Читать книгу: «Друзья и недруги. Том 1»

Высокий сан для человека – бремя,

Чью тяжесть вдвое умножает зависть.

Сулит он много больше огорчений,

Чем радостей носителю его,

Которому ошибок не прощают

И за успех хвалу не воздают.

Бен Джонсон

Тебя я знал и обожал

Еще до первого свиданья;

Так ангелов туманных очертанья

Сквозят порою в глубине зеркал.

Я чувствовал очарованье,

Свет видел, но лица не различал.

Джон Донн

В преддверии вольного Шервуда

Глава первая

– Надумал все-таки вернуться?

Высокий темноволосый юноша, занятый тем, что чистил щеткой коня, нехотя повернул голову на голос, раздавшийся в дверях конюшни. В дверном проеме стоял парень, отличавшийся недюжинным ростом и могучим сложением, и, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на юношу.

– Если ты явился, чтобы проводить меня, я тебя разочарую, – ответил юноша ровным бесстрастным голосом. – Я всего лишь чищу коня, но никуда не еду.

Он вновь углубился в свое занятие, словно напрочь позабыл о собеседнике, но тот напомнил о себе.

– А напрасно не едешь, Вилл! Денек выдался замечательный: солнце, ветра нет, дорога сухая. Домчался бы в один миг.

Рука Вилла замерла на холке коня, и он глубоко вздохнул.

– Джон, дай подумать! Ты утром проснулся, вспомнил, что день воскресный, значит, дел в кузнице нет, заскучал и решил отыскать меня, чтобы получить по шее и хотя бы так развлечься?

– Получить по шее? – повторил Джон и, насмешливо фыркнув, шевельнул мощными плечами. – Ты ничего не перепутал? Обычно страдала твоя шея, а ты валялся в пыли, когда мы с тобой дрались.

Вилл рассмеялся.

– То было в детстве.

– А что изменилось с тех пор? – поддел его Джон.

– Я вырос, поумнел и стал снисходительным к друзьям, – ответил Вилл и, бросив на Джона быстрый взгляд, добавил: – Если они сами не напрашиваются на тумаки.

– Вырос и поумнел, говоришь? – хмыкнул Джон. – Тогда почему ты добрых две недели безвылазно сидишь в Локсли, вместо того чтобы вернуться к отцу в Веардрун?

В янтарных глазах Вилла появился гневный отблеск, губы крепко сжались, а темные брови угрожающе сошлись к переносице, но Джон не видел, как изменилось его лицо. Вилл по-прежнему стоял к нему спиной и резкими сильными движениями проводил щеткой по крупу лошади.

– Я обязан тебе отвечать? Впрочем, изволь! Его светлость граф Хантингтон сейчас пребывает не в Веардруне, а в Лондоне. Я же безвылазно, как ты заметил, нахожусь здесь, потому что намерен остаться насовсем и не испытываю ни малейшего желания вновь оказаться в резиденции его светлости.

– Остаться насовсем в Локсли? Чем же ты будешь заниматься?

Джон цепким взглядом окинул конюшню. Мать Вилла была зажиточной хозяйкой. Две тягловые лошади, еще одна под седло, но каждая из них стоила дешевле, чем рубашка из тонкого полотна, которая была сейчас на Вилле, а он, не жалея эту рубашку, чистил в ней лошадь! И в том не было хвастовства: по нынешним меркам Вилла он был одет более чем скромно, как раз для работы. Жеребец, которым он занимался, вообще стоил в десять раз дороже, чем все три лошади в этой конюшне. И Вилл собирается удовольствоваться скромной жизнью в Локсли, занявшись чем?

– Хозяйством, как остальные землевладельцы.

– Хозяйством! А ты обучен управлять им? – уже с откровенным сарказмом осведомился Джон. – Тебе все известно о пахоте и севе? Умеешь разводить овец? Знаешь, с какой стороны подойти к сыроварне? Право, Вилл, ты от души повеселил меня сейчас!

Вилл в сердцах отбросил щетку и повернулся.

– А ты мне сейчас изрядно надоел! – сказал он, медленным шагом подступая к Джону.

Тот довольно ухмыльнулся, разнял сложенные на груди руки и раскинул их в стороны, готовясь отразить нападение.

– Ну-ну! Давай, покажи мне, на что ты способен! – проворчал он, как молодой, проснувшийся по весне медведь.

Джон был выше Вилла и гораздо мощнее сложением. Широкий в плечах и тонкий в стане, рядом с Джоном он казался изящным, но никак не сильным. Тем не менее он спокойно подошел к Джону, не обращая внимания на ожидавший его медвежий захват, и сделал только одно молниеносное движение. В следующее мгновение Джон оказался поверженным на колени, а его правая рука была вывернута за спину и захвачена рукой Вилла, как стальным кольцом. Джон попытался вырваться, но в результате был вынужден припасть к полу конюшни и стукнуть об него свободной ладонью, прося пощады.

– Понравилось, Джон? – усмехнулся Вилл, ослабив захват, и, дружески сжав запястье Джона, помог ему подняться на ноги.

Джон выпрямился и покрутил правой рукой, убеждаясь, что она цела и не вывихнута в плече. Оглядев Вилла, стоявшего в гордой раскованной позе, Джон с пониманием покивал светловолосой головой.

– И это ты еще без оружия. А если бы в твоих руках был меч!..

– А если бы сразу два меча!.. – усмехнулся Вилл, и в его усмешке читалось осознание собственного превосходства. – Рука не болит?

– Рука в порядке. Спасибо, что не сломал, – ответил Джон, ничуть не смущенный недавним поражением. – Зато я лишний раз убедился, что твое место, Вилли, не здесь. В детстве ты был одним из нас, но за время, которое прожил в Веардруне, ты не просто изменился. Ты стал другим.

– Кем же, по-твоему, я стал? – с иронией поинтересовался Вилл, поднимая с пола щетку и возвращаясь к лошади.

– Лордом и воином, – спокойно сказал Джон, пропустив иронию Вилла мимо ушей. – Ты не сможешь жить обычной жизнью землевладельца, чем бы ты ни занялся – стал разводить овец или выращивать пшеницу и ячмень. Все равно что запрячь этого жеребца в плуг: и борозды не проложит, и оглоблю выломает, вырываясь из упряжи.

Говоря эти слова, Джон махнул рукой в сторону коня. Тот всхрапнул, оскалив зубы, прижал уши к голове и осел на задние ноги, готовый к прыжку.

– Что ты его пугаешь?! Он сейчас всю конюшню разнесет!

Выбранившись сквозь зубы, Вилл крепко ухватил жеребца за гриву и заставил стоять смирно, одновременно оглаживая по шее и успокаивая.

– Именно что разнесет! – охотно согласился Джон. – И ты бы разнес. Он ведь из графских конюшен, – сделав многозначительную паузу, Джон добавил: – Как и ты, Вилл.

Вилл едва заметно вздрогнул и замер, и его мышцы налились силой. Глядя на друга, Джон приготовился к тому, что разговор с Виллом все-таки закончится для него сломанной рукой или в лучшем случае синяком под глазом. Но Вилл остался стоять неподвижно и, не оборачиваясь к Джону, сказал очень отчетливо, хотя и негромко:

– Пошел вон отсюда.

Оскорбившись в первую секунду, Джон мгновенно взял себя в руки и, окинув Вилла сожалеющим взглядом, ответил:

– Как прикажете, мой лорд! Простите, если разгневал вас.

Джон покинул конюшню неожиданно бесшумным для его могучей фигуры шагом. Вилл, почувствовав, что остался один, вздохнул и прижался лбом к спине жеребца, который удивленно повернул голову к хозяину и осторожно дотронулся губами до его плеча.

Выйдя из конюшни, Джон поймал взгляд женщины, стоявшей неподалеку в терпеливом ожидании, и покачал головой. Женщина тяжело вздохнула и признательно провела ладонью по плечу Джона, когда тот поравнялся с ней. Не сказав ни одного слова, он склонил голову в поклоне и вышел за ворота. Женщина осталась стоять где стояла, не спуская суровых глаз с дверей конюшни, пока оттуда не вышел Вилл. Он мгновенно заметил мать, но намеревался пройти мимо, и прошел бы, если бы она не остановила его требовательным возгласом:

– Вилл, стой! Мне надо поговорить с тобой.

– О чем? – осведомился Вилл, остановившись рядом с матерью, но не соизволив ни повернуться к ней, ни посмотреть на нее.

– О том, что тебе пора взяться за ум, немедленно вернуться в Веардрун и попросить у отца прощения.

Вот теперь он повернул голову в ее сторону и внимательно посмотрел на мать. Барбаре Скарлет минуло тридцать четыре года, но выглядела она много моложе и рядом с Виллом казалась не матерью, а старшей сестрой. Природа не поскупилась, одарив Барбару красивым лицом, пышными волосами пепельно-русого цвета, изящным сложением. Вилл грустно усмехнулся, представив, какой она была в шестнадцать лет, когда жизнь свела ее с Альриком Рочестером, графом Хантингтоном и самым могущественным лордом Средних земель. А Барбара в свою очередь смотрела на сына и думала о том, как он стал походить на отца – и темным цветом волос, и высоким ростом, и статной фигурой воина, и чертами лица. Только глаза Вилла были янтарно-медового цвета в отличие от темно-синих глаз графа Альрика. Но выражение непреклонности, которое она видела сейчас на его лице, еще больше сделало Вилла похожим на отца.

– Нет, – кратко ответил он и упрямо сжал губы.

Барбара очень неодобрительно покачала головой, не сводя с сына не менее упрямого взгляда.

– Тебе мало того, что он посылал за тобой и просил вернуться? Мало, что твой брат – лорд Робин – приезжал в Локсли и уговаривал тебя поехать в Веардрун вместе с ним? Вилл, когда-нибудь гордость не доведет тебя до добра!

Вилл выслушал упреки матери с бесстрастным лицом, после чего, пожав плечами, обронил:

– Что поделать? Поскольку у тебя гордости нет, мне ее было отмерено за двоих.

– Уильям! – голос Барбары прозвучал, как удар хлыста.

Ее голубые глаза потемнели от гнева. Вилл, опомнившись, поймал руку матери и, несмотря на сопротивление Барбары, поднес к губам.

– Прости, матушка! – Он виновато склонил голову и повторил: – Прости.

Взгляд Барбары смягчился. Она потрепала сына по затылку и, высвободив руку, тихо сказала:

– Ты можешь сотню раз упрекнуть меня в том, что я когда-то полюбила твоего отца и легла в его постель. Но я ни разу не пожалела об этом. Во-первых, твой отец стоит любви, и я не встретила никого, кто был бы его достойнее. Во-вторых, у меня родился ты, и одного этого достаточно, чтобы я, будь у меня возможность вернуться в прошлое, поступила бы так же.

Вилл еле слышно вздохнул, и Барбара, решив воспользоваться тем, что его волю ослабило чувство вины, усилила натиск.

– Вилл, мальчик мой, я очень прошу тебя вернуться домой, в Веардрун, потому что именно там твой дом. Если ты останешься здесь, то погубишь себя. Ну какой из тебя сельский житель и земледелец? Отец воспитал тебя воином, не менее благородным лордом, чем лорд Робин.

– Так это ты подослала ко мне Джона? – сообразил Вилл и невесело усмехнулся.

Барбара не позволила ему отвлечься, продолжив с горячностью:

– Они крепко любят тебя – и отец, и брат. Почему же ты платишь им высокомерным пренебрежением? Ты поссорился с отцом, а за что обидел брата? Сам как-то обмолвился, что лорд Робин и взглядом, и словом, и даже кулаками ставит на место тех, кто посмеет бросить косой взгляд в твою сторону. Он не только брат тебе, он твой самый верный, самый надежный друг.

Вилл крепко стиснул зубы и болезненно поморщился: упреки матери задевали его за живое, и – самое тяжелое – он понимал, что они справедливы. Барбара наконец замолчала и вопросительно посмотрела на сына. Вилл отвел взгляд в сторону и глухо сказал:

– Извини, мне надо умыться. Я весь в конской шерсти и пропах конюшней.

Он быстро пошел к дому и был уже в дверях, когда его настиг возглас матери:

– Сначала скажи, что ты решил!

На миг задержавшись, Вилл не оборачиваясь, очень нехотя, через силу ответил:

– Я подумаю.

Глядя на закрывшуюся за ним дверь, Барбара облегченно перевела дыхание. Только тот, кто знал Вилла так, как она, понял бы: эти слова были и огромной уступкой, и свидетельством того, что Вилл уже не так тверд в решении порвать с отцом и навсегда остаться в селении. Почувствовав себя глубоко утомленной напряжением последних двух недель с того дня, когда Вилл, донельзя мрачный и молчаливый, приехал в Локсли, заявив, что здесь и останется, и только что закончившимся разговором с ним, Барбара присела на плаху для колки дров. Опершись локтями о колени, она уронила голову на сомкнутые кисти рук и мыслями вернулась в прошлое, в дни юности, в Веардрун.

Веардрун! Огромный замок из светлого камня, похожий на город, окруженный лугами и морем, накрытый куполом неба. Резиденция Рочестеров – могущественного рода, ведущего начало от одного из семи королей древней Британии. В памяти живо возникли широкие, залитые солнцем террасы, просторные светлые галереи, огромные залы. Барбара вспомнила, с каким восторгом она озиралась, впервые переступив порог графского дома, сравнимого по великолепию с королевским дворцом.

После смерти отца старший брат Барбары не знал, что делать с целой оравой младших братьев и сестер. Если братья могли рассчитывать на ратную службу у графа Хантингтона, то сестер оставалось лишь отправить в монастырь. И то надо было найти обитель, которая приняла бы под свой кров девушек, не требуя никакого вознаграждения. На замужество никому из них не приходилось рассчитывать. Да, дочери рыцаря, но совершенные бесприданницы, и, если бы не граф Хантингтон, пожалевший и брата Барбары – наследника своего вассала, и девушек, Барбара вместе с сестрами сейчас жила бы в монастыре и отрабатывала приют на самых тяжелых работах. Но граф пообещал ее брату наделить девушек приданым и найти им мужей, равных по рождению. Со всеми сестрами Барбары так и вышло, но не с ней.

Она увидела графа Альрика в свой первый день в Веардруне и в тот же час влюбилась в него. Ему шел двадцать второй год, ей только что минуло шестнадцать. Она знала, что он обручен и его невеста вскоре должна приехать из Аквитании и обвенчаться с ним. Но Барбару не остановило это знание. Она ничего не могла поделать с собой. Если бы Альрик не обратил на нее никакого внимания, то, наверное, и она бы вышла замуж за того, кого он предложил бы ей в мужья. Но Альрик очень быстро стал выделять ее из прочих девушек, живших в Веардруне под его опекой и покровительством.

Барбара вспомнила встречи на террасах, в саду – сначала случайные, потом нет, долгие разговоры, обмены взглядами, касания рук невзначай и быстрые извинения, тут же забыв о которых, то он накрывал ладонью ее руку, то она дотрагивалась до его локтя. Одним вечером он не выдержал, притянул ее к себе и поцеловал. Она вспомнила, как у нее закружилась голова, как она прильнула к нему и услышала стремительный стук сердца в его груди. Но Альрик мгновенно опомнился, оборвал поцелуй и отстранил ее. После того вечера он начал избегать встреч с ней наедине, и она поняла почему. Вот только сама она уже не представляла дальнейшей жизни без него. Ей было все равно, что он помолвлен, что она никогда не станет его женой. Он не смог бы жениться на ней, даже если бы оставался свободен от обязательств перед другой девушкой. Ведь она, Барбара, пусть и не простолюдинка, но и не ровня графу Хантингтону. И она подумала: будь что будет, ведь она все равно не сможет полюбить другого мужчину. Разве кто-то мог хотя бы близко сравниться с Альриком Рочестером?

В один из дней, зная, что Альрик в библиотеке, она отправилась туда якобы за книгой, увидела его, попросила разрешения поискать что-нибудь для чтения. Конечно, он разрешил, и, заведя незначащий разговор обо всем и ни о чем, она, листая книгу, коснулась темы любопытства, посетовав на порочность этого свойства, доводящего людей до беды. Альрик возразил, сказав, что не считает любопытство порочным. Между ними завязался спор, и она, будто случайно, привела в пример себя, сказав, что только из любопытства еще в доме отца потеряла невинность, о чем сокрушается до сих пор.

У Барбары вновь замерло сердце, как в тот день, когда она поймала мгновенный взгляд синих глаз, брошенный на нее из-под ресниц. Тем же вечером Альрик сам нашел ее, позвал на террасу, где говорил с ней прямо, с заметным волнением в голосе. Она и сейчас, через столько лет, помнит каждое его слово.

– Барбара, ты очень нравишься мне. Но едва я понял, с какой силой меня влечет к тебе, я запретил себе оставаться с тобой наедине, даже случайно касаться твоей руки. Ты знаешь, что я помолвлен и моя невеста довольно скоро приедет в Веардрун. У нас с тобой нет будущего, но есть настоящее. Пойми меня правильно. Если бы ты оставалась невинной девушкой, я никогда бы не предложил тебе то, что осмеливаюсь предложить после твоего нечаянного признания.

Он не произнес этого слова, но Барбара и без слов поняла суть предложения Альрика – стать его любовницей. Она слушала его и не знала: радоваться или бояться? Сердце гулко колотилось в груди, так что ей было трудно дышать, не то что говорить. Поэтому она лишь согласно склонила голову, когда он замолчал и бросил на нее выжидательный взгляд.

Даже если бы ей удалось смолчать, он все равно обо всем догадался бы утром, увидев следы крови. Но она, не ожидавшая такой боли, вскрикнула, вцепилась в его запястье и тут же услышала:

– Бэб, ты обманула меня! Зачем?

Увидев, как в его глазах сгустилась грозовая синева, она испугалась того, что сделала, и заплакала.

– Прости меня! – прошептала она, умоляюще глядя в его рассерженные глаза. – Я люблю тебя, очень люблю. А ты бы никогда не позволил мне и близко к тебе подойти, как только понял, что желаешь меня.

Его взгляд смягчился, губы дрогнули в улыбке, он решительно высвободился из ее объятий. Она испугалась еще больше, подумав, что он прогонит ее, но Альрик ее обнял, ласково заставил склонить голову ему на плечо и тихо сказал:

– Бэб, какая же ты глупышка! Хотя бы сейчас-то призналась, что девственница, и я бы не причинил тебе такой сильной боли. Все равно бы уже не отпустил, но повел бы себя сдержаннее.

Она была так счастлива услышать эти слова, словно он признался в любви. Он все равно бы не отпустил ее!

– Ну и что теперь? – услышала она его мягкий голос. – Как я сдержу слово, данное твоему брату, и выдам тебя замуж?

– А ты не выдавай меня замуж, – чуть слышно попросила она, осмелившись скользнуть ладонью по его груди. – Позволь мне побыть с тобой хотя бы то время, что осталось до приезда твоей невесты. Пожалуйста!

Конечно, он позволил, и она каждую ночь проводила в его спальне, пока через четыре месяца в Веардрун не прибыл гонец из Аквитании. Альрик позвал ее к себе, и, придя в его покои, она увидела рядом с ним Эдрика – его ровесника, телохранителя, командира ратников Веардруна. Поймав взгляд Альрика, она сразу поняла, что услышит горькую для себя весть, и не ошиблась.

– Барбара, – сказал он, – скоро в Веардрун прибудет моя нареченная – леди Луиза.

– Да, – только и смогла она сказать в ответ.

– Эдрик выразил желание взять тебя в жены.

Сын напрасно упрекал ее в отсутствии гордости. В ответ на предложение Альрика и вопросительный взгляд Эдрика она гордо подняла голову и твердо ответила:

– Нет.

– Почему нет? – спросил Альрик вечером того же дня. – Эдрик сам попросил у меня твоей руки. Он все знает о нас с тобой, но не видит в том препятствий.

– Да, я знаю, он на все пойдет ради тебя и твоего спокойствия, – с горечью сказала она.

– Это не так, – возразил Альрик. – Вернее, так, но не в твоем случае. Ему нравишься ты сама. Он сказал мне, что ты приглянулась ему в самые первые дни твоего пребывания в Веардруне. Он просто не успел обратиться ко мне раньше, чем ты стала моей, поэтому молча отошел в сторону.

– А теперь решил, что его час настал? – усмехнулась она и отрицательно покачала головой. – Нет, Альрик. Я все понимаю, я знала, что не смогу оставаться с тобой так долго, как мне бы хотелось. Но я не выйду за Эдрика.

Он не настаивал, не спрашивал о причинах ее упорства, лишь вслух подумал:

– Как же мне позаботиться о тебе, Бэб?

– Ты не обязан, – сказала она. – Я сама выбрала свою долю.

Но он очень жестко ответил:

– Обязан, Бэб.

На следующий день он вручил ей дарственную на дом и большой земельный надел в этом селении и пообещал каждый год присылать деньги, чтобы она ни в чем не знала нужды. Свое слово он сдержал, как держал все обещания. Ей каждый год доставляли от него кошель с серебром.

Глубоко вздохнув, Барбара подняла голову и посмотрела на дом. Добротный большой дом, самый большой в селении, не считая дома лорда Локсли. Когда-то Альрик останавливался в господском доме, но два года назад подарил и дом, и все земли Эдрику в награду за верную службу. Она сильно подозревала, что подарок был сделан с умыслом. Эдрик женился на одной из девушек, прибывших в свите леди Луизы из Аквитании, но два года назад овдовел. Она же так и осталась незамужней. Не хотел ли Альрик таким способом сблизить их и подтолкнуть ее к браку с Эдриком? Если она права в своих догадках, то он напрасно старался. Она до сих пор любит его и никогда не станет женой другого.

Получив дарственную, она через несколько дней покинула Веардрун и уехала в свой новый дом. Уехала, увозя с собой тайну: она уже знала, что носит под сердцем ребенка Альрика, но не стала ему говорить. Зачем? Это только добавило бы ему беспокойства, но ничего бы не изменило. Он обвенчался с леди Луизой, меньше чем через год после свадьбы супруга подарила ему наследника. Наверное, он радовался рождению сына, не зная о том, что на несколько месяцев раньше у него родился еще один сын, которому Барбара дала имя деда – отца Альрика.

Маленький Вилл стал ее отрадой и утешением, а она нуждалась в утешении. Ее сердце сжималось от тоски по Альрику, и только подушка ведала, сколько слез пролила Барбара по ночам, задыхаясь от невозможности хотя бы издали увидеть того, кого так сильно любила. В Локсли ее отвез Эдрик и на прощание угрюмо посоветовал:

– Не пошла за меня – твое дело. Но здесь, чтобы тебя уважали, скажи, что была замужем и овдовела. Люди не поймут, почему такая молоденькая женщина живет одна, незамужняя.

Она не жила в одиночестве: у нее была служанка и два работника, помогавшие вести дом. Для обработки земли она нанимала еще людей. Конечно, в селении интересовались, кто она и откуда, почему не замужем. Кто спрашивал прямо, кто будто невзначай. Тем более у нее стал округляться живот и беременность уже нельзя было скрыть. Впрочем, она и не заботилась скрывать свое положение. На вопросы отмалчивалась, а придумывать о себе вымышленных историй ради благопристойности не стала.

Барбара сильно пожалела, что не последовала совету Эдрика, когда сын подрос и начал задавать вопросы об отце. Кто он? Почему у друзей есть отцы, а у него нет? Но дело было не в этих вопросах – она все равно не стала бы лгать сыну, дело было в самом Вилле. Казалось бы, он ничем не выделялся среди остальной малышни и в домах его друзей к нему относились радушно. Но за спиной Вилл начал слышать оскорбительное слово, относившееся именно к нему. Пусть это слово бросали не в качестве бранного или обидного, а просто так, называя вещи своими именами, только Вилл с ним смириться не мог.

Ему было пять лет, когда он спросил:

– Мама, что означает «ублюдок»?

Она оцепенела, услышав его вопрос. Бросив на сына испуганный взгляд, Барбара увидела в его глазах только любопытство и желание знать смысл неизвестного ему слова. Она остереглась спрашивать, где Вилл его услышал, и ответила:

– Так говорят глупые люди. А глупых слушать не надо, если сам не хочешь растерять ум.

Вилл насупился, размышляя над тем, что сказала мать, но очень скоро вновь услышал это слово и тогда прямо в лоб спросил того, кто его произнес, что оно означает. Ему объяснили – добродушно, не грубо, но и не особенно выбирая слова. Он пришел домой с таким выражением лица, что Барбара испугалась: не заболел ли? Она пощупала ему лоб, но Вилл увернулся из-под ее руки и резко спросил, требовательно глядя на мать янтарными глазами:

– Почему мой отец не женился на тебе, зная, что я должен родиться?

– Он не знал о тебе, – тихо сказала Барбара, – и сейчас не знает.

– Почему? – настойчиво допытывался сын. – Потому что я ублюдок?

– Вилл! – вспылила она. – Если ты еще раз произнесешь это слово, я тебя накажу!

Он усмехнулся недетской усмешкой и ответил так, словно ему было не пять лет, а много больше:

– Я уже наказан.

Больше он никогда не задавал ей вопросов, кто его отец и почему он не живет вместе с ними. Когда Вилл слышал слово «ублюдок» от взрослых, он сжимал зубы и гневно сверкал глазами, а детей бил беспощадно, даже если они просто повторяли вслед за родителями, в мыслях не желая его обидеть. Только девочек не трогал, а мальчишкам спуску не давал, не разбирая, кто из них сверстник, а кто старше. Сколько раз Барбаре приходилось залечивать его ссадины и синяки! Один раз, когда он вернулся домой сильно избитый, она укорила его:

– Вилл, сынок, не надо так драться!

– Не пришлось бы, позаботься ты сперва выйти замуж, а уж потом ложиться в чью-то постель, – ответил он непримиримым тоном.

Она с трудом сдержала порыв дать ему пощечину, а ночью в постели долго плакала – не над своей судьбой, а над нелегкой участью Вилла, в которой сама была виновата. Сын не мог слышать через стены ее всхлипывания, но он пришел, забрался в кровать и крепко прижался щекой к ее щеке, мокрой от слез.

– Матушка, прости меня, пожалуйста, – прошептал он, обняв ее за шею. – Обещаю, что больше не буду говорить тебе таких слов. Просто пойми: мне очень обидно слышать, когда меня так называют и дразнят, что я даже не знаю, кто мой отец.

О последнем он узнал сам, без ее рассказов. Когда ему минуло восемь лет, в Локсли приехал граф Хантингтон. Барбара так и не поняла, как Виллу удалось повстречаться с ним. Она лишь увидела, как Альрик идет по улице Локсли к ее дому, неся на руках Вилла. Мальчик еще ничего не понял, он сиял от гордости: граф Хантингтон пожелал увидеть, где живет Вилл, и даже взял его на руки! Но Барбара, глядя на них, поняла, что отец, в отличие от сына, уже обо всем догадался.

Краткий обмен словами, и наконец для Вилла настал черед прозрения. Он даже дышать перестал, ожидая ответа на свой вопрос:

– Ваша светлость! Вы мой отец?!

Как Альрик улыбнулся ему! Она уже позабыла эту улыбку, которую все в Средних землях прозвали улыбкой Рочестеров. Улыбнулся так, словно знал Вилла с колыбели, а не увидел от силы полчаса назад, потрепал мальчика по голове, поцеловал в щеку и ответил:

– Да, Вилл. Ты мой сын.

Войдя в дом и оставив Вилла ждать за дверью, Альрик гневно сказал:

– Как ты могла?! Как посмела молчать столько лет?! Опять обман, Бэб? Только на этот раз ты обманула не одного меня, но и нашего сына? Моего сына!

