушала признание Реджинальда, переживая в душе каждое его слово так, что забыла о собственных невзгодах.

– Ты думаешь, что Клэр до сих пор… – начала она говорить и умолкла, боясь задеть чувства брата.

Реджинальд понял ее и покачал головой, невесело рассмеявшись.

– До сих пор любит своего первого мужа – это ты не решилась сказать? Нет, Мэриан, она никого не любит – боится любить. Страх – это проклятие Клэренс, которого она сама не осознает. Скажи ей, что она избегает любви потому, что боится боли, которую может причинить любовь, и она не поверит, будет протестовать. Но это именно так: я хорошо изучил ее за прожитые вместе годы.

– Почему ты решил сказать мне правду о себе сегодня, сейчас? – спросила Марианна и пристально посмотрела на брата.

– Когда-то давно я спрашивал Робина, в чем причина, что мы – Воины Средних земель – оказались разобщенными. Ведь нас так мало в этом поколении! Значит, остальные затерялись среди простых людей, не найдя своего призвания. Не отказ же Клэренс от дара Хранительницы стал тому виной! Он сказал, что сам пытался найти ответ на этот вопрос, но так и не нашел. Если бы мы смогли отыскать корень всех наших бед, то, наверное, сумели бы исправить положение дел. Но ответа нет до сих пор. И в результате судьбы у нас всех оказались такими прихотливыми.

– И что? – отрывисто спросила Марианна, слушая Реджинальда с большим вниманием.

– А то, что его собственная судьба – правителя Воинов нашего края – оказалась самой прихотливой, – жестко ответил Реджинальд. – И понимая, что ход дел и времен чем-то нарушен, Робин не должен был связывать свою жизнь с тобой, подвергать тебя опасности. Лучше бы ты стала женой заурядного человека вроде Ричарда Ли, томилась бы неясной тоской, но жила бы в довольстве и покое.

– Как ты и Клэр? – спросила Марианна, с усмешкой глядя на брата, и отрицательно покачала головой. – Нет, Редж! Я не хочу для себя такого покоя и не променяю на него ни минуты из тех, что прожила вместе с Робином. Да, брат, ты изменился. Раньше к тебе не пришли бы подобные мысли!

– Изменился я или нет, но все равно остаюсь твоим братом. Я хочу видеть свою сестру счастливой, а ты куда более несчастлива, чем я! – ответил Реджинальд усмешкой на усмешку.

– Но время нельзя повернуть вспять, и Робин был и остается моим супругом. Так чего же ты ждешь от меня, Редж?

– Благоразумия. Найди в себе силы забыть Робина, Мэриан. Он не вернется. Даже если он исполнит данное тебе обещание, это не станет настоящим возвращением. Краткое свидание, и он должен будет снова оставить тебя. Найди утешение в детях – Гвен и ребенке, который родится весной.

Марианна глубоко вздохнула, окинула Реджинальда сожалеющим взглядом и грустно улыбнулась:

– Нет, брат. Даже если все сбудется так, как ты сейчас предсказал, я не хочу и не стану забывать моего Воина и мужа. Я понимаю, что заставляет тебя давать мне такой совет, и сочувствую тебе от всего сердца.

– Жаль, – вздохнул Реджинальд, – я искренно пытаюсь помочь тебе!

– Да, но на самом деле в помощи нуждаешься ты, а не я, – тихо ответила Марианна. – Помочь тебе я не в силах, но гордиться твоим мужеством я могу и буду.

– Я не просил тебя о помощи, – резко сказал Реджинальд и, извиняясь за эту резкость, поднес руку Марианны к губам. – Что ж, сестра, каждый из нас остался при своем, но ты еще поймешь, что я прав. А пока – собирайся. Тебя ждет Уэльс.

Покинув главную залу, Марианна медленно шла по галереям Веардруна. Вопреки обычному порядку ратники в этот день несли караул не только на стенах замка, но и внутри него, словно Веардрун был осажден. Они отдавали Марианне честь, а она проходила мимо, едва замечая их. Миновав двери, которые вели в личные покои, она прошла в комнаты Робина, всем сердцем желая побыть в них одной. Но едва она переступила порог, как из дальнего угла послышался шорох, и Марианна увидела старшего сына Клэренс. Вилл сидел, забравшись с ногами в кресло, и увлеченно читал историю англов. Появление Марианны отвлекло мальчика от чтения, он смущенно захлопнул книгу и спрыгнул с кресла.

– Прошу прощения, леди Марианна, за то, что я позволил себе без твоего позволения вторгнуться в покои графа Робина!

Улыбкой, сопровождаемой едва уловимым жестом, Марианна прервала извинения и поманила Вилла к себе. Ласково приподняв ладонью его подбородок, она заглянула в его темно-карие глаза, живо напомнившие ей Вилла Статли. Так же, как сейчас его сын, – с пониманием и сочувствием – Статли смотрел на нее, когда она повстречалась с ним, примчавшись в Шервуд из Фледстана при вести о гибели Робина. Он тогда стоял возле ее лошади, оглаживая коня по шее, и по его взгляду и успокаивающим словам она поняла, что Статли знает, кто она, и знает о любви лорда Шервуда к ней: «Не волнуйтесь, леди Марианна, Робин жив и здоров!»

– Позови ко мне Гвендолен, Вилли, – сказала она, погладив мальчика по светловолосой голове.

Молча кивнув, Вилл исчез за дверью, и Марианна осталась одна в комнате, служившей Робину кабинетом и библиотекой. Раскинутый на полу восточный ковер, массивный стол, опиравшийся на ножки в форме львиных лап, стулья с высокими резными спинками и длинные, во всю стену, от пола до потолка полки с книгами… Он любил проводить здесь вечера, когда высокие бронзовые светильники отбрасывали на стены причудливые тени, а зимой гудело пламя в камине. Она приходила к нему, и, услышав ее шаги, он отрывался от своих занятий и мельком бросал на нее теплый ласковый взгляд, встречал улыбкой, которая так и манила Марианну прикоснуться поцелуем к уголку его рта или к виску, к подбородку. И она никогда не могла удержаться, чтобы не поцеловать его!

На миг ей показалось, что он и сейчас склонился над книгой, сидит в кресле и вот-вот оглянется и улыбнется ей. Но нет. В покоях Робина царила тишина, хоть комнаты сохранили тепло его былого присутствия. Охваченная беспредельной тоской, Марианна опустилась в кресло, в котором только что сидел маленький Вилл. Она до сих пор не могла поверить, что Робин далеко, что его нет в Веардруне. На столе осталась лежать еще одна книга, открытая на странице с яркой красочной иллюстрацией. Под сенью высоких изумрудно-зеленых деревьев девушка в пурпурных одеждах, с длинными светлыми косами обнимает молодого рыцаря. Тристан и Изольда.

Робин приобрел эту книгу зимой у аббата из Ярроу и подарил Марианне ко дню рождения. Она помнила тот чудесный февральский вечер, когда в закрытые окна шлепал мокрый снег, в камине уютно потрескивали поленья. Робин сидел на ковре возле камина и вслух читал Марианне историю любви ирландской принцессы и племянника британского короля, который добыл руку Изольды для своего дяди – короля Марка, но при этом не уберег собственного сердца от чар зеленых глаз прекрасной Изольды.

 
Благословенная, забудьте страх, Изольда!
Нас разлучить, коль Вам я другом стал,
Три раза по сто рыцарей не смогут
Или вождей, закованных в металл!
 

Выронив книгу, он целовал ее долго, неторопливо, скользя ладонью по ее груди, потом осторожно уложил Марианну на ковер. Как сладостно им было в ту ночь предаваться друг другу! За плотно закрытыми ставнями гудел ветер, от камина веяло благодатным теплом, а ворс ковра был так мягок! По смуглым плечам Робина скользили тени, блики света тонули в его темно-синих глазах. «Как я люблю тебя, Саксонка!» – шептал он… Они так и уснули там – перед камином, на ковре, среди разбросанной в беспорядке одежды, в объятиях друг друга, укрывшись покрывалом, которое Робин стянул с кушетки. А утром их разбудило возмущенное бормотание Эдрика, нашедшего лорда и леди Рочестер спящими прямо на полу. Он бродил вокруг них, подбирая одежду Робина и Марианны, заботливо встряхивая ее и развешивая на спинках стульев, и не уходил, несмотря на требование Робина, до тех пор пока не высказал все, что думал о легкомысленном поведении своего господина.

Где он сейчас? Уже во Франции или еще в Шотландии? Удалось ли ему избежать вооруженных столкновений за пределами английского Пограничья? Марианна всем сердцем молилась о том, чтобы Робин остался цел и невредим, как и те, кто был с ним – Вилл, Джон, Эдгар…

Вилл! Тиль оставалась безутешной все дни, что миновали с ночи, когда они покинули Веардрун. Кэтрин держалась, но Марианна понимала, какого труда ей стоило обыкновенное сияние ее улыбки. Надо найти в себе силы, пойти к ним, успокоить и ободрить. Как бы ни было тяжело ей самой, она не имела права забывать, что для всех она по-прежнему остается хозяйкой Веардруна и несет ответственность за спокойствие в замке. Но как же ей тяжело сохранять на лице выражение невозмутимости и доброжелательного спокойствия, когда сердце ноет и плачет кровавыми слезами!

Он вернется. Обязательно вернется, и она знает об этом. Даже теперь, когда он снова объявлен вне закона, он вернется, потому что всегда оставался верен данному слову. Любимый, да сохранят тебя боги!

За дверью послышался топот ног, и в комнату маленьким вихрем ворвалась Гвендолен, заставив Марианну отвлечься от горьких раздумий.

– Матушка! – звонко воскликнула она и проворно вскарабкалась Марианне на колени.

Окинув мать быстрым взглядом, Гвендолен недовольно покачала головой. Она сняла с Марианны графский венец, проворно стянула с головы покрывало. Ее пальцы растрепали волосы Марианны, заплетенные в косы, и раскидали их по плечам. Напоследок она освободила стан матери от тяжелого золотого пояса и отложила его в сторону.

– Вот так! – заявила Гвендолен. – Мне не очень нравятся эти украшения! Пусть рубины в них и красивы, но они похожи на кровь. Отец любит украшать тебя аметистами, и они идут тебе куда больше рубинов. Почему ты сегодня их не надела?

Улыбнувшись, Марианна расстегнула глухой ворот платья, и Гвендолен увидела под светлым бархатом на груди матери ожерелье из розовых аметистов, оправленных в золото, что подарил ей Робин. Просияв радостной улыбкой, Гвендолен ласково погладила ожерелье кончиками пальцев. Марианна обняла дочь, и та завозилась, устраиваясь поудобнее на коленях матери, крепко обхватив Марианну руками.

– Так тихо стало в Веардруне! – протяжно вздохнула Гвендолен, и ее голос был полон печали. – Леди Тиль и леди Клэренс – обе заперлись в своих покоях. Мэг и Бэтси все дни напролет не выходят от леди Тиль. Даже лорд Дэнис – и тот уехал!

Марианна невольно улыбнулась. При упоминании имени постоянного обидчика и соперника в голосе Гвендолен прозвучала явная грусть. Девочка скучала по Дэнису, даже по его обычным поддразниваниям.

– Отец обмолвился, что черный человек больше никогда не переступит порог Веардруна, – продолжала говорить Гвендолен, – а он заявился, стоило отцу уехать! Пока отец был в Веардруне, черный человек, наверное, боялся его, а теперь осмелел.

При воспоминании о визите Гая по лицу Марианны промелькнуло темное облачко. С нежной силой прижав к груди дочь, она тихо сказала:

– Он уехал, Гвен, и на этот раз навсегда. Черный человек боится твоего отца, даже если тот далеко.

– Когда он вернется? – спросила Гвендолен, и Марианна поняла, что она спрашивает о Робине. – Ведь он обещал – ты сама говорила мне!

Против воли к глазам Марианны подступили слезы. Не дав им пролиться и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, она ответила:

– Не знаю, Гвен. Твоему отцу теперь особенно опасно возвращаться в Англию.

– Опасно? – Гвендолен вскинула голову и посмотрела на мать. Изящно изогнув бровь, она снисходительно улыбнулась. – Отца не сможет остановить никакая опасность! Он вообще никого и ничего не боится!