Ей нечем было ответить на упрек. Альрик не стал скрывать от нее намерение забрать сына в Веардрун, если на то будет согласие Вилла. Вспомнив, какими глазами сын смотрел на отца, Барбара не усомнилась в его ответе. Все время, пока они с Альриком разговаривали, до них долетали протяжные вздохи Вилла, томившегося за дверью. Перед тем как распрощаться и уйти, Альрик повел глазами в сторону двери и выразительно вскинул бровь.

– Он такой же упрямый, как ты? – спросил Альрик, и его смягчившийся взгляд мгновенно смыл с ее души всю горечь лет, прошедших со дня их расставания.

– Он хороший и очень похож на тебя, – сказала Барбара.

– Это я успел подметить, когда знакомился с ним! – усмехнулся Альрик и, открыв дверь, поймал на руки бросившегося к нему Вилла.

Он увез ее мальчика с собой, и следующие девять лет она редко видела сына. Когда Виллу исполнилось шестнадцать, он приехал навестить мать – не один, а вместе с единокровным братом. Приветствуя Робина, Барбара украдкой скользила ревнивым взглядом по его лицу, отыскивая черты той, которой посчастливилось стать женой Альрика, забыв, что к тому времени графиня Луиза уже умерла. Но один взгляд синих, как у отца, глаз, быстрая улыбка – и Барбара была покорена. Робин обладал еще большим обаянием, чем отец, совершенно не чинился ни с ней, ни с друзьями Вилла, и о нем с восхищением говорили в Локсли еще долго после того, как братья вернулись к отцу в Веардрун.

В последний раз она видела Робина неделю назад, когда он приехал в Локсли в сопровождении небольшого отряда ратников и сразу направился к ее дому.

– Тетушка Бэб, Вилл дома? – спросил он, спрыгнув с коня, и, едва она кивнула в ответ, почти бегом зашел внутрь.

Через несколько минут они с Виллом вдвоем показались в дверях, отошли в дальний угол двора и долго разговаривали. Барбара не слышала, о чем они говорят, но понимала, что Робин убеждает брата вернуться в Веардрун вместе с ним. Разговор был очень жарким, но закончился ничем. Вилл пожал Робину руку, Робин в ответ обнял Вилла, и братья разошлись в разные стороны: Вилл вернулся в дом, а Робин подошел к лошади.

– Ты даже не останешься ночевать? – спросила Барбара, когда он ставил ногу в стремя. – Ведь до заката остался от силы час!

Робин вскочил в седло, собрал поводья и помотал головой. У него было очень расстроенное лицо.

– Нет, – ответил он, бросив взгляд на солнце, садившееся за лес. – Пока отец в Лондоне, Веардрун на мне. Я и так уехал, бросив замок на Эдрика и выслушав от него много упреков.

Эдрик! Барбара возмущенно фыркнула. Она не сумела выведать у Вилла, что послужило причиной размолвки с отцом, но пребывала в уверенности: без участия Эдрика не обошлось!

От Эдрика, неизменно сопровождавшего Робина, когда тот приезжал с братом в Локсли, Барбара постоянно выслушивала упреки в адрес Вилла. Упрямый, заносчивый, гордый не в меру, не хочет знать своего места – дай Эдрику волю, он бы до утра шпынял Барбару за сына, которого она родила графу Альрику без его ведома и без спроса.

– Госпожа Барбара, – вывел ее из задумчивости девичий голос, – могу ли я повидать Вилла или он уехал?

Барбара посмотрела на девушку четырнадцати лет, стоявшую возле ворот. Элизабет, дочь йомена Томаса, – она часто приходила к Барбаре помогать по дому. Плата, которую Элизабет получала от Барбары, была немалым подспорьем для ее семьи, но Барбара давно поняла, что дело не в монетах. Элизабет была по уши влюблена в ее сына и, когда Вилл приезжал к матери, находила себе новое и новое дело в доме Барбары, лишь бы подольше побыть рядом с ним. Вот и сейчас она нарядилась в чистую тунику и верхнее платье из ярко-синей, хорошо выделанной шерстяной ткани, гладко заплела волосы цвета отбеленного льна, украсила шею ожерельем из золотистых топазов, подаренным ей Виллом на прошлое Рождество.

– Можешь, Лиззи, – сказала Барбара, поднимаясь на ноги, и махнула рукой в сторону лестницы, по которой сбегал Вилл: – Вот он.

Нежное лицо Элизабет просияло радостной улыбкой, и такой же радостный свет вспыхнул в больших темно-карих глазах. Едва лишь увидев Вилла, она больше не сводила с него глаз. Подойдя к девушке, он небрежно поцеловал ее в щеку, отчего Элизабет зарделась густым румянцем, и окинул придирчивым цепким взглядом.

– Какая ты сегодня нарядная! – сказал он недовольным ревнивым тоном. – По какому случаю?

– Так воскресенье, – ответила Элизабет, преданно глядя на Вилла.

– Воскресенье, говоришь? – хмыкнул он. – Значит, сегодня у тебя нет работы? Тогда, может быть, окажешь мне честь и сходишь со мной на прогулку?

Глаза Элизабет вновь просияли, она вопросительно посмотрела на Барбару.

– Плащ возьми, Вилл, – сказала в ответ Барбара. – Холодно, Элизабет может простудиться.

Когда Вилл вернулся в дом за плащом, Элизабет тихо спросила:

– Он по-прежнему не собирается обратно в Веардрун?

– Вроде бы мне удалось поколебать его намерение остаться в Локсли, – ответила Барбара. – Поговори с ним, Лиз. Может быть, этот упрямец к тебе прислушается больше, чем ко мне?

Элизабет едва заметно кивнула, хотя ее глаза погрустнели: она не хотела, чтобы Вилл уезжал. Но Барбара не сомневалась в ней: Элизабет всем сердцем любила ее сына, а сердце у нее было отменное, полное самоотверженности и великодушия. Даже удивительно, что в семье простого йомена родилась такая девушка, больше похожая на принцессу, чем на дочь простолюдина.

Вилл вышел, набросив на плечи плащ и захватив другой для Элизабет, в который молча и по-хозяйски укутал девушку. Элизабет взяла Вилла под руку, и они вышли за ворота, провожаемые задумчивым взглядом Барбары.

Не случись встречи Вилла с отцом, Барбара не пожелала бы сыну другой жены. Теперь, конечно, нет. Теперь Элизабет Виллу не ровня: сын графа, пусть и незаконнорожденный, и дочь йомена. Барбара вздохнула и сокрушенно покачала головой. Девочка слишком явно влюблена в ее сына, Вилл же относится к ней как к собственности. Чем это все закончится? Для Барбары не было тайной, что сын не только вырос, но и успел познать женщину. А Элизабет бесконечно доверяет Виллу, и скажи он ей только слово, вверит себя ему без остатка. Барбаре было жаль девушку: как бы ни поступил Вилл, для Элизабет счастья не будет. Но разве саму Барбару в свое время остановило подобное понимание? И разве сейчас у нее мало забот, чтобы ломать себе голову над будущим одной из сельских девчонок? С этой мыслью Барбара вернулась в дом.

Вилл и Элизабет шли по улице, пока не миновали господский дом, за которым она переходила в дорогу. Они ни о чем не говорили. Вилл крепко держал Элизабет за руку, и ей было достаточно тепла его ладони. Она не спрашивала, куда они направляются, свято уверенная в том, что с Виллом она в полной безопасности. Искоса поглядывая на его четкий профиль, она улыбалась. Но Вилл не замечал ее улыбки, оставаясь задумчивым и хмурым, и Элизабет тоже погрустнела. Она догадывалась, о чем он все время думает и почему так глубоко ушел в свои мысли, что почти забыл о ней. Они отошли от селения довольно далеко, когда Вилл очнулся и вспомнил об Элизабет.

– Что же ты молчишь? – упрекнул он девушку. – Устала, наверное!

Элизабет хотела ответить, что готова идти так всю жизнь, лишь бы он держал ее за руку или просто был рядом, но сдержалась. Вилл бросил взгляд по сторонам и заметил в просвете деревьев, обступивших дорогу, небольшую прогалину, залитую светом нежаркого зимнего солнца.

– Посидим немного, – предложил он, потянув Элизабет за собой. – Отдохнешь, а потом пойдем обратно.

Сняв с себя плащ, Вилл расстелил его на пригорке, усадил Элизабет и сел рядом с ней.

– А ты? – встревожилась Элизабет, увидев, что он остался в куртке из тонкой шерсти, и протянула Виллу край своего плаща: – Набрось на себя, чтобы не продрогнуть.

Вилл пренебрежительно хмыкнул: закалка, полученная за годы воспитания в Веардруне, сделала его почти нечувствительным к легкой морозной прохладе. Но он принял предложение Элизабет, поскольку, укрывшись с ней одним плащом, ему было проще обнять ее, что он и сделал. Девушка склонила голову Виллу на плечо и тихо спросила:

– Что ты все-таки решил? Остаешься или возвращаешься?

Нахмурившись, Вилл долго молчал, потом вздохнул и честно признался:

– Сам не знаю, Лиз. Еще вчера был уверен, что останусь. А сегодня меня так и тянет обратно в Веардрун. Я соскучился по Робину и по отцу, но совершенно не представляю, как покажусь отцу на глаза после того, что наговорил ему! – он посмотрел на Элизабет и спросил: – А что ты посоветуешь мне?

Элизабет, польщенная тем, что Вилл спрашивает ее совета, набралась мужества и твердо сказала:

– Я убеждена: ты должен вернуться в Веардрун. Твое место там, Вилл.

– Вот как? – Вилл усмехнулся и внимательно посмотрел на девушку. – Я думал, что хотя бы ты будешь рада, если я останусь в Локсли. А тебе, оказывается, как и другим, не терпится выпроводить меня в Веардрун? Завела дружка, Лиззи?

Она вскинула голову, заглянула ему в глаза и тихо выдохнула:

– Вилл!..

Он подумал, что никто, кроме нее, не умеет так произносить его имя, вложив в него все, на что другие тратили уйму слов. Вот и сейчас Вилл услышал упрек, сожаление о неминуемом расставании и глубокую уверенность Элизабет в том, что он не может поступить иначе. Вилл сильнее сдавил рукой ее тонкий стан и чуть слышно сказал, не отрывая глаз от нежного лица Элизабет:

– Как же ты умеешь одним моим именем столько мне рассказать и о себе, и обо мне самом!

По ее длинным ресницам пробежал трепет, в темных, почти черных глазах отразилось солнце, и сама она засветилась, как солнечный луч. Не устояв перед ее очарованием, Вилл склонился к ее лицу и прикоснулся губами к губам Элизабет. Он впервые целовал ее так, но едва ее губы приоткрылись в ответ, как Вилл тут же выпрямился и посмотрел на Элизабет грозным взглядом.

– Кто научил тебя целоваться? – сухо осведомился он.

– Никто не учил, – улыбнулась Элизабет. – Я ведь и не умею. Ты единственный, кто поцеловал меня, и сделал это только что. Больше никого не было, Вилл, и быть не могло!

Его глаза утратили грозный блеск, приняли оттенок густого меда. Вилл властно снял с головы Элизабет чепец. Растрепав ее туго заплетенную косу, он погрузил пальцы в густые мягкие волосы и улыбнулся от удовольствия.

– До чего же у тебя красивые косы, Лиз! – сказал он, притянул девушку к себе и, вновь прикоснувшись к ее губам, шепнул: – Ну, раз никто не учил, то хоть я научу. Позволишь?

Вместо ответа Элизабет прильнула к нему, и Вилл закрыл ей рот долгим поцелуем, от которого оба задохнулись. Дав ей глотнуть воздуха, он снова стал целовать ее. Его ладонь скользнула вверх и накрыла высокую грудь девушки. Элизабет вздрогнула, но не отстранилась, лишь широко распахнула глаза.

– Не бойся, – прошептал Вилл, – я не обижу тебя. Только поцелую немного, и все.

Он целовал Элизабет то нежно, едва дотрагиваясь до ее губ, то впивался в ее рот с такой страстной требовательностью, что у нее обрывалось дыхание. Его рука вольно блуждала по ее телу, дыхание стало частым и неровным, но Элизабет не боялась, как он и велел ей. Она привыкла слушаться Вилла, верила ему больше, чем себе, и знала, что он всегда исполнял однажды данное слово. Если он сказал, что не обидит ее, значит, в его объятиях ей ничего не грозит.

Элизабет очень нравилась Виллу. Он знал, что она любит его, и ее безоглядное чувство льстило его самолюбию. Но Вилл отчетливо понимал, что никогда не женится на Элизабет. Отец уже обручил Робина, найдет невесту и старшему сыну, но едва ли разрешит жениться на дочери йомена, пусть и такой красивой, как Элизабет. К тому же Вилл пока вообще не собирался связывать себя брачными узами, полагая, что слишком молод для женитьбы. Помня судьбу своей матери, он не хотел такой же судьбы для Элизабет и, тем более, не желал сам стать причиной несчастья для девушки. Но она все равно ему нравилась, и он целовал ее, дав себе слово, что немедленно прекратит, как только почувствует, что теряет власть над собой.

– У тебя такие нежные губы, что от них не оторваться! – шептал он, глядя на девушку глазами, в которых начала сгущаться смоляная темнота. – Словно я пью росу из чашечки цветка!

Она зарделась от этих слов, прильнула к Виллу еще теснее, чем повергла его в томление. Поцеловав Элизабет в последний раз, Вилл решительно отстранился и вскочил на ноги.

– Все, Лиз! Нам пора возвращаться, – сказал он, подавая ей руку.

Она переплела косу, совершенно распустившуюся под пальцами Вилла, надела чепец и оправила платье. Окинув ее взглядом, Вилл одобрительно кивнул, крепко взял за руку, и они пошли обратно к селению.

Вилл вновь погрузился в размышления, но теперь его мысли стали приходить в порядок. Он обдумывал слова, которые скажет отцу, чтобы получить прощение. Отец посылал за ним, значит, был склонен забыть ссору. Но ведь он, Вилл, отказался вернуться, в очередной раз оскорбив отца. И даже если отец не захочет простить его, сам изгонит из Веардруна, Вилл все равно должен сказать ему все, что хотел сказать, а главное – что он сожалеет о последних словах, которые швырнул отцу в лицо, прежде чем закрыть за собой дверь его покоев. Поссорившись с отцом, он упустил возможность получить право на имя и герб Рочестеров, как того хотел отец, но не сожалел об этой утрате. Зато отец убедится в его бескорыстности и отсутствии желания тягаться с Робином за наследственные права, в чем Вилла постоянно подозревали. Граф Альрик, конечно, знал, что Вилл никогда не собирался оспаривать права Робина, но все равно потребовал от него письменного отказа от прав старшего сына и принесения Робину вассальной присяги. Сейчас Вилл понимал всю разумность действий отца, но в тот злополучный день!..

Отец должен скоро вернуться из Лондона, и выезжать в Веардрун надо не позднее завтрашнего утра. Тогда он опередит отца, и у него будет день или два в запасе, чтобы наговориться с Робином. При мысли о младшем брате лицо Вилла преобразилось, осветившись очень теплой улыбкой. Вилл бесконечно любил брата, как и Робин – Вилла. А еще Вилл скучал, невыносимо скучал по ежедневным ратным занятиям, которых настойчиво требовало его тело, устав от вынужденного отдыха. Скучал и по книжным наукам, по самой библиотеке Веардруна, по возможности разговаривать с братом, переходя с одного языка на другой. Заговори он в Локсли на французском, и его бы с трудом поняли. А если сказал хотя бы фразу на валлийском, сочли бы или высокомерным, или колдуном. Что уж говорить о латыни или греческом! Ум Вилла так же жаждал пищи, как тело – привычной нагрузки. Он больше не мог скрывать от себя истину: жизнь в Веардруне стала для него роднее и привычнее, чем жизнь в Локсли, где прошли его детские годы.

Элизабет шла рядом, не смея нарушить молчание Вилла. По его лицу она поняла, что он принял решение, и знала, какое оно: вернуться. Ей было невыносимо грустно каждый раз расставаться с Виллом, а сейчас именно ее слова стали той каплей, которая переполнила чашу его долгих раздумий и сомнений и подтолкнула к такому решению. Он уедет, и кто знает, когда она вновь увидит его. А если бы он остался в Локсли, как и собирался, она видела бы его каждый день. Выходит, она сама решила свою судьбу. Но Элизабет слишком сильно любила Вилла, чтобы иначе ответить на его вопрос, заданный в лесу. Она хотела для него исключительно добра и прекрасно понимала, что жизнь в селении не станет для Вилла благом.

Они добрались до окраины Локсли, когда заметили, что на улицах царит необычное даже для воскресного дня оживление. Люди, покинув дома, спешили к сельской площади, переговариваясь в тревожном возбуждении, судя по тому, что на их лицах были волнение и страх, а кто-то размахивал руками, не найдя нужных слов.

Прежде чем Вилл успел спросить кого-либо о причине общего волнения, к нему подбежал один из друзей и сверстников – рыжеволосый Алан э’Дэйл. Его отец Патрик два десятка лет назад покинул Ирландию и обосновался в Англии, арендовав землю, принадлежавшую графу Хантингтону, но до сих пор и отца, и сына, который Ирландии в глаза не видел, называли в Локсли ирландцами.

– Вилл, наконец-то! Я не знал, где тебя искать! Тут такие новости!

– Что за новости, от которых ты свои веснушки растерял? – спросил Вилл, внимательно посмотрев на бледное от смятения лицо Алана. – Пожар в Ноттингеме или наводнение в Скарборо?

– Не время шутить, Вилл, – ответил Алан. – Эрик, отец Джона, вернулся из Ноттингема и сказал, что в городе от имени шерифа и короля объявлено о смерти графа Хантингтона. А по дороге в Локсли Эрик только и слышал разговоры о гибели графа Альрика и падении Веардруна.

Вилл слушал его с прежней улыбкой, словно не понимал смысла сказанного, считая, что Алан шутит. Но вдруг изменившись в лице, он подался всем телом к Алану и крепко ухватил приятеля за локоть.

– Что ты сказал?!

Его глаза прищурились и впились в Алана.

– Говорят, граф Альрик не просто умер. На самом деле на него два дня назад напали на лондонской дороге неподалеку от Рэтфорда, – частил Алан. – Граф Альрик и все, кто его сопровождал, погибли, а Веардрун был осажден и сегодня утром взят штурмом.

– Подожди-подожди! – Вилл затряс головой. – Веардрун невозможно взять приступом! И откуда об этом стало известно, если, как ты утверждаешь, он пал только утром?!

– Голубиная почта, – только и ответил Алан, глядя на друга с безмолвным сочувствием, потом обернулся и махнул в сторону людей, высыпавших на улицу: – Все селение в полном отчаянии. Если граф Альрик погиб, что же теперь с нами будет, Вилл?!

Все еще не в силах поверить во внезапную смерть отца, Вилл сделал всего несколько шагов в сторону своего дома, как увидел мать. Она бежала навстречу ему, где-то потеряв косынку, и ее растрепавшиеся волосы вдруг показались Виллу не светло-русыми, а седыми. Подбежав к сыну, Барбара крепко вцепилась в его руки и с отчаянием посмотрела в глаза.

– Вилл, сынок! Ты уже слышал?! Неужели это правда? Как такое могло случиться?

Вилл ничего не ответил, но Барбара и не ждала ответа. Обессиленно закрыв лицо ладонями, она глухо простонала:

– Альрик! Альрик!..

– Матушка!

Вилл едва успел подхватить Барбару на руки, прежде чем она осела на землю.

– Подожди меня здесь, – бросил он Алану и кивнул Элизабет: – Лиззи, иди со мной!

Он принес мать в дом, в ее спальню и уложил на кровать.

– Матушка, Лиззи побудет с тобой. Мне надо узнать все в точности. Может быть, все неправда, – отрывисто сказал он и несильно похлопал мать по щекам, заставляя ее прийти в чувство.

Барбара открыла глаза и, оттолкнув кружку с водой, которую Элизабет поднесла к ее губам, посмотрела на сына. Вскинув руку, она дрожащими пальцами провела по его лицу, и Вилл догадался, что она ищет в нем черты отца – Альрика Рочестера, графа Хантингтона.

Отец погиб, его резиденция захвачена. Вилла вдруг окатило ледяной волной. Он только сейчас в полной мере осознал все, о чем поведал Алан. Поцеловав матери руку, Вилл вскочил на ноги и бросился вон из дома, обратно на улицу, где его дожидался Алан. Вилл вылетел к нему из ворот, словно дикий зверь, угодивший в засаду, и схватил Алана за руку раньше, чем тот успел отпрянуть: так страшен был огонь, полыхавший в обычно спокойных глазах Вилла.

– Ты говорил, Веардрун пал? – хрипло спросил Вилл, задыхаясь от стука сердца, готового выпрыгнуть из груди.

Алан кивнул, глядя на него с немым сочувствием: о горячей любви Вилла к отцу знали все его друзья в Локсли.

– В Веардруне оставался Робин! Что с ним?!

– Не знаю, Вилл! Пойдем на площадь, может быть, узнаем что-то еще.

Вилл, сопровождаемый Аланом, бросился на площадь селения. Там, в окружении жителей Локсли, стоял Эрик, оказавшийся самым осведомленным о последних событиях в Средних землях. Увидев старшего сына графа Хантингтона, все смолкли, как по команде устремившись взглядами к Виллу. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с надеждой, словно дальнейшая судьба селения и его жителей теперь зависела только от Вилла. Он подошел к Эрику и впился взглядом в растерянное, как и у остальных, лицо кузнеца.

– Что слышно о лорде Роберте? – спросил Вилл и, не услышав ответа, повысил голос: – Мой брат, Робин! Что говорят о нем?! Он жив?!

– О лорде Робине говорят разное, – тяжело вздохнул Эрик. – Одни уверяют, что он погиб при взятии Веардруна, другие – что о нем ничего неизвестно.

– Наверняка его тоже убили, как графа Альрика, – всхлипнула одна из женщин. – Погубив отца, не оставляют в живых сына, чтобы он однажды не отомстил.

Вилл крепко сжал губы, холодея от дурных предчувствий. Отец, а теперь и любимый брат, лучший друг – не слишком ли много горя для одного дня? На плечо Вилла легла ладонь Томаса – отца Элизабет.

– Лорд Уильям, точных известий о лорде Робине нет, – сказал он, пытаясь вселить в Вилла хоть каплю надежды. – А пока никто не видел его мертвым, будем считать, что лорду Робину удалось уцелеть.

Глава вторая

Два ратника с гербами Ноттингемшира волокли Робина по галереям Веардруна. Робин с трудом переставлял ноги, спотыкаясь на каждом шагу, и тогда ратники безжалостными ударами в спину заставляли его шевелиться быстрее. Он едва удерживал стон, когда кулак ратника опускался на плечо, пробитое стрелой, и боль вспыхивала огнем, дурманя сознание. Весь путь по замку выстилали тела погибших ратников – как с гербом Ноттингемшира, так и с гербом Рочестеров. Осада Веардруна была жестокой. Когда первые ворота открылись, а потом и вторые поддались натиску, битва все равно продолжалась – за каждую пядь внутреннего двора и графского дома.

Окруженный верными людьми, Робин отбивался до последнего. Эдрик, его наставник в воинском искусстве, пытался вывести юного лорда из кольца ноттингемских ратников, но сам пал под ударом меча, обрушившегося на его голову. Он так и остался лежать во дворе Веардруна, когда нападавшим удалось истребить всех, кто защищал молодого графа, и связать его самого. Робин был уверен, что его убьют, как и прочих защитников Веардруна, но зачем-то он понадобился живым убийце графа Альрика. Робин не сомневался, что отца убил тот, кто захватил Веардрун.

Его втолкнули в главную залу, и Робин из последних сил постарался устоять на ногах. Поморщившись от боли в простреленном плече, он выпрямился и высоко вскинул голову.

– Добро пожаловать, ваша светлость, сэр Роберт Рочестер, новый граф Хантингтон! – раздался полный иронии голос, и Робин увидел перед собой шерифа Ноттингемшира.

Сэр Рейнолд расхаживал по зале, и Робина охватило негодование, когда он заметил, что шериф то и дело наступает на полотнище с гербом Рочестеров, которое осеняло залу лазурным сиянием, сколько Робин себя помнил. В этой зале отец принимал вассалов и вершил суд, его массивное кресло оставалось на обычном месте – небольшом каменном возвышении, и лишь отца – благородного и могущественного графа Альрика – больше не было в живых.

– Не смейте топтать наш герб! – вырвалось у Робина сквозь зубы, когда сэр Рейнолд снова занес ногу над сорванным, брошенным на пол полотнищем.

Сэр Рейнолд невольно застыл, подивившись, как властно прозвучал голос молодого графа Хантингтона, которому оставалось жить столько, сколько он, шериф Ноттингемшира, ему отмерит. Остановившись, он обернулся к Робину и принялся медленно рассматривать нового главу рода Рочестеров, не упуская ни одной мелочи.

Молодой граф Хантингтон, как стали называть Робина после известия о гибели графа Альрика, стоял перед шерифом, гордо расправив плечи, расставив ноги в высоких сапогах, на которых поблескивали золотом шпоры. Несмотря на то что ему не исполнилось и семнадцати лет, он был высок ростом, широкоплеч, сложен, как настоящий воин, и держался с достоинством, отличавшим всех Рочестеров, пусть и был сейчас одет простым ратником. Сюрко с родовым гербом, закрывавшее кольчужную тунику, сплошь испятнано кровью. Сэр Рейнолд знал, что его приказ захватить живым наследника графа Альрика был исполнен с огромным трудом и чрезмерными, учитывая возраст пленника, потерями. Молодой граф отбивался с таким умением, отвагой и упорством, что сэр Рейнолд испытывал к нему невольное уважение. Он знал и о том, что стоявший перед ним юноша сам командовал защитниками Веардруна и те под его началом отбивали атаку за атакой, которые сэр Рейнолд обрушивал на стену Веардруна. В действиях защитников замка чувствовалась слаженность, возникающая только под командованием опытного военачальника. Граф Альрик не просто хорошо, а превосходно воспитал своего преемника.

Веардрун был практически неприступен, и сэр Рейнолд, потерпев неудачу с первым штурмом, начал угрюмо подсчитывать, сколько дней уйдет на то, чтобы уморить осажденных голодом. Выходило не меньше половины года. Но прежде чем он впал в уныние, среди вассалов Рочестера нашелся тот, кто пошел на тайные переговоры. Он заломил за помощь шерифу немыслимую цену, но сэр Рейнолд согласился не раздумывая. Он все равно не собирался платить предателю. Меч молодого графа, покаравший неверного вассала, избавил сэра Рейнолда от необходимости самому разделаться с предателем Рочестера.

– Вам было приказано именем короля открыть ворота Веардруна, – сказал сэр Рейнолд, не сводя с пленника тяжелого взгляда. – Почему вы ослушались королевской воли?

– Я просил вас предъявить то, что подтвердило бы ваши слова, – бесстрастно напомнил Робин. – Но у вас не оказалось при себе ничего, что бы доказывало, что вы действуете по королевскому приказу. За несколько часов до вашего появления под стенами Веардруна, равно как и ваших наемников, я получил весть о гибели отца. Мне стало известно, что он попал в засаду, так почему я должен был оказаться глупцом и сунуть голову в петлю? Передай вы мне любое свидетельство воли короля Генриха, и я бы немедленно приказал распахнуть перед вами ворота Веардруна.

– Ты только что назвал меня лжецом, щенок! – рявкнул сэр Рейнолд, отбросив церемонное обращение. – Я – шериф Ноттингемшира, я всегда выражаю волю короля!