Марианна в ответ ласково провела ладонью по волосам дочери. У нее внезапно перехватило дыхание: так была похожа сейчас Гвендолен на Робина этим изломом четко очерченных бровей, нежной, тревожащей душу синью глаз! Чувствуя, что слезы все-таки берут над ней верх, Марианна закрыла глаза и прижалась щекой к макушке дочери. Почувствовав жаркую влагу ее слез, Гвендолен погладила Марианну по руке и просительно прошептала:

– Не надо, матушка, не плачь! Тебе нельзя огорчаться. Лучше расскажи мне!

– О чем, Гвен? – спросила Марианна, справившись с минутной слабостью, подняла голову и посмотрела на дочь.

– Об отце. Почему черный человек так ненавидит отца? Почему король потакает ему в этой ненависти? Ведь отец никогда не отступал от вассальной присяги!

Марианна усмехнулась: они с Робином при дочери не обсуждали дела, но у Гвендолен хватало ума и наблюдательности, чтобы из туманных намеков, обрывков разговоров, которые вели другие и тут же замолкали при виде девочки, сделать правильные выводы.

– Расскажи о себе самой, матушка, – продолжала Гвендолен, – о том, как ты встретилась с отцом в первый раз, о том, что с вами было до того, как у вас появилась я.

Марианна задумчиво посмотрела поверх головы дочери, и перед ее глазами ожил далекий августовский вечер. На нее повеяло запахами нагретой солнцем листвы и высоких трав, она услышала плеск речных волн и как наяву увидела высокий стройный силуэт, поймала внимательный взгляд синих глаз.

Дорогие сердцу воспоминания, ласковый голос дочери вернули если не успокоение, то хотя бы его подобие. Сердце больше не клокотало глухой ненавистью, не изнывало в мучительной тоске.

«Я расскажу о тебе дочери и вновь оживлю в памяти дни, когда мы были счастливы, – думала Марианна. – Я начну говорить о тебе, и твой светлый облик, который предстанет в моих рассказах перед Гвен, вновь защитит мою душу от пожирающего ее сейчас огня ненависти. Я верну нас обоих в дни нашей юности, шаг за шагом пройду тот путь, которым мы шли с тобой рука об руку. Начну рассказ с нашей самой первой встречи и заново соберу воедино все нити, связавшие нас за годы, которые мы с тобой прожили вместе. Перескажу дочери то, что ты сам рассказывал мне о себе. Только что мне останется, когда мои рассказы закончатся, и мираж, сотворенный из моих воспоминаний, рассеется, а я очнусь от видений, которые сама воскресила, и вернусь в подлинный мир, разлучивший нас? Милый, ты не слышишь меня сейчас, и только поэтому я жалуюсь тебе. Мне плохо без тебя, Робин! Веардрун оглушает меня тишиной склепа, его светлые залы стали мрачными и пустынными, а мне до сих пор чудится твой голос и голоса наших друзей!»

Очнувшись под пристальным выжидательным взглядом Гвендолен, Марианна ласково улыбнулась дочери и поцеловала ее в лоб:

– Да, Гвен. Я расскажу тебе обо всем, моя родная девочка.

Глава двенадцатая

Долвиделан отходил ко сну. В огромной трапезной слуги убирали со столов остатки ужина, тушили огни. Властитель Долвиделана и всего Уэльса принц Ллевелин встал из-за стола и подал руку Марианне, кивнув ей в сторону двух кресел, которые слуги только что придвинули к большому камину. Жена Ллевелина и мать троих его детей – рыжеволосая красавица Тангуэн – принесла им кубки с вином, сдобренным пряностями. Подавая кубок Ллевелину, она опустилась на колени возле его кресла и вопросительно посмотрела в его серебристые, как у Марианны, глаза. Ллевелин улыбнулся в ответ и ласково скользнул рукой по рыжим спиралям длинных волос.

– Ступай, милая! Нам с Моруэнн предстоит разговор, и, судя по суровому выражению ее лица, трудный для нас обоих!

Бросив взгляд на Марианну, Ллевелин сверкнул ослепительной улыбкой.

– Тогда я пожелаю удачи вам обоим! – рассмеялась Тангуэн, поднимаясь с колен, и обернулась к Марианне: – Не задерживай его надолго, Моруэнн!

– Потом меня ждут дела, – сказал Ллевелин, – поэтому ложись спать.

– Но ты придешь? – встревожилась Тангуэн.

– Конечно, – ответил Ллевелин, успокоив ее улыбкой, – и разбужу тебя как всегда!

– Моруэнн, я хочу завтра рассказать тебе, какое убранство я придумала для нашей с Линном спальни в новом Долвиделане, – сказала Тангуэн, обратив ласковый взгляд на Марианну. – Может быть, ты дашь мне пару дельных советов?

Ллевелин, услышав ее предложение, рассмеялся:

– Ты торопишься, моя милая! Еще кладка стен не завершена, а ты уже озаботилась убранством!

Тангуэн рассмеялась в ответ и пошла к дверям, шурша шелковым подолом по циновкам из тростника, устилавшим пол. Ллевелин, пригубив кубок, проводил ее долгим улыбчивым взглядом.

Ллевелину только что минуло тридцать лет. Брат ее матери Рианнон, он был всего на два года старше Марианны. Когда они вместе с Реджинальдом и Робином приезжали к нему в гости в бытность Робина наместником Средних земель, Ллевелин был еще моложе. В ответ на учтивое обращение Марианны, которая назвала правителя Уэльса дядей, кем он ей и приходился, Ллевелин от души расхохотался.

– Моя дорогая Моруэнн! – сказал он. – Поскольку я не чувствую себя твоим почтенным дядюшкой и уж тем более не смогу назвать ни Нальта, ни Ранда племянниками, то обойдемся просто именами! Если хочешь, можешь называть меня братом, но только не дядей!

Он и был похож на брата – Реджинальда, Робина, самой Марианны. Такой же черноволосый, как Реджинальд, с глазами цвета светлого серебра, как у Марианны и Реджинальда, высокий и статный, как Робин и Реджинальд, – Ллевелин походил разом на всех троих гостей. От него исходила кипучая энергия молодости, он был улыбчив, обаятелен, легко заражал всех весельем.

Но, несмотря на кажущуюся легкость нрава, он обладал острым умом, несокрушимо твердым характером и жесткой рукой. За месяцы, что Марианна провела в Уэльсе, она не раз была свидетелем того, как мгновенно менялся Ллевелин, сталкиваясь с очередной трудностью, а их хватало с избытком. Ллевелин принял правление Уэльсом в юном возрасте, еще подростком, и за годы его власти Уэльс почувствовал на себе, что юный принц ни в чем не уступает отцу – могущественному Йореду. А с годами, вступая в возраст, Ллевелин стал превосходить отца. Беспощадное подавление междоусобиц и бунтов против его власти, отражение атак английских войск – как силой оружия, так и с помощью дипломатии, стремительное возведение новых замков по всему краю – все это был Ллевелин. Искрившиеся весельем серебристые глаза могли за одну секунду сузиться в гневном прищуре, если кто-то хотя бы словом посягал на волю Ллевелина. Те же, кто посягал действием, знали, что они обрекают себя на смерть: пощады от правителя Уэльса ждать не приходилось. И не потому, что он был жесток, – состояние дел в Уэльсе не оставляло ему права на снисхождение. Мир и процветание Уэльса прежде всего – таков был его девиз, и Ллевелин следовал ему неотступно.

Изучив Ллевелина, Марианна понимала, что разговор не обещает быть легким, а его облик, изменившийся в ту же минуту, когда двери трапезной закрылись за Тангуэн, лишь подтвердил ее мысли. Он смотрел на Марианну без улыбки, с холодным вниманием в светлых глазах, и она увидела перед собой правителя Уэльса, и только его. Поэтому она не удивилась, когда Ллевелин, едва она изложила ему свою просьбу, секунду подумав, отрицательно покачал головой.

– Ты действительно надеялась на мое согласие? – спросил он, невозмутимо поднося кубок к губам, и усмехнулся: – Моруэнн, не стоит продолжать. Ступай и ты к себе. У меня еще много дел, а тебя ждут дети.

– Линн! – воскликнула Марианна, вскинув голову, и в упор посмотрела на него твердыми как сталь глазами.

– Прекратим этот разговор! – рассердился Ллевелин. – Я сказал тебе – нет, и не стану менять решение, даже если ты затопишь слезами весь замок.

Марианна гневно сверкнула глазами, в ответ на что Ллевелин, бросив на нее взгляд, сдвинул брови и грустно улыбнулся:

– Да, ты не станешь плакать. Слишком гордая – наша кровь! Можешь заставить себя просить, но до слез не унизишься.

Минуту они молча смотрели друг на друга, меряясь силой взглядов как силой духа. Никто не хотел уступать, и Ллевелин вздохнул, решив сдаться первым.

– Пойми меня, Моруэнн, – заговорил он так убедительно, как умел, а он умел побеждать противника словом, не только оружием. – Не будь за мной всего Уэльса, я бы сам первый предложил Ранду свою помощь. Но я отвечаю не только за себя, а за край, которым правлю. У меня едва-едва установился мир с Иоанном. Уэльс разорен войной, ему нужна передышка. По условиям мира мне пришлось отправить к Иоанну заложников, и все они – дети знатных валлийских семей. И ты хочешь, чтобы я в подобных обстоятельствах предложил убежище и защиту Ранду, которого Иоанн ненавидит так люто, что объявил вне закона и неотступно преследует, как гончий пес волка? Побойся Бога, Моруэнн! Как только Иоанну донесут, что Ранд нашел приют в Уэльсе, он тут же пришлет ко мне требование выдать его закованным в цепи по рукам и ногам. И что дальше?! Я даже не смогу предоставить ему возможность скрыться! Ведь Иоанн немедленно порвет соглашение о перемирии, и на мой Уэльс снова обрушатся английские войска. А что будет с заложниками?

– Ты только что сказал, что они дети, – напомнила Марианна.

– И ты всерьез думаешь, что у Иоанна не поднимется рука на детей? – спросил Ллевелин и рассмеялся: – Не заблуждайся! Ваш король жесток и коварен. Так что же мне останется сделать, кроме как выполнить требование Иоанна? Я не хочу стать еще одним палачом Ранда! Я всем сердцем люблю его и глубоко почитаю.

Марианна промолчала, и Ллевелин, склонившись к ней, взял ее руки в свои и крепко сжал их:

– Милая моя сестричка! Ты сама знаешь, как ты дорога моему сердцу! И не столько в память о Рианнон, сколько сама по себе. Постарайся понять меня! Я не могу исполнить твою просьбу. Заметь, что Ранд ни в одном письме ни разу не попросил меня об убежище в Уэльсе! Значит, он, в отличие от тебя, понимает, что я не могу принять его, и понимает почему.

Не услышав от Марианны ни слова в ответ, Ллевелин вздохнул от досады и рывком, как молодой, полный сил зверь, встал на ноги и принялся расхаживать перед камином, крепко обхватив себя руками.

– Все мои слова напрасны! – тихо сказал он в сердцах. – И ты по-прежнему молчишь и упрекаешь меня в душе за жестокосердие.

– Это не так, Линн! – запротестовала Марианна.

Ллевелин лишь махнул рукой в ее сторону:

– Упрекаешь, не отрицай! А почему Ранд не принял предложение короля Франции и не встал под его знамена в войне с Иоанном? Тогда бы он был в безопасности и ему не пришлось бы покидать Францию.

Марианна крепко сплела пальцы в замок и ответила – негромко и твердо:

– Король Филипп тоже заключил перемирие с Иоанном. О какой безопасности для Робина ты говоришь, если Иоанн потребовал у Филиппа его выдачи?

– Только потому, что они заключили перемирие! – живо отозвался Ллевелин. – Но если бы твой супруг встал на сторону Филиппа, неизвестно, чем бы закончилась эта война. Имя твоего мужа пользуется общим уважением, оно могло бы привлечь на сторону Филиппа английских лордов, которые так и не примкнули к французскому королю, но и не оказали поддержку Иоанну.

– Если бы они примкнули к Филиппу, Англия утратила бы аквитанские владения, – возразила Марианна.

– Рано или поздно она их и так утратит! – небрежно ответил Ллевелин, всем видом показывая, как невысоко он ставит Иоанна, хотя и вынужден считаться с ним ради интересов Уэльса. – Иоанн лишил Ранда всех прав, ищет его смерти, так что мешало Ранду выступить против такого негодного сюзерена с оружием в руках?

– Честь. Долг вассальной присяге. Любовь к родной стране.

Ллевелин на миг замер, оглянулся и через плечо посмотрел на Марианну так, словно увидел ее впервые.

– Ранд должен быть счастлив, имея такую жену, как ты! Любая другая давно измучила бы его жалобами и упреками, а ты страдаешь, но молчишь. Честь! Она важна для мужчин, но женщины придают ей мало значения!

– Будь Робин иным, я не любила бы его так, как люблю, – просто ответила Марианна, подняв на Ллевелина серебристые глаза.

Ллевелин усмехнулся непонятной усмешкой и посмотрел вдаль поверх головы Марианны.

– Хотел бы я знать, способна ли та, которую сватает мне Иоанн, стать для меня хотя бы подобием опоры, которой для Ранда стала ты! – сказал он, задумчиво прищурив глаза.

Услышав его слова, Марианна замерла в кресле и с изумлением посмотрела на Ллевелина:

– Подожди! О чем ты говоришь, Линн? Какое сватовство? Ты ведь женат!

Ллевелин опустил на Марианну взгляд, в котором легкая грусть смешалась с холодной неумолимостью.

– Нет, Моруэнн, ты заблуждаешься. Я не женат.

– А Тангуэн? – и Марианна повела глазами в сторону дверей.

– Тангуэн? – Ллевелин усмехнулся с толикой горечи. – Да, ее все чтут в Уэльсе как мою супругу. И все так же ошибаются, как ты. Наш союз с Тангуэн скреплен только сердцами, но не законным брачным обрядом.

– Почему?

Лицо Ллевелина выковалось в стальную маску:

– Потому что я решил остаться свободным для политического союза, который может принести пользу мне как властителю Уэльса.

– Понятно! – усмехнулась Марианна. – И кого же тебе предлагает в супруги Иоанн?

– Свою дочь, – ответил Ллевелин, – правда, незаконнорожденную. Достойным для брака с законной дочерью он меня не счел, да и она еще слишком мала для брака, в отличие от леди Джоанны, чью руку он мне предложил вместе с равноправным союзом Англии и Уэльса.

– И Тангуэн знает об этом предложении? – осторожно спросила Марианна, внимательно глядя на Ллевелина.

– Нет, – после недолгого промедления ответил Ллевелин. – Я еще не решил, принимать ли мне предложение Иоанна, поэтому и говорить ей о нем ни к чему. Я прошу и тебя не огорчать ее. О том, что я сейчас сказал, кроме тебя знает только моя мать леди Маред. Больше никто.

– Что ж, я признательна тебе за доверие, – ответила Марианна, и хотя ее голос был ровным, Ллевелин услышал в нем слабый отзвук иронии.

Он вздохнул, опустился возле ее кресла на одно колено и обнял Марианну.

– Моруэнн, ты понимаешь своего супруга и во всем поддерживаешь его – и в мыслях, и в делах. Прошу тебя, постарайся понять и меня! Я ответил Ранду согласием на его просьбу навестить тебя здесь, и не требуй от меня большего, как не требует он сам!

Посмотрев на Марианну долгим взглядом, Ллевелин поцеловал ее в лоб, поднялся на ноги и подошел к столу, на котором лежала горка пергаментных свитков: послания, донесения, отчеты.

– Все, Моруэнн! – сказал он голосом правителя Уэльса, погружаясь в чтение одного из пергаментов. – Ступай к себе, у меня полно дел.

Понимая, что дальнейший разговор не приведет к успеху, но вызовет у Ллевелина раздражение, Марианна безмолвно скрылась за дверью.

Она медленно шла по безлюдному коридору старого Долвиделана, неподалеку от которого возводился новый замок – несравнимый по площади, высоте стен и мощности укреплений. Ллевелин предназначил для нового замка то же самое название, и значит, тот, который сейчас ему служит резиденцией, быстро придет в упадок и забвение, едва новый будет готов принять властителя Уэльса под свою крышу. Марианне было немного жаль старого замка. Пусть он более уязвим и не так надежен, каким обещает стать новый Долвиделан, но в каждом его закоулке ощущается то, что можно смело назвать душой. И эта душа старого замка трогательно заботилась о своих обитателях.

Вот и сама Марианна, которой Ллевелин с королевской щедростью отвел несколько комнат, и одна из них даже имела выход в маленький сад, всегда чувствовала себя спокойно в старых, дышавших самим Временем стенах. Гвендолен пересказывала матери сказки, которые замок нашептывал ей на ночь, и песни, которыми он убаюкивал девочку. Песни, в мелодиях которых сливались крики ночных птиц, шум ветра, долетавший с вересковых пустошей, шелест трав с высоких холмов.

Сказывалась ли валлийская кровь, что текла в ней, но Марианна чувствовала себя в Уэльсе так, словно вернулась на родную землю, и та радушно распахнула ей объятия. Ее имя, тайное в Средних землях, было здесь ее настоящим именем, как и тайное имя Робина было единственным, которым его называли и Ллевелин, и Маред, и Тангуэн. У них самих не было тайных имен – от кого скрываться в краю, который принадлежал им открыто и всецело?

И все же Марианна тосковала по Веардруну. Там остались все ее подруги – и Кэтрин, и Тиль. Они ждали возвращения Джона и Вилла – ведь куда те могли вернуться, как не домой, в Веардрун? Только Эллен отправилась вместе с ней в Уэльс, но и та запросилась обратно в Веардрун через месяц после того, как Марианна разрешилась от бремени, когда убедилась, что ни Марианне, ни младенцу ее помощь больше не требуется.

Эллен уехала вместе с Реджинальдом, когда тот в очередной раз навещал сестру, и Марианна осталась одна. Она очень близко сошлась с рыжеволосой и кареглазой Тангуэн, которая старалась окружить гостью заботой и вниманием так, словно Марианна была ей родной сестрой. У них с Тангуэн было много общего, и Марианна радовалась дружбе с женой Ллевелина. Оказывается, Ллевелин, любя Тангуэн, женой ее не считал. И теперь, после того что Марианна сегодня узнала от Ллевелина, сможет ли она и впредь смотреть в глаза Тангуэн, не опуская собственных глаз?

Они не нуждались в тайных именах, но, оказывается, у них были тайны друг от друга! И Уэльс после разговора с Ллевелином больше не казался Марианне заповедным краем. Везде политика, расчет, торжество грубой силы. Последнюю Ллевелин еще в силах сдерживать и отбрасывать за границы Уэльса, но надолго ли?

Марианна закрыла глаза и глубоко вздохнула, вспомнив светлые галереи и залы Веардруна, террасы, щедро залитые солнцем и морской свежестью. Ее вдруг охватило острое желание немедленно вернуться туда: ведь Веардрун – дом Робина.

Завтра наступит последний день мая – день его рождения. В Шервуде или в Веардруне этот день всегда был праздничным. Накрывались столы, нарядно убиралась трапезная, и в ней до глубокой ночи звучали смех и музыка.

Как же давно она не видела его! Несколько писем, и все. Из них она узнала, что король Филипп очень благосклонно принял графа Хантингтона, пытался вступиться за него перед Иоанном, а потерпев неудачу, предложил Робину принести ему, Филиппу, вассальную присягу за нормандские и аквитанские владения. Робин напомнил, что за эти владения он уже присягал как сюзерену королю Иоанну и никто не освобождал его от ранее принесенной вассальной присяги. В ответ Филипп предложил ему земли во Франции вместе с графским титулом. Робин отказался: предложение было обусловлено непременным участием графа Хантингтона в войне против Иоанна на стороне Филиппа.

Понимая, что граф Хантингтон одним лишь своим согласием привлек бы на сторону французов много английских лордов, недовольных правлением Иоанна, и сам мог собрать большое войско из собственных вассалов, король Филипп тем не менее воспринял отказ Робина без неудовольствия, словно ждал его и не надеялся на согласие. Милость Филиппа простерлась до того, что, когда посольство Иоанна, прибывшее в Париж для обсуждения мирных условий, передало пожелание Иоанна заполучить графа Хантингтона в качестве пленника, французский король не выполнил это желание. Он выразил сожаление, что не в силах исполнить волю царственного собрата, поскольку граф Хантингтон уже покинул пределы его королевства. На самом деле Филипп известил Робина о требованиях Иоанна и даже снабдил его охраной, чтобы граф Хантингтон беспрепятственно смог покинуть Францию.

От брата Марианна знала, что отъезд Робина из Англии не погасил волнений в Средних землях, несмотря на все усилия, которые предпринимал Гай. Прошло восемь месяцев с тех пор, как Робин уехал, но обширный край продолжал бурлить, протестуя вооруженными выступлениями против власти шерифа Ноттингемшира, а значит, и короля. Ни жестокость, с которой подавлялись очаги мятежа, ни нарочитое милосердие, при помощи которого Гай пытался не допустить возгорания новых бунтов, не возвращали мир и покой. И Гай оказался в немилости короля, сам наконец угодив в расставленные им же силки.

Но, к великому сожалению всех союзников и друзей графа Хантингтона, вновь осадивших короля просьбами о помиловании, для Робина ничего не изменилось. Иоанн стоял на своем непоколебимо как скала, не желая даровать графу Хантингтону прощение и возможность вернуться в Англию без риска быть взятым под стражу и преданным казни.

Сейчас он в Шотландии. Но как долго он сможет там оставаться? То, что мог позволить себе король Франции, было не под силу королю небольшой горной страны. И не под силу правителю Уэльса. Марианна прекрасно сознавала разумность доводов, которые ей приводил Ллевелин, отказывая Робину в убежище. Но что-то говорило ей, что и Робин не стремится обрести в Уэльсе приют. И не только потому, что понимает затруднения Ллевелина, а потому, что ему все больше и больше претит участь изгнанника, скрывающегося от королевской власти. Марианна и надеялась на то, что она ошибается, и одновременно была уверена в том, что права. А если она права, то она знала и то, куда Робин направится дальше.

– Моруэнн, что ты бродишь как привидение? – отвлек Марианну от размышлений резкий женский голос.

Подняв склоненную голову, Марианна увидела перед собой леди Маред. По всем меркам ее бабка могла считаться глубокой старухой, но не по облику. Ее фигура оставалась по-девичьи тонкой и стройной, осанка – прямой и властной. И только гладко уложенные волосы, которые в молодости были черными, как ночь, с годами поседели, став белее снега. На лице, отмеченном только морщинками возле глаз, металлическим блеском сияли большие светло-серые глаза. И сейчас они впились в Марианну пронзительным взглядом.

– Что, Ллевелин отказал тебе?

Марианна не знала, как Маред стало известно о разговоре, который только что состоялся у нее с Ллевелином, но не удивилась осведомленности бабки, лишь молча пожала плечами в ответ.

– А если бы он согласился, ты уверена, что Ранд принял бы его согласие, добытое твоими просьбами? – продолжала допрашивать ее Маред. – Нет, Моруэнн! Твой муж не тот, кто прячется от судьбы, да еще за женской спиной! Я знаю Ранда с той поры, когда он был мальчишкой, в тех же летах, что сейчас Гвендолен. Поэтому мой тебе совет: предоставь ему самому устраивать свои дела и оставь в покое Линна. Ты только расстраиваешь его своими просьбами!

– Благодарю, бабушка, я непременно последую твоему совету, – ровным голосом ответила Марианна, изо всех сил стараясь скрыть раздражение, которое неизменно вызывал у нее не терпящий возражений тон Маред.

Та внимательно посмотрела на внучку, и ее взгляд смягчился. Неожиданно ласково она взяла Марианну под локоть и кивнула в сторону своих покоев.

– Пойдем со мной, Моруэнн! Нам давно пора поговорить, чтобы для тебя наступила ясность.

– В чем именно? – устало спросила Марианна, не противясь властному нажиму руки Маред и позволяя бабке увлечь ее за собой.

– В том, что происходит с тобой, с Рандом, со всеми вами, – ответила Маред.

Она привела Марианну в свои покои и, усадив ее на низкий табурет, сама села напротив. Сложив на коленях руки, Маред устремила на Марианну суровый взгляд.

– Что же ты хочешь открыть мне, бабушка? – спросила Марианна. – Что тайное должно стать для меня явным?