– Веардрун не находится в Ноттингемшире, где вы имеете право вершить правосудие от имени короля, – спокойно возразил Робин, не обращая внимания на грубый тон шерифа. – Не имея доказательств королевской воли, вы самочинно вторглись в мое владение, захватили мой замок и погубили многих моих людей. Это вы, а не я, будете держать ответ перед королем!

Сэр Рейнолд снова поразился достоинству, с которым молодой граф давал отпор, словно он, а не шериф Ноттингемшира, оставался хозяином положения. Впрочем, граф Хантингтон явно не осознавал меру опасности, грозившей ему – пленнику сэра Рейнолда. Шериф усмехнулся и, чтобы дать понять наглому и самоуверенному юнцу, кто из них кто, расположился в кресле лорда Веардруна.

– Вы не возражаете, ваша светлость, если я займу место графа? – язвительно спросил он.

Робин лениво передернул плечами, хотя этот жест пренебрежения стоил ему новой вспышки боли, и ответил:

– Почему бы нет, сэр Рейнолд? Вы же не считаете, что, опусти вы свой зад в королевское кресло, и ваша голова тут же увенчается английской короной?

Услышав приглушенные смешки собственных ратников, сэр Рейнолд задохнулся от ярости. Раненый и связанный, мальчишка дерзил ему так, что перетянул на свою сторону симпатии тех, кто служил шерифу Ноттингемшира. Бросив грозный взгляд на ратников, стоявших за спиной графа Хантингтона, шериф дернул подбородком. Ратники, повинуясь, подошли к Робину. Один из них ухватил его за ворот кольчуги, а второй со всей силы нанес удар под ребра. Робин задохнулся от боли в сжавшихся легких и не устоял на ногах. На него обрушились новые удары, пока он не растянулся на полу. Сэр Рейнолд жестом остановил ратников и молча наблюдал, как Робин пытается подняться.

– Лучше оставайтесь там, где вы сейчас, – посоветовал он, когда Робину удалось встать на колени.

– Никогда и никто из Рочестеров не преклонял колено перед подлецом, – ответил Робин, поднимаясь на ноги.

По знаку шерифа ратники новыми ударами опрокинули Робина на пол.

– Тогда полежите, – ласково предложил сэр Рейнолд. – Вы устали, отбиваясь от моих людей, не спали всю ночь, защищая свою резиденцию. Вы нуждаетесь в отдыхе, граф Роберт!

Но Робин с прежним упорством встал на ноги и выпрямился во весь рост. Взгляд синих глаз, холодный и пронизывающий, живо напомнил сэру Рейнолду графа Альрика, чье тело сейчас лежало окоченевшее на дороге в окружении тел его ратников. Жестом остановив тех, кто хотел попытаться еще раз образумить пленника, сэр Рейнолд стал снова разглядывать Робина.

– А вы не менее упрямы, чем ваш отец, граф Роберт! – сказал он. – И будет только справедливо, если заслужите то, что заслужил он.

– Смерть от руки убийцы? – усмехнулся Робин. – Нет, сэр Рейнолд, наш род слишком известен в Англии и за ее пределами, чтобы гибель моего отца и моя сошли вам с рук. Ведь мой отец был убит по вашему наущению, не так ли?

Почувствовав себя очень неуютно под проницательным взглядом графа Хантингтона, сэр Рейнолд тем не менее ответил Робину холодной усмешкой.

– Вы чересчур самоуверенны, ваша светлость. Хотя самоуверенность – отличительная черта вашего рода. Напрасно вы не верите, что я действую по приказу короля Генриха. Совершенно напрасно! Если бы поверили, то и повели бы себя благоразумнее.

– Я никогда не поверю, что король приказал вам расправиться с моим отцом!

– Если бы с ним одним! – вздохнул сэр Рейнолд. – Со всем вашим родом, граф Роберт!

Он поднялся с кресла и вновь принялся ходить по зале. Робин заметил, что шериф неосознанно избегает ставить ногу на полотнище с гербом Рочестеров, и усмехнулся. Поймав эту усмешку победителя, сэр Рейнолд стремительно подошел к нему и хотел ухватить за ворот кольчуги, но не посмел, столкнувшись с Робином взглядом. В глазах молодого графа Хантингтона затаилась угроза, словно он только и ждал, когда шериф дотронется до него. Уронив занесенную было руку и отступив от Робина на несколько шагов, сэр Рейнолд сказал размеренным будничным тоном:

– Король Генрих одобрил мой замысел стереть с лица земли весь ваш род, чьим именем и гербом вы так гордитесь, граф Роберт. Ваш отец давно мне мешал! Он забрал слишком много власти во всех Средних землях, не только в своих владениях. Ваше обручение с маленькой леди из рода Невиллов многократно увеличило бы уже ваше влияние и могущество всех Рочестеров. Ведь она племянница правителя Уэльса и сами Невиллы в чести у короля. Да, Генрих благоволил вашему отцу, но до тех пор, пока ему не стало известно, что граф Альрик втайне оказывает помощь мятежному принцу Ричарду, а также его матери – королеве Алиеноре. И это понятно! Ведь в части аквитанских владений ваш отец являлся прежде всего вассалом королевы Алиеноры и принца Ричарда, и лишь потом – короля Генриха.

– Мой отец не был сторонником принца Ричарда в затеянном им мятеже, – медленно произнес Робин, начиная догадываться, что послужило причиной смерти отца и штурма Веардруна. – Он никогда не нарушал вассальную присягу, принесенную королю Генриху!

– Это так, – легко согласился сэр Рейнолд. – Но о том знаем лишь мы с вами. А лорд Гисборн представил королю неопровержимые доказательства того, что граф Альрик всеми способами поддерживает мятеж, что и вы вместе с отцом не скрываете своего участия в войне против короля на стороне принца Ричарда. Когда король Генрих убедился в том, что принц Ричард неоднократно находил убежище именно в ваших аквитанских владениях, его гнев не знал пределов. Он пожелал, чтобы в Англии позабыли само имя Рочестеров. А я, верный слуга короля, поспешил исполнить его волю.

Он улыбнулся онемевшему от возмущения Робину обезоруживающей улыбкой.

– Вы же и подделали доказательства нашей измены! – выдохнул Робин. – Вы и лорд Гисборн!

– Мир его праху! – подхватил сэр Рейнолд, осеняя себя крестным знамением, и, поймав удивленный взгляд Робина, сокрушенно кивнул: – Да, ваша светлость, так оно и было. Граф Альрик, прежде чем погибнуть, нанес смертельный удар моему другу лорду Гисборну. Они умерли почти одновременно: сначала мой друг, следом за ним – ваш отец.

– А ведь вы рады смерти Лайонела Гисборна, – вдруг сказал Робин, пристально глядя на шерифа. – Теперь вам ни с кем не придется делиться властью, которую вы обретете, если наш род перестанет существовать.

Сэр Рейнолд бросил на Робина быстрый тяжелый взгляд, которым подтвердил, что граф Хантингтон не ошибся.

– Что говорить обо мне, граф Роберт? – усмехнулся сэр Рейнолд, смерил Робина взглядом и небрежно махнул рукой в его сторону. – Впрочем, и о вас говорить уже ни к чему.

Он подождал, не спросит ли граф Хантингтон, что его ждет, но Робин пожал плечами, словно собственная участь была ему безразлична. Так и не дождавшись от пленника ни вопроса, ни просто слова, сэр Рейнолд сказал:

– Можете считать себя покойником, – вытянув руку, он хотел ткнуть пальцем в грудь Робина, но вовремя спохватился. Держась от пленника на безопасном расстоянии, сэр Рейнолд произнес, выделяя каждое слово: – Но кроме вас мне нужна ваша сестра, а вместе с ней – и ваш брат-бастард.

– Если вы собрались убить меня, ради чего мне откровенничать с вами о брате и сестре? – поинтересовался Робин, заломив бровь.

Вылитый отец! Шерифа охватило сильное раздражение.

– Чтобы умереть легко и быстро. Вы все равно скажете, где их отыскать, – заметив ироничную улыбку, скользнувшую по губам Робина, его уверенный и спокойный взгляд, сэр Рейнолд с не меньшей уверенностью протянул: – Скажете, ваша светлость, непременно скажете! Никто не выдерживал долгого общения с моими заплечных дел мастерами. Вы не станете исключением, заверяю вас!

Устало прикрыв глаза, Робин из-под ресниц бросил на шерифа долгий задумчивый взгляд. Значит, сэр Рейнолд намерен сначала пытать его и только потом умертвить. Не то чтобы он боялся пыток. Робин был уверен, что стерпит любую боль, но не выдаст сестру и брата тому, кто повинен в смерти отца. Обученный медицине, он знал пределы выносливости тела и духа, чтобы не сомневаться в себе. И все же он так устал за последние два дня, что решил избежать новых испытаний, не поступившись при этом никем из тех, кого шериф желал заполучить в свои руки. Мысленно попросив у брата прощения, Робин сказал:

– Уильям – незаконнорожденный. Он не имеет права ни на имя, ни на герб, ни – тем более! – на титул и владения Рочестеров.

– Да, но в его жилах течет та же кровь, что и в ваших, а дух тверд и неукротим, как ваш собственный, граф Роберт. Поэтому, имеет он право или нет, мне нужен ваш брат, – усмехнулся сэр Рейнолд, внимательно глядя на Робина.

– Уильям поссорился с отцом до того, как тот отправился в Лондон. Он покинул Веардрун, сказав, что больше никогда не вернется. Я не знаю, куда он поехал и где нашел пристанище, – монотонным голосом ответил Робин.

Сэр Рейнолд склонил голову, раздумывая над тем, что сказал Робин, потом кивнул.

– Допустим, вы говорите правду. Где в таком случае ваша сестра, леди Эдит? Она-то без вашего ведома не могла покинуть Веардрун!

Робин не сразу понял, о какой леди Эдит его спрашивают. Эдит – таким именем сестру окрестили в церкви, но в Веардруне все ее называли иначе. Клэр, что по латыни означало «ясная». Сестра – белокурая, голубоглазая – и вправду походила на солнышко. Клэр, ласково – Клэренс. Домашнее имя так ей пристало, что все позабыли об имени, данном при крещении. Робин про себя улыбнулся, представив, как, встретив Клэренс, шериф не признает в ней ту, которую жаждет найти. А если признает?

– Вы не пощадите девочку, которой нет и семи лет?!

– Я отнюдь не чудовище, каким вы меня представляете, – рассмеялся сэр Рейнолд. – После вашей с братом смерти девочка станет единственной и бесспорной наследницей всего, чем владеют Рочестеры, включая графский титул. Как у всякой королевской воспитанницы, у нее должен быть опекун.

– Вы! – догадался Робин и, отведя взгляд в сторону, ответил непреклонным тоном: – Узнав о гибели отца, я распорядился укрыть сестру в надежном месте.

– Где же, ваша светлость? – спросил сэр Рейнолд так ласково, словно разговаривал с ребенком.

– Те, кому я поручил сестру, не успели вернуться в Веардрун. Теперь они вообще вряд ли вернутся, узнав, что замок захвачен. Так что вы и я – мы одинаково не осведомлены о том, где сейчас пребывает моя сестра.

Сэр Рейнолд хотел похлопать его по плечу, но мгновенный взгляд Робина удержал шерифа от этого намерения.

– Лжете, граф Роберт, – вздохнул сэр Рейнолд, – хотя и весьма старательно. Вы знаете, где искать вашего брата и где укрыта ваша сестра. Хотите, скажу, почему я уверен в этом? Вы согласились отвечать на мои вопросы, словно были готовы открыть местопребывание и одного, и второй, только – вот беда! – сами оказались в неведении!

Отбросив отеческий тон, сэр Рейнолд крикнул Робину в лицо:

– Вы, Рочестеры, славитесь тем, что никогда и никого не предавали! А вы – вы-то, граф Роберт! – вдруг решили пооткровенничать со мной о сестре и брате, тем более зная, что ждет последнего. Думал обмануть меня, щенок? Решил обвести вокруг пальца?

– Куда мне! – презрительно рассмеялся Робин. – Вам удалось обмануть короля, несмотря на всю нашу добрую славу, о которой вы только что упомянули.

– Короля никто не обманывал – он сам хотел обмануться, что с успехом и сделал, – цинично ответил сэр Рейнолд и выжидательно посмотрел на Робина, но тот хранил молчание. – Не хочешь по-хорошему – будь по-твоему. Сейчас поздно, а завтра я побеседую с тобой в другой манере, и ты, дерзкий волчонок, будешь ползать у моих ног и умолять о пощаде!

В ответ Робин неожиданно расхохотался – весело, беззаботно, с абсолютной уверенностью в собственной стойкости и бесстрашии. Сэр Рейнолд едва не ударил его – наотмашь, так, чтобы снова сбить с ног и напустить на него ратников, которые вышибли бы дух из самоуверенного и дерзкого юнца. Но он сдержался и, не спуская с Робина глаз, отступил от него, взмахом руки подозвал ратников и приказал:

– Заприте его, не развязывайте, поставьте охрану. Тем, кто будет стоять в карауле, накажите не выполнять ни одной его просьбы, о чем бы он ни просил. Они не должны даже заходить к нему! Зная Рочестеров, уверен, что он и связанный представляет опасность.

Робин усмехнулся про себя: сэр Рейнолд, как и многие ему подобные, считал обаяние, присущее Рочестерам и влекущее к ним людские сердца, сродни колдовству и боялся, даже сейчас боялся пленника.

– Какой изысканный комплимент! – фыркнул он. – Жаль, не могу вам ответить такой же любезностью. Пока не могу, но когда-нибудь непременно отвечу!

– Рад бы ждать, да ожидание недолго продлится, – бросил сэр Рейнолд, почувствовав, что устал за час разговора с молодым Рочестером больше, чем за все время осады Веардруна.

Ратники вытолкали Робина из главной залы и потащили по галерее во двор. Робин заметил, что убитых успели разделить на тех, кто пришел с шерифом Ноттингемшира, и тех, кто служил Рочестерам. Он поискал среди последних наставника, но не нашел и не сдержал печального вздоха. Разве найдешь строгого, всегда ворчливого, а теперь навсегда умолкшего Эдрика в груде тел, сваленных возле стены? Вся оставшаяся в живых челядь Веардруна провожала молодого графа горестными взглядами и вздохами, полными сострадания. Один из юношей, работавший на конюшне, сжимая в руке топор, стал медленно, но решительно пробираться к ратникам, которые вели Робина. Заметив это, Робин остановился, вскинул голову и крикнул, оглушив всех властным громовым раскатом голоса:

– Не смей! Меня не спасешь, а сам погибнешь!

Конюх, не сводя с него взгляда, в котором читались бессилие и гнев, опустил топор и спрятал за спиной от глаз ратников, завертевших головами по сторонам. Не найдя того, кто пытался им угрожать, ратники привели Робина в амбар, где хранилось зерно. Они могли бы отвести его в подземелья, но, не зная Веардруна так, как знал его молодой граф и уцелевшие обитатели замка, преданные Рочестерам до последнего вздоха, ратники благоразумно решили, что к амбару никто не подберется, оставшись не замеченным для караула.

Когда его втолкнули внутрь и захлопнули дверь, Робин, утратив последние силы, опустился на мешки с зерном. В амбаре было темно: неяркий зимний свет просачивался сквозь щели в дверях, солнце садилось. Проведя языком по сухим потрескавшимся губам и проглотив царапавший горло комок, Робин уронил голову и закрыл глаза.

Сколько времени прошло с тех пор, как Веардрун узнал о гибели Альрика Рочестера, а Робин – о том, что лишился отца и стал новым графом Хантингтоном? День, ночь и еще половина дня. Но Робину казалось, что минула целая вечность с той минуты, когда примчался Рэйф – один из ратников, сопровождавших отца в поездке в Лондон. Его лошадь, с которой слетали клочья пены, повалилась на землю, едва ступив под арку первых ворот. Почувствовав неладное, ратники, стоявшие в карауле, бросились к товарищу, но тот на все вопросы твердил одно: он должен немедленно увидеть лорда Робина. Когда Робин, поспешив на зов, пришел к воротам, Рэйф упал перед ним на колени, воскликнув:

– Мой лорд! – он осекся и поправил себя: – Ваша светлость, граф Роберт!

Услышав титул, с которым обращались к отцу, Робин замер от недоброго предчувствия.

– Где мой отец?! – спросил он, слыша за спиной взволнованное дыхание Эдрика.

Весть о приезде Рэйфа застала их в зале для ратных тренировок, где Робин с наставником отрабатывали сложные приемы владения мечом.

Лицо Рэйфа исказила судорога. По знаку Робина он поднялся с колен и протянул ему седельную сумку. Среди пергаментных свитков Робин нащупал что-то тяжелое и холодное и, потянув, вытащил массивную золотую цепь с гербом Рочестеров – нагрудную цепь главы рода и графа Хантингтона.

– Ваш отец, граф Альрик, убит, – сказал Рэйф.

Ратники, слуги, мастеровые – все, кто собрался у ворот, ахнули. Рэйфу не поверили, забросали вопросами, и только Робин молчал, не сводя с него неподвижного взгляда.

– Кто? – только и сказал он, когда к нему вернулась способность говорить.

– На нас напали из засады, – торопливо говорил Рэйф. – Большая часть сразу полегла под шквалом стрел, но графа мы уберегли, заслоняя собой. Потом из леса появились люди, вооруженные мечами, и набросились на тех, кто остался в живых. Битва была страшная, граф Роберт, но нападавших было много больше, чем нас. Против самого графа Альрика, когда его измотали пятеро, вышел человек в шлеме, скрывавшим лицо, и в доспехах, на которых не было герба. Пока они сражались, никто не посмел подступить к ним. Ваш отец… – Рэйф судорожно сглотнул слюну, – они буквально изрубили друг друга. Когда же оба повалились на землю, те, кто напал на нас, скрылись так же внезапно, как и появились. Граф Альрик был еще жив, когда я добрался до него. Он приказал мне не мешкая мчаться в Веардрун и предупредить вас об опасности, которая грозит и вам, и Веардруну. Он сказал, что тот, кто напал на нас, замыслил истребить и вас, ваша светлость. После этих слов он умер на моих руках.

– Граф Альрик умер, а ты остался жив?! – загрохотал негодующий голос Эдрика.

Отстранив Робина, Эдрик шагнул к Рэйфу и схватил его за плечо.

– Ты, конечно, позаботился о его погребении? – и, когда Рэйф молча опустил глаза, Эдрик пришел в еще большую ярость. – Трус! Ты допустил, чтобы твой лорд погиб, хотя должен был оберегать его! А потом оставил его на растерзание воронью и волкам? Как же ты осмелился после этого предстать перед графом Робертом?!

– Я выполнял приказ графа Альрика, – с трудом шевеля губами, ответил ратник, стремительно бледнея прямо на глазах. – А теперь, когда он исполнен, я…

Не договорив, он упал к ногам Эдрика. Робин бросился к его распростертому телу и, ножом вспоров сюрко, оттянул на груди кольчужную рубаху.

– О Бог ты мой! – воскликнул Эдрик, морщась от невольного сочувствия, – Напрасно я упрекал его!

Грудь и плечи Рэйфа были иссечены клинками, и только стремление исполнить приказ графа Альрика и преданность погибшему господину позволили ему добраться до Веардруна. Положив ладонь на грудь ратника, Робин не услышал биения сердца и медленно выпрямился. Все тут же смолкли, отдавая умершему последнюю дань уважения.

Потом бег времени ускорился до предела. Робин приказал поднять мост, всем перебраться из наружного двора во внутренний, закрыть и первые, и вторые ворота. В ушах стояло громкое испуганное мычание коров, которых пастухи поспешно сгоняли с лугов за крепостные стены. Было некогда горевать, некогда оплакивать утрату. Не мешкая он разослал гонцов к вассалам, требуя поспешить с оружием и дружинами на защиту Веардруна. Находившегося в замке гарнизона было достаточно, чтобы отбить нападение, если оно произойдет. Веардрун считался неприступным: построенный на скале, которая обрывалась в море, он мог подвергнуться штурму только со стороны ворот. Но лишние силы все равно не помешали бы.

Робин отдавал распоряжения, расставлял ратников и лучников на стенах, следил, чтобы под смоляными котлами разводили огонь, и его властный спокойный голос удерживал обитателей Веардруна от паники, в которую многие были готовы впасть, узнав о гибели графа Альрика. Все быстро привыкли обращаться к Робину с упоминанием графского титула, но сам он никак не мог поверить, что отец мертв. Ему страстно хотелось, чтобы все, что происходило в Веардруне, оказалось дурным наваждением, страшной ошибкой. А еще он отчаянно жаждал, чтобы рядом с ним в эти минуты был брат. Но путь до Локсли, куда уехал Вилл, занимал полтора дня, и Робин, дорожа каждым человеком в преддверии возможного штурма, не мог позволить себе роскошь послать за Виллом гонца.

Прошло несколько часов, и у стен Веардруна появились ратники. Они выстроились в ряды, за которыми трепетал на ветру стяг с гербом Ноттингемшира. Заметив этот герб, Робин начал догадываться, чьих рук дело смерть его отца, если граф Альрик все же убит, во что его сын никак не мог поверить.

Между графом Хантингтоном и шерифом Ноттингемшира давно зародилась глухая вражда. Не однажды граф Альрик требовал от сэра Рейнолда пересмотра решений, вынесенных шерифом не в пользу лордов, которые не отличались ни могуществом, ни знатностью и в большинстве своем принадлежали к саксонским родам. Согласно этим решениям земли лордов переходили к шерифу, а тот старался удержать их за собой либо передать тому, кто был ему верен. Только настойчивость, а иной раз и прямые угрозы графа Альрика заставляли сэра Рейнолда признавать допущенную несправедливость и возвращать имущество законным владельцам. Последние пару лет в Средних землях, заводя разговоры о справедливости, неизменно упоминали имя графа Хантингтона, а имя шерифа Ноттингемшира служило примером алчности и предвзятости. Сэр Рейнолд стал напоминать затравленную лису, которая забилась в нору и притаилась, не осмеливаясь высунуть нос.

И вот что-то изменилось, позволив сэру Рейнолду поквитаться с могущественным недругом. Но имя Рочестеров было известно всему королевству и далеко за его пределами. Рочестеры были крепко связаны родственными узами со многими знатными семьями как на острове, так и на континенте. Один из самых знатных, богатых, славных родов! Граф Альрик неизменно оставался в милости у короля Генриха, и Робин не мог понять оснований, на которых сэр Рейнолд – если это именно он замыслил убийство графа Альрика – рассчитывал остаться безнаказанным.

Отчасти дело прояснил сам сэр Рейнолд, явившись к воротам Веардруна парламентером. Он потребовал от Робина незамедлительно сдать замок, а самому последовать за шерифом в Ноттингем. Робин в ответ осведомился, на чем основаны требования сэра Рейнолда.

– Воля короля Генриха! – напыщенно ответил тот.

Если он думал, что такой ответ произведет на Робина должное впечатление, то заблуждался. Ни на мгновение не утратив самообладания, Робин в свой черед потребовал предъявить королевский приказ о сдаче Веардруна шерифу Ноттингемшира. Его слова, сказанные властным и невозмутимым тоном, привели сэра Рейнолда в неистовство, и Робин решил, что шериф действует по собственному разумению. Оказывается, он ошибся, и воля короля все-таки существовала, пусть не запечатленная чернилами на пергаменте.

Сэр Рейнолд отступил от ворот ни с чем, и через час его ратники пошли на штурм Веардруна. Ни Робин, ни Эдрик, не отходивший ни на шаг от молодого графа, не восприняли попытку штурмовать Веардрун всерьез. Некоторые вассалы успели прибыть до подхода ноттингемских ратников, другие нет. Робин надеялся на помощь тех, кто отстал: можно было ударить в тыл ратникам шерифа, одновременно атаковав их из замка. Но больше никто не пришел. Были ли перехвачены гонцы или вассалы еще торопились к Веардруну, Робин не знал, но продолжал надеяться.

Ратники шерифа штурмовали Веардрун до глубокой ночи, и Робин не покидал стен, командуя защитниками замка. На атакующих обрушивались стрелы, лились потоки кипящей смолы, и они были вынуждены отступить, дав передышку и себе, и защитникам замка. Сам Робин потерял несколько человек и получил в плечо стрелу ноттингемского лучника.

– Ваша светлость, как вы можете так рисковать?! – взревел Эдрик, когда Робин отшатнулся от бойницы и схватился за пробитое плечо. – Почему вы без кольчуги?!

Подозвав к себе двух ратников, он толкнул к ним Робина и приказал безоговорочным тоном:

– Проследите, чтобы его светлость перевязали, а потом облачите в кольчугу до колен! Только так, граф Робин!

Догадавшись, что лучники сэра Рейнолда намеренно ищут в прицел молодого графа, Эдрик, когда Робин после перевязки и в полном ратном облачении вернулся на стены, старался предупредить каждое его появление возле бойниц.

Робин не питал ложных надежд на то, что сэр Рейнолд сдаст позиции и отступит от Веардруна. Однако то, что в полдень ратники шерифа пошли на новый приступ, его удивило и насторожило. Шериф был подлым и алчным, но никак не глупцом или невеждой в ратном деле. Сомнения Робина разрешились, когда он увидел со стены, как подъемный мост начал опускаться. Вопль возмущения вырвался у защитников Веардруна. Неотступно сопровождаемый Эдриком, Робин бросился вниз, к первым воротам.

Там вповалку лежали тела ратников с единорогом на гербе, а один из вассалов Рочестеров, сэр Эльфрид, под прикрытием собственных ратников открывал ворота осаждавшим. Не помня себя от ярости, Робин выхватил меч. Опередив его, Эдрик разогнал ратников, оттащил сэра Эльфрида от ворот и швырнул его под ноги Робину.

– Как ты посмел, предатель?! – задыхаясь от гнева, крикнул Робин.

Опущенный мост и наполовину открытые ворота, которые под командованием Эдрика безуспешно пытались закрыть, означали неизбежное падение Веардруна. Подтверждая мысли Робина, в ворота забили осадные орудия. Сэр Эльфрид, старше Робина втрое, стоял на коленях, но, прикрыв глаза от страха, нашел в себе силы крикнуть:

– Предатель не я! Это вы и ваш отец предали короля, а я не служу изменникам короны!

Робин изо всех сил опустил меч и косым ударом рассек грудь неверного вассала. Со стены над воротами опрокинулись новые чаны со смолой, обрушился поток стрел, обмотанных горящей паклей, но все это уже не могло остановить ратников, штурмовавших Веардрун. Теперь, когда они смогли подобраться вплотную к стенам, потери защитников замка возросли: стрелы ноттингемских лучников косили ряды ратников Веардруна.

Наружные ворота не устояли, бой завязался между стенами и перешел во внутренний двор, когда пали вторые ворота. Робину казалось, что он заговорен от ударов мечей: с таким неистовством он громил ноттингемских ратников, почти не получая ответных ударов. Сейчас он понимал, что хранившим его божеством был Эдрик, который погиб, приняв на себя удар, предназначенный Робину.

Он опомнился, когда заметил, что остался один среди окруживших его врагов, но и тогда не опустил меч, не стал сдаваться, о чем ему кричали со всех сторон. Он помнил науку отца и Эдрика: гибель в бою предпочтительнее плена. Но Робин был нужен шерифу живым, и его сумели обезоружить и связать. Теперь-то он знал, для чего понадобился сэру Рейнолду.