Резкие слова, прозвучавшие в ответ, заставили Марианну напряженно выпрямиться и посмотреть на Маред с недоверчивым удивлением.

– Прежде всего то, Моруэнн, что у вас с Рандвульфом не должно было быть детей.

– Почему, бабушка?!

– Он – Верховный Воин, охраняющий Средние земли, ты – его Светлая Дева – вы должны были стать последними.

– Кто так решил?!

Маред пожала плечами и с грустью рассмеялась в ответ:

– Так решила жизнь, Моруэнн. Люди перестали нуждаться в таких, как ты и Ранд, как я. Ты никогда не задумывалась над тем, что в ваших, когда-то саксонских, краях только Средние земли то охвачены волнением, то умиротворены необыкновенно стройным порядком бытия? А знаешь почему? – Маред многозначительно посмотрела на Марианну и, не услышав ответа, сказала: – Исключительно из-за Рандвульфа и тебя. В других краях уже никого не осталось, Моруэнн, – ни Воинов, ни Дев. Может быть, кто-то еще рождается с призванием к служению и способностью исполнить долг, но никого нет, кто бы их воспитал и открыл им призвание. Поэтому они проживут жизнь обычных людей. Правда, эта жизнь будет омрачена неясным томлением, которое не оставит их до самой смерти. Но и только, Моруэнн.

– Но почему? – спросила Марианна, поразившись словам Маред до глубины души.

– Потому что Тот, кому все поклоняются, окончательно вытеснил старых богов, Моруэнн, и у него свои служители, которые объявляют вас язычниками, безбожниками, колдунами и ведьмами. Ты ведь сама испытала это на себе. Люди же поминают старых богов по привычке, но им тоже стали не нужны ни боги, ни вы – те, кто сохранил память и знания, кому дарованы силы, не присущие всем. На остров приходили разные народы, Моруэнн. Они воевали между собой, замирялись, скрепляли мир брачными союзами. У каждого из этих народов были свои боги, но их мудрость позволяла сохранять мир и согласие. Боги Дану, Вотан, Один – не было разницы, как называть верховных божеств, которым служили Посвященные роды. Теперь же иное дело!

– Но ведь земля, воздух, вода, огонь – они остались! – возразила Марианна. – Стихии, олицетворением которых являются наши боги, никуда не денутся, во что бы люди ни верили сейчас и не станут верить потом. Деревья и камни по-прежнему живы!

– Это так, – согласилась Маред, и ее губы сложились в улыбку мудрости и всезнания, – но в людском сознании стихии преобразились в символы и утратили содержание, которое мы считаем изначальным и истинным. Деревья и камни, огонь и вода остались живыми, но люди лишились способности понимать их язык и отрицают само наличие жизни в них. Нет смысла спорить, кто прав, Моруэнн. Надо просто понять, что наше время ушло безвозвратно.

– Почему? Разве церкви не возводились на местах древних капищ? Разве возложение венка на воду или украшение цветочной гирляндой старых деревьев – единственное из существующих ныне жертвоприношений! – такой страшный грех? После рождения мы проходим обряд крещения, посещаем мессы, исповедуемся, заключаем браки так, как того требует церковь! И ни в молитвах, которые мы возносим, ни в наших исповедях нет ни лжи, ни притворства!

Выслушав горячую речь внучки, Маред устало вздохнула.

– В чем ты хочешь меня убедить, Моруэнн? В том, что мы ничем не отличаемся от прочих людей? Ты сама знаешь, что это не так. В том, что одно не только не мешает другому, но и дополняет, способствуя общей гармонии? В этом я с тобой соглашусь. В сущности, так оно и было, пока церковь оставалась терпима. Друид и священник, повстречавшись в дороге, раскланивались, не осыпая друг друга проклятиями. Но Святому престолу пришлась не по нраву такая терпимость, и он выкорчевал ее с корнем, воспользовавшись претензиями герцога Вильгельма на английский трон. Была завоевана не только светская власть, но и духовная. Времена изменились, Моруэнн, а то, что остались мы, принадлежащие к Посвященным родам, – только наша печаль, и ничья больше.

– Поэтому ты и способствовала браку моих родителей? – проницательно спросила Марианна, понимая, что услышала ответ на вопрос, который много лет не давала ей покоя. – Зная, что моя мать была изначально предназначена другому, отцу моего мужа?

– Да, – ответила Маред. – Его отец, граф Уильям, и я – мы оба понимали, что наступает закат и наших богов, и нас – их служителей. Уже в нашем поколении было немного тех, кто мог бы удостоиться обряда посвящения. Мы не видели смысла в продолжении борьбы с неизбежным, потому решили сами положить конец служению, которое люди, оберегаемые и защищаемые нами, стали извращать и преследовать нас самих. Твой дед Готвальд Невилл первым подал пример, еще будучи юным отказавшись от посвящения. Признав его поступок разумным, и мы с графом Уильямом сознательно обрекли Рианнон и Альрика на разлуку, чтобы еще один род Посвященных Воинов прекратился. Но они все равно смогли отыскать друг друга, и наши чаяния не оправдались. У Рианнон родились Нальт и ты, у Альрика – даже два сына-Воина и дочь-Хранительница! Узнав правду о себе, Рианнон и Альрик воспротивились нашему решению и обручили Ранда с тобой. А что в итоге, Моруэнн? Хранительница оказалась слаба духом, отринула Дар, ввергла вас всех с темноту неведения и, ослепнув без Дара, заблудилась во тьме сама. Нальт напрасно связался с ней: она не видит его, но при этом лишила сил самого Нальта. Ранд с братом и Нальт были обречены на служение, но тебя можно было спасти, оставив без знаний, если бы Рианнон и в этом не пошла наперекор мне. А теперь еще и вы дали жизнь новому поколению, в котором ваш край не нуждается! Гвендолен наделена великим даром общения с природой, а о твоем втором ребенке я просто умолчу!

Маред неодобрительно покачала головой, глядя на Марианну суровыми глазами.

– Дело только в религии, бабушка? – спросила Марианна. – Или была и другая причина, подтолкнувшая вас с графом Уильямом к такому решению?

– Для чего нужна власть, Моруэнн? – спросила Маред и сама ответила: – Чтобы править. Настоящий правитель должен быть сильным и справедливым. Все роды Посвященных Воинов были королевскими родами. Правившие когда-то британские королевские дома ушли в небытие, в лучшем случае – сохранились в графских фамилиях. И сила, обеспечивающая справедливую власть, понимание людей и окружающего их мира, остается теперь невостребованной.

– Тех королевств уже нет, и прежние короли стали не нужны, – тихо сказала Марианна, – кроме Уэльса. Да, бабушка?

– Да, – подтвердила Маред. – Ллевелин – сильный правитель, Уэльс нуждается в нем так же, как Средние земли больше не нуждаются в Рандвульфе. И в тебе, Моруэнн.

– Может быть, – вздохнула Марианна, вспоминая разговор с Ллевелином. – Храни свой Уэльс, бабушка, сколько хватит сил. Наверное, здесь тоже все скоро изменится, раз Линн всерьез задумался над предложением Иоанна взять в жены его дочь. Если он это сделает, то и в Уэльс придут новые времена.

– Он это сделает, и новые времена обязательно придут, Моруэнн. Ни ты, ни я, ни Ллевелин не можем остановить их наступление.

– А как же Тангуэн, дети, которых она родила Ллевелину?

Маред пожала плечами:

– А что Тангуэн? Ллевелин не бросит ни ее, ни детей. Будут жить где-нибудь неподалеку, и вряд ли ее постель надолго останется холодной. Линн любит ее. Я уверена, что после свадьбы с дочерью Иоанна он очень скоро вернется к Тангуэн так, чтобы не задевать слишком сильно чувства законной жены.

Вспомнив предложение Тангуэн обсудить убранство комнат, в которых она собиралась жить вместе с Ллевелином, и совет Ллевелина не торопиться, Марианна всем сердцем пожалела Тангуэн. Дело, конечно, не в том, что кладка стен не закончена. Просто в спальных покоях нового Долвиделана поселится английская принцесса, а Тангуэн никогда не войдет в эту спальню, не увидит ее. Так какой же смысл ей заботиться об убранстве покоев, которые другая женщина обустроит по своему вкусу? Тангуэн об этом пока даже не подозревает, а Ллевелин знает в точности. Не только он, но и леди Маред.

Марианна покривила губы в усмешке и покачала головой:

– Как ты можешь быть такой жестокой, бабушка? Если бы я оказалась на месте Тангуэн и Линн оставил бы меня ради дочери короля, я бы и на порог его не пустила.

Маред вскинула брови, окинула Марианну насмешливым взглядом и рассмеялась:

– Ты упрекаешь меня в жестокости? Ты, Моруэнн?! Посмотри в зеркало! Вся твоя сила духа, неженская твердость – все это в тебе от меня, а не от Риан, у которой был куда более мягкий нрав! Да, ты бы не пустила на порог: в тебе много гордости. А Тангуэн не станет закрывать перед Ллевелином дверь в свою спальню. Она поймет, что его брак – дань безопасности Уэльса, а сердце Ллевелина по-прежнему принадлежит ей, и она не найдет в себе сил отказаться от него. Ты бы нашла, а она и искать не будет.

Обе замолчали. Маред пристально наблюдала за внучкой, а Марианна с горечью думала о том, что она наконец получила ответы на все вопросы, которые задавали себе и Робин, и Реджинальд, и она сама. Вот только она не знала, что ей делать с обретенным знанием.

– То, что я тебе рассказала, можешь не скрывать от Ранда, – прочитав ее мысли, сказала Маред. – Но мой тебе совет: сначала узнай его намерения, а потом уже решай.

И Маред властно кивнула Марианне в знак того, что разговор окончен. Марианна безмолвно поклонилась бабке, намереваясь уйти к себе. Излишние знания таят многие печали – вспомнила она любимую присказку Маред и всем сердцем прочувствовала ее правоту. Горькие и беспощадные откровения Маред легли тяжелым камнем на самое дно души Марианны.

– Еще одно, Моруэнн! – остановил ее в дверях голос Маред, и, когда Марианна оглянулась, та сказала: – Нельзя так сильно любить мужчину, как это делаешь ты. Мужчина – всего лишь средство иметь детей, раз уж тебе понадобилось их рожать. Пойми это наконец! А теперь ступай.

Марианна шла, касаясь ладонью каменной стены коридора, и последнее предупреждение бабки звучало в ее ушах. Нельзя так сильно любить мужчину. Но что делать, если этот урок Маред ей никогда не одолеть? Она любила. Всей силой сердца любила и тосковала по любимому. Разум томился по беседам с ним, душа – по его улыбке и смеху, тело – по его ласкам. Днями напролет она мысленно разговаривала с ним, по ночам просыпалась от снов, в которых он приходил к ней. Но стоило ей потянуться к нему, чтобы обнять, как сон отлетал. И она до рассвета сидела в пустой постели, вглядываясь широко раскрытыми глазами в ночную темноту и слыша в ней единственный звук – задыхающееся биение собственного сердца.

– Любимый! – беззвучно прошептали губы Марианны. – Я больше не могу без тебя. Я держалась, сколько могла, но, милый, меня надолго уже не хватит!

Оказавшись в своих покоях, она первым делом заглянула в спаленку Гвендолен – крохотную комнату, где только кровать и умещалась. Гвендолен спала, разметавшись во сне. Марианна поправила сползшее с дочери покрывало и поцеловала ее в лоб.

– Матушка! – пробормотала во сне Гвендолен, легла на бок и свернулась в клубок.

А вот в другой комнате, примыкавшей к спальне Марианны, не было и намека на сонный покой, хотя час был поздний. Там не умолкал сердитый плач, как молоденькая нянька ни пыталась его унять и тихой песенкой, и мерным покачиванием колыбели.

– Не спит? – шепотом спросила Марианна, садясь на табурет рядом с нянькой.

– Нет, госпожа! – с отчаянием ответила девушка. – Я думала, что уснет сразу, как только поест, но кормилица давно ушла, а мне ни минуты покоя. Плачет и плачет!

– Отдохни немного, Линетт, – предложила Марианна, склонилась над колыбелью и улыбнулась, глядя на забавно брюзгливое младенческое личико. – Что же ты капризничаешь, Лу, почему не хочешь спать?

При звуках ее голоса ребенок умолк и в упор посмотрел на Марианну серебристыми глазами, улыбнулся и схватил пальчиками длинную прядь волос, упавшую с ее плеча в колыбель.

Не удалось ей подарить Робину сына! Словно прочитав мысли матери, малышка снова насупилась. Марианна поторопилась поцеловать ее, прося извинения за секундное сожаление и не давая расхныкаться вновь. Младшая дочь, еще совсем крохотная, оказалась такой своенравной и уже обладала таким характером, что перед ней робели и нянька, и кормилица, и даже Маред иной раз поглядывала на малышку с опаской.

Марианна родила ее на удивление легко и быстро, но на два месяца раньше положенного срока. Она очень боялась, что дочь еще слаба и не проживет долго, но Маред, принявшая младенца, сразу пресекла ее страхи.

– Успокойся, Моруэнн! Она очень крепкая, и скажу тебе больше: она сама выбрала время появиться на свет, поэтому с ней ничего не случится.

Очень тихо, чтобы дочь наконец уснула, Марианна запела ей колыбельную – одну из тех, которые Робин когда-то сложил для Гвендолен и сам напевал их старшей дочери, укладывая ее спать. Всего колыбельных песен было двенадцать – по числу месяцев в году. Марианна выбрала ту, что сама любила больше прочих: колыбельную ноября.

 
Позволь, я просто рядом посижу,
Ни отвлекать и ни шуметь не стану.
Заснешь – я утром нежно разбужу
Шуршаньем снега по оконной ставне.
 
 
Я дров тебе принес, рябины гроздь,
Шиповника набрал с кустов в лесу.
Всем, чем богат твой небогатый гость,
Готов делиться я, и вот дары несу.
 
 
Чтоб снег скрипел и сердце веселил,
Чтоб ярко полыхал огонь в камине,
Чтоб в кружке травяной отвар горчил —
Чем, знаешь? Поцелуями моими.
 
 
Ты полюби меня, пускай я и не весел,
Моим прозрачным взглядом очаруйся,
Я знаю много колыбельных песен
И буду петь, а ты любуйся мной, любуйся…
 

Малышка сладко зевнула и закрыла глаза. Не сводя нежных глаз с дочери, Марианна вдруг почувствовала, что в комнату кто-то вошел. Она нехотя повернула голову и увидела в дверном проеме статный высокий силуэт. Еще не веря глазам, она смотрела на него, и у нее перехватило дыхание, когда она услышала знакомый, бесконечно родной голос:

– Ты, у колыбели, поешь… Век бы слушал и не сводил глаз!

Она метнулась к нему, словно птица, перед которой внезапно распахнулось окно на волю, и сильные руки Робина поймали ее, прижали к груди. Она как во сне увидела улыбку на любимых губах, утонула в синем омуте глаз и с еле слышным стоном прижалась щекой к его груди, вдыхая в себя что есть силы его запах, к которому примешивался сильный запах конского пота, дорожной пыли, седельной кожи.

– Ты! – выдохнула она и обвила руками шею Робина, словно боясь, что он исчезнет, что его появление окажется очередным сном.

У нее закружилась голова, и Робин, почувствовав охватившую Марианну внезапную слабость, крепко сжал ее стан.

– Ты что, собралась упасть в обморок? – спросил он, и в его голосе прозвучала так хорошо знакомая ей улыбка.

Она запрокинула голову и, не замечая слез, которые струились из ее глаз, улыбалась и гладила дрожащими пальцами его лицо.

– Ты приехал! – услышал он ее шепот. – Ты наконец приехал!

Он рассмеялся и поцеловал ее – так, что у нее снова оборвалось дыхание.

– Милая, ты же знала, что я приеду! – сказал он, не сводя с нее глаз, в темной сини которых мелькали золотые искорки.

– Да, и ждала тебя каждую минуту, но ты все равно появился так неожиданно, словно возник из воздуха! – задыхаясь от счастья, ответила Марианна и снова прильнула губами к его губам.

Оборвав поцелуй, он прижался щекой к ее виску и тихо сказал:

– Я только что приехал. Даже коня не стал расседлывать – лишь бы скорее увидеть тебя! Надеюсь, что Воин не покалечит никого из конюхов Ллевелина!

Они посмотрели друг на друга, радостно сияя глазами, и рассмеялись. Робин провел ладонью по ее тонкому стану, повел глазами в сторону колыбели и, вновь обратившись взглядом к Марианне, вопросительно изогнул бровь.

– В первый день февраля, – ответила Марианна и, помедлив, добавила: – Дочь.

Он рассмеялся над виноватым выражением ее лица и поцеловал Марианну в лоб.

– В первый день февраля? Что-то рано, милая! Неужели так хотела сделать себе подарок в свой день рождения?

– Нет! – усмехнулась Марианна. – Это она решила сделать мне подарок, а вот я сильно испугалась ее решимости! Пойдем, посмотришь на нее!

Она потянула Робина за руку к колыбели, но он воспротивился.

– Нет, сердце мое! Сначала мне надо помыться: я слишком пропитался дорожной пылью, чтобы в таком виде знакомиться с дочерью! Позови кого-нибудь, кто проводит меня в купальню.

– Я сама отведу тебя! – рассмеялась Марианна, взяв Робина под руку, но он, рассмеявшись в ответ, решительно высвободил руку.

– Я хочу быстрее вернуться и посмотреть на нее. Если ты пойдешь со мной, мы с тобой рискуем остаться там до рассвета!

От его последних слов Марианну с головой окатила горячая волна. Она снова ухватилась за руку Робина, чтобы устоять на ногах, и он, как всегда, прочитав все ее мысли, шепнул:

– Милая, зови уже кого-нибудь из слуг!

Он действительно вернулся из купальни очень быстро, на ходу стряхивая капли воды с мокрых волос, взял Марианну за руку и подошел вместе с ней к колыбели. Малышка словно ждала их и распахнула глаза, едва Робин склонился над ней.

– Ух ты! – воскликнул он. – Вот это взгляд! Даже ты на меня так никогда не смотрела! Она разглядывает меня, словно раздумывает, гожусь ли я ей в отцы!

Будто в подтверждение его слов малышка задумчиво смотрела на него, потом заулыбалась и распахнула крохотную ладошку, растопырив розовые пальчики. Робин дотронулся до младенческой ладошки, и девочка тут же поймала его палец и крепко сжала.

– Видишь, ты ей понравился! – рассмеялась Марианна и, встретившись глазами с Робином, призналась: – Не поверишь, но даже леди Маред, кажется, иногда робеет ее взгляда!

– Почему же не поверю? – улыбнулся Робин, погладив свободной рукой дочь по голове, и вновь вскинул глаза на Марианну: – Ты уже дала ей имя?

– Да, – кивнула Марианна и тихо сказала: – Ее зовут Луиза, Робин.

В его глазах мелькнула мгновенная, теплая, как солнечный луч, улыбка, и он так же тихо ответил:

– Спасибо, мое сердце!

Низко склонившись над дочерью, он поцеловал ее в лоб, и маленькая Луиза сладко зевнула, закрыла глаза и сонно засопела.

– Поразительно, как быстро она признала тебя! – воскликнула Марианна чуть слышным шепотом так, чтобы не разбудить капризную малышку. – Даже со мной она не всегда бывает такой покладистой! А ты словно опоил ее маковым соком!

Робин едва заметно усмехнулся и медленно выпрямился, не сводя глаз с младшей дочери.

– Значит, говоришь, даже леди Маред не всегда может смотреть ей в глаза? Ты знаешь, кто наша дочь? – он поднял глаза на Марианну и, когда она в ответ вопросительно изогнула бровь, с улыбкой сказал: – Ты родила Хранительницу, Мэриан. И такую бесстрашную, что она приняла свой Дар, не задумываясь. Полагаю, что еще до рождения. У нее твоя отвага, милая, и глаза точь-в-точь как у тебя. Она будет очень похожа на тебя, когда вырастет.

Марианна опустила взгляд на Луизу, разглядывая младшую дочь так, словно знакомилась с ней заново.

– Значит, вот что имела в виду бабушка, когда говорила о Лу! – усмехнулась она и, не сводя глаз с Луизы, вспомнила про старшую дочь. – Гвен уже спит. Разбудить ее, Робин?

– Нет, – услышала она его голос, и в нем прозвучало то, что заставило ее поднять глаза. Не отрывая от Марианны потемневших глаз, Робин сказал: – Я увижу ее утром. А сейчас показывай дорогу в спальню!

Хотя он стоял по другую сторону колыбели, это не помешало ему через секунду подхватить Марианну на руки. Обвив руками его шею, она неотрывно смотрела ему в глаза, которые темным омутом неумолимо увлекали ее вглубь себя и лишали воли. Когда он отпустил ее с рук и на секунду отвлекся, чтобы закрыть дверь спальни, Марианна вспомнила, как долго им не приходилось разделять вместе постель, и неожиданно почувствовала такую же робость, которая охватила ее в первую ночь с ним. Заглянув в ее смятенные глаза, Робин тихо рассмеялся и сказал хрипловатым шепотом:

– Не бойся, любимая! Я помогу тебе быстро все вспомнить!

Шелест спадающих на пол одежд, вихрь, снова вскинувший ее на руки и нежно уронивший на постель, тепло его сильного тела рядом – и она, действительно, все вспомнила очень быстро. Жар его сухих губ, властную силу рук, тяжесть его тела, блеск суженных желанием глаз, белые отметины шрамов на его широкой смуглой груди – все познавалось ею заново. Узнавание было таким стремительным и желанным, что она потеряла себя, растворившись в нем, как в бурной реке, которая несла ее и кружила, не давая захлебнуться, но едва позволяя дышать. Как со стороны она услышала собственный стон и почти потеряла сознание, когда обжигающая волна судорогой свела ее тело, заставив изогнуться в его руках.

– Радость моя! – услышала она его задыхающийся голос. – Моя нежная, единственная девочка!

И он крепко сдавил ее в объятиях, опалив ее висок ответным стоном.

Замерев неподвижно, все так же тесно прильнув друг к другу, они лежали, слыша, как стремительно и глухо бьются их сердца, словно они бились в одной груди. Марианна обессиленно уронила руку с плеча Робина на постель, и он, нащупав ее, крепко сплел пальцы с ее тонкими пальцами.

– Как же я соскучился по тебе! – услышала она его шепот. – По твоим глазам, губам, теплу твоих рук! По запаху твоих волос, по твоему голосу! Если бы ты знала, как часто я видел тебя в снах! И, как раньше, только попытаюсь обнять тебя, и ты исчезаешь!

Марианна прижалась щекой к его плечу и, закрыв глаза, потерлась лбом о его шею:

– Как и ты, милый! Наверное, нам, как прежде, снились одни и те же сны – одни на двоих!

Она провела ладонью по его спине, потом по груди, продолжая вспоминать его тело, нашла на левом плече шрам от стрелы – первый, что он получил в юности при защите Веардруна, – и улыбнулась, словно повстречала старого знакомого.

– Скажи, – начала она, но его пальцы тут же легли поверх ее губ, не позволив больше произнести ни слова.

– Все скажу, – прошептал он и, повернув голову, посмотрел на нее глазами, в которых вновь загоралось не утоленное за один раз желание, – только не сегодня! Оставь все расспросы на потом. А сейчас…

И он снова прильнул к ее губам, целуя Марианну с нараставшим пылом.

Он не дал ей уснуть до рассвета. Истомленная его ласками так, что чувствовала себя льдинкой, тающей под солнечными лучами, Марианна лежала головой на груди Робина и гладила его кончиками пальцев по руке.

– О, какой ты голодный! – тихо рассмеялась она и, вскинув голову, посмотрела на Робина. – Неужели ты почти год хранил мне верность и не знал других женщин?!

По его мгновенному ответному взгляду она поняла, что на этот раз любопытство сослужило ей плохую службу. Слишком долго он был вдали от нее, слишком напряженную и опасную жизнь вел, чтобы иной раз не поддаться стремлению забыться в случайных объятиях на одну ночь. Робин на секунду закрыл глаза, потом пристально посмотрел на Марианну и сказал:

– Ты – моя жена, моя единственная возлюбленная. Остальное имеет значение?

Она ответила ему таким же внимательным взглядом, улыбнулась и едва заметно покачала головой.