Вилл пока в безопасности. О Локсли мало кто слышал, и, конечно, не сэр Рейнолд. Но только пока. А потом Вилл неизбежно узнает о гибели отца и бросится в Веардрун – в этом Робин не сомневался. И все же время оставалось. А вот как быть с сестрой? Перед последним штурмом Веардруна он отвел Клэр и ее подружку, дочь Эдрика, в тайные покои. Где находится дверь этих покоев и как она открывается, знали только отец, Эдрик, Вилл и сам Робин. Сколько девочки смогут пробыть взаперти, почти в полной темноте, не обезумев от страха, а потом – не умерев от голода и жажды? Их можно и нужно спасти, открыв шерифу их убежище, тем более что тот имел на Клэренс иные планы и не собирался убивать, как Робина или Вилла. Можно, но сердце Робина яростно протестовало против такого решения: это все равно что вручить беззащитных овечек голодному волку и верить, что они будут в безопасности.

Он потерял счет времени, то приходя в себя, то вновь погружаясь в тяжелое забытье. Раненое плечо ломило от боли, горло пылало огнем, требуя хотя бы глотка воды, и когда на губы внезапно упали прохладные капли, Робин подумал, что у него начался бред. С трудом открыв глаза, он увидел Гиту – молодую женщину лет двадцати, одну из служанок Веардруна. Опустившись возле Робина на колени, она с усилием приподняла его голову и приставила к губам кружку с водой.

– Как ты здесь очутилась?! – хрипло спросил Робин, жадно глотая воду и чувствуя, как вместе с живительной влагой возвращаются силы.

– Уговорила караульных пустить, – улыбнулась Гита и ласково провела ладонью по щеке Робина. – Снимать с вас веревки и перевязывать запретили, но напоить позволили.

– И как тебе удалось их уговорить? – настороженно спросил Робин. Заметив соломинки в растрепанных волосах Гиты и не затянутую на груди шнуровку платья, он догадался сам и шумно вздохнул: – Право же, Гита!

– Глупости, мой лорд! – ворчливо ответила она, вновь наливая воду из кувшина и поднося полную кружку Робину. – Тоже мне богатство! Зато к вам пустили. Но, скажу я вам, – по ее губам пробежала пренебрежительная усмешка, и Гита понизила голос до шепота, – пусть им удалось захватить Веардрун с помощью поганого сэра Эльфрида, а как мужчина никто из них не стоит и мизинца ни вашей светлости, ни лорда Уильяма!

Как ни тяжело было на душе у Робина, услышав признание Гиты, он расхохотался.

– Гита, ты что, умудрялась оказывать расположение и мне, и Виллу?!

– Да, мой лорд! – улыбнулась Гита, довольная, что ее граф вновь стал походить на самого себя искрящейся синью глаз и лукавой улыбкой, заигравшей в уголках рта. – Скажу больше: с тех пор как вы, а потом и лорд Уильям обратили на меня благосклонные взгляды, я думать забыла о прочих мужчинах в Веардруне. Вот только так и не успела решить, кто же из вас лучше!

– А различие есть? – фыркнул Робин, расплескав воду.

– Конечно, – подхватила Гита, лишь бы он продолжал улыбаться. – Оно уже в том, как вы приглашаете провести с вами ночь. Вы, например, обнимаете за стан, целуете в висок и смотрите таким веселым и вопросительным взглядом, что вам невозможно отказать. А лорд Уильям идет мимо, вдруг останавливается и, не повернув головы, молча протягивает руку, ждет, пока я не вложу в нее свою, и лишь потом удостаивает взглядом и ласково усмехается.

Робин окончательно развеселился и, подтянувшись на локтях, сел, привалившись спиной к сложенным мешкам.

– Лорд Робин, могу я хоть чем-то помочь вам? – совсем тихо спросила Гита, низко пригнувшись к нему. – Я все сделаю для вас. Скажите только словечко!

Попросить развязать ему руки? А что потом? Раненый и безоружный, он недалеко уйдет от амбара, а Гиту убьют. Открыть ей убежище сестры? Если не сумеет вывести девочку из замка, то хотя бы принесет еду и воду. Но ее могут выследить. Лучше всего отправить Гиту к Виллу, с предупреждением и близко не подходить к Веардруну. Но тогда придется сказать ей, где Вилл. А если ее подвергнут пыткам? В себе Робин был уверен, но только в себе. Все эти мысли вихрем пронеслись в его голове, и он, улыбнувшись Гите, чуть слышно сказал:

– Ты уже помогла мне. Ни о чем большем я просить тебя не могу и не стану.

Она хотела возразить, но в это мгновение дверь амбара открылась и на пороге замаячил темный силуэт ноттингемского ратника.

– Хватит, женщина! Сколько он может пить? Идем, еще нашлись охотники повалять тебя на соломе.

Лицо Гиты приняло гневное и обреченное выражение, Робин скрипнул зубами, жалея Гиту и не зная, как ей помочь.

– Идем же! – настойчиво повторил ратник, помня приказ шерифа и не сходя с порога.

Робин тоже вспомнил о нем и, усмехнувшись, громко сказал:

– Останься. Они не смогут забрать тебя отсюда, не нарушив приказ своего господина.

Гита с надеждой посмотрела на Робина и, заметив насмешливую уверенность в его глазах, осталась сидеть возле Робина. Но и ратник не оказался простаком.

– Приказы исполняются ровно так, как даются. Караульным сюда входить нельзя, а тем, кто сейчас не в карауле, кто запретит? Сэр Рейнолд спит. Так что выбирай, женщина. Моим товарищам все равно, где развлекаться с тобой: на сеновале или здесь, на глазах у твоего графа.

– Нет, такому позору не бывать! – решительно воскликнула Гита.

Она хотела поцеловать Робина на прощание, но посчитала свои губы оскверненными ноттингемскими ратниками и осенила Робина крестным знамением.

– Я буду неустанно молиться за вас, мой лорд! – сказала она, поднимаясь с колен.

– Ночью ты едва ли найдешь время для благочестия и молитв, – хмыкнул ратник, крепко ухватив ее за руку и выводя из амбара. – А завтра днем хоть лоб разбей за упокой души своего графа.

Дверь закрылась, и Робин вновь остался один. Боль и усталость навалились на него с новой силой, потом к ним прибавилась и естественная потребность. Понимая, что иначе утром он опозорится перед шерифом, доставив тому удовольствие, Робин, стиснув зубы и приказав себе не обращать внимания на дергающую боль в простреленном плече, смог извернуться так, чтобы связанные в кистях руки оказались не за спиной, а спереди. Справив нужду, он уже не завалился на мешки, а сел прямо и принялся дергать зубами узел на веревках, которыми были скручены запястья. Медленно, но узел начал поддаваться. Однако Робину удалось только чуть-чуть ослабить веревки, как дверь распахнулась и в амбар хлынул поток утреннего света.

– Ты посмотри на него! – едва ли не с восхищением воскликнул сэр Рейнолд, бросив на пленника быстрый внимательный взгляд. – Почти сумел освободиться! Еще час, и я бы не дал ломаного пенни за всех, кто его сторожил! Вот это дух, вот это воля! Вы неукротимы, ваша светлость. Сожалею, что помешал вам, но пора вернуться к делам.

Он пропустил мимо себя ратников, которые рывком подняли Робина на ноги и вывели из амбара. Отвыкшие за ночь от света глаза на миг ослепли. Шериф тем временем огляделся по сторонам и указал на конюшню.

– Ведите его туда!

Когда они вошли в конюшню, шериф приказал стащить с Робина накидку ратника, кольчугу и рубашку под ней, и Робин остался только в штанах, заправленных в высокие сапоги. Исполняя приказ шерифа, ратники подтащили его к одному из столбов, подпиравших крышу, и привязали так, что он едва мог пошевелиться. Заметив на его плече повязку, сэр Рейнолд недовольно поморщился.

– Я же сказал: снять с него все до пояса!

Достав нож, он сам взрезал повязку и с силой рванул, содрав вместе с узкой полосой полотна корку засохшей крови. Робин не удержал короткого крика, но тут же опомнился и крепко стиснул зубы, пытаясь унять дыхание. На лбу бисером высыпал пот.

– Скверная рана! – протянул шериф. – Сейчас мы ее подлечим, а вы тем временем подумаете над моим вчерашним предложением. Раздуйте в горне угли и найдите мне какое-нибудь железо!

Стараниями ратников в переносном горне, который в конюшне использовали для ковки лошадей, заалели угли, в них сунули железные щипцы – ими коваль после подгонки доставал подкову, чтобы охладить в бочке с водой. Когда кончики щипцов накалились, сэр Рейнолд извлек их из горна и, помахав вначале перед лицом Робина, прижал раскаленный край к ране. По горлу Робина прокатился полурык-полустон, но от нового крика он удержался. Глядя в его резко побледневшее лицо, сэр Рейнолд уважительно хмыкнул.

– Поражен вашей выдержкой, граф Роберт! Но эта боль – пустяки в сравнении с той, что вас ждет, – отняв щипцы от плеча Робина, он отшвырнул их прочь и, глядя в его потемневшие глаза, отчетливо произнес: – Сестра и брат, граф Роберт! Где они?

Робин молчал. Глубоко вздохнув, шериф провел пальцем по его торсу от грудины до паха.

– Смотри, упрямец: здесь палач сделает надрез. Нож не заденет сердце, но прочие внутренности вывалятся наружу прямо на твоих глазах. Сизые, источающие пар и зловоние, – ведь все люди устроены одинаково. Ты можешь сказать мне, что даже вид твоих кишок не заставит тебя говорить. Но, как я знаю, ты причуды ради учился медицине, граф Роберт. Раз так, ты знаешь, что тебе предстоит испытать и сколько продлятся твои мучения. Ты все равно откроешь мне, где скрываются брат и сестра, только ради того чтобы палач перерезал тебе горло, избавив от страданий. Может быть, не станем прибегать к подобному допросу и ты сейчас все расскажешь мне?

Вопросительно выгнув бровь, сэр Рейнолд посмотрел на Робина, но тот лишь сильнее закусил губы.

– Вот ведь волчонок! – рассмеялся шериф. – Ну, как знаешь. Хотел пожалеть тебя, а ты сам нарываешься на мучительную смерть.

Повернувшись к ратникам, он указал им на пленника.

– Охраняйте его, а я пришлю палача. Вопросы, на которые граф Роберт должен ответить, вы слышали. Пока он не даст ответ, пусть палач хоть ремни режет из его кожи, но я должен узнать то, о чем спрашивал. Поняли?

Ратники ответили стройным гулом. Не удостоив Робина больше ни взглядом, ни словом, сэр Рейнолд покинул конюшню. Один из ратников подошел к Робину, проверил надежность веревок, которыми тот был прикручен к столбу, и, одобрительно кивнув, вернулся к товарищам. Ратники устроились у входа в конюшню, растрепав по полу несколько охапок сена и завалившись на него. Сложив рядом оружие и щиты, они пили вино, передавая флягу по кругу.

Вспоминая все, чем грозил шериф, Робин напряженно раздумывал, на сколько его хватит. Боль будет адская, но чем она сильнее, тем быстрее отключится сознание. Однако и тело у него закаленное, приученное терпеть боль. Смог же он сражаться и крепко держать меч, и не один, а сразу два, не обращая внимания на рану в плече. Это потом она напомнила о себе, а в сражении он и думать о ней забыл. Вот когда впору пожалеть о беспощадной к воспитанникам ратной науке Эдрика!

В дверном проеме показался человек, лицо которого было закрыто полотняным колпаком-маской по заведенному обычаю заплечных дел мастеров. Его руки бугрились мускулами, а голый торс был испещрен шрамами. Палач больше походил на ратника, да и на поясе у него был меч.

– Пьете вино, а горн почти затух?! – рыкнул он.

Услышав этот голос, Робин вздрогнул и бросил внимательный взгляд на палача. Слишком часто он слышал подобный рык, и не в последнюю очередь в свой адрес, когда, по разумению наставника, не проявлял должного усердия на тренировке. Палач тоже бросил быстрый взгляд в сторону Робина, и тот с трудом подавил радостный возглас, увидев в прорези маски знакомые суровые голубые глаза. Значит, Эдрик не погиб, как думал Робин.

Переодетый палачом Эдрик тем временем продолжал распекать ноттингемских ратников.

– Что развалились, как свиньи? Поднимайтесь, поможете мне!

Ратники ответили презрительными смешками: палачей не жаловал и не уважал никто.

– Мы за тебя твою работу делать не нанимались. Наша забота – передать лорду шерифу то, что скажет твой подопечный. А уж как ты добьешься от него нужных ответов – твое дело!

– На какие вопросы он должен ответить?

– Открыть, где укрываются его брат-бастард и сестра.

– Всего-то? – усмехнулся Эдрик и, выхватив меч, сделал несколько резких скользящих движений и убрал его обратно в ножны.

На полу осталась лежать груда окровавленных тел. Не мешкая Эдрик подскочил к Робину и ножом перерезал веревки. Робин попытался устоять на ногах, но стал оседать на пол. Эдрик подхватил его, и Робин улыбнулся:

– Ты жив! А я думал, что ты погиб!

– Со мной все в порядке, – ответил Эдрик, и его голос смягчился. – Держись, мой мальчик! Ты больше не один, я с тобой. Сейчас мы выберемся из замка, и шериф останется с носом.

– Клэр! – выдохнул Робин.

– Я о ней уже позаботился, – ответил Эдрик и одним мощным усилием вскинул Робина на плечо.

Робин хотел спросить, как Эдрик мыслит покинуть Веардрун, кишащий ратниками шерифа, но не успел, потеряв сознание.

****

Он пришел в себя, почувствовав на лице брызги воды и прикосновение к щекам маленьких теплых ладошек.

– Робин! Робин! – услышал он тонкий голосок, перемежавшийся всхлипыванием. – Ты умер?!

– Нет, леди Клэр, – раздался следом голос Эдрика, – ваш брат жив, но ему нелегко пришлось.

Робин открыл глаза и приподнялся на локте. Он обнаружил, что лежит на плаще, расстеленном на земле, а вокруг высится густой лес. Судя по всему, он долго пребывал без сознания: леса начинались на довольно большом удалении от Веардруна. Клэренс с радостным визгом бросилась Робину на шею, но Эдрик успел перехватить девочку.

– Пусти меня! Как ты смеешь?! – возмутилась она, выбиваясь из рук Эдрика.

– Леди Клэр, – строго сказал Эдрик, – граф Робин ранен. Едва ли ему станет лучше, если вы невзначай заденете рану.

Вняв его словам, Клэренс притихла и села на траву рядом с Робином. Не удержавшись, она завладела рукой брата и принялась гладить ее ладонями. Робин бросил взгляд по сторонам. Эдрик нашел его в Веардруне утром, а сейчас уже смеркалось.

– Да, милорд, – вздохнул Эдрик, заметив в глазах Робина удивление, – я уже начал беспокоиться за вас: вы долго не могли очнуться. Клятые псы шерифа Ноттингемшира, видно, старались, когда вас били!

Наградив сэра Рейнолда и его ратников еще несколькими бранными словами, Эдрик принялся неумело перевязывать Робину плечо.

– Вот зачем вы тогда сунулись к бойнице? Не воспалилась бы теперь! – бормотал он.

– Благодаря заботе сэра Рейнолда не воспалится, – усмехнулся Робин. – Оказывается, он мнит себя не только властителем Средних земель, но и лучшим лекарем королевства.

– Вижу, вы приходите в себя! – ухмыльнулся Эдрик.

Робин с наслаждением вдохнул свежий лесной воздух и устало прикрыл глаза.

– Я уже оплакал тебя, мой добрый наставник! – тихо сказал он, положив ладонь на руку Эдрика.

– Значит, горевали от души, раз назвали добрым! – хмыкнул Эдрик, ответив дружеским пожатием, но не сдержал сердечного порыва и обнял Робина. – Ох, милорд, я и сам думал, что открою глаза в мире ином! Но нет! Ночью очнулся и с трудом сообразил, кто я и где нахожусь. Оказалось, меня бросили к убитым ратникам Веардруна. Я чуть не задохнулся, пока выбирался из-под груды тел! Но выбрался, а потом позаимствовал одежду и доспехи у одного из ратников шерифа Ноттингемшира, будь он проклят во веки веков, и отправился вас искать. Сначала искал в графском доме, едва не угодил прямо к шерифу, который занял покои вашего отца. Ох и разозлили же вы его, лорд Робин! Он метался по комнатам, как пес на цепи, и иначе как дерзким щенком, вас не называл!

Робин вспомнил разговор с шерифом в главной зале Веардруна и расхохотался. Эдрик, радуясь, что к Робину вернулось обычное расположение духа – легкое, веселое, чаровавшее всех, кто его знал, – потрепал его по здоровому плечу.

– Но когда я услышал, что он собирается сотворить с вами поутру, мне стало не по себе. К счастью, во дворе я наткнулся на эту потаскушку – Гиту, и она рассказала, где вас держат под замком.

– Не называй ее так, – отозвался Робин.

– А как мне ее называть?! – рассердился Эдрик. – Мало того что она переспала с добрым десятком ратников Веардруна за годы, что я ее знал, так ей и ноттингемские псы сгодились!

– Она сделала это только ради того, чтобы ее пустили напоить меня водой, – тихо ответил Робин.

– Вот как? – хмыкнул Эдрик и, помедлив, признал: – Тогда я погорячился. Вообще-то она сильно помогла мне потом. А ночью я сразу попытался пробраться в амбар, где вас заперли, но едва сам не угодил к вам в компанию.

Закончив перевязывать Робина, Эдрик принес ему одежду и, пока тот одевался, продолжил рассказ.

– Когда я понял, что из амбара мне вас не увести, то решил вначале заняться вашей сестрой и отправился в тайные покои, где ее оставили на время осады. Вовремя же я пришел! Леди Клэр заходилась таким ревом, что ее платье промокло от слез!

– И ничуть я не плакала, – насупившись, встряла Клэренс. – Это Тиль ревела, а я ее обнимала и успокаивала, вот и промокла от ее слез!

Из-за груды сваленных на землю вьючных тюков показалась еще одна светловолосая голова и пара голубых глаз – таких же, как у Эдрика.

– Но это же неправда, леди Клэр! – прозвенел негодующий голосок. – Я ни разу не заплакала!

Эдрик властно повел ладонью в сторону дочери, и голосок немедленно смолк.

– Идите ко мне, обе! – улыбнулся Робин, застегивая пояс поверх куртки.

Клэренс и Тиль радостно бросились к нему с обеих сторон невзирая на суровые окрики Эдрика. Робин смеясь обнял девочек, которые тут же прильнули к нему, и ласково подергал за косички.

– Бедные мои! – выдохнул он, целую каждую в затылок. – Как же вы пробыли столько времени в одиночестве и ни разу не заплакали?

– Плакали – не то слово! – фыркнул Эдрик. – Когда я пришел за ними, то испугался, что они своим ревом перебудят всех ратников шерифа, будь он неладен! Я вынес их из Веардруна, укрыл в прибрежных скалах и велел сидеть тихо, пока я схожу за вами.

Робин подивился силе духа Эдрика, который после тяжкого боя и оглушившего его удара мечом провел на ногах бессонную ночь и едва ли спал хотя бы минуту днем, стараясь увезти детей графа Альрика и собственную дочь как можно дальше от Веардруна. Заметив в глазах Робина откровенное восхищение, Эдрик довольно улыбнулся в усы.

– Все было не так сложно, милорд. Гита подсыпала в бочки с вином сонный порошок. Потом я нашел Вульфгара, который сказал, что вас сволокли на конюшню, подслушал ваш разговор с сэром Рейнолдом и как он послал за палачом. Подстеречь палача и заставить его поделиться одеждой было делом нескольких минут. Остальное вы видели сами.

– А выбраться из Веардруна, да еще взяв с собой столько лошадей? – спросил Робин.

Эдрик глубоко вздохнул.

– Сэр Рейнолд допустил ошибку. Ему надо было запереть всех, кто уцелел при защите замка. Но он не опасался челяди, а зря. Слуги и служанки, конюхи, пастухи, пекари, мастеровые – все преданы вам до последнего вздоха. Они-то и помогли мне выбраться вместе с вами из Веардруна, да так, чтобы мы не терпели недостатка ни в лошадях, ни в припасах. Лишь бы помочь вам, граф Робин!

Эдрик принялся разводить костер. С наступлением сумерек ощутимо похолодало.

– Робин! – раздался полный тревоги голосок Клэренс, – почему сэр Эдрик называет тебя графом? Разве наш отец и вправду убит?

Робин заглянул в доверчивые, широко распахнутые глаза сестры, прижался лбом к ее лбу, обрамленному белокурыми кудряшками, и ничего не ответил. Клэренс всхлипнула. Робин сжал ее хрупкие плечи и негромко сказал:

– Так или иначе, Клэр, родители однажды уходят. Ведь и матушка когда-то покинула нас, хотя мы очень любили ее!

– Матушку я не помню, – всхлипывая, возразила Клэренс. – А вот отец!..

Эдрик, поглядывая в сторону брата и сестры, тесно прильнувших друг к другу, тяжело вздохнул. Он сам страдал при мысли о гибели графа Альрика, которого любил, как родного брата. Но как бы ни было ему горько, Эдрик не мог не признать, что не ожидал от Робина такой силы духа, выдержки и самообладания, как в последние два дня. Отражение атак на Веардрун, плен, рана – молодой лорд держался с таким мужеством, которого едва ли возможно было ожидать от юноши в возрасте Робина. Граф Альрик мог бы гордиться своим наследником. Да он всегда и гордился им, как гордился воспитанником сам Эдрик.

– Давайте поужинаем! – как можно веселее предложил он. – У меня тут есть кое-что!

Он достал из вьюка небольшой сверток. Развернув льняную салфетку, Эдрик разложил на ней хлеб, холодное мясо, ломти мягкого сыра и сходил за водой к роднику, журчавшему неподалеку. Вино он решил беречь. Робин, не ощущавший голода, наконец-то вспомнил, что у него с прошлого утра не было во рту ни крошки. Клэренс поторопилась набить рот сыром. Тиль скромно потянула с салфетки ломтик копченого мяса. Бросив взгляд в сторону других седельных вьюков, Робин посмотрел на Эдрика и вопросительно надломил бровь.

– Деньги, фамильные драгоценности Рочестеров, документы – те, что привез с собой Рэйф, и те, что хранились в тайнике графа Альрика, – пояснил Эдрик. – Еще запас одежды, еды и оружие.

Робин не нашел что сказать в ответ. Эдрик и вправду провел очень деятельную и беспокойную ночь!

– Как ты думаешь, мы могли удержать Веардрун после того, как открылись первые ворота? – задумчиво спросил Робин, решая в уме тактическую задачу.

– Нет, – уверенно заявил Эдрик.

– Могли! – с усмешкой протянул Робин. – Но не удержали. Почему в какой-то момент с внутренней стены перестали стрелять и лить смолу?

– Перестали, когда ворота пали и бой завязался между наружной и внутренней стенами, – ответил Эдрик. – На чьи головы защитники второго кольца стен лили бы смолу и в кого бы стреляли? В соратников с первой стены, вступивших в сражение во внешнем дворе? В меня или в вас?

Взвесив в уме то, что сказал Эдрик, Робин прикусил губу и с досадой стукнул кулаком себя по колену.

– Я допустил ошибку.

– В чем она заключалась? – поинтересовался Эдрик, внимательно глядя на Робина.

– При первом же ударе осадных орудий в ворота следовало подать сигнал отступления защитникам наружной стены, – бесстрастно ответил Робин.

Эдрика не обманул его тон. Эдрик гордился первым военным опытом своего лорда и воспитанника, помня, как за немыслимо короткое время тот наладил оборону Веардруна и поднял боевой дух защитников. Робин оценивал свои действия исключительно по результату: Веардрун пал, а значит, он потерпел поражение. Чтобы отвлечь его от подобных мыслей, Эдрик проворчал:

– Вы совершили две ошибки, милорд, но другие, не ту, в которой себя упрекнули. Во-первых, высунулись в бойницу и стали мишенью для лучника. Во-вторых, поддались гневу и бросились к воротам. Неужели без вас не сумели бы покарать предателя? Что до призыва к ратникам с наружной стены отступить за внутреннюю стену… Нет, милорд, тут я с вами не согласен. Вторую стену удерживать много труднее, чем первую!

– Сохранив большую часть гарнизона, мы бы ее удержали, – отозвался Робин, – вынудив сэра Рейнолда перейти от штурма стены к осаде.

– Чем это лучше?

– Ты прекрасно знаешь, что осада требует времени и припасов. Бросать людей на стены проще, чем поддерживать среди них дисциплину, когда они изнывают от безделья, томясь в ожидании.

– Ваша светлость, если шериф исполнял волю короля, то осада стала бы затяжной и продолжалась до тех пор, пока все, кто остался в Веардруне, не умерли бы от голода, – возразил Эдрик.

– И все же не думаю, что сэр Рейнолд продержался бы дольше нашего! А так я потерял и Веардрун, и всех ратников, кроме тебя, – прежним тоном ответил Робин, но Эдрик услышал в его голосе беспощадное осуждение себя самого.

Наклонившись к Робину, он накрыл ладонью его руку и проникновенно сказал:

– Мой лорд, вы сделали все, что могли. Вам не в чем себя упрекнуть. Как только стараниями предателя опустился мост и открылись первые ворота, Веардрун был обречен. Утешьтесь тем, что сотни мирных обитателей замка остались живы. Уверен, что и ратники погибли не все. Вот меня, к примеру, тоже приняли за мертвого, но я жив, и на мне не царапины! Не сомневаюсь, что многие не убиты, а ранены. Им помогут люди из челяди, спрячут и вылечат. Вы еще соберете их под свой штандарт с белым единорогом на лазурном поле! Больше мне нечего добавить.

Встретившись с Эдриком взглядом и прочитав в его глазах непоколебимую веру в сказанное, Робин улыбнулся и благодарно сжал руку наставника.

– А где лорд Вилл? – вдруг осведомилась Тиль и повертела головой по сторонам, словно ожидала найти Вилла где-то поблизости.

– Не вспоминай это имя! – разъярился Эдрик, но сдержал гнев и взял дочь на колени. – Чтобы я больше не слышал его из твоих уст! И вправду, где был лорд Уильям, когда мы защищали Веардрун?

– Но лорд Вилл ни о чем не знал! – резонно возразила Тиль. – Будь он рядом с графом Робином, то и он защищал бы Веардрун.

– Но его не было рядом! – рыкнул Эдрик. – Он предпочел сбежать и остаться в стороне, что очень присуще лорду Виллу!

– Эдрик! – голос Робина прозвенел натянутой струной. – Ты говоришь о моем брате.

Эдрик шумно выдохнул и взял себя в руки.

– Простите, ваша светлость, – примирительно пробурчал он. – Но когда я вспоминаю, в каком тоне он разговаривал с графом Альриком!..

– А я люблю лорда Вилла! – заявила Тиль, поблескивая голубыми глазами.

Эдрик негодующе фыркнул, но поймал быстрый взгляд Робина и промолчал.

– Я знаю, малышка Тиль, – ласково сказал Робин. – Отец даже подумывал, не обручить ли вас.

– Правда?! – глаза Тиль вспыхнули безудержной радостью. – И что же решил граф Альрик?

Робин хотел сказать, что отец говорил об обручении Вилла и Тиль в шутку, заметив откровенное обожание Вилла дочерью Эдрика. Ну о какой помолвке граф Альрик думал бы всерьез, если Вилл старше Тиль почти на тринадцать лет? Но глядя в широко распахнутые, полные восторженного ожидания глаза девочки, Робин понял, что подобный ответ уязвит маленькую Тиль в самое сердце. Пожалев ее чувства, он предпочел отговориться.

– Ничего не решил, Тиль. Ведь чтобы решать, наш с Виллом отец должен был поговорить с твоим отцом.

– Граф Альрик не успел поговорить с моим отцом! – огорчилась Тиль, сделав из слов Робина собственный, более благоприятный для себя вывод.