– Нет, и я еще в Шервуде сказала тебе об этом. Помнишь? – она вновь положила голову ему на грудь, закрыла глаза и почувствовала, как его руки легли поверх и скрестились у нее на спине. Вспомнив, что ей говорила Маред, Марианна грустно усмехнулась: – Наверное, я ничем не отличаюсь от Тангуэн!

Робин сжал ладонями ее плечи, приподнял над собой и заставил Марианну заглянуть ему в глаза. Нежность, уверенность и любовь в его синих глазах заставили ее позабыть о собственном ненужном вопросе.

– Да, милая, вы с Тангуэн сходны духом, как родные сестры, но дело не в ней. Если бы я оказался на месте Ллевелина, то сразу же, не раздумывая, отверг бы предложение Иоанна.

– Ты знаешь о том, что Иоанн предложил Ллевелину?! – с удивлением спросила Марианна.

Робин усмехнулся, глядя в ее широко распахнутые глаза.

– Где-то я видел блюдо с едой, – сказал он, бросив взгляд по сторонам. – Полагаю, что ужин вполне сойдет за завтрак!

Марианна принесла ему большое оловянное блюдо с ломтями сыра, холодного мяса и хлеба, налила в кубок вина и забралась обратно в постель, с нежностью наблюдая, как он поглощает вчерашний ужин, который успела принести Линетт, пока Робин был в купальне.

– Вся Англия знает, что Иоанн отдает свою дочь за правителя Уэльса. Это Ллевелин полагает, что у него есть и право, и время раздумывать, принимать ему предложение Иоанна или отвергнуть. Но если он его отвергнет, то даст Иоанну прекрасный повод объявить себя оскорбленным и начать новый поход на Уэльс.

– Да, Ллевелин еще не принял решение, – медленно проговорила Марианна, раздумывая над тем, что сказал Робин.

– Если он не хочет для Уэльса новой войны в самое ближайшее время, то решение, которое ему придется принять, очевидно, – ответил Робин, делая глоток из кубка.

– Но почему получилось так, что предложение Иоанна вместо чести и уважения оказалось на самом деле западней для Ллевелина?

– Потому что это Иоанн, – усмехнулся Робин. – Он действует с большим изяществом, чем наш давний знакомый Гай, но суть их действий одна и та же.

Он вернул Марианне опустевшее блюдо и кубок, прислушался и быстро сказал:

– Накинь на себя что-нибудь! Гвендолен проснулась.

За дверью раздался звонкий голос старшей дочери, быстрый топот ног, и дверь в спальню распахнулась настежь. Застыв на пороге, Гвендолен посмотрела на Марианну с надеждой и недоверием и замирающим голосом спросила:

– Матушка, правда ли, что… – и, не договорив, увидела отца.

Радостно ахнув, Гвендолен подлетела к кровати, запрыгнула на нее и бросилась в распахнутые объятия Робина.

– Отец! Ты приехал! – прошептала она и устроилась так, чтобы руки Робина обхватили всю ее, закрыв целиком от остального, оставшегося за пределами его объятий мира. – Ты наконец-то приехал!

– Здравствуй, моя лисичка! – прошептал Робин, целуя дочь в светловолосую макушку. – Здравствуй, моя красавица Гвен!

Глава тринадцатая

Марианна спросила Робина, надолго ли он приехал, и он ответил, что на неделю. Он сказал, что приехал в Уэльс тайно, но она и сама поняла это без его слов. Вилл только передал ей привет через Робина, но сам не поехал с братом, отправившись в Веардрун, где его ждала Тиль. Вместе с ним последовали и Дэнис, и Джон. Из ратников Веардруна, которые раньше были вольными стрелками, с Робином приехали только Мэт и Мач. Последний не помышлял расставаться с Робином ни на день и решительно отказался ехать вместе с Виллом в Средние земли, где жили его родные.

Он обмолвился, что Вилл и другие будут ждать его в условленный день в заранее оговоренном месте. Ждать для чего? Куда уведет их путь изгнанников? Робин не сказал, а Марианна не стала спрашивать, как не спросила и о том, намерен ли он забрать с собой ее и детей. В душе она уже знала ответы на каждый из этих вопросов, но пока не хотела услышать их от него. Как когда-то в Шервуде, она отмахнулась от будущего, чтобы не омрачать настоящее. Слишком хорошо ей было рядом с ним. Вместе встречать рассвет, слушать его рассказы о жизни во Франции и Шотландии, бродить с Робином и Гвендолен по окрестным лугам и вересковым пустошам, убаюкивать на ночь Луизу, а потом окунаться в его объятия. Как и раньше, их близость была полна игры, шутливых слов, дразнящих ласк и заставляла забывать, что за ночью неизбежно приходит день. Слишком отрадно было снова почувствовать себя желанной и любимой, обрести покой, который она находила только в его объятиях. Рядом с Робином она остро ощущала, что уже забыла, каково это – быть не одной.

Когда он засыпал, прижимаясь щекой к ее ладони, Марианна подолгу смотрела на его лицо так же, как он во Фледстане смотрел на нее, спящую, придвинув к ее кровати кресло, не позволяя себе даже прикоснуться к ней. Смотрел, пока на небе не занималась полоска зари. Теперь они поменялись местами.

Усталое, красивое, спокойное и даже во сне сохранявшее отпечаток уверенной силы лицо. Длинные темные ресницы отбрасывали призрачные тени, в уголках глаз появились первые морщинки, которых у него не было в Веардруне. Ладонь Марианны скользила над его лицом, и теперь она не смела коснуться его, чтобы не потревожить сон Робина.

Что он решил? Ошибалась она или нет в своих догадках? Она знала, что нет, но как ей хотелось ошибиться! Ее сердце сдавливала боль при мысли о том, что им снова суждено расстаться. Она не могла, не хотела больше разлучаться с ним, терять его!

Дни пролетали – один за другим – слишком быстро, и неминуемо наступил последний день его пребывания в Долвиделане.

Когда завершился завтрак, Ллевелин занял внимание Робина планами замков, которые возводил по всему Уэльсу. Маред пристроилась в углу с прялкой, а Марианна и Тангуэн – рядом с камином. Марианна держала на руках младшую дочь и, тихонько укачивая Луизу, вполголоса разговаривала с Тангуэн.

Сам того не заметив, Ллевелин отвлекся от чертежей и устремил взгляд в сторону Тангуэн и Марианны: рыжеволосая и светлокудрая головы, склонившиеся друг к другу. Марианна распеленала Луизу, позволив ей тянуться к скрученному в спираль локону Тангуэн, которая, смеясь, то подносила кончик упругой пряди к ладошке Луизы, то отнимала, едва малышка пыталась ухватить ее за волосы. Сын и две дочери правителя Уэльса развлекали маленькую Луизу кто как умел: строя забавные рожицы, щекоча живот, изображая пальцами всевозможных зверушек.

– Отрадное зрелище! – улыбнулся Ллевелин. – Смотрел бы и смотрел до скончания времен!

– Да, – с улыбкой согласился с ним Робин, тоже забыв о чертеже. – У меня были те же самые мысли, когда я застал Моруэнн склонившейся над колыбелью Лу.

Заставив себя оторвать взгляд от женщин и детей, Ллевелин повернул голову к Робину.

– Ранд, ты знаешь о предложении вашего короля? – и, когда Робин кивнул, отвечая на его вопрос, задал другой: – Как ты думаешь, у меня есть выбор?

Он смотрел на Робина с надеждой и верой, как на старшего брата. Робин глубоко вздохнул и не стал скрывать от него правду:

– Несомненно, Линн. Но, отвергнув дочь Иоанна, будь готов к войне.

Ллевелин покусал губы и твердо сказал:

– Уэльсу нужна передышка! Значит, у меня нет выбора.

Он снова бросил взгляд на Тангуэн и, стиснув зубы, зажмурил глаза, словно едва сдерживался от крика боли.

– Глупец! – прошептал он. – Почему я не отказал Иоанну сразу?! Почему не ответил, что уже женат?! Почему не отвел ее под венец?! Ведь она – моя Дева! Вчера она сказала, что снова ждет ребенка. И теперь я ради английской принцессы должен оставить ее?

Рука Робина легла поверх ладони Ллевелина, которой тот стиснул край стола.

– Линн, ты поступил как правитель. Это все, что я могу сказать тебе.

– Лжешь! – с яростью, обращенной на самого себя, выдохнул Ллевелин. – Осуждаешь меня, но пытаешься утешить. Ранд, я не девица, чтобы нуждаться в твоем утешении.

Он снова бросил угрюмый взгляд на Тангуэн и с горечью покачал головой:

– Представить себе не могу, что она скажет мне и как поступит, когда весть о моем обручении с дочерью Иоанна дойдет до ее ушей!

– Твоя мать говорила Моруэнн, что Тангуэн поймет тебя и не оставит, – сказал Робин.

– Не уверен! – горько усмехнулся Ллевелин. – Боюсь, что она приведет мне в пример именно Моруэнн и тебя, скажет, что ты никогда бы так не поступил! Не оскорбил бы браком с другой женщиной ту, что тебе предназначена судьбой и богами. И она будет права, Ранд. Права?

Робин крепко задумался над тем, как ответить Ллевелину, которого он и уважал, и любил.

– Линн, она будет права, – наконец сказал он, – но между мной и тобой есть существенное различие: за тобой охраняемый твоим правлением край, которого я лишен. Я не вправе советовать тебе и тем более не могу сделать за тебя выбор.

Их глаза встретились, и Ллевелин первым отвел взгляд. Заставляя его отвлечься, Робин вернул внимание Ллевелина к чертежу и указал на одну из башен будущего замка.

– Я бы дополнительно укрепил ее. С южной стороны она уязвима, поэтому…

Он замолчал, поймав пристальный взгляд Ллевелина.

– Ранд! – тихо сказал Ллевелин. – Все эти дни я думал и решил, что могу предоставить тебе убежище в Уэльсе. Оставайся со мной.

– Я признателен тебе за это предложение, Линн, но ты уверен, что хорошо его обдумал? – так же тихо спросил Робин. – Когда Иоанн прознает о том, что ты предоставил мне убежище, на Уэльс обрушится война. Я готов воевать плечом к плечу с тобой, но готов ли ты окончательно разорвать отношения с Иоанном уже без всякой надежды на примирение?

Робин внимательно посмотрел Ллевелину в глаза и прочитал в них ответ: Ллевелин не хочет, отчаянно не хочет ни новой войны, ни разрыва с английским королем. Усмехнувшись про себя, Робин сказал:

– Я покину Уэльс завтра на рассвете, как мы с тобой и условились.

Ллевелин долго молчал, не настаивая и не повторяя сказанного, потом спросил с едва заметной растерянностью в голосе:

– Куда же ты намерен отправиться дальше?

– Мне есть где найти приют, – рассмеялся Робин и, прочитав в глазах правителя Уэльса безмолвный вопрос, похлопал Ллевелина по плечу: – Не беспокойся за меня. Надежнее этого приюта, пожалуй, нет ничего на свете!

Ллевелин вздохнул, но уже с облегчением, которое не укрылось от Робина.

– Я рад, если так. Бедная Моруэнн исстрадалась в тревогах за тебя. Ты заберешь ее и дочерей с собой?

– Нет. Этот приют надежен, но только для меня. Я прошу тебя оказывать Моруэнн и нашим детям гостеприимство до тех пор, пока ее брат не сочтет возможным забрать их из Уэльса.

– Можешь не сомневаться! Я сделаю все, о чем ты меня просишь! – горячо заверил его Ллевелин.

Робин с признательностью склонил голову, выпрямился и случайно встретился глазами с Маред. Все это время старая леди сидела за прялкой и безмолвно тянула и тянула нескончаемую нить, а веретено кружилось возле ее ног. От острого слуха Маред не ускользнуло ни одно слово из разговора сына с гостем. Но она поняла больше, чем смог понять Ллевелин, и теперь проницательные глаза Маред пристально смотрели в темно-синие глаза Робина с нескрываемой печалью и скорбью. Робин раздраженно повел плечом, и в его глазах появилась непроницаемая стена небесной сини, отражавшая все, как зеркало.