Эдрик счел нужным вмешаться, чтобы мечтания не унесли Тиль невесть куда, и заявил:

– Вы – новый граф Хантингтон, а отец Тиль перед вами. Так вот: никогда, ни при каких условиях я не соглашусь на это обручение. Я знаю, лорд Робин, вы любите брата, хотя он не стоит вашей любви. Пусть так думаю я один…

– Нет! – раздался в ответ гордый голос Клэренс. – Ты не одинок, сэр Эдрик. Я тоже не люблю Вилла. И если мой голос имеет для тебя значение, брат, прими его во внимание. От Вилла всегда были одни беды и неприятности. Я помню, как отец, когда Вилл покинул Веардрун, заперся в своих покоях почти на два дня. Он даже меня не пускал к себе!

Не сводя глаз с Робина, Клэренс с размаху шлепнула ладонью по широкой ладони Эдрика, которую он поднял ей навстречу. Взгляды брата и сестры скрестились, и Эдрик решил положить конец этому безмолвному поединку. Он устроил постель из густого лапника и отнес на нее обеих девочек. Не успели они укутаться в плащ, один на двоих, как уснули крепким сном. Вернувшись к костру, Эдрик достал флягу и подал Робину. Тот отпил из нее и поперхнулся: это было не вино, а обжигающая горло можжевеловая водка, которую Робину до сих пор не доводилось пробовать. Забрав флягу, Эдрик сделал несколько глотков и с довольным вздохом вытянулся поверх плаща, застилавшего лапник.

– До рассвета отдохнем, а утром тронемся в путь, – сказал он.

Ладонь Робина мягко, но настойчиво легла ему на плечо.

– Рэйф говорил, что отец погиб на дороге неподалеку от Рэтфорда, – тихо сказал Робин. – Я хочу достойно похоронить отца.

– Для этого я отправил туда Вульфгара. Он толковый малый, справится, – ответил Эдрик и, заметив, что Робин хочет возразить, непреклонным тоном сказал: – Ложитесь спать, лорд Робин, и постарайтесь уснуть. А то мне и завтра придется везти вас бесчувственным в седле. Невеселое занятие, замечу я вам!

Не вступая в спор, Робин перебрался на постель, приготовленную вездесущим Эдриком. Повалившись на пахучий лапник и укрывшись плащом с головой, он думал, что сразу уснет, но целительный сон все не шел и не шел. Сбоку сладко посапывали Клэренс и Тиль, Эдрик, прислонившись спиной к дереву, дремал вполглаза, не выпуская из рук обнаженный меч, и только Робин не смог уснуть. В какой-то момент он перестал противиться бессоннице, откинул с лица полу плаща и посмотрел на небо, ярко усыпанное звездами.

Теперь, когда угроза гибели отступила, а будущее представлялось неясным, сердце Робина исполнилось нестерпимо острой болью, едва он подумал об отце. В Веардруне ему было некогда предаваться горю: на молодого графа смотрели вассалы, ратники и слуги. Хотел он того или нет, но был обязан держаться. Сейчас же…

Робин вспоминал отца. Вспоминал таким, каким тот был, покидая Веардрун перед поездкой в Лондон. Граф Альрик подхватил Клэренс в объятия, подкинул ее так, что девочка завизжала от восторга, потом обернулся к нему. Сейчас Робин горячо жалел о том, что из юношеской гордости слишком быстро высвободился из объятий отца. Граф Альрик его не удерживал, помня себя в таком же возрасте, рассмеялся и потрепал сына по плечу.

– Будь молодцом! Веардрун остается на тебе. И береги Клэр. Я надеюсь вернуться до февраля, если на то будет соизволение короля Генриха. Эдрика я оставляю с тобой, – взяв поводья подведенного к нему коня, отец вполголоса добавил: – Постарайся уговорить Вилла вернуться, убеди его в том, что он такой же сын мне, как и ты. Черт бы побрал Эдрика! – в сердцах воскликнул граф Альрик, бросив недобрый взгляд на командира своих ратников и наставника обоих сыновей.

Сколько себя помнил Робин, отец был его кумиром. Он гордился тем, что само имя отца производило на всех волшебное действие. Все, кто знал графа Альрика, проникались достоинством, которое было изначально ему присуще. И вот отца больше нет.

Эдрик проснулся от звука приглушенных рыданий. Вскинув голову, он прежде всего бросил взгляд на Клэренс, но девочка сладко спала, обнявшись с Тиль. Тогда Эдрик поднялся и медленно подошел к Робину, закутавшемуся в плащ с головой. Опустившись рядом, Эдрик так ласково, как только умел, погладил его по вздрагивающим плечам. Почувствовав прикосновение наставника, Робин немедленно стих.

– Ничего, сынок, не стыдись! – сказал Эдрик, не снимая руки с его плеча. – Так тебе станет легче.

Робин рывком отбросил плащ с лица и перевернулся на спину, устремив невидящие, блестящие влагой глаза в звездное небо. Вполголоса, чтобы не потревожить сон девочек, он пересказал Эдрику разговор с шерифом Ноттингемшира. Эдрик долго молчал, обдумывая то, что услышал.

– Меня и Клэр станут искать, – тихо сказал Робин, думая вслух.

– Даже не сомневайтесь в этом! – угрюмо подтвердил Эдрик.

– И Вилла тоже.

– Вилл! – пренебрежительно фыркнул Эдрик, но, поймав предостерегающий взгляд Робина, заговорил абсолютно серьезно: – Да, ему, как и вам, грозит опасность, но о нем вспомнят только тогда, когда доберутся до вас, лорд Робин. Пока вы живы, лорд Вилл ни для кого не представляет угрозы. Вам не стоит так сильно беспокоиться о брате. Кто знает о маленьком селении среди лесов? Уж точно не сэр Рейнолд!

– Я поеду в Лондон, к королю, – не слушая Эдрика, продолжал Робин. – Я сделаю все, чтобы убедить Генриха, что и мой отец, и я, и мой брат пали жертвой гнусной клеветы.

– Нет, милорд! – неожиданно твердо перебил его Эдрик. – Вначале вам надо повидаться с кем-то из знатной родни, той, что вхожа в королевские покои. И вот тогда, узнав обо всем, вы и примете решение. До тех пор вам не следует торопиться в Лондон. Ну-ка, глотните и постарайтесь уснуть!

Эдрик вновь подал Робину флягу с можжевеловой водкой, и на этот раз крепкий напиток оказал на Робина то воздействие, которого Эдрик добивался…

На рассвете они позавтракали, не разводя костра. Эдрик оседлал лошадей и погрузил сумки на вьючную лошадь. Он подал сонную Клэренс Робину, усадил в свое седло не менее сонную дочь и засыпал костровище щедрыми горстями земли, после чего разбросал по опушке едкий перец, чтобы сбить со следа собак. Вскочив на коня, Эдрик сделал знак Робину, и всадники растворились в плотном белесом тумане зимнего утра.

Глава третья

Вернувшись с площади, Вилл, не медля ни секунды, вывел из конюшни жеребца и оседлал его. Потом стремительным шагом вошел в дом и, не отвечая на вопросы Элизабет, – мать оставалась в спальне, поднялся по лестнице в свою комнату. Спустился он облаченный в дорожный наряд, с мечом, убранным в ножны, с колчаном, полным стрел, и с луком в руке. Убирая лук в колчан, Вилл зашел в спальню матери.

Барбара лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене, ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Дотронувшись до ее руки, Вилл негромко сказал:

– Матушка, я уезжаю.

Немедленно забыв о своем горе, Барбара повернулась к сыну и впилась взглядом в мрачное, полное решимости лицо Вилла.

– Нет, Вилл! – задыхаясь, прошептала она. – Я просила тебя уехать, но теперь заклинаю: останься!

– Я не имею права, – жестко ответил Вилл. – Весть о гибели отца всеми толкуется однозначно. Но таких же сведений о гибели Робина нет. Я должен сам все узнать. Если Робину удалось спастись, я обязан помочь ему и ради него самого, и перед памятью отца. Это мой долг, мама. А еще есть Клэр. Что с ней – вообще покрыто туманом!

Барбара вскочила на колени и вцепилась в руки Вилла, силясь удержать сына.

– Мальчик мой, Вилл! Если то, что произошло, означает полное истребление Рочестеров, тебе грозит опасность! Останься, прошу тебя! Здесь тебя никто не отыщет!

– Меня никто не станет искать, – хмуро усмехнулся Вилл. – Бастард, кому я нужен?

– Ты ошибаешься! Бастард или законный сын, ты все равно Рочестер, а значит, будут искать и тебя!

– Меня не просто поймать, – ответил Вилл, мягко высвобождаясь из рук матери. – Лиззи побудет с тобой, пока я не вернусь или не дам знать о себе. Приглядишь за матушкой, Лиз?

Элизабет с готовностью кивнула.

– Не сомневайся во мне, Вилл! Делай, что считаешь должным. Только будь осторожен и береги себя!

Вилл, усмехнувшись, поцеловал мать в лоб, Элизабет – в губы и почти бегом вышел из дома.

– Вилл! – донеслось до него уже за порогом и, оглянувшись, он увидел тоненькую фигурку Элизабет, маячившую в дверном проеме.

Сейчас он услышал в собственном имени не только просьбу беречь себя, но и твердое нежелание жить без него. Последнее Виллу не понравилось. Он вернулся обратно, сжал в ладонях виски Элизабет и клятвенно пообещал:

– Мы обязательно увидимся! Со мной все обойдется. Только сбереги мою мать, будь с ней рядом!

Элизабет закивала, а Вилл направился к лошади, но на полпути вспомнил о земных материях и обернулся к девушке.

– Скажи родителям, что я щедро заплачу тебе, когда вернусь, за то, что ты присматривала за моей матерью.

– Вилл! – вновь вырвалось из самой глубины ее души, и в звуке своего имени он явственно услышал упрек, но не было времени разбираться, что хотела сказать Элизабет.

Поэтому он на миг задержался, подождал, пока она подбежит к нему и, крепко сжав ее руки, спросил:

– Ты моя, Лиз?

Не найдя слов для ответа, Элизабет кивнула, не сводя с Вилла глаз.

– Тогда верь в меня, помогай силой своего духа, и мне будет сопутствовать удача, со мной не случится никакой беды! – выдохнул Вилл, на краткое мгновение прижал ее руки к губам и вскочил на коня.

Элизабет распахнула ворота, и Вилл погнал жеребца галопом по сельской улице, потом по дороге. Элизабет провожала его взглядом, пока Вилл не скрылся из виду, и творила руками знаки, ограждающие в пути от бед, отводящие напасти. Этим знакам она выучилась у подруги Эллен. Зачем – она и сама не знала, но сейчас сердцем чувствовала, что наука пригодилась.

Вилл сделал остановку на первом встретившемся на дороге постоялом дворе. Не ради того чтобы дать лошади отдохнуть: жеребец застоялся за две недели и теперь с буйной радостью глотал милю за милей резвым галопом. Вилл хотел послушать, что говорят люди. Приняв от хозяина кружку эля, он сел за стол и, прихлебывая мелкими глотками эль, внимательно прислушивался к разговорам, стараясь не упустить ни слова. А разговоры, как он и ожидал, велись об одном: о гибели графа Альрика и разгроме всего рода Рочестеров.

– Теперь у сэра Рейнолда руки развязаны! Раньше граф Хантингтон мог вмешаться и окоротить шерифа Ноттингемшира, а нынче мы все в любой момент можем лишиться земли и дома. И что нам останется? Помирать с голоду или распрощаться со свободой и стать вилланами?

– Граф Альрик погиб, но ему наследовал сын – граф Роберт. Говорят, он весь в отца и такой же справедливый, каким был граф Альрик!

– А что, разве графу Роберту удалось спастись? Ведь резиденцию Рочестеров взяли штурмом.

Услышав имя брата, Вилл весь обратился в слух.

– Говорят, молодой граф погиб, защищая Веардрун. Его зарубили мечами, а тело сбросили со стены.

– Вот как? А я слышал другое! Будто бы ратникам шерифа удалось пленить его и сэр Рейнолд сам перерезал графу Роберту горло.

– Что так, что этак! Сначала убили отца, потом сына. Давайте выпьем в память о них!

Вилл сжал кулаки и стиснул зубы до скрежета. Не может быть! Он еще не смирился и с потерей отца, в душе надеясь, что глашатаи шерифа выдали желаемое за действительное. Но в смерть брата он попросту не мог поверить. Младший брат, всегда излучавший свет, такой жизнелюбивый, веселый, – невозможно было представить Робина мертвым. Вилл как наяву увидел озорной блеск его темно-синих глаз, улыбку, мгновенно появлявшуюся и исчезавшую в уголках подвижного рта, услышал его заразительный смех, голос. Нет, Робин не мог умереть! Ученик Эдрика, Вилл знал: брата нельзя одолеть в бою на мечах, тем более обезоружить, даже если Робин сражался один против нескольких противников. А вдруг это «несколько» означало десятки?

Вилл одним глотком допил эль и поднялся из-за стола. Он не верил в смерть Робина, а кроме того, оставалась сестра, о которой следует позаботиться. Он услышал все, что хотел, пора продолжить путь.

Пока он молча сидел за столом, на него никто не обратил внимания: новостей не рассказывает, в разговор не вступает, пьет себе эль и пьет. Но едва Вилл, подхватив через руку полу длинного плаща, стремительно пошел к двери, как голоса невольно умолкли, а глаза так и впились ему в спину. Фамильная стать и черты лица с головой выдавали в нем Рочестера. Графа Альрика многим доводилось видеть собственными глазами, и в Вилле узнали одного из сыновей графа, догадались, который это из двух.

Удивившись, что вдруг стало тихо, Вилл на миг обернулся, скользнул по людям быстрым взглядом никого не видящих глаз и вышел за порог, захлопнув за собой дверь.

– Это же… – ошеломленно выдохнул один из посетителей постоялого двора, но ему не дали договорить, оборвав на полуслове.

– Молчи, если не хочешь беды и лорду Уильяму!

К следующей придорожной гостинице Вилл подъехал уже в глубокой темноте. Он был готов ехать и дальше: ночь не казалась ему помехой. Но жеребец устал и шумно вздыхал, настоятельно требуя отдыха. Обиходив коня и проследив, чтобы его кормушка была полна размолотого зерна, Вилл, не задерживаясь в общей трапезной, спросил себе комнату для ночлега и, получив просимое, бросился на кровать, сняв с себя только плащ. Сон не шел. Закинув руки за голову, Вилл смотрел в потолок и напряженно думал: что же могло случиться? Кто и зачем поднял руку на отца? Как мог пасть Веардрун, который нельзя захватить, словно обычный замок? Почему шериф Ноттингемшира вообще осмелился штурмовать резиденцию Рочестеров? Услышанные новости, разговоры, обрывки фраз, недомолвки выстраивались в голове Вилла в ряд, который приводил к единственному выводу. Мать права: это истребление всего рода Рочестеров. Тщательно продуманное, очевидно, замышленное задолго до того, как удар был нанесен. Поразительная наглость действий сэра Рейнолда могла быть оправдана только одним: за шерифом Ноттингемшира угадывалась тень самого короля. Но чем отец мог разгневать короля Генриха, Вилл понять не мог, как ни пытался.

Он впервые пожалел, что, поссорившись с отцом, лишил себя возможности стать признанным сыном графа Альрика, получить равные с Робином права на имя и герб Рочестеров, а с ними и посвящение в рыцарское звание. Пожалел не из гордости, а потому, что теперь ему будет труднее заместить брата, если Робин погиб. Но заступить на место Робина и заявить о правах на все, что принадлежит Рочестерам, включая титул графа Хантингтона, придется. Вилл, как бы его в том ни подозревали многие, кроме отца и брата, никогда не хотел оказаться наследником графа Альрика. Наблюдая за отцом все годы, что он провел рядом с ним, Вилл уяснил, какая это тяжесть – графский венец! Не жизнь, а непрерывное служение, сопряженное с постоянной заботой о тех, над кем имеешь власть. Виллу не то чтобы графский титул был не по силам, он попросту не желал его, как лошадь не желает чрезмерно тяжкой ноши. Но теперь желания Вилла не имели значения. Это его долг перед отцом и братом – не дать Рочестерам впасть в забвение и лишить врагов права торжествовать. Если бы Робин все-таки был жив!

Заставив себя не думать об отце и помнить только о Робине и Клэренс, Вилл забылся сном, но открыл глаза с первыми лучами солнца. Быстро покончив с умыванием, бритьем и прочими утренними надобностями, он спустился в трапезную. Из-за тревоги он не чувствовал голода, но понимал, что должен поесть, если не хочет свалиться с ног. Попросив на завтрак пшеничную кашу и кружку молока, он сел за стол. В трапезной было уже довольно много людей. Они ели, пили сидр и эль и разговаривали. Все разговоры сводились к тому, что Вилл уже слышал накануне днем. Но вдруг до него донеслось нечто новое.

– Вот все твердят: молодой граф тоже убит. Но послушайте, что я вам скажу! Вчера вечером в Мэнсфилд приезжал посыльный шерифа и объявил о награде, которая назначена за поимку юноши семнадцати лет. И как же описали этого юношу? Ростом высок, сложения статного, волосы темные, глаза синие. Я не однажды видел молодого Рочестера и первым делом подумал о нем. Да и награда слишком высока, если бы шериф разыскивал простого бродягу!

Забыв о еде, Вилл слушал, боясь пропустить хотя бы слово.

– Не может быть?! – пролетел по трапезной общий радостный вздох. – Выходит, граф Роберт жив?!

– Выходит так. Но слуги шерифа ищут его только что не с собаками, и если найдут!..

Дальнейшее обсуждение участи Робина, попади он в руки шерифа, Вилл слушать не стал. Задохнувшись от волнения, он резко отдернул ворот куртки. Значит, Робин жив, но его ищут, и ему грозит смертельная опасность.

На плечо вдруг легла чья-то ладонь, и пальцы Вилла немедленно сцепились вокруг рукояти меча.

– Лорд Уильям! – раздался шепот над его ухом. – Это я, Вульфгар!

Вилл поднял глаза и увидел молодого конюха из Веардруна. Тот бросил настороженный взгляд по сторонам, и Вилл, поняв его без слов, поднялся из-за стола и увлек Вульфгара вверх по лестнице, в комнату, где ночевал. Накрепко заперев дверь, Вилл обернулся к конюху.

– Что с моим братом?! – спросил он. – Лорд Робин жив?!

– Граф жив! Я сам вместе с сэром Эдриком помог и ему, и леди Клэр выбраться из Веардруна, – поспешил сказать Вульфгар, и сердце Вилла исполнилось одновременно и радостью, и горечью, когда он услышал, как конюх назвал брата титулом, который раньше принадлежал отцу.

Они сели бок о бок на кровать, и Вульфгар шепотом поведал Виллу в подробностях о штурме и падении Веардруна, о том, как Робина захватили в плен и как удалось освободить его из рук шерифа Ноттингемшира.

– Учтите, лорд Уильям, шериф ищет и вас, – предупредил Вульфгар. – Он так и сказал графу: чтобы леди Клэр, то есть леди Эдит, стала полноправной наследницей, и граф и вы должны умереть.

– Куда они направились, выбравшись из Веардруна? – быстро спросил Вилл, пропустив предупреждение Вульфгара мимо ушей.

Сейчас собственная жизнь заботила его ровно настолько, насколько была нужна, чтобы найти Робина и помочь ему.

Вульфгар не смог ответить на вопрос Вилла, обескураженно пожав плечами. Вилл усмехнулся: он понял, что Эдрик осторожности ради не выдал бы путь, по которому увез Робина, даже на исповеди, не то что доверил конюху, пусть тот и доказал свою преданность Рочестерам. Но где же искать брата?

Заметив на лице Вилла выражение глубокой досады, Вульфгар неуклюже попытался утешить его и простодушно сказал:

– Граф Роберт очень сожалел, что вас не было рядом с ним в Веардруне, а потом, наоборот, порадовался вашему отсутствию.

Слова Вульфгара словно огнем обожгли Вилла. Он был нужен Робину, когда тот один встретил натиск врага и отбил бы его, если бы не предательство сэра Эльфрида. А потом Робин радовался, что один примет смерть, но брата не выдаст! Вилл твердо решил отправиться к Веардруну и начать поиски следов Робина, по которым найдет и его самого. Но сначала он хотел пусть в малости, но искупить вину перед отцом.

– Куда вы направитесь, лорд Уильям? – спросил Вульфгар.

– Я хочу похоронить отца, – ответил Вилл.

При упоминании о графе Альрике голос Вилла невольно дрогнул. Вульфгар сжал его руку в корявой ладони и откликнулся голосом, полным скорби:

– Значит, нам по пути. Сэр Эдрик приказал мне сделать то же самое.

Они покинули гостиницу. Вилл, хорошо знавший эти места, решил избегать проезжих дорог, а заодно спрямить путь, поэтому они отправились через лес и к двум часам пополудни были на дороге неподалеку от Рэтфорда.

Место гибели графа Альрика и его ратников было легко отыскать по черной туче воронья, поднявшейся в воздух, едва Вилл и Вульфгар подъехали ближе к повороту дороги, на котором разыгралось сражение. Вилл спрыгнул с коня и, ведя его в поводу, пошел к телам, распростертым на обочине.

Прошло четыре дня, и хотя волки не вышли из леса и не тронули погибших, но и без волков птицы постарались на славу. Вилл краем глаза заметил, как Вульфгара чуть не вывернуло наизнанку при виде расклеванных до неузнаваемости лиц и тел, растерзанных клювами и когтями воронов там, где зияли раны. Но до одного тела вороны не сумели добраться. Оно было целиком закрыто тяжелыми щитами, которые птицы не смогли ни опрокинуть, ни сдвинуть с места. Из-под щитов виднелись края плаща, придавленные к земле камнями. Вилл понял, кого укрывают плащ и щиты. Рэйф, прежде чем помчаться в Веардрун, сделал все, чтобы тело графа Альрика сохранилось в неприкосновенности от воронов и волков.

– И ни одной лошади! – с горечью усмехнулся Вилл. – Даже одежду с погибших сняли, но похоронить не потрудились! Что за люди? Как к ним относиться после такого?

Граф Альрик внушал сыновьям любовь и уважение к людям, будь те знатного или простого звания. Но сейчас Вилл не находил в своем сердце ни любви, ни уважения. Удивительно, что мародеры – иначе он их не мог назвать – не осмелились и близко подойти к телу графа.

– Ох, лорд Уильям, нелегкая же задача нам предстоит! – вздохнул Вульфгар, приходя в себя и стараясь не смотреть на расклеванные трупы. – Мы не подумали запастись лошадьми и повозками, да и лопаты бы не помешали! Хотя земля еще мерзлая – мы и с лопатами бы до ночи не управились!

– Здесь копать могилы нельзя, – задумчиво сказал Вилл, посмотрев по сторонам. – Это не кладбище, а обочина проезжей дороги. Могилы разорят на следующей же день ничем не брезгующие охотники до наживы.

– Но мы можем отвезти тела к какой-нибудь церкви и оставить их там. Давайте отправимся в ближайшее селение, и я попрошу лошадей и повозки. Вам-то сейчас на людях лучше не показываться, чтобы вас не узнали!

Вилл невесело улыбнулся. Незадолго до того, как он покинул Веардрун и они с отцом еще не поссорились, граф Альрик пошутил, что зажился спокойной жизнью. Пожалуй, он даже обустроит фамильную усыпальницу, сказал он, тем самым положив конец сложившейся у Рочестеров традиции встречать последний час где угодно, только не в своей постели. Но рок, тяготевший над их родом, не миновал и графа Альрика. У них так и не будет усыпальницы, достойной знатной семьи.

Поиски повозок, лошадей, церкви, на ступенях которой Вульфгар предлагал оставить тела, – на все это ушел бы не только остаток дня, но и следующий день. Вилл не считал себя вправе терять столько времени, да и не хотел оставлять тело отца пусть возле церкви, но все равно без погребения. Откуда он знает, как о графе Альрике позаботится приходской священник, да и позаботится ли вообще? Не зароет ли всех в общей яме?

Он давно заметил неподалеку делянку, где заготавливали дрова. На ней не было ни души: на этот день выпал церковный праздник. Вилл вспомнил о древней воинской традиции хоронить погибших товарищей по оружию и решил ей последовать. Тем более что отец сам рассказывал о ней Робину и ему, Виллу.

– Тебе не надо ехать в незнакомое селение, – сказал он и указал подбородком на делянку. – Смотри: там есть бревна, дрова, хворост, а больше нам ничего не нужно. Только огонь.

– Как-то это не по-христиански, лорд Уильям, – попытался возразить Вульфгар. – Точно мы хороним язычников!

– Мы хороним воинов, Вульфгар, – тихо ответил Вилл, – и сделаем это так, как делалось испокон веков.

Бросив взгляд на неподвижно застывшее, полное скорби лицо Вилла, Вульфгар не стал спорить. На самом деле и он не забыл старых обрядов. Они расседлали лошадей и с их помощью перетащили все бревна на опушку в четверти мили от дороги. Из бревен соорудили уступами постамент, перенесли с дороги тела и положили на уступы. Промежутки между бревнами заполнили дровами и обнесли постамент вязанками хвороста. Лишь когда погребальный костер был готов и оставалось только поджечь его, они вернулись за графом Альриком.

Вдвоем они отложили в сторону щиты, Вилл, опустившись на колени, отбросил камни и откинул край плаща, которым было укрыто тело отца. Щиты сберегли его от птиц, мороз – от тления, и граф Альрик выглядел так, словно спал. Он и вправду спал, только его сон никогда не закончится. За спиной Вилла раздался горестный вздох Вульфгара, но Вилл ничего не слышал и не видел.

Его глаза не отрывались от лица графа Альрика. Оно было умиротворенным и исполненным странной светлой печали. Такие же темные, как у сыновей, не тронутые сединой кудри рассыпались по земле и примерзли к ней. Подводя ладонь под каждую прядку, Вилл бережно освободил волосы отца ото льда. Он совсем сбросил с графа Альрика плащ, и увидел, что его тело сплошь покрыто запекшимися ранами, нанесенными мечами. Вилл скрипнул зубами от гнева на тех, кто это сделал. Рука графа Альрика продолжала сжимать рукоять меча. Вилл осторожно разогнул окаменевшие пальцы и забрал меч.

Знаменитый Элбион! Меч, доставшийся графу Альрику от его отца и деда Вилла – графа Уильяма. Вилл знал, что по крепости стали Элбион не знает себе равных. Отец всегда предпочитал его любому другому мечу. Вилл не раз слышал рассказ о том, что этот длинный тяжелый меч был выкован самим Веландом, легендарным богом-кузнецом, и потому он вовек не будет знать поражений. В последнем Вилл сейчас усомнился: магическая сила, если Элбион обладал таковой, не защитила отца. Но в то, что Элбион не знает себе равных среди прочих мечей, Вилл свято верил и в эту минуту.

Элбион продолжит свой путь и от графа Альрика перейдет к его сыну. Вилл убрал меч в ножны и поднялся с колен. Вместе с Вульфгаром они перенесли тело графа Альрика к погребальному костру и уложили на самый верх. Все было готово, и Вульфгар протянул Виллу смолистую ветку, которую оставалось поджечь.

– Подожди! – сказал Вилл, не сводя глаз с отца. – Побудь поодаль. Я хочу попрощаться.

Проворный, как дикий кот, Вилл легко забрался по уступам из бревен наверх, так что ни одно бревно не покачнулось под его ногами. Вульфгар увидел, как старший сын графа Альрика опустился на колени рядом с отцом и взял его руку в свою. Уважая желание Вилла, Вульфгар ушел с опушки в лес, к лошадям, которые ворошили мерзлые прошлогодние листья, пытаясь добраться до пожухлой травы.

– Отец! – тихо произнес Вилл, не в силах оторвать взгляд от неподвижного бледного лица графа Альрика.

Он живо вспомнил тот день, когда впервые увидел его, да еще так близко – всего в двух шагах от себя. Оробев и почти онемев от восторга, он смотрел на графа Хантингтона, задрав голову, а тот улыбался и милостиво беседовал с маленьким Виллом, предвкушавшим, как он будет хвалиться перед друзьями, которые побоялись подойти к господскому дому. Но что потом сталось с графом, едва он услышал, кто мать Вилла? Еще до того как прозвучало имя Барбары Скарлет, граф рассматривал его долгим пристальным взглядом, а тут прямо-таки изменился в лице, вдруг подхватил Вилла на руки и попросил указать дом, где он живет. Лоб Вилла потеплел от воспоминания, как отцовские губы прижались к его виску, опалив жарким шепотом:

– Сын!

Он забрал Вилла в Веардрун, представил всем как своего сына. Никогда граф Альрик не отличал его от Робина, и только сейчас Вилл, терзаясь раскаянием, понял: отец делал все, чтобы он не чувствовал себя бастардом. Он подарил ему свою любовь так же, как Робину или Клэренс, а чем отплатил ему Вилл?

Вилл вспомнил свои последние слова, сказанные отцу, пока тот был жив, и глухо застонал от ярости на самого себя. «Лучше мне быть последним в Англии нищим, чем и дальше оставаться бастардом вашей светлости!» Если бы он ударил отца, то не причинил бы боли сильнее, чем этими безжалостными словами. Почему он не остановился, когда Робин во дворе Веардруна пытался удержать его? Почему не вернулся, когда отец сам посылал за ним, когда приезжал Робин, пытаясь уговорить брата поехать вместе с ним Веардрун? Поздно! Слишком поздно!

Вилл содрогнулся от глухих рыданий. Как безумный, он гладил руку отца и шептал:

– Я люблю тебя! Не было ни одного дня, когда бы я не гордился, что ты мой отец! Прости меня! Если ты сейчас слышишь меня, если твоя душа рядом, прости меня!

Но лицо графа Альрика, прекрасное и в смерти, оставалось неподвижным. Подавив рыдания, Вилл низко склонился над отцом и припал к его руке мокрыми от слез губами.

– Я всегда был верен тебе и никогда не стремился завладеть твоим титулом в обход Робина. Я останусь преданным и ему. Я отыщу его и сделаю все, чтобы помочь ему возродить наш род и вернуть Рочестерам былое величие. Не тревожься за Элбион, отец! Я передам его Робину, как пожелал бы этого ты сам.

Наконец он сделал над собой усилие, приложил губы к холодному лбу графа Альрика и заставил себя выпустить из ладоней его руку. Выпрямившись, Вилл посмотрел на него в последний раз и тихо сказал:

– Прощай, отец!

Он спустился, поднял упавшую на землю смолистую ветку и высек огонь. Ветка с треском занялась, разбрасывая искры. Вилл обошел постамент, поджигая хворост и, когда бревна оказались заключенными в кольцо огня, бросил ветку в костер, отступил на несколько шагов и замер.

Огонь заиграл в хворосте яркими языками, облизал бревна, нашел между ними дрова и с силой взмыл вверх. Вилл стоял, сложив руки на груди, и не сводил глаз с отца, которого от него очень скоро скрыли мощные огненные столбы. К Виллу подошел Вульфгар и обнял его за плечи.

– Он не сердился на вас, лорд Уильям, ни одной минуты. Граф сердился на сэра Эдрика за то, что тот помешал вам обоим. Он верил, что вы сумеете понять его, а поняв, вернетесь домой, в Веардрун.

По расчетам Вилла, до утра погребальный костер должен был прогореть. Они с Вульфгаром устроились неподалеку, соорудив из веток шалаш.

– Что теперь, лорд Уильям? – спросил Вульфгар, когда они ужинали хлебом и сыром, запивая еду элем из фляги, которую передавали друг другу.

Вилл долго молчал, не поднимая покрасневших хмурых глаз, потом негромко сказал:

– Я отправлюсь к Веардруну. Мне надо отыскать Робина.

Вульфгар в ответ яростно замотал головой.

– Даже не думайте, лорд Уильям! Не показывайтесь возле Веардруна! Вас кто-нибудь обязательно узнает. А вдруг не только узнает, но и выдаст сэру Рейнолду? К тому же сэр Эдрик изрядно осторожен и хитер, чтобы так долго оставаться неподалеку от Веардруна!

Поразмыслив над словами Вульфгара, Вилл не мог не признать его правоту. Тогда он решил отправиться к графу Лестеру. Скорее всего, Робин тоже поедет именно к нему. Но о своих мыслях и планах Вилл не стал говорить Вульфгару. Он не сомневался в его верности, но Вульфгар мог попасть в руки ноттингемских ратников, и не надо, чтобы он знал больше, чем уже знает.

– Тебе есть где укрыться? – спросил Вилл.

Вульфгар угрюмо нахмурился.

– Неужели же я отпущу вас одного?

Вилл вместо ответа бросил выразительный взгляд на коня Вульфгара. Коренастая, тяжелая лошадь годилась скорее для плуга или повозки, но не под седло. Жеребец Вилла легко обгонит ее на рыси, а уж если поскачет галопом!..

– Некогда было выбирать коня для себя, – вздохнул Вульфгар, прекрасно понимая, на что намекает Вилл. – Надо было оседлать лошадей для графа и сэра Эдрика, да еще двух вьючных, вывести их из Веардруна, помочь сэру Эдрику с девочками и самим графом: лорд Робин был без сознания. Взял первую, что попалась под руку. Но это ничего, лорд Вилл! Утром поменяем ее на верховую, которая сможет угнаться за вашим жеребцом!

– И в каких же конюшнях мы отыщем такую лошадь? – усмехнулся Вилл. – Ты же сам знаешь, что с нашими лошадьми мало чьи кони могут поспорить. Если только барона Невилла, а до Фледстана отсюда добрый день пути. Нет, Вульфгар. Я отправлюсь один. А ты поезжай в Локсли. Знаешь дорогу?

– Конечно! – ответил Вульфгар. – Я ведь бывал там, сопровождая вас и лорда – простите! – графа Робина.

– Вот и отлично. Найдешь приют в доме моей матери, заодно успокоишь ее известием о том, что я жив и здоров. И еще одно, Вульфгар, – помедлив, Вилл добавил: – Расскажи ей, как мы нашли отца, о его погребении.

Вульфгар тяжело вздохнул, все еще не согласный с решением Вилла, но кивнул. Завернувшись в плащи, они уснули, а утром, едва открыв глаза, Вилл увидел, что погребальный костер графа Альрика догорел. Вскочив на ноги, он подошел к раскаленным углям, призвал силы Посвященного воина и наложил на место костра заклятие, очертив его магическим кругом. Морозы скоро сменятся теплой погодой, выпадут обильные дожди и смоют пепел. Прах отца впитает земля, прорастет новой травой. Но никогда ни одна злая рука не сможет прикоснуться к тому месту, где в пламени истаяло тело Альрика Рочестера, графа Хантингтона. Так пожелал его старший сын – Воин, Посвященный служению Одину.

Быстро позавтракав, Вилл и Вульфгар попрощались. Конюх отправился в Локсли, а Вилл – в Лестер, где надеялся встретить Робина.

****

– Все очень просто и очень печально, племянник. Генрих одновременно и благоволил твоему отцу, и впадал в раздражение. Альрик был неизменно учтив и почтителен в обращении с королем, но ореол независимости, всегда его окружавший!.. Ты понимаешь, о чем я.

Робин молча склонил голову, подтверждая слова дяди. Да, он понимал, что подразумевал граф Лестер. Отца всегда отличало достоинство, подобающее скорее королю, чем графу. Робин отлично помнил, как при посвящении его в рыцари вместе со старшими сыновьями нескольких графских семей распорядитель церемонии, обращаясь к королю, по ошибке едва не преклонил колено и не подал меч графу Альрику, стоявшему рядом с королевским троном. Он вовремя спохватился, но недостаточно быстро, чтобы король ничего не заметил. Генрих развеселился, пошутил, рассмеялся и даже по-дружески ударил графа Альрика по плечу. Но Робин не забыл, как на одно мгновение голубые глаза Генриха сверкнули гневным блеском. На кого был обращен гнев короля? На распорядителя церемонии или на графа Хантингтона? Робин был уверен, что на обоих, но в большей части – все-таки на того, кто едва не затмил короля. Генрих очень ревнив к своей власти. Всем памятно, как он жестоко карал проявление малейшего неуважения к нему как к сюзерену.

– И вот сэр Рейнолд начал плести козни против твоего отца! Я предупреждал Альрика: не связывайся с шерифом Ноттингемшира. Да, он чинит произвол ради обогащения, но не в твоих владениях. А ты ведешь себя так, словно на тебе лежит ответственность за справедливость и законность во всех Средних землях! Но когда твой отец поступался собственными принципами ради благополучия? Да, он был королевским юстициарием¹ и имел все права вмешиваться в дела сэра Рейнолда, да, все действия Альрика совершались строго в рамках закона. Но число его врагов множилось, и только милость короля Генриха к Альрику удерживала тех, кто ненавидел твоего отца, от решительного наступления. Вот по ней – королевской милости – и ударил сэр Рейнолд. Альрик еще был в Лондоне, когда Генрих получил известие о том, что принц Ричард вступил в новый сговор с королем Франции, чтобы свергнуть его с трона. Ты можешь себе представить, в какую ярость впал король?

Робин снова кивнул, продолжая слушать Лестера.

– И именно в этот момент, когда король утратил самообладание, сэр Рейнолд подсунул ему фальшивые письма Альрика принцу Ричарду, якобы перехваченные его слугой, и лживых свидетелей, рассказавших королю то, чего никогда не было, но поклявшихся на Священном Писании. Генрих от гнева потерял разум, кричал, что если и граф Хантингтон предал его и покинул, то в Англии не осталось никого, кому он бы мог доверять. А дальше последовали роковые слова: он, король, не желает больше слышать само имя Рочестеров, такого рода в Англии больше нет.

– Дядя, вы сказали, что мой отец в те дни пребывал в Лондоне. Почему же Генрих не спросил его самого? Не обвинил в измене в лицо, позволив отцу опровергнуть лживые свидетельства? Приговорил к смерти, не дав сказать слова в защиту?

Лестер долго раздумывал над вопросом племянника, потом тяжело пожал плечами.

– Не знаю, мой мальчик. Могу лишь строить догадки. Возможно, Генрих в душе и сам до конца не поверил, что Альрик нарушил вассальную присягу, но, поддавшись злобе, не желал его оправдания. Я ведь уже сказал: твой отец вызывал у него раздражение. Теперь же дела устроились к вящей выгоде короля. Все ваши земли и замки не конфискованы в казну, но взяты королем под опеку, наследницей объявлена леди Эдит.

– А кто это? – живо поинтересовалась Клэренс, оторвавшись от миски с супом, который жадно поглощала, устав от скудной еды за время дороги.

Лестер рассмеялся и потрепал ее по белокурой голове.

– Если отца официально не обвинили в измене, раз наши владения не конфискованы, значит, я могу отправиться в Лондон и дать ответ Генриху! – решительно сказал Робин, но Лестер с большим сомнением покачал головой.

– Сначала ты будешь должен доказать ему, что ты – это ты. Тебя, как и твоего брата Уильяма, объявили погибшим. Положим, ты докажешь, но тогда будешь обвинен уже сам. Ведь по свидетельствам, приведенным сэром Рейнолдом, ты во всем помогал отцу, который поддерживал принца Ричарда. А теперь подумай, Робин: откажется ли король от доходов, которые намерен получать от владений Рочестеров, пока наследница мала, ради того чтобы утвердить тебя в титуле графа Хантингтона и вернуть все, что досталось ему после гибели твоего отца? Если убийство Альрика он просто поощрил, то тебя найдет повод казнить.

– Пусть сначала найдет! – упрямо ответил Робин.

– А не найдет, так оставит при себе и заставит служить ему, чтобы время от времени бросать тебе подачки в виде твоих же земель и замков, как бросают собаке кость со стола. Тому уже были примеры. Все сразу, что он забрал под свою руку, Генрих тебе не вернет. Если ты готов к годам безропотного служения, чтобы по частям собирать то, что тебе принадлежит по праву, в надежде однажды объединить части в целое, тогда попытай счастья.

Вспомнив день, когда он получил весть о гибели отца, штурм и взятие Веардруна, представив короля Генриха, Робин вспыхнул от гнева. Неотрывно наблюдавший за ним Лестер понимающе усмехнулся.

– Нет, ты не готов служить королю, помня, что он виновен в гибели твоего отца. Да и Генрих не примет твою службу.

– Почему?

– Он испугается тебя. Зная неукротимое свободолюбие Рочестеров, побоится держать тебя при себе, словно цепного пса, а в ином качестве ты ему не нужен. Но это так, отвлеченный разговор, Робин. Насколько мне известно, слуги сэра Рейнолда караулят дороги. Они не подпустят тебя близко к Лондону. Даже если тебе улыбнется удача – яд, нож в спину, удавка на шею, мало ли способов убить тебя раньше, чем король соизволит тебя принять и выслушать?

– Что вы такое говорите, дядя? – возмутилась Клэренс. – Как можно убить Робина?!

– Довольно просто, учитывая, что он один, а у сэра Рейнолда много слуг, и среди них хватает наемных убийц, – ответил Лестер.

Взвесив в уме приведенные им доводы, Робин вопросительно посмотрел на дядю, и тот правильно понял взгляд племянника.

– Я ничем не могу помочь тебе. Ты знаешь, что я по сей день пребываю в опале. Мое слово в твою защиту принесет тебе только вред. Я даже не могу дать тебе долгий приют в моем доме здесь, в Лестере. Ты думаешь, я принимаю тебя тайно, опасаясь быть уличенным в помощи тебе? Нет, мой мальчик, я боюсь за тебя, не будучи уверенным в каждом из своих людей.

Лестер выразительно обвел взглядом маленькую залу, где, кроме камина, помещался только стол, за которым сидели Робин, Эдрик, Клэренс, Тиль и хозяин дома. Маленькая Тиль, сомлев от сытной горячей еды, спала, уронив голову на руки. Клэренс очень хотела последовать примеру подружки, но держалась, борясь со сном из последних сил. Эдрик за весь разговор дяди с племянником не проронил ни слова, лишь мрачнел и мрачнел, слушая графа Лестера.

Робин знал, что за участие в предыдущем мятеже против Генриха граф Лестер вместе с женой почти восемь лет провел в заточении в одной из королевских крепостей и получил свободу чуть больше года назад, но милость короля не вернул. Заключение было настолько суровым, что сильно подорвало здоровье Лестера, который был одного возраста с отцом Робина, но сейчас выглядел старше графа Альрика на добрый десяток лет. Не лучшим образом оно сказалось и на его супруге, на которой он был женат вторым браком после смерти в родах первой жены – сестры графа Альрика и тетки Робина. Два рано постаревших, больных человека – вот кем стали граф и графиня Лестер, восставшие против власти Генриха и потерпевшие поражение. Старший сын Лестера, двоюродный брат Робина, находился все годы заточения отца при дворе Генриха, остался там и сейчас – уже в качестве заложника, а не воспитанника. Так какой помощи он ждал от дяди? Напротив, приехав к нему, Робин подверг Лестера опасности, чего желал меньше всего.

– Тебе все равно было не к кому отправиться, кроме меня, – ответил Лестер на невысказанные вслух мысли Робина. – Не кори себя, мальчик мой. Правду об отце ты мог узнать только от меня, а опасности ты для меня не представляешь. Скорее мое общество для тебя опасно. Артур послал мне весточку, что король опять хочет взять меня под стражу, обеспечив таким образом мое неучастие в новом мятеже – теперь уже принца Ричарда. Как будто жизнь моего сына и твоего брата не является для короля достаточным залогом моей покорности! Поэтому все, чем я могу помочь тебе, – дать совет.

– Какой, дядя? – Робин внимательно посмотрел на Лестера.

– Отправляйся на континент к принцу Ричарду. Принеси ему вассальную присягу и оставайся при нем, пока король Генрих не умрет. Трон перейдет к Ричарду, и – кто знает! – возможно, он восстановит тебя в правах в благодарность за верную службу.

Робин задумался. Отправиться к Ричарду и тем самым подтвердить обвинения в предательстве, якобы совершенном отцом и им самим? Заметив, как брови Робина устремились к переносице, Лестер вскинул руку.

– Не торопись! Прежде подумай. У тебя все равно нет иного выхода, кроме того, что я подсказал. Сестру с собой не бери. Я пристрою ее в какой-нибудь дальней обители под чужим именем, где ее не сможет найти сэр Рейнолд. Да и с твоей дочерью, Эдрик, следует поступить так же.

Эдрик сурово нахмурился, понимая, что Лестер прав. Две маленькие девочки – изрядная обуза и большая забота в трудной дороге, куда бы та ни вела. Но он не хотел расставаться с дочерью. Клэренс же просто взорвалась.

– Я никуда без тебя не поеду! – воскликнула она, соскочив со стула, забралась к Робину на колени и крепко обняла его за шею. – Ни в какую обитель! Я не хочу разлучаться с тобой!

Робин, глубоко вздохнув, обнял сестру и поцеловал в макушку.

– Вот что, – твердо сказал Эдрик, – и девочкам, и вам, граф Робин, пора в постель. Вы слишком устали, чтобы принять обдуманное и взвешенное решение. Поразмышляйте над словами вашего дяди, а утром к чему-нибудь да придете.

Посмотрев на осунувшееся от усталости лицо Робина, Лестер кивнул, соглашаясь с Эдриком, и на этом ужин закончился. Проводив взглядом Робина, который, взяв на руки Тиль, вместе с семенящей рядом Клэренс ушел следом за слугой, Лестер задумчиво покачал головой.

– Надо же! Сам командовал защитой Веардруна. В столь юном возрасте!

– И как командовал, ваша светлость! – подхватил Эдрик. – Если бы не предатель, подлому сэру Рейнолду нипочем бы не взять замок. А видели бы вы, как он сражался с ноттингемскими ратниками! Двумя мечами сразу, так, что к нему никто не мог подступиться. И это притом что у него прострелено плечо. Вот такой он, мой молодой граф Хантингтон!

Выражение лица, взгляд, голос – все было преисполнено гордости Эдрика за своего воспитанника и лорда. Положив ладонь на его плечо, Лестер попросил:

– Убеди его последовать моему совету, Эдрик. Ничего другого, более разумного, ему все равно не измыслить!

Оказавшись в постели, Робин с наслаждением вытянулся под мягким и теплым шерстяным покрывалом, вдохнул запах лаванды, исходивший от простыней и подушек, от собственных волос и кожи. Как многого надо лишиться, чтобы радоваться самой малости: мылу и горячей воде, чистоте тела и обычной кровати. Впервые за несколько дней он проведет ночь в настоящей постели, отвыкнув от нее за краткие привалы, которые Эдрик устраивал в лесу для путников и лошадей. Но закрыв глаза, Робин все равно видел перед собой дорогу, стелившуюся под ноги коня. Ему казалось, что и массивная кровать мерно покачивается в такт лошадиной рыси, словно он все еще оставался в седле.

****

Они пробирались в Лестер по ночам, а если днем – то такими тайными и запутанными тропами, что Робин иной раз побаивался, как бы Эдрик не сбился с пути, заплутав в дремучих лесах. Но Эдрик не столько помнил дорогу, сколько чуял верное направление, словно дикий зверь. Через три дня у них кончились съестные припасы. Робин не ощущал голода, и даже Клэренс и Тиль, проникнувшись мыслью об опасности, страдали молча и крепились, сколько могли. Истаявшие личики девочек заставили Эдрика поступиться осторожностью и выбраться из лесной глуши к проезжей дороге, чтобы заехать на первый попавшийся постоялый двор.

Они ужинали в общей трапезной, которая была полна народу, когда приехали ратники и глашатай шерифа Ноттингемшира. Эдрик предусмотрительно выбрал место в темном углу и при появлении ратников заслонил собой Робина и Клэренс.

Глашатай объявлял приметы Робина, а он, низко склонив голову на сомкнутые руки, слушал собственное описание и гадал: успел ли кто-нибудь из людей, что сидели в трапезной, рассмотреть его так, чтобы выдать ратникам прямо сейчас. Глашатай назвал его убийцей и вором, который должен быть отдан в руки правосудия, и Эдрик поспешил стиснуть руку Робина, опасаясь, что тот бросится с оружием на глашатая, расценив его слова как оскорбление. Но Робин ответил ему безмолвным пожатием и остался неподвижно сидеть за столом. Помня горячность своего воспитанника, Эдрик понял, что за считаные дни Робин постиг науку хладнокровия.

Награда, объявленная за его поимку, поразила всех. Кто-то даже негромко присвистнул. Но едва ратники вместе с глашатаем покинули постоялый двор и отправились дальше, как Робин услышал возглас:

– Наш шериф никогда не посулил бы столько денег за обычного преступника! И по описанию парень, которого ищут, слишком сильно похож на молодого графа Хантингтона!

– Храни его Господь! – тут же подхватили несколько голосов, так прочувствованно и горячо, что глаза у Робина защипало от невольно подступивших слез.

Усталость сменилась уверенностью: он уйдет от убийцы отца, вернет былое могущество Рочестеров, и тогда уже сэр Рейнолд будет прятаться от него.

Эдрик расплатился за ужин и припасы, которые хозяин постоялого двора приготовил им в путь, и, взяв дочь на руки, кивком указал Робину на дверь. Подхватив задремавшую сестру, Робин быстрым шагом пошел к выходу, стараясь не привлекать к себе внимания, как вдруг Клэренс проснулась. Не понимая спросонок, где они, она сквозь всхлипывания сказала на всю трапезную:

– Куда мы? Робин, я устала! Я хочу спать! Давай вернемся домой, в Веардрун!

Робин прижался губами ко лбу сестры и шепотом попросил замолчать. Клэренс, окончательно проснувшись, сама испугалась того, что натворила, и немедленно закрыла рот. Но было поздно.

В трапезной стало очень тихо, и взгляды всех, кто в ней был, скрестились на Робине. Эдрик поторопился к нему, подтолкнул к порогу, и уже в дверях Робин услышал позади себя несмелый возглас:

– Избегайте дорог: вас ищут повсюду!

Следом за этим возгласом – еще один, потом еще, и вся трапезная зашумела:

– Мы неустанно молимся за вас, граф Роберт!

– Берегите себя, ваша светлость, граф Хантингтон! Да сохранит вас Всевышний!

Робин не выдержал, оглянулся, и всех, кто сейчас желал ему спасения, пленила усталая, но такая живая и обаятельная улыбка, мелькнувшая в уголках рта и в синем всполохе глаз.

– Лучше бы эти болтуны откусили себе языки, если и впрямь желали вам блага! – ворчал Эдрик, когда они вновь ехали по лесной тропе. – Среди них наверняка сыщется хоть один, кто прельстился наградой за вашу поимку, и тогда быть беде! Ох, лорд Робин! – Он окинул воспитанника сожалеющим взглядом. – Больно уж вы приметны! Вас ни с кем невозможно перепутать.

Эдрик, конечно, был прав, и очень скоро шериф узнает, что Робин останавливался на этом постоялом дворе. Но в душе Робин все равно чувствовал благодарность ко всем, кто хотя бы на словах выказал ему поддержку.

****

Утром, едва он успел умыться, как слуга позвал его завтракать в ту же маленькую залу, где Лестер принимал нежданных и тайных гостей накануне вечером. Там уже были и сам Лестер, и Эдрик, и обе девочки. Клэренс, щебеча как птичка, бросилась к брату и обхватила его ноги. Робин рассмеялся и, подхватив сестру на руки, усадил за стол рядом с собой. Обменявшись приветствием с дядей и наставником, он принялся за еду, чувствуя на себе выжидательные взгляды обоих. Первым не выдержал Лестер.

– Так что ты решил, Робин?

– Пока ничего, дядя, – ответил Робин. – Мне надо подумать.

– Для раздумий тебе нужно время, а пуще всего – отдых. И еще необходимо, чтобы суета сэра Рейнолда с поисками тебя улеглась. Поэтому тебе надо надежно укрыться. Ты знаешь, что у меня есть дом в Йорке?

Робин кивнул: ему доводилось бывать в йоркском доме Лестера, и он помнил, как его найти.

– Останóвитесь там. Я дам тебе письмо, которое ты предъявишь стражникам и слугам. Старайся не показываться на городских улицах. Не думаю, что слуги сэра Рейнолда заберутся так далеко, но если ты и в Йорке почувствуешь опасность, то перебирайся в мой дом в Пограничье. Туда уж сэр Рейнолд точно не сунется из-за постоянных стычек с шотландцами.

– Хорошо, дядя. Я так и сделаю, – после недолгого раздумья ответил Робин и улыбнулся Лестеру. – Я бесконечно признателен тебе!

– Было бы за что, мой мальчик! – вздохнул Лестер и перевел взгляд на Эдрика. – Вы подумали насчет девочек? Согласны оставить их у меня, чтобы я позаботился о них так, как предложил вчера?

– Благодарю вас, милорд, но моя дочь останется со мной, – твердо ответил Эдрик, и Тиль просияла.

Клэренс переводила взгляд с брата на дядю, ожидая, как решится ее судьба. Потеряв терпение, она робко дернула Робина за рукав.

– А я? – пролепетала она.

– А ты… – Робин улыбнулся, усадил сестру к себе на колени и, глядя в голубые, широко распахнутые глаза Клэренс, в которых светилась неизбывная вера в то, что брат не оставит ее, сказал: – И ты отправишься вместе со мной.

Клэренс заулыбалась и, обняв Робина за шею, звонко расцеловала в щеки. Лестер, недовольный решением племянника, неодобрительно покачал головой.

– Неразумно, Робин! Твой путь будет опасным, и маленькая девочка не товарищ, а обуза в такой дороге! А у вас-то их даже две, а не одна! Оставьте мне хотя бы племянницу!

Клэренс обиженно надула губы на то, что дядя назвал ее обузой, и притихла, испугавшись, что Робин сейчас согласится с Лестером и передумает. Но он только крепче прижал к себе сестру.

– Нет, дядя. Клэр поедет со мной, иначе я стану постоянно тревожиться о ней. Сэр Рейнолд прекрасно осведомлен о нашем с вами родстве, и его люди будут следить и за вами.

Лестер остался при своем мнении, но был вынужден уступить. Он снабдил путников свежими лошадьми, теплой одеждой, едой и вином, предложил Робину принять от него немалую сумму денег. От серебра Робин решительно отказался, но стоило ему выйти из комнаты, как Эдрик так же решительно убрал деньги Лестера в седельную сумку. Для него ничто не казалось избыточным, и, будь его воля, он попросил бы вдвое больше серебра, чем дал Лестер. На прощание Робин предупредил дядю, что к нему может наведаться Вилл, и попросил рассказать тому, где его искать.

– Вот это уже было лишнее, – проворчал Эдрик, когда они покинули город и снова ехали лесной дорогой. – С чего вы решили, что ваш братец объявится у графа Роберта?

– Не сомневаюсь, что объявится, – ответил Робин. – Может быть, стоило подождать его и вместе отправиться в Йорк.

– Не знаю, почему вы уверены, что лорд Уильям так же сильно беспокоится о вас, как вы о нем, – не унимался Эдрик. – И никогда не мог понять, на чем основана ваша крепкая вера в его преданность. В народе недаром говорят: брат – это не друг, а природой данный соперник. Стоит мне только вспомнить, как он повел себя в разговоре с графом Альриком!..