– Пытаешь закрыться? Ты! От меня! – и Маред, усмехнувшись, опустила глаза, возвращаясь к своей пряже. – Я учила Ри, учила Моруэнн, тебя, твоего брата, сейчас учу твою старшую дочь. Неужели ты думаешь, что можешь скрыть от меня свою душу, Ранд?

– Излишние знания таят многие печали, – с усмешкой напомнил ей Робин.

– Это верно, – согласилась Маред, – но я и так знаю слишком много, чтобы то, что мне открылось сейчас, непосильно отяготило мою душу. Значит, ты по-прежнему намерен следовать своему пути!

Маред вновь вскинула глаза на Робина и совсем тихо сказала с нажимом в голосе:

– Иди, но помни: другие тоже вправе хранить себе верность. Даже ты, верховный правитель Воинов своего края, не можешь препятствовать этому.

– Вы о чем, леди Маред? – спросил Робин.

– О, как подобрался! Настоящий волк в засаде! Не важно, о чем я, Ранд. Просто вспомни мои слова, когда наступит время

Ллевелин, скрывая растерянность, переводил взгляд с матери на гостя, пытаясь понять смысл их разговора. Так и не преуспев, Ллевелин решил, что оно и к лучшему. Излишние знания таят многие печали.

В трапезную вбежала Гвендолен, отыскала взглядом Робина и с веселым визгом бросилась к отцу. Робин, рассмеявшись, поймал ее и подхватил на руки.

– У тебя замечательная наследница, Ранд! – сказал Ллевелин, потрепав Гвендолен по светловолосой голове.

– Мне она тоже пришлась по душе! – улыбнулся Робин, поцеловав дочь.

– Ты обещал сегодня погулять со мной! – напомнила Гвендолен, гладя Робина по щеке. – Только со мной – ты и я!

– И мы прямо сейчас и отправимся, Гвен, – ответил Робин, – сперва лишь скажу несколько слов твоей матушке.

С Гвендолен на руках он подошел к Марианне.

– Вы надолго? – улыбнувшись старшей дочери, прильнувшей к плечу отца, Марианна встретилась глазами с Робином и попросила: – Возвращайтесь скорее!

Гвендолен недовольно нахмурилась, но вспомнив, что утром отец уезжает, вздохнула и согласно покивала головой.

Робин вез Гвендолен перед собой на вороном Воине, пуская его по просьбе дочери то широкой рысью, то быстрым галопом. Долвиделан давно скрылся за холмами. На большом лугу Робин спрыгнул с коня и снял с седла дочь. Он расстелил поверх низкой травы плащ, опустился на него, и Гвендолен тут же пристроилась рядом, забравшись под руку Робина. Отец и дочь долго молчали, слушая птичью перекличку, звеневшую в небе над лугом.

Взгляд Робина скользил по лицу Гвендолен, и из его груди вырвался невольный вздох. Старшая дочь подросла за время разлуки и повзрослела – слишком повзрослела для своих лет. Лицо и фигура оставались детскими, но внимательный взгляд синих глаз, решительная линия рта и горделиво приподнятый подбородок напомнили Робину самого себя, каким он был, получив весть о гибели отца и отражая штурм Веардруна. Но ему тогда было почти семнадцать лет, а Гвендолен сейчас вполовину меньше. Его старшая дочь добровольно, но чрезмерно рано приняла на себя бремя ответственности и долга.

– Я очень сильно скучала по тебе, – призналась Гвендолен, подняв на Робина глаза, принявшие оттенок вечернего неба, – и матушка тоже. Конечно, она старалась скрывать свою печаль от всех, и от меня тоже, но я постоянно чувствовала, как ей плохо без тебя!

– Ты заботилась о ней, Гвен? – спросил Робин.

Лицо девочки стало очень серьезным, она кивнула и сказала:

– Я стараюсь всегда быть рядом с ней, когда не занимаюсь с леди Маред. Прабабушка даже разрешила мне остаться рядом с матушкой, когда она рожала Луизу. Матушка пыталась заставить меня уйти, а леди Маред сказала, что нет большого греха в том, если я узнаю, как сама появилась на свет. И матушка смирилась, а может быть, ей стало просто не до того. Я сидела рядом с ней, держала за руку и вытирала пот с ее лица, пока все не закончилось. И тогда матушка поцеловала меня и сказала, что без меня она бы не справилась так быстро.

Робин привлек Гвендолен к себе и потерся подбородком о волосы дочери.

– Ты у меня молодец, девочка! – тихо сказал он.

– И ты не жалеешь о том, что я родилась девочкой? – спросила Гвендолен.

По тому, как она затаила дыхание, Робин понял, насколько важен его ответ, которого дочь ждала с таким напряжением. Он обхватил ладонями тоненький, как стебелек, стан Гвендолен и приподнял дочь так, чтобы ее глаза оказались напротив его глаз.

– Моя красавица Гвен! – ласково сказал он, глядя на дочь. – Я не променяю тебя и на сотню сыновей!

На губах Гвендолен появилась улыбка – сначала робкая, потом невыразимо радостная. Она крепко обхватила руками Робина за шею и расцеловала его. Когда Робин отпустил ее, вновь усадив рядом, она повернула к нему лицо, как цветок поворачивается к солнцу.

– Отец, я хочу тебе сказать, – и она посмотрела ему прямо в глаза. – Матушка мне обо всем рассказала. О том, кем ты был, о том, как вы встретились и полюбили друг друга, как вместе жили в Шервуде и потом вернулись в Веардрун. Так вот…

Робин, прищурив глаза, молча смотрел на дочь, ожидая, что она скажет дальше. Гвендолен помедлила и, обхватив запястье Робина горячими тонкими пальцами, воскликнула, вложив в слова весь жар своего маленького сердца:

– Я хочу, чтобы ты знал: граф Хантингтон или лорд Шервуда – кем бы ты ни был! – я всегда буду любить тебя. Я горжусь тем, что мне выпала честь родиться твоей дочерью.

На глаза Робина навернулись непрошеные слезы и, чтобы скрыть их, он низко опустил голову и поцеловал руку Гвендолен, как взрослой.

– Ты достойная наследница нашего рода, Гвендолен Рочестер, – сказал он и грустно улыбнулся. – Я сожалею только об одном: тебе пришлось слишком быстро взрослеть!

Гвендолен угадала волнение отца и, оберегая его гордость, заговорила о другом. Они долго пробыли на лугу, беседуя о самых разных вещах, как у них это было в привычке в Веардруне. Но солнце начало клониться к синевшей вдали цепи холмов, и пришла пора возвращаться. Гвендолен показалось, что часы, проведенные рядом с отцом, пролетели как считаные минуты. Но она не стала жаловаться и просить Робина погулять дольше, понимая, что Марианна с нетерпением ждет их возвращения.

Марианна ждала. Но несколько ночей, проведенных почти без сна, сказались усталостью, и она спала, когда Робин нашел ее в спальне. Он с порога заметил, что ее сон не был спокойным. Она металась по постели, что-то непрерывно шептала. Робин расслышал только собственное имя, но других слов Марианны не разобрал. По ее лицу безостановочно текли слезы. Присев возле Марианны на край постели, Робин вытер ладонью ее мокрые скулы и тихо позвал:

– Очнись, Мэри. Тебе приснился плохой сон.

Глаза Марианны тут же широко распахнулись. Она посмотрела на Робина так, словно не верила, что видит именно его. Он склонился над ней, поцеловал в лоб, и она, окончательно проснувшись, порывисто обняла его за шею и прильнула к его груди.

– Что тебе приснилось? – спросил Робин, гладя ее по голове, приникшей к его плечу. – Что заставило тебя плакать во сне?

– Луг! – тихо сказала Марианна, потершись мокрой от слез щекой о его ладонь. – Мне приснился луг – огромный, бескрайний, до самого горизонта! Мы вышли к нему из леса. Я шла рядом с тобой и держала тебя за руку, и вдруг вижу, что ты не со мной, а далеко впереди, среди высоких трав. Идешь по лугу и уходишь от меня все дальше и дальше! Я побежала следом за тобой. Бежать было очень тяжело: трава цеплялась за платье и, как живая, обвивалась вокруг ног. Но я догнала тебя. Ты остановился, обернулся ко мне и обнял. Я просила тебя не уходить или взять меня с собой. А ты молча слушал меня, гладя по голове так, как сейчас, и потом сказал, что не можешь исполнить мою просьбу. Что ты уходишь, но я должна остаться. Твой голос был ласковым, но слова, которые ты сказал, словно провели между мной и тобой невидимую черту, и я осталась за ней, не смея ее переступить. Ты пошел дальше по лугу к горизонту, а я смотрела тебе вслед, смотрела, как ты постепенно скрываешься среди высоких трав, и знала, что больше никогда не увижу тебя.

Она замолчала, приникнув к его груди, как испуганный ребенок. Робин гладил ее по плечам, вздрагивавшим под его ладонью, и тоже молчал. Он знал, что ей приснилось. Однажды ему довелось наяву увидеть этот бескрайний луг, на который нельзя ступить обычному смертному, – когда он провожал Клема. С того дня, устремляясь взглядом вдаль, он находил этот луг вновь, и его взгляд скользил по травам, которые склонялись под ветром. Что означал сон Марианны? Что его собственный час приближается и скоро он сам переступит грань миров, которую до сих пор ему возбранялось переступать? Робин глубоко вздохнул и нашел губами губы Марианны.

– И это все? – ласково улыбнулся он, глядя в ее заплаканные глаза. – Столько слез из-за пустого сна?

Но ее было невозможно обмануть даже его улыбкой. Не сводя глаз с его лица, она медленно покачала головой:

– Нет, Робин! Этот сон не был пустым. Ведь мне приснились Заокраинные земли? Пришла пора поговорить начистоту!

– Еще нет, – ответил он. – Поговорим после ужина, Мэри.

Она внимательно посмотрела на него и на краткий миг сомкнула веки в знак согласия. Прерывисто вздохнув, Марианна заставила себя улыбнуться и обняла Робина, но тут же нехотя высвободилась из его рук. Поднявшись с кровати, она огладила платье и сказала:

– Тогда я переоденусь.

Робин удержал ее, поймав за руку:

– Не надо, радость моя! Я уже извинился перед Ллевелином за то, что мы с тобой не будем ужинать вместе со всеми в трапезной, и распорядился, чтобы нам накрыли стол в твоих покоях. Поужинаем только втроем – ты, Гвен и я.

Они вышли в комнату, примыкавшую к спальне Марианны. Заботами слуг там был накрыт ужин, за столом сидела Гвендолен и нетерпеливо подпрыгивала на стуле, заждавшись Робина и Марианну. Маленькую Луизу уложили спать, что неимоверно возвысило Гвендолен в собственных глазах и позволило ей считать себя взрослой и почти равной родителям.

Гвендолен неустанно щебетала, лишь бы за столом не повисло молчание из-за печали от предстоящего расставания. Робин и Марианна смеялись, слушая рассказы и рассуждения дочери, и ужин проходил так весело, что им всем показалось, что они вернулись в былые счастливые дни, когда, так же втроем, уединившись от остальных, они завтракали или обедали в Веардруне.

– А как поживает лорд Дэнис? – между прочим спросила Гвендолен. – Ты ничего не сказал о нем, отец!

Робин весело рассмеялся и откинулся на спинку стула.

– Этот парень не дал нам с Виллом скучать! Пока мы были в Париже при дворе короля Филиппа, он по уши влюбился в одну из воспитанниц королевы и почти обручился с ней. К счастью, Вилл успел перехватить его и вразумить, заставив отказаться от столь поспешной женитьбы!

Гвендолен, широко раскрыв глаза, посмотрела на отца, и ее лицо выразило непритворный гнев.

– Влюбился и хотел жениться?! – воскликнула она, и в ее голосе зазвенело возмущение. – Да как он посмел?!

Заметив, как Робин едва заметно изогнул бровь, ожидая продолжения, а в его глазах заплескались веселые искорки, Гвендолен смущенно кашлянула и сказала строгим, чинным тоном:

– Я имела в виду, что он не вправе жениться без разрешения – твоего и дяди Вилла, а он его даже не спросил у вас! И что он собирался делать с женой? Возить ее за собой в седле, словно вьючный мешок, все эти месяцы? Глупый и самонадеянный юнец!

Робин и Марианна многозначительно переглянулись и, не выдержав, рассмеялись.