– Не вмешайся ты в разговор, он бы так себя не повел, – жестко ответил Робин, показывая всем своим видом, что не желает слышать о Вилле ни одного дурного слова, и Эдрик, смирившись, замолчал.

Снова лесные тропы, короткие привалы то ночью, то днем. Ночи стояли лунные, и Эдрик предпочитал для пути именно ночные часы. Хотя они двигались на север, зима начала уступать теплым весенним ветрам. Но путники не радовались потеплению: ветер часто приносил с собой дождь, сухая от морозов земля оттаивала и раскисала. Теперь для привалов надо было выбирать места, защищенные не только от ветра, но и от сырости. Эдрик и Робин были достаточно закаленными, чтобы не страдать от холода и дождей, но Тиль и Клэренс простудились. Девочки начали кашлять, и когда они добрались до Йорка, обе малышки тряслись в ознобе и у обеих лбы горели от жара.

К счастью, в йоркском доме Лестера имелись травы, необходимые для приготовления лекарств от простуды, и Робин занялся лечением девочек. Он ставил им на грудь разогревающие компрессы, изгоняя из легких мокроту, парил ноги, поил травяными настоями, которые они послушно глотали, жалуясь на горечь. Робин подозревал, что жалобы, которыми они наперебой засыпали его, были вызваны тем, что после лекарства он давал Клэренс и Тиль по ложке меда, а каждой девочке хотелось получить не одну ложку, а две. Он сделал отвар и для себя. Плечо, которое казалось почти зажившим, вновь начала дергать боль, не давая спать по ночам. Следуя указаниям Робина, Эдрик, как умел, промывал отваром рану от стрелы каждый вечер, ворча, что он ратник, а не знахарка.

Три дня, что они провели в Йорке, Эдрик исподволь подводил Робина к решению примкнуть к принцу Ричарду.

– Тут и думать особенно нечего, – говорил он за завтраком, обедом или вечером за перевязкой Робина, – до Скарборо от Йорка рукой подать. Домчались бы в один миг, нашли корабль, день в море – и вот вы во Франции. Мало ли рыцарей в окружении принца Ричарда? Никто из них не считает службу принцу изменой английской короне. Да и что вы собираетесь делать, если отвергнете совет графа Лестера? Вы же не сможете вечно скрываться от поганого сэра Рейнолда! А к королю Генриху в Лондон я вас сам не пущу! Что я отвечу графу Альрику, когда он спросит меня, почему я не сберег его сына и наследника?

Робин слушал, но ничего не говорил в ответ. Лишь когда воркотня Эдрика особенно утомила его, он спросил:

– Эдрик, ты помнишь мятеж, в котором участвовал мой дядя? Мне тогда только-только минуло шесть лет, но ты-то должен помнить!

– Что из тех событий вас интересует, лорд Робин?

– Чем все закончилось.

Порывшись в памяти, Эдрик хмыкнул.

– Для вашего дяди – вы знаете чем. Его союзника – графа Норфолка – отправили в изгнание, в котором он и скончался. Их земли король забрал под свою руку, чтобы получать от них доход, правда, потом часть вернул. Некоторые замки Генрих приказал срыть – одни до основания, в иных повелел разрушить укрепления, оставив дома.

– А что стало с принцами? Они разделили заточение с моим дядей или изгнание с графом Норфолком? – с усмешкой спросил Робин.

– Сами знаете, что нет, – рассердился Эдрик, понимая, к чему клонит его воспитанник. – Они помирились с отцом, и Генрих простил сыновей.

– Ну так и я о том же, – спокойно сказал Робин. – В мятеже против короля рискуют не принцы, а те, кто их поддерживает. Если Генрих затеет примирение с Ричардом, они помирятся, а я положу голову на плаху уже как бесспорный изменник.

– Если дело дойдет до очередного замирения короля с Ричардом, вы всегда успеете скрыться от гнева Генриха.

– Я и так скрываюсь, – с усмешкой возразил Робин. – Отличие только в одном: сейчас моя вина ничем не доказана, а примкнув к Ричарду, я докажу ее сам.

Эдрик для видимости оставил его в покое, но только для видимости. Он решил дать Робину еще пару дней отдохнуть и подумать, а потом вновь подступиться к нему с уговорами, но планам Эдрика не суждено было сбыться.

Ночью, через три дня их пребывания в Йорке, всех, кто был в доме, – гостей, слуг, охрану – поднял с постелей громкий стук в ворота. Наспех одевшись и приказав девочкам оставаться в кровати, Робин и Эдрик поспешили во двор, где собрались слуги и ратники. Уже не стук, а настоящий грохот в окованные железом ворота возобновился.

– Именем шерифа Йоркшира, открывайте!

Эдрик показал глазами одному из ратников на второй этаж, и тот понял приказ без слов и помчался его исполнять. Старший ратник громко сказал:

– Это владение графа Лестера! Что вам понадобилось в доме моего господина, да еще глухой ночью?!

– Ваш господин вчера был взят под стражу по приказу короля Генриха. Граф Лестер заподозрен в участии в мятеже, до которых всегда был охоч! – раздалось в ответ.

– Тогда тем более что вам нужно, раз вы знаете, что графа здесь нет?

– У нас есть сведения, что в доме укрылись другие мятежники. Открывайте ворота, пока мы их не выломали!

– Здесь никого нет, кроме слуг и стражников.

– Тогда вам нечего бояться. Мы обыщем дом и уйдем, если в нем никого нет, кроме тех, о ком ты сказал!

Тем временем ратник, отправленный Эдриком на второй этаж осмотреться, вернулся и шепотом доложил, что за стеной отряд из полутора десятков ратников. Действительно ли они служат шерифу Йоркширу, он сказать не мог: в темноте ни на щитах, ни на доспехах разобрать гербы не удалось.

– Мне вообще показалось, что они без гербов! – сказал ратник.

– Есть потайной ход? – быстро спросил Эдрик, и когда и слуги, и ратники отрицательно покачали головами, с досадой воскликнул: – Что за непредусмотрительность!

На ворота обрушились новые удары: похоже, ночные гости отыскали бревно и воспользовались им вместо осадного орудия.

Не спускавший глаз с ворот Робин прекрасно понимал, что через несколько коротких минут они рухнут и ратники Лестера, которых было всего пятеро, быстро полягут от оружия тех, кто пытался сейчас ворваться в дом. Его захлестнула волна ярости: он устал убегать и прятаться. Если отбросить утверждения шерифа Ноттингемшира, его никто от имени короля ни в чем не обвинил. Вспышка гнева Генриха – недостаточная причина, чтобы устраивать на него облаву, как на мятежника и изменника. Эдрик, еще не придумав, что предпринять, хотел увести Робина в дом, но тот решительно высвободился из-под руки наставника.

– Ступай к Клэр и Тиль! – приказал он, и Эдрик только сейчас увидел в руках Робина лук, а за спиной колчан, полный стрел. – Не отходи от них ни на шаг и сразу садись на коня, как только я очищу двор от этой падали. Всем спуститься в подвал!

Последний приказ относился к слугам и ратникам, которые не заставили себя упрашивать и тут же скрылись в доме.

– Лорд Робин! – запротестовал Эдрик, но Робин неожиданно мощным движением толкнул его к дверям, а сам по выбоинам в стене с кошачьей ловкостью взлетел на крышу дома. – Вы же ранены! – с отчаянием воскликнул Эдрик, не подумав, что Робин уже не слышит его.

Едва Эдрик скрылся за дверью, как ворота плашмя рухнули на землю и двор заполнили ратники. Слившись с крышей, Робин быстро пересчитал их. Пятнадцать! У него мелькнула мысль, что количество стрел в колчане вряд ли превышает число ратников больше чем на одну-две стрелы. Это означало, что у него нет права на промах, который будет стоить жизни ему и Эдрику, а Клэренс – свободы. Три ратника подступили к двери, и Робин не мешкая выхватил из колчана три стрелы.

Он пустил их одну за другой, и три ратника повалились на землю. Не дожидаясь, пока его обнаружат, Робин подхватил лук и, скользя по черепице, перебрался под защиту каминной трубы. Ратники рассыпались по двору, пытаясь отыскать невидимого в темноте лучника. Вспыхнуло несколько факелов, и до Робина долетел громкий крик:

– Он на крыше! Это сам граф Хантингтон!

Робин усмехнулся краешком рта: они облегчили ему задачу, осветив факелами двор. Он стал делать выстрел за выстрелом. Искусством лучника Робин владел в совершенстве: оно легко далось ему с самых первых уроков. Эдрик частенько говорил, что юный лорд кожей чувствует ветер, а его стрелы летят так, словно их направляет мысленный приказ, а не рука.

Несколько ответных стрел попали в трубу, и Робин едва успел увернуться. Раненое плечо напомнило о себе резкой дергающей болью, и Робину показалось, что два последних выстрела он сделал впустую. Но во дворе стало очень тихо. Робин выждал еще пару минут и, не услышав ни звука, скатился по крыше и спрыгнул вниз.

По всему двору лежали распростертые тела и догоравшие на земле факелы. Робин не успел опомниться, как со спины на него навалилась тяжесть, под которой он едва устоял на ногах.

– Ах ты щенок! – раздался над ухом хриплый голос.

Неведомо как Робин понял, что ратников осталось двое – ровно столько, сколько раз он промахнулся. Натренированное тело само вспомнило уроки Эдрика, и Робин вывернулся из захвата. Его едва не сбил с ног другой ратник, но Робин выхватил из-за пояса нож и по самую рукоять вонзил его под ребра нападавшему. Обернувшись к последнему из уцелевших ратников, он с облегчением увидел, что тот лежит на земле, а стоящий над ним Эдрик вытирает окровавленное лезвие меча.

– Нет слов, мой лорд! – тихо воскликнул Эдрик, окидывая взглядом устланный телами двор.

Робин, которого внезапно оставили силы, уткнулся лбом в плечо наставника. Растроганный Эдрик похлопал его по спине и, когда Робин взвыл от боли, выбранил самого себя:

– Вот неловкий чурбан! Идемте, милорд, я перевяжу вас, и надо убираться из города подобру-поздорову. Вдруг к этому отряду спешит подмога!

За две серебряные монеты им отворили ворота Йорка. Эдрик не успокоился, пока они вновь не оказались в лесной глуши. Там, бросив взгляд на потемневшее от усталости лицо Робина, он принялся искать место для привала. Обнаружив сарай с прошлогодним сеном, Эдрик решил, что это самый лучший приют как для девочек, которые еще не полностью оправились от простуды, так и для Робина, заметив, что и того начал потряхивать озноб. Когда Клэренс и Тиль уснули, завернувшись в один плащ на двоих и зарывшись в мягкое сено, Эдрик молча протянул Робину флягу с виски. Робин не стал отказываться. Обжигающий глоток мгновенно усыпил его, и он уже не почувствовал, как Эдрик заботливо набрасывает на него плащ.

Робину приснился отец. Разделенные невидимой преградой, они долго говорили друг с другом. Когда все слова были сказаны, преграда исчезла и граф Альрик смог обнять сына. Едва его статный силуэт растворился в солнечном сиянии, Робин проснулся, но долго лежал, не открывая глаз, и вспоминал все, что сказал ему отец.

«Никто, кроме тебя, не может принять решение, как тебе поступить. Помни: нет ничего проще сбиться с Пути в погоне за благами этого мира, но вернуться на Путь, когда ты получишь эти блага, неимоверно тяжело. Практически невозможно. Единственное истинное сокровище каждого человека – это его душа. Все остальное – титулы, богатство и власть – суета, если они нужны тебе ради тщеславия или гордости. Наш род – один из семи Посвященных родов. Мы хранители Средних земель, мы не вправе оставлять этот край без своей защиты. Мой долг перешел к тебе, теперь ты стал правителем всех Посвященных воинов, призванных беречь Средние земли. Ты волен делать то, что считаешь нужным, но твой долг все равно останется при тебе».

Открыв глаза, Робин увидел в дверном проеме темнеющую синеву неба. Оказывается, он проспал остаток ночи и еще целый день. Снаружи Эдрик разводил костер, возле него вертелась Клэренс в предвкушении ужина: сестренка любила поесть. Рядом сидела Тиль и отчаянно зевала. Робин вышел из сарая и присоединился к ним.

Поглощая нехитрый ужин, он задумчиво смотрел в глубь пламени и вспоминал каждое слово, сказанное отцом. Тоска и боль покинули его сердце, уступив место светлой печали.

– Пора, лорд Робин! – сказал Эдрик, убирая в седельную сумку остатки ужина. – Путь до Пограничья неблизкий, а лесами и бездорожьем и того дальше. Думаю, без засад не обойдется, да уж, видно, такова наша участь. Или все-таки в Скарборо?

Робин медленно покачал головой и поднял на Эдрика глаза, полные спокойной и твердой решимости.

– Ни в Пограничье, ни в Скарборо, Эдрик.

Эдрик застыл, глядя на него с недоумением.

– Куда же мы отправимся? – только и смог он спросить, окончательно запутавшись в намерениях Робина.

– Моя судьба в Средних землях. Если я вынужден ждать смерти короля Генриха, то могу это делать с равным успехом в любом месте и ни у кого не искать покровительства.

– Средние земли опасны для вас! – запротестовал Эдрик, но Робин холодно пожал плечами. – И где вы намерены укрыться? Разве вам известен хоть сколько-нибудь надежный и тайный приют под боком у сэра Рейнолда?

– Полагаю, да, – сказал Робин и легко вскочил на ноги, свистом подзывая коня.

Глава четвертая

Вилл добрался до Йорка, разминувшись с Робином всего на несколько часов.

Приехав в дом графа Лестера, он обнаружил там оживление и суету, увидел людей с гербами шерифа Йоркшира. Старший ратник, посмотрев на письмо с печатью Лестера, махнул рукой, предлагая Виллу войти в дом, но Вилл, заведя жеребца в конюшню, задержался у выхода и прислушался к бурному разговору старшего ратника с людьми шерифа, оглядывая двор, где возле стены были сложены тела ратников без какого-либо герба на доспехах.

– Как вы могли подумать, что наш лорд шериф проявит такое неуважение к графу Лестеру? – возмущался один из слуг шерифа Йоркшира. – Вам следовало немедленно послать к нам за помощью! А если бы эти люди не только перебили вас, но и подожгли дом?

– Мне было некогда разбираться, кто ломился в ворота, – с не меньшим возмущением отвечал старший ратник. – Да и как бы я послал за помощью, если на улице ждал целый отряд? Посланца убили бы в ту же минуту. Лучше скажите, почему городская стража так крепко спит? Грохот и крики разносились по всему кварталу, но никто не пришел на помощь. А теперь вы укоряете меня, что я сам защитил дом своего господина?

– Сохрани меня Господь укорять тебя в этом! Напротив, мой лорд будет рад узнать, что все обошлось благополучно, никто не погиб и вы сумели отбиться. Думаю, он попросит тебя не сообщать графу Лестеру о случившемся и будет признателен, если ты выполнишь его просьбу. Но кто же эти люди, у которых хватило наглости прикрыться именем нашего лорда шерифа?

Слуги шерифа Йоркшира склонились над телами, и Вилл, решив, что услышал достаточно, проскользнул в дом. Встав возле окна так, чтобы снаружи его не видели, он наблюдал, как тела выносят на улицу, а слуги Лестера ставят на место ворота, снесенные ночью с петель.

Когда суета во дворе улеглась, старший ратник рассказал Виллу о событиях минувшей ночи. Он не знал, куда Робин отправился дальше, а брат не оставил Виллу никакой подсказки, не то что прямого указания, где его искать. Возможно, Робину было не до того, а может быть, он еще не принял никакого решения. Помня рассказ графа Лестера, Вилл напряженно размышлял: Пограничье или Скарборо? Ему не разорваться на две дороги. Сделав неправильный выбор, он потеряет время и измотает коня, который и так нуждался в отдыхе.

Виллу предложили обед и ночлег. Обед он проглотил так быстро, как мог, а от ночлега отказался. Граф Лестер не был взят под стражу, как утверждали ночью ратники, служившие не шерифу Йоркшира, а шерифу Ноттингемшира, в чем у Вилла не было сомнений. Но пока Вилл был у дяди, тот получил приказ короля, запрещавший ему покидать дом в Лестере под угрозой нового заточения. Значит, и этот дом в Йорке скоро перестанет быть безопасным.

Покинув город незадолго до закрытия ворот, Вилл остановил коня на перекрестке дорог. Одна вела в Скарборо, вторая, если объехать Йорк, на север, в Пограничье, а если оставить город за спиной – обратно в Средние земли. Именно туда, в обратный путь, и отправился Вилл после недолгих размышлений. Ему надо знать, где отыскать Робина, и только один человек, вернее женщина, в силах ему помочь. Леди Рианнон Невилл – Хранительница, верная помощница графа Альрика во всех его делах. Если она скажет, что Робин нашел приют в Пограничье, он поедет на север, если брат отбыл на континент – дальнейший путь тоже станет понятным.

Покачиваясь в такт мерной рыси жеребца, Вилл и думать не мог, что проехал всего в миле от сарая, где в тот час спал его брат!

Целью Вилла был Фледстан – резиденция Невиллов, в которой ему доводилось бывать несколько раз. Гилберт Невилл и его жена леди Рианнон были частыми гостями в Веардруне. Их сын Реджинальд дружил с Робином и Виллом, а леди Рианнон, навещая валлийскую родню, неизменно брала с собой в Уэльс не только сына, но и обоих братьев Рочестеров. Год назад граф Альрик и барон Гилберт подписали договор об обручении Робина с Марианной, дочерью сэра Гилберта и леди Рианнон. Венчание было назначено на день, когда невесте исполнится шестнадцать лет.

Едва он назвал стражникам свое имя, как ворота Фледстана распахнулись перед ним. Окинув двор замка быстрым взглядом, Вилл сразу понял, что в замке что-то нарушило обычное течение жизни. И ратники, и слуги – все были очень молчаливы и чем-то подавлены. Вилла встретил не сам Гилберт Невилл, а Реджинальд.

Ровесник Робина и Вилла, товарищ обоих братьев с детских лет, высокий, черноволосый, с глазами цвета чистого серебра, Реджинальд ничуть не походил на сакса, кем был его отец, а казался чистокровным валлийцем, унаследовав черты матери. Эльфийский принц – так его прозвали в Веардруне с легкой руки Робина, таким он сейчас и предстал перед Виллом.

– Прости, что отец не может сам принять тебя, но он сейчас вообще никого не принимает, – сказал Реджинальд, крепко пожимая руку Вилла. – Какие новости, Вилл? О Робине известно хоть что-нибудь?

По этому вопросу Вилл понял, что если леди Рианнон и знает, где Робин, то сыну она это знание не открыла. Многие знания таят излишние печали. За обедом Вилл рассказал Реджинальду обо всем, что знал сам. Реджинальд внимательно слушал, и его печальное лицо стало задумчивым и еще более печальным.

– Значит, Робин жив, но где он, неведомо, – подытожил Реджинальд, когда рассказ Вилла подошел к концу. – К счастью, не только тебе или мне. Три дня назад к нам наведывался под надуманным предлогом сэр Рейнолд и, в чем я теперь точно уверен, надеялся найти здесь Робина. Ему ведь тоже известно о помолвке Робина с моей сестрой. Он даже пытался отговорить отца, ссылаясь на то, что Марианна мала для брака. Глупый довод! Сэр Рейнолд боится, что союз Робина и Марианны усилит влияние Рочестеров в Средних землях, да и во всем королевстве. Тебе повезло, что ты разминулся с шерифом Ноттингемшира.

– А ты можешь узнать, где сейчас Робин? – спросил Вилл, многозначительно посмотрев на Реджинальда.

Тот отрицательно покачал головой.

– Я пытался, Вилл, и не раз. Природа молчит. Либо он слишком далеко от наших мест, либо опасность, грозящая ему, так велика, что все – и ветер, и деревья, и камни – оберегают его, храня о нем молчание. Думаю, причина в последнем. Они и о тебе не предупредили. Значит, и ты в большой опасности.

За обедом не было ни сэра Гилберта, ни леди Рианнон. Не зная, что заставило лорда Невилла избегать чьего-либо общества, о причине печали леди Рианнон Вилл догадывался, но был уверен, что она захочет увидеть его и у нее он сможет узнать о Робине, попросив ее обратиться к Дару Хранительницы. Но прежде чем спросить Реджинальда о матери, Вилл осторожно поинтересовался, отчего все, кого он увидел во Фледстане, ведут себя так, словно в замке объявлен траур.

– Траур и есть, – тяжело вздохнул Реджинальд и, вскинув на Вилла ставшие совсем невеселыми глаза, сказал: – Вчера умерла моя мать.

Вилл застыл как громом пораженный, не сводя с Реджинальда ошеломленных глаз.

– Леди Рианнон умерла?! Так внезапно? Что с ней случилось?

Реджинальд усмехнулся непонятной усмешкой и, высоко подняв голову, посмотрел вдаль мимо Вилла.

– Ничего, о чем бы ты не знал или не догадывался. Воспользовалась правом, дарованным всем Девам: уйти следом за своим Воином. Ведь им был твой отец, не так ли?

Они обменялись быстрыми взглядами, и Вилл ничего не сказал Реджинальду в ответ.

– Она впала в сильное волнение, когда граф Альрик уехал в Лондон, твердила, что ему грозит беда, а она не успела предупредить его. Когда во Фледстан прибыл посыльный шерифа с вестью о гибели графа Альрика, я испугался за нее, зная, что их связывало. Но мать стала абсолютно спокойной, занималась обычными делами, и я понадеялся, что все обойдется, – тихо говорил Реджинальд. – Не обошлось. Три дня назад у нее началась горячка, а вчера к ночи…

Он умолк на полуслове и, покачав головой, пристукнул кулаком по столу.

– Ей следовало помнить о Марианне! Сестра еще так мала, чтобы остаться без матери.

– Не осуждай ее, Редж, – с грустью откликнулся Вилл. – Нам не представить силу тоски и боли, которая их охватывает с нашим уходом. Наверное, она велика, иначе бы у Дев не было подобного права.

– Я и не осуждаю. Меня заботит сестра, Вилл. Я уже взрослый, отец, надеюсь, возьмет себя в руки и справится с горем. Сейчас он заперся в своих покоях и не хочет видеть никого, даже меня и Марианну. Он очень сильно любил мать, не мог на нее надышаться. Но Мэриан… Она все время плачет и спрашивает, в чем она провинилась, что матушка оставила ее. Думаешь, мне легко утешать ее, не открывая всей правды?

– Думаю, нет, – вздохнул Вилл, – а для правды она слишком мала.

– Да, и очень любит отца. Ей и так тяжело, а правда может разбить ее сердечко и смутить разум. К тому же с нее станется отправиться с вопросами к отцу, не удовольствовавшись моими словами. Она ведь любопытная, как сорока. А если отец услышит ее вопросы да еще узнает, что они вызваны моими словами, я даже представить себе не могу, что тогда будет.

Помолчав, Вилл сказал, вложив в слова всю силу убеждения, на которую только был способен:

– Редж, между твоей матерью и моим отцом никогда не происходило ничего предосудительного, что могло бросить хотя бы тень на них самих и честь твоего отца.

– Я и не сомневался в этом, – печально усмехнулся Реджинальд. – Оба были достаточно крепки духом, чтобы, зная о своем предназначении друг другу, не поддаться влечению в полной мере. Но пережить уход графа Альрика мать все-таки не смогла.

– Как ты узнал о предназначении? – спросил Вилл.

Реджинальд пожал плечами.

– А ты как узнал? Довольно было хотя бы раз увидеть, как они смотрят друг на друга! Не понимаю, почему леди Маред не воспрепятствовала помолвке, а потом и браку моих родителей, зная, что мать – Дева твоего отца? Я как-то спросил ее, а она очень резко ответила, что это не моего ума дело, дескать, я и так знаю больше, чем она рассчитывала. Наверное, у нее были весомые причины стоять в стороне от сговора деда с моим отцом, зная, что она обрекает дочь на невыносимую тоску. Ведь Дева всегда сердцем отыщет своего Воина, что и случилось.

– А твой дед Йоред отдал руку дочери твоему отцу…

– Отец спас его на охоте, когда деда едва не убил кабан. В благодарность дед предложил отцу все, что тот пожелает, и отец пожелал его дочь в жены: он уже тогда был влюблен в нее. Дед не мог отказать, раз уж дал слово, да и не видел причин для отказа. Но бабка, леди Маред, могла повлиять на его решение, я уверен! Но не вмешалась.

В залу вошла служанка и, склонившись к Реджинальду, негромко и тревожно сказала:

– Лорд Реджинальд, сожалею, что помешала вам и вашему гостю, но леди Марианна отказывается ложиться спать, пока вы не придете к ней! Она опять плачет.

– Вот видишь! – вздохнул Реджинальд и поднялся из-за стола. – Извини, Вилл. Я дождусь, пока она уснет, и приду к тебе. Мы еще поговорим.

Он пришел в комнату, предоставленную Виллу, почти к полуночи: очевидно, маленькая Марианна никак не могла успокоиться и заснуть, отпустив брата. Они проговорили до середины ночи. Вспоминали прошлое: беззаботные дни, детские и юношеские проказы. Настоящее было тягостным и тревожным, но они не могли не вернуться к нему в разговоре.

– Я очень надеюсь, что Робину удастся сбить со следа ищеек сэра Рейнолда, – сказал Реджинальд. – Все-таки с ним Клэр. Хранительница нашего поколения, своими знаниями и предвидением она сумеет помочь Робину избежать ловушек шерифа.

– Нет, не поможет, – мрачно ответил Вилл и, поймав удивленный взгляд Реджинальда, нехотя пояснил: – Дар пришел к ней немногим больше года назад, и Клэр отвергла его. Испугалась. Наше поколение ослепло, Редж, оставшись без Хранительницы. Клэр теперь ничем не отличается от обычной девочки ее лет.

– Плохо, – после долгого раздумья сказал Реджинальд, – это очень плохо для нас. С нашим поколением и так что-то неладно. Нас очень мало, а теперь добавилась и потеря Хранительницы! Ты знаешь, что она выбрала в защитники меня?

– Можешь забыть об этом, – хмуро усмехнулся Вилл. – Она сделала выбор в преддверии Дара. Отринутый Дар больше к ней не вернется. Думаю, она уже позабыла, что избрала тебя в защитники и супруги. Ей ведь больше не нужен защитник из круга Посвященных.

Реджинальд вспомнил белокурую голубоглазую девочку, которая, забравшись к нему на руки, шепнула:

– Я хочу, чтобы ты женился на мне и защищал меня. Ты ведь сделаешь это?

– Конечно! – ответил он, зная, кто она, и польщенный ее выбором.

Их не обручили подобно Робину и Марианне, но Реджинальд считал себя связанным словом и намеревался в ближайшее время поговорить с матерью, чтобы та убедила и отца, и графа Альрика заключить новый договор – об обручении его и Клэренс. Теперь же не было ни матери, ни графа Альрика, а девочка, которую он три года считал своей нареченной, скиталась по дорогам вместе с братом, и по их следам шли убийцы.

Вилл сказал, что утром покинет Фледстан, и Реджинальд неохотно, но согласился с ним. Как ему ни хотелось провести с Виллом больше времени, он понимал, что лишний час пребывания во Фледстане грозит тому опасностью быть схваченным слугами шерифа.

– Я выведу тебя из замка через тайный ход, – сказал он, – и поменяю коня. Твоему жеребцу нужен долгий отдых. Я осмотрел его: он так изнурен, что сейчас ни на что не годится.