– Напрасно, лисичка, ты так отзываешься о нем, – сказал Робин. – Дэнис скучал по тебе.

– Очень скучал! – фыркнула Гвендолен. – Если скучать означает влюбиться по уши в какую-то глупую девицу, тогда конечно! А я по нему ни капельки не скучала. Так и скажи ему сразу, как только увидишь его.

– Как прикажешь, – ответил Робин, улыбаясь одними глазами.

Гвендолен подумала, постукивая пальцами по краю стола, и ее лицо смягчилось.

– Ладно! Не стоит его огорчать, – решила она. – Скажи, что я тоже скучала по нему, но не так сильно, как он по мне.

Когда ужин закончился и Гвендолен отправилась спать, взяв с отца слово, что он не уедет, не попрощавшись с ней, Робин и Марианна остались вдвоем. Они перешли в спальню. Робин сел в кресло возле камина. Марианна наполнила вином кубки, подала один Робину и села в другое кресло – напротив мужа.

– Что ж, милая, теперь давай поговорим, – сказал Робин, пригубив кубок, и вскинул на Марианну спокойные ясные глаза. – Начинай.

Согревая в ладонях свой кубок, Марианна ответила Робину прямым и таким же спокойным взглядом и, помедлив, сказала:

– Я уже знаю от Ллевелина, что ты уезжаешь один, оставляя меня и детей здесь. Так и есть, Робин?

– Да, – ответил он, уже зная, каким будет ее следующий вопрос.

– Куда ты поедешь, когда покинешь Уэльс?

– В Шервуд, – сказал Робин так, словно говорил о возвращении в Веардрун. – Думаю, что ты сама поняла это и без моих слов.

Так оно и было – он только подтвердил ее догадку, но у Марианны все равно перехватило дыхание, когда она услышала его ответ. Устремив взгляд поверх головы Марианны, Робин печально улыбнулся.

– Меня там ждут, Мэриан, – тихо сказал он, – и туда же приедут Вилл, Джон, Алан, все остальные мои друзья. Я нужен там, и больше мне некуда идти, если только самому не принести свою голову Иоанну.

Задумчивая улыбка Робина, едва он упомянул имя короля, превратилась в недобрую усмешку.

– Иоанн и Гай сделали все, чтобы загнать меня обратно в Шервуд. И теперь я сделаю все, чтобы они пожалели об этом!

Он говорил так, словно ему больше нечего было терять, словно до сих пор он пытался избежать собственной судьбы, не слышать зова древнего леса и наконец осознал всю безуспешность этих усилий.

– Робин! – воскликнула Марианна.

– Нет, Мэриан! – оборвал он, не дав ей больше сказать ни слова.

Они надолго замолчали, и, выждав, когда его лицо смягчится, Марианна решилась. Надеясь в душе, что он изменит решение, она рассказала ему то, что поведала ей Маред о Воинах Средних земель. Но, выслушав Марианну, Робин лишь усмехнулся и пожал плечами с явным безразличием к признаниям Маред:

– Мэри, ты хочешь отговорить меня, но лучше не трать время впустую. Я не услышал сейчас ничего нового для себя. Ты только подтвердила догадку, к которой я с годами пришел. Рассказ леди Маред не заставит меня передумать. Для этого мне надо измениться так сильно, что проще родиться заново.

Марианна провела по лбу задрожавшей ладонью и с горечью прошептала:

– Неужели ты не устал воевать?!

– Я устал скрываться и быть в бегах, – холодно ответил Робин. – Я Воин, Мэри, и мой долг и мое право – встречать врага лицом к лицу с оружием в руках.

Марианна, стиснув зубы, выслушала его ответ и почувствовала, как впервые в ее душе нарастает бунт против того, что составляло самую суть ее возлюбленного, которую он только что выразил в нескольких скупых словах.

– Но что если эта война закончится твоей же гибелью?! – глухо и отчужденно спросила она.

Робин, от которого не укрылись внезапные враждебные нотки в голосе Марианны, пожал плечами:

– Таковы извечные правила войны – гибель врага или собственная гибель.

– А я?! – вырвалось у Марианны, которую глубоко уязвил взятый Робином бесстрастный тон. – Как же я?!

– А ты… – Робин жестко усмехнулся и внимательно посмотрел в полные отчаяния глаза Марианны. – Ты хочешь для меня жалкой участи вечного беглеца? Желаешь, чтобы я до конца своих дней искал покровительства сильных мира сего? Чтобы я превратился в наемника, который убивает тех, кого прикажут? И все это только затем, чтобы сохранить свою жизнь? Ответь, Моруэнн, ради чего мне хранить ее в этом случае?

– Ради меня. Ради Гвен и Лу, – ответила Марианна. – Мы могли бы уехать, Робин! Завтра, все вместе!

– Куда? – и он бросил на нее выжидательный насмешливый взгляд.

Марианна пожала плечами:

– Мир велик! В германские земли или италийские. Я готова отправиться с тобой хоть к сарацинам, только бы не разлучаться вновь!

Она с мольбой посмотрела на Робина, но он лишь рассмеялся беззвучным смехом и вновь пригубил кубок.

– Милый, неужели ты веришь, что тебя оставят в покое, если ты вернешься в Шервуд?

Он опять промолчал, и Марианна принялась уговаривать его с новой силой:

– Почему ты сейчас делаешь то, к чему тебя вынуждают Иоанн и Гай? Ты же сам когда-то сказал, что ты и только ты всегда определял, как тебе поступать!

– Какое же противоречие ты нашла в моих словах и поступках? – усмехнулся Робин. – Они пытались вынудить меня уйти в Шервуд год назад, но из их затеи ничего не вышло. Сейчас я возвращаюсь туда по собственной воле. Если бы Гай осознал, насколько для меня тягостно положение беглеца, он бы предпринял все, чтобы и близко не подпустить меня к Шервуду!

– Игры! Вечные мужские игры! – горько рассмеялась Марианна, отводя глаза в сторону. – Чего они стоят, если вынуждают тебя забыть о тех, кто тебя любит, кому небезразлична твоя участь?

– Чего стоит любовь, которая заставляет забыть о чести? – спросил в ответ Робин, и его глаза скользнули по лицу Марианны отчужденным взглядом, а губы покривились в недоброй усмешке. – Не предавай меня, моя Дева. Не разочаровывай меня, Моруэнн! Ты знала, с кем шла под венец. Неужели ты сейчас веришь в то, что я смогу провести остаток жизни, сидя возле твоего подола? Та же Гвен, а потом и Лу – обе дочери начнут стыдиться меня. А за ними наступит и твой черед. Если я уступлю тебе, ты сама разлюбишь меня, станешь тяготиться мной, пытаясь скрывать презрение и жалость.

Марианна посмотрела на его лицо, выражавшее глухую непреклонность. Бесполезно отговаривать, бесполезно просить! Она знала, с кем шла под венец, знала, что каждое его слово – правда. И пора прекратить уговоры, если она не хочет потерять его уважение и саму его любовь.

Марианна высоко вскинула голову, не позволяя пролиться подступившим слезам, и сказала:

– Ты прав. Прости меня за то, что я пыталась совлечь тебя с пути. Ты вправе поступать так, как решил, и мне не следовало ни упрекать тебя, ни отговаривать, ни донимать жалобами.

– Достойные слова, и я искренно признателен тебе за них, – медленно сказал Робин, – но что-то подсказывает мне, что ты этим не ограничишься. О чем ты сейчас попросишь меня?

Она ответила ему не менее пристальным взглядом, и в ее глазах замерцала сталь. Робин глубоко вздохнул и усмехнулся, давая ей понять, что все знает и без ее слов. Но она не захотела принять во внимание его безмолвное предупреждение и спокойно сказала:

– Ты – господин вольного леса, я – его госпожа. Я обладаю таким же правом и долгом вернуться в Шервуд, как и ты.

– Так я и знал! – снова вздохнул Робин и покачал головой: – Нет, Мэри. Это невозможно.

– Все возможно! – повысив голос, сказала Марианна. – Теперь я говорю тебе: мой Воин, не заступай путь своей Деве! Не препятствуй мне следовать своей судьбе!

– Милая, настал мой черед напомнить тебе о Гвен и Лу? – тихо спросил Робин.

По ее лицу пробежала мгновенная судорога душевной муки, но глаза Марианны ни на миг не утратили ни стального блеска.

– Наши дети будут в безопасности, Робин. Прошу тебя, позволь мне завтра уехать вместе с тобой!

– Нет, – повторил он. – Когда-то я необдуманно задал тебе вопрос, ответ на который был мне дан очень быстро. Сейчас я не предоставлю тебе выбора. Ты останешься с дочерями, и не пытайся спорить.

– Я буду осмотрительна и осторожна, – настаивала Марианна, понимая, что он имел в виду. – Я больше не подведу тебя, не окажусь снова заложницей в руках Гая. Я даже не стану воевать, не возьму в руки оружие, но я хочу вернуться в Шервуд, если ты, если вы все решили вернуться туда!

– Разумный разговор, похоже, завершился. Дальше будем ссориться, жена? – осведомился Робин, насмешливо вскинув бровь, и пристально посмотрел на Марианну.

Ее глаза вспыхнули гневным огнем. Глаза Робина угрожающе сузились, и Марианна, не выдержав, опустила голову.

– Нет, мой лорд, – тихо сказала она, – я не желаю ссоры с тобой. Ты, как всегда, победил. Пойдем в постель – тебе необходим отдых перед дальней дорогой.

Они разделись и легли – рядом, но не дотрагиваясь друг до друга, словно между ними лежал меч. Робин повернул голову, посмотрел долгим взглядом на неподвижно застывшее лицо Марианны и с глубоким вздохом обнял ее, притянул к себе.

– Прости и ты меня, Мэриан! – прошептал он. – Прости, моя родная! Я понимаю, как тебе тяжело. Не сдерживайся, поплачь, если от слез тебе станет легче.

По ее ресницам пробежал легкий трепет, губы дрогнули в печальной улыбке, и Марианна едва заметно покачала головой.

– Нет, Робин! – прошептала она и прижалась губами к его руке, потом запрокинула голову и посмотрела на него жаркими глазами. – Не хочу и не стану плакать. Люби меня, мой супруг!

Он ласково улыбнулся, уложил ее на спину, и его губы проложили цепочку нежных поцелуев по ее шее, потом по груди.

– Твои желания на ложе – закон для меня, – шепнул он. – Как ты хочешь, чтобы я любил тебя?

– Хочу, чтобы ты не спешил, – ответила она, и, услышав ее просьбу, он еле слышно рассмеялся.

– Обычно торопишься именно ты! – вскинув голову, он заглянул в ее грустные глаза, осыпал поцелуями лицо Марианны и сказал: – Как пожелаешь, милая.

И он сдерживал себя, сколько мог, пока она сама не уступила страстному желанию услышать его стон, увидеть, как преобразится его лицо, и, когда увидела, разделила вместе с ним и экстаз, и тихий стон.

– Радость моя! – шептал он, зарывшись лицом в ее волосы. – Как я люблю тебя, милая! Ни с кем и никогда мне не было так хорошо, как с тобой!

Они уснули, не разомкнув объятий, и спали так, пока край ночного неба не занялся слабой полоской зари. Марианна проснулась сама и разбудила Робина. Она принесла ему воду для умывания, хлеб, творог, мед и молоко на завтрак. Пока он умывался, одевался, завтракал, она не сводила с него глаз, чувствуя, как истекают минуты, отделяющие их от нового расставания. И вот он встал из-за стола, пристегнул к поясу ножны с Элбионом, перебросил плащ через руку и посмотрел на Марианну:

– Пора, милая! Пойдем, я попрощаюсь с Гвен и Лу.

Гвендолен уже не спала. Боясь пропустить отъезд Робина, она проснулась еще до рассвета, оделась и даже сумела сама заплести косы. Робин сел на край ее постели, и она приникла к нему, обхватив руками так крепко, как только могла. Марианна принесла Луизу, которая была еще совсем сонная и непрестанно зевала. Гвендолен подвинулась, уступая младшей сестричке место рядом с отцом, и Марианна положила Луизу Робину на колени.

– Милая моя маленькая Лу! – улыбнулся Робин, взяв младшую дочь на руки. Он недолго смотрел на ее лицо, потом приложил губы ко лбу малышки: – Да пребудет с тобой мое благословение!