Как ни жаль было Виллу расставаться с конем из Веардруна, он понимал, что Реджинальд прав: ему нужна новая лошадь, полная свежих сил. Только конюшни Фледстана могли сравниться с конюшнями Веардруна, и Вилл был уверен, что Реджинальд подберет ему лучшего коня.

Оставшись один, Вилл не раздеваясь прилег на кровать и, закрыв глаза, мысленно позвал леди Рианнон. Хранительница, ушедшая в Заокраинные земли, могла откликнуться на его зов, и она откликнулась. Ласковое, теплое, воздушное прикосновение ко лбу – и такой же ласковый тихий оклик:

– Вилл?

– Леди Ри, – чуть слышно отозвался Вилл, не открывая глаз. – Леди Ри, неужели ваша боль была так нестерпима?

В ответ послышался вздох и грустный смешок.

– Я не найду слов описать ее так, чтобы ты понял. Нестерпима – слишком мягко, Вилл. Знаю, что безмерно виновата перед сыном и дочерью – особенно дочерью! – и все же я рада, что здесь для меня все закончилось. Но ты ведь позвал меня, чтобы спросить о другом.

– Да. Я не могу найти Робина, но должен, леди Ри. Вы в силах помочь? Знаете, где он? Куда направляется?

После недолгого молчания Вилл услышал:

– Домой. Твой брат решил вернуться домой.

– В Веардрун?! – Вилл едва не соскочил с кровати.

– Нет. Домой – значит в Средние земли, Вилл. А куда именно, я не знаю. Он пока хранит втайне от всех свой путь, даже от тех, кто сейчас рядом с ним. Возможно, он сам еще точно не знает, где будет искать пристанище, но его решение вернуться в Средние земли мне известно. Это все, что я могу ответить на твой вопрос. Всем сердцем желаю удачи тебе и ему!

Вилл хотел спросить об отце, но почувствовал, что рядом уже никого нет, и крепко зажмурил глаза, удерживая непрошеные слезы. Он мог передать отцу, что молит его о прощении, но не успел.

Реджинальд разбудил его, едва начало светать.

– Идем, я провожу тебя по тайному ходу, в конце которого тебя ждет оседланный конь, – сказал он. – Тебе не стоит задерживаться во Фледстане: если хотя бы один из наших людей – соглядатай шерифа, ратники сэра Рейнолда скоро будут здесь.

Вилл был согласен с ним, но попросил разрешения попрощаться с леди Рианнон. Печально кивнув, Реджинальд проводил Вилла в часовню Фледстана.

– Я подожду тебя снаружи, прослежу, чтобы никто не вошел, пока ты здесь.

Вилл понял, что Реджинальду тяжело находиться в часовне, где на траурном постаменте лежит его мать. Подойдя ближе, Вилл посмотрел на леди Рианнон. Ее прекрасное лицо всегда казалось ему выточенным из камня. Прежде – теплого, светящегося изнутри, сейчас – белого и холодного, как мрамор.

Можно тысячу раз напоминать себе, что Посвященные воины и Девы не умирают, а покидают земной мир ради иного, наполненного солнечным светом летнего дня, но сердце все равно будет сжиматься от боли и тоски по тем, кто ушел. Отец, теперь леди Рианнон… Позавчера она еще была здесь, в этом мире, задыхалась от боли, вчера разговаривала с ним, как если бы наконец исцелилась от тяжкой болезни, с умиротворением и неимоверным облегчением. А что сегодня? Потом? Здесь ты оплакиваешь тех, кто ушел. А там не болит ли сердце за тех, кто остался?

Но Вилл не смел осуждать леди Рианнон за решение уйти: он мог представить силу боли, которая терзала ее сердце. Он знал, как глубоко она любила его отца, как отец любил ее. Знал, случайно оказавшись свидетелем их разговора.

Они не заметили его – ни отец, ни леди Рианнон. Он пришел в библиотеку раньше них и сидел в кресле с высокой спинкой, углубившись в книгу, когда они вошли – сначала она, следом за ней отец – и стали горячо убеждать друг друга всего в шаге от Вилла, но не видя вокруг никого и ничего. Вилл, слушая их разговор, невольно вжался в кресло и старался сидеть неподвижно, чтобы не выдать себя даже малейшим шорохом, так что у него от напряжения онемели мускулы.

Страстный приглушенный голос отца:

– Я больше так не могу, Риан! Разлука, встреча, снова разлука! Ты нужна мне каждую минуту! Мне мало знать, что ты есть, мне нужно, чтобы ты всегда была рядом!

Тихий вздох, потом такой же приглушенный и бесконечно печальный голос леди Рианнон:

– Альрик, я и так стараюсь задерживаться в Веардруне как можно дольше и, возвращаясь во Фледстан, мыслями, сердцем, душой все равно остаюсь с тобой!

В голосе отца явственно зазвучали гневные нотки. Бессильный гнев на Судьбу, обрекшую на любовь, но отказавшую в союзе с любимой.

– Возможно, тебе этого достаточно, Риан. Мне – нет! Помнишь, мы с тобой прошлым летом были в Уэльсе, и твоя мать, вспомнив, что наступает Купальская ночь, сказала: этой ночью всем позволяется все? Сколько раз я сожалел, что отринул ее намек!

Ответный гнев, а потом мольба, жаркая мольба леди Рианнон, которая боролась не с графом Альриком, а с собой.

– Столько же, сколько я гордилась тобой, тем, что ты не принял ее подаяния! Милый, любимый, единственный, я все отдала бы за то, чтобы стать твоей женой, но это невозможно! Прошу тебя, смирись, прими то, что есть, что только и может быть!

Резкий холодный смешок:

– Смирение? Ты знаешь сама: оно мне не свойственно!

Бесконечное ледяное спокойствие в ее ответе:

– Хорошо. Тогда скажи, что будешь по-прежнему уважать и меня, и себя, если я стану твоей любовницей. И если ты скажешь «да»…

Молчание, долгое молчание. Казалось, оно никогда не закончится, а потом Вилл услышал в голосе отца отзвук именно того свойства, присущность которого ему самому граф Альрик только что яростно отрицал:

– Нет… Ты права, во всем права, моя Дева. Я унизил бы тебя преступной связью и, оскорбив твоего мужа, утратил бы уважение и к себе. Прости, любимая, я измучил тебя. Мне не следовало заводить этот разговор. Прости!

Звук быстрого поцелуя, стремительный шелест платья – леди Рианнон почти бегом вышла из библиотеки, тяжкий вздох, вырвавшийся из самой глубины сердца отца, а потом его спокойный, уже обычный голос:

– Сын, я надеюсь на твою деликатность!

Вилл с трудом выбрался из кресла и посмотрел на него несчастными глазами.

– Отец, у меня и в мыслях не было подслушивать!

Граф Альрик легким взмахом руки прервал его извинения.

– Знаю. Я сам виноват: не сразу заметил тебя. Надеюсь, она тебя не увидела. Ей и так нелегко, чтобы она отяготила себя еще и чувством стыда.

Все время, пока граф Альрик говорил с Виллом, он неотрывно смотрел на дверь, за которой скрылась леди Рианнон. А Вилл точно так же не сводил полных сочувствия глаз с отца, пытаясь найти слова, которые могли послужить утешением. Почувствовав его мучительные поиски нужных слов, граф Альрик усмехнулся:

– Не старайся. Все равно что искать лекарство для того, кто смертельно ранен. Не знаю, что лучше: изведать любовь или вовек не узнать ее!

Граф Альрик перевел взгляд на Вилла, словно ждал ответа на свои последние слова, и Вилл честно попытался ответить. Но что он знал о любви? Сладкий сироп куртуазных романов не шел ни в какое сравнение с ярко полыхавшим огнем, о котором ему довелось случайно узнать. Глядя на обескураженное лицо сына, граф Альрик рассмеялся, ласково взъерошил ему волосы и ушел из библиотеки.

Погруженный в воспоминания, Вилл не сразу заметил, что он не один в часовне. Его чуткий слух поймал слабый шорох, а сам он почувствовал устремленный на него взгляд. Отведя глаза от лица леди Рианнон, он увидел возле постамента девочку в траурных одеяниях. Все время, пока Вилл находился в часовне, она стояла на коленях, опустив голову и прижавшись лбом к руке леди Рианнон, потому он заметил ее, только когда она подняла голову и посмотрела на него в упор. Темное покрывало сбилось с ее головы, открыв россыпь светлых волос. Встретившись с девочкой глазами, Вилл вздрогнул: на него взглянула словно сама леди Рианнон. Светло-серебристые большие глаза, опушенные длинными, слипшимися от слез ресницами, неотрывно смотрели на Вилла с требовательным ожиданием. Вилл догадался: эта девочка и есть маленькая леди Марианна – сестра Реджинальда и невеста Робина. Должно быть, она до рассвета пришла в часовню втайне от всех, даже от брата.

Вилл подошел к ней, преклонил колено, чтобы его лицо оказалось вровень с лицом девочки, и ласково провел ладонью по ее голове, одновременно поправляя сбившееся покрывало.

– Прими мои соболезнования, маленькая леди, – тихо сказал он.

Ее лицо было опухшим от пролитых слез, и в серебристых глазах тоже переливались слезы. Но девочка резким движением ладони вытерла глаза, не позволив слезам пролиться.

– Благодарю, милорд, – ответила она хрипловатым голосом. – А теперь не могли бы вы удалиться?

Гордая, понял Вилл. Хочет плакать, но не желает, чтобы он видел ее слезы. Понимающе кивнув, он улыбнулся ей и поднялся на ноги, еще раз погладив маленькую Марианну по голове. Она увернулась из-под его ладони и вновь прильнула лбом к руке матери.

– Утешьтесь, маленькая леди, – сказал Вилл, не в силах смотреть на это безмолвное, но такое глубокое горе. – Ваша матушка сейчас в лучшем мире.

– Мне все так твердят, – услышал он приглушенный голос девочки, – и я верю в это. Но она там, а я-то здесь. Пожалуйста, милорд, оставьте меня наедине с моей матерью.

Не выдержав, она все-таки заплакала – беззвучно, но Вилл увидел, как затряслись ее хрупкие детские плечи. Уважая гордость и сочувствуя скорби маленькой девочки, он молча вышел из часовни.

– Там твоя сестра, – сказал он Реджинальду.

– Знаю, – ответил тот, – она, как проснулась, сразу попросила отвести ее к матери. Сейчас провожу тебя и вернусь за ней.

Реджинальд провел Вилла по коридору, из которого они вошли в комнаты, анфиладой переходившие одна в другую. По легкому аромату жасмина, витавшему в воздухе, и убранству комнат Вилл догадался, что это покои леди Рианнон. В самой дальней комнате Реджинальд подошел к стене, повернул кольцо для факела, и стена отошла в сторону, открыв темный провал хода.

Они спустились по лестнице, прошли по длинному коридору. Хотя их окружала сплошная темнота, Реджинальд уверенно шел вперед и вел с собой Вилла, придерживая его за локоть. В конце коридора путь им преградила стена, которая открылась точно так же, как и та, что была в комнате. Они вышли и оказались внутри небольшого каменного строения. Реджинальд толкнул ладонью деревянную дверь, та легко распахнулась, и Вилл увидел прозрачный зимний лес. Рядом переминался с ноги на ногу рослый гнедой жеребец. Реджинальд отвязал поводья от дерева и вложил их в ладонь Вилла.

– Не знаю, когда сумею вернуть его, – признался Вилл.

– Не заботься об этом, – рассмеялся Реджинальд. – Тот, что остался, ничуть не хуже. Ему надо лишь отдохнуть.

Они крепко обнялись, и Реджинальд, выпустив Вилла из объятий, дружески похлопал его по плечу.

– Удачи тебе, Вилл! Обязательно передай Робину привет от меня и не забудь прислать весточку о том, что ты нашел его.

– Непременно, – улыбнулся Вилл и легким быстрым движением вскочил на коня. – Спасибо тебе за все!

Простившись с Реджинальдом, он повел коня резвой рысью по дороге, ведущей назад, к Йоркширу. Не зная в точности, куда направлялся Робин, но веря, что он возвращался в Средние земли, Вилл просто поехал брату навстречу, надеясь, что на этот раз не разминется с ним. Убранный в ножны тяжелый Элбион хлопал по ноге, напоминая о долге, который Вилл принял на себя.

В первый день пути он никого не встретил: ни брата, ни ратников шерифа. Дорога была на удивление безлюдной и мирной, и Вилл подумал, что Робин был прав, решив вернуться в Средние земли. Сэр Рейнолд его тут явно не ждал, наверное, ведя розыск в северном направлении. Вечером следующего дня Вилл решил сделать остановку в Хольдернесе, чтобы покормить коня и самому поесть горячей пищи. За ночь, проведенную в лесу, где защитой от холода служил только плащ, он продрог.

Несмотря на поздний час в селении царило необычайное оживление. На улицах стояли люди и переговаривались, стараясь приглушать голоса. Все это сильно напомнило Виллу Локсли в тот день, когда пришла весть о гибели графа Альрика. Завидев незнакомого всадника, люди тут же замолкали, провожая Вилла настороженными, подозрительными взглядами, и он не стал спрашивать, что случилось, решив узнать обо всем на постоялом дворе. Туда он и направил коня.

Привязав жеребца к коновязи, Вилл вошел в трапезную, и его оглушил гул голосов. Хозяин постоялого двора, казалось, едва расслышал заказ Вилла, все время отвлекаясь и пытаясь встрять в разговоры постояльцев и жителей селения, зашедших промочить горло.

– Что у вас стряслось? – наконец спросил Вилл, когда хозяин принес ему вместо мясного рагу монашеский ужин из тушеных овощей.

Хозяин заметил свою оплошность и крякнул от досады, но тут же догадался, что новый гость не знает о недавних событиях, взбудораживших весь Хольдернес, а значит, он найдет в этом госте благодарного слушателя. Поэтому он поторопился принести Виллу заказанное им рагу и сам наполнил его кубок элем.

– Ты и впрямь ничего не знаешь? – уточнил он, горя нетерпением поделиться удивительными новостями.

Вилл покачал головой, и хозяин, не дожидаясь приглашения, уселся за стол напротив него.

– Ох, тут такое случилось, что весь Хольдернес не может обрести покой целый день!

– Это я заметил, – отозвался Вилл, ожидая продолжения.

Хозяин перегнулся к нему через стол и, понизив голос, сказал:

– Позор, парень! Позор на весь Хольдернес! Среди нас нашелся презренный негодяй, который польстился на деньги и продал шерифу Ноттингемшира молодого графа Хантингтона!

Вилл поперхнулся и поднял голову. В сузившихся янтарных глазах юноши полыхнуло такое пламя, что хозяин едва не заслонил лицо рукой.

– Граф Хантингтон был в Хольдернесе? Когда? – переспросил Вилл. – Его увезли в Ноттингем? Или… убили?!

– Позволь, я расскажу тебе все с самого начала! – взмолился хозяин, не догадываясь о чувствах, которые охватили Вилла при мысли, что Робину все-таки не удалось избежать смерти или плена, грозившего той же смертью. – Вчера утром сюда приехал юноша в сопровождении угрюмого, всем недовольного мужчины и двух маленьких девочек. У них хромала одна из лошадей, и они хотели перековать ее. А кузнец как на грех накануне выдавал замуж дочь и напился до звезд в глазах. Пришлось им ждать, пока он проспится, и они сняли у меня комнату наверху, попросив подать обед прямо туда, а в трапезную спускаться отказались.

– Это ты выдал его?! – не выдержал Вилл, готовый убить собеседника за чересчур обстоятельный рассказ.

– Упаси меня Господь! – возмутился хозяин. – Я и знать не знал, кто он. А если бы знал, то скорее откусил бы себе язык, чем выдал любого из Рочестеров, тем более молодого графа! От покойного графа Хантингтона мы видели только добро!

– Что было потом? – нетерпеливо оборвал его Вилл.

– А потом было вот что: к полуночи в Хольдернес нагрянули ратники шерифа. Они едва не спалили мой дом вместе с гостиницей, требуя, чтобы граф вышел к ним и сдался! Оказалось, молодого графа еще утром кто-то признал и ради награды помчался к слугам шерифа.

Хозяин сделал паузу, глотнул эля из кубка, к которому гость не притронулся, и Вилл схватил его за руку.

– Да говори же! – почти прорычал он.

– Я помог графу Хантингтону спастись, – с важностью ответил хозяин, и у Вилла вырвался глубокий вздох облегчения. – Из моего погреба есть лаз в лес. Его обустроил еще мой отец. Он всегда говорил мне: «Джон, попомни мои слова! Осторожность никому не мешала, и однажды ты вспомнишь меня добром за этот лаз!»

«Все, – с отчаянием подумал Вилл, – сейчас я его придушу».

Словно услышав мысленную угрозу юноши, хозяин поторопился закончить рассказ.

– Только я захлопнул за ними дверь погреба, как ратники ворвались в дом. Конечно, они никого не нашли, хотя все обыскали, даже под столы заглянули, перевернули каждый дом в Хольдернесе, но уехали с пустыми руками. А я тайком переправил лошадей в лес, где меня ждал граф, и даже сумел подменить ту, что хромала, на одну из лошадей ратников, пока они не давали спать всем в селении. Граф обнял меня и горячо поблагодарил, а его охранник дал мне серебряный шиллинг, представляешь?

Хозяин с гордостью показал Виллу зажатую в ладони монету, которую, наверное, не выпускал с той самой минуты, когда получил ее от Эдрика. Вилл молча положил перед ним на стол такой же серебряный шиллинг. Хозяин, удивленный щедростью гостя, чей ужин стоил в десятки раз дешевле, осуждающе покачал головой.

– Убери, сынок, и впредь никогда не хвались богатством. Непристойно, да и недобрые люди могут прознать, что у тебя водится серебро, и тогда не сносить тебе головы!

– Это не плата за ужин, – ответил Вилл, взял со стола монету, вложил в его ладонь и почти насильно сжал его пальцы. Понизив голос, он потребовал, настойчиво глядя в глаза собеседника: – Расскажи в точности, как давно ты распрощался с графом Робертом, а главное – покажи место, где вы расстались!

Добродушное лицо хозяина тут же преобразилось, в глазах мелькнуло подозрение. Он оглянулся по сторонам, готовый бросить клич и указать на Вилла как на еще одного пособника шерифа.

– Я не служу сэру Рейнолду, – предупредил его намерение Вилл, решив открыться, лишь бы получить сведения, которые помогут найти Робина. – Молодой граф Хантингтон – мой единокровный брат. Я ищу его уже вторую неделю.

Хозяин быстро обыскал взглядом лицо Вилла и, обнаружив несомненное сходство с Робином, сам удивился, что не догадался сразу, какой гость сидит напротив него. Вновь оглянувшись по сторонам уже с настороженностью и опаской, он взял Вилла под руку и увлек к дверям.

– Лорд Уильям! – прошипел он Виллу на ухо, – если это и вправду вы – а это вы! – то зачем же вы показываетесь в людных местах? Вы же очень схожи с братом! Садитесь на коня и подождите меня на южной окраине Хольдернеса. Я мигом, как только дадут сигнал тушить огни!

Вскочив в седло, Вилл галопом погнал коня по улице к воротам. В этой спешке не было никакой надобности: ему все равно придется ждать, пока хозяин постоялого двора явится к назначенному месту встречи. Но Вилла переполняла радость. Вдохнув воздух полной грудью, он едва не рассмеялся. Робин жив, их разделяет всего половина суток! Теперь отыскать брата – вопрос внимательности и нескольких часов.

Он не успел истомиться в ожидании, когда из ночной темноты на крепком муле показался тот, кого он ждал, и кивком указал Виллу следовать за ним. Он привел Вилла на лесную поляну, земля которой была истоптана конскими копытами: Эдрик слишком торопился, чтобы успеть замести следы.

– Вот здесь мы простились с графом Робертом, лорд Уильям. Куда направился ваш брат, мне, конечно, неизвестно. Но вы, несомненно, отгадаете его намерения лучше меня. Сохрани Господь и Святая Дева вас обоих! Средние земли осиротели без Рочестеров!

Простившись со своим проводником, который спешил вернуться в селение, Вилл зажег смолистую ветку и тщательно осмотрел поляну. Конечно, следы лошадей обрывались возле ручья. Вилл, помня осторожность и предусмотрительность Эдрика, и не рассчитывал, что отыщет Робина всего лишь по отпечаткам копыт. Поэтому он не огорчился, а пошел вдоль ручья в одну сторону, потом вернулся и пошел в другую, пока наконец не нашел едва заметную для глаз тонкую веточку, обломанную на такой высоте, как если бы всадник задел ее плечом. Определив направление, Вилл вскочил на коня и погнал его рысью по середине ручья, чтобы самому не оставить следов.

Ветка погасла, и Вилл решил все-таки заночевать в лесу, чтобы не измучить коня дорогой в сплошной темноте. Он мог найти новую ветку, способную послужить факелом, но огонь привлечет внимание, если он окажется рядом с проезжей дорогой. Ослабив подпругу, Вилл привязал жеребца к дереву, закутался в плащ и привалился спиной к большому, поросшему мхом камню.

Этой ночью он так и не сумел заснуть. Его лихорадило от нетерпения увидеть Робина. Дождавшись рассвета, он отправился в путь, внимательно глядя по сторонам. Как бы ни был Эдрик предусмотрителен, но Вилл, его воспитанник, уже во многом не уступал своему наставнику. Поэтому он заметил и место привала, где Эдрик и Робин останавливались для краткого отдыха, и даже нашел обрывок ленточки из косы Тиль или Клэренс. Ободренный находками, которые свидетельствовали, что он на правильном пути, Вилл торопил коня.

Судя по направлению, они двигались к Рэтфорду. Но почему туда? Покопавшись в памяти, Вилл вспомнил, что в Рэтфорде жил двоюродный дядя Эдрика, полгода назад скончавшийся в весьма преклонном возрасте. Значит, Эдрик решил найти приют в его доме – если не постоянный, то хотя бы временный, для отдыха.

Решив сократить расстояние, Вилл выбрался из леса на дорогу и пустил коня вскачь. Лошадей из Фледстана нахваливали недаром: конь мчался выпущенной из лука стрелой, и когда солнце еще только выглянуло огненной кромкой из-за синей гряды леса, Вилл уже подъезжал к стенам Рэтфорда.

Миновав ворота, он погнал коня резвой рысью к дому покойного родича Эдрика, предвкушая, что еще несколько минут – и он наконец-то обнимет Робина. Но, не доехав всего несколько ярдов, Вилл резко осадил жеребца.

У дома толпились люди и гомонили без умолку – так же, как накануне в Хольдернесе. Спрыгнув с коня, Вилл привязал его к скобе, вбитой в стену, и подошел ближе.

– Что здесь произошло? – спросил он у пожилого булочника, чей фартук был обсыпан мукой, словно тот прибежал прямо от кадки с тестом.

– Не знаю, парень, – ответил булочник, мельком глянув на Вилла. – Говорят, кого-то убили. Видишь, сколько ратников?

Вилл и сам заметил, что двор был полон ратников с гербом Ноттингемшира. За спиной раздались крики с требованием расступиться и освободить дорогу. Толпа раздалась, и к воротам прогарцевали еще трое ратников, сопровождавших человека в более дорогом облачении. Вилл бросил взгляд на его лицо и по застывшей на нем спесивой маске безошибочно угадал начальника городского гарнизона.

Вновь прибывшие спешились и торопливо зашли в дом. Через несколько минут командир гарнизона показался в дверях и остановился на пороге, в задумчивости похлопывая перчаткой по ладони.

– Как я могу быть уверен, что это молодой граф Хантингтон? – громко спросил он.

У Вилла похолодело в груди. Неужели он опоздал?

– Если бы кто-то видел его прежде… – неуверенно протянул один из ратников.

– Если бы! – недовольным тоном передразнил командир гарнизона. – Где же я сыщу того, кто знал молодого графа?

Вилл понял, что как ни тяжко будет заглянуть в лицо брата, но если именно Робин сейчас лежал в доме, он все равно должен это сделать. По крайней мере, он хотя бы позаботится о погребении Робина, раз уже не сумел вовремя оказаться рядом с ним.

– Мне доводилось видеть Роберта Рочестера, – сказал он, и хотя его голос был негромким, Вилла услышали все.

Командир гарнизона впился в него взглядом и поманил к себе. Ратники расступились, и в полной тишине Вилл вошел в дом. В двух шагах от порога лицом вниз лежал мертвый юноша, продолжая сжимать в ладони рукоять меча.

Это был меч Робина, но Вилл не поддался порыву отчаяния и продолжал внимательно рассматривать убитого. Цвет волос чуть светлее, но то же сложение, что у Робина, тот же рост. Вилл заметил под рубашкой на плече юноши окровавленную повязку, и его сердце болезненно сжалось. Вульфгар сказал, что Робин был ранен при осаде Веардруна. По знаку Вилла два ратника подхватили юношу и перевернули на спину, открыв лицо. Вилл задохнулся от волнения и с трудом сохранил бесстрастное выражение лица. Убитый не был Робином! Глядя на застывшее лицо юноши, Вилл гадал, кто же это, почему его приняли за Робина и убили?

Но для вопросов было неподходящее время. Мгновенно овладев собой, Вилл решил, что более удачной возможности остановить охоту на Робина не представится.

– Да, – уверенно сказал он, – это и вправду Роберт Рочестер.

Ратники тут же оттолкнули его в сторону и принялись наперебой поздравлять командира, которого ждала похвала шерифа Ноттингемшира и щедрая награда, обещанная за жизнь графа Хантингтона.

– Я сейчас же отправлю гонца к сэру Рейнолду! – сказал начальник гарнизона.

– А тело? – спросил один из ратников, и Вилл снова напрягся.

Если убитого юношу доставят в Ноттингем, обман сразу раскроется, и шериф возобновит поиски. К его облегчению, командир ратников, небрежно поморщившись, ответил:

– Не стоит возиться. Да и покойник все-таки граф. Заройте его на кладбище, только не отмечайте место, чтобы сторонники Рочестеров не нашли его и не попытались перезахоронить.

Ратники с готовностью поволокли убитого, взяв его за руки и за ноги. Вилл с горечью проводил взглядом того, кто по роковой случайности принял смерть вместо Робина. Но главное, сэр Рейнолд получит известие о гибели молодого графа Хантингтона и не увидит тела, а значит, не узнает, что Робин жив. Вопрос командира гарнизона заставил его очнуться.

– Что ты хочешь себе в награду за помощь?

Вилл молча указал на меч, выпавший из ладони юноши, когда ратники поднимали тело с пола.

– Дорогое оружие! – хмыкнул командир гарнизона. – Но ты заслужил. Забирай!

Подобрав меч Робина, Вилл вернулся к коню. Выбравшись из города, он медленной рысью поехал прочь от Рэтфорда. Брат в очередной раз избежал гибели, но где искать его теперь? После долгих раздумий Вилл был вынужден признать, что потерял след Робина – и уже без всякой надежды обнаружить его вновь.

Глава пятая

Вилл вернулся в Локсли.

Перебросившись с матерью несколькими скупыми словами и убедившись, что она выглядит лучше, чем была, когда он покинул ее, Вилл ушел к себе. Проводив сына взглядом, Барбара тяжело вздохнула. Она не спросила, чем увенчались поиски брата: ответ был написан на потемневшем от усталости лице Вилла и в его мрачных глазах.

Элизабет была в родительском доме, когда узнала о возвращении Вилла, и немедленно примчалась к Барбаре.

– Приехал?! – с порога спросила она, впившись в Барбару взглядом, полным надежды.

Та кивнула в ответ.

– Как он?

– Плохо, – вздохнула Барбара, – едва на ногах стоит от усталости, а в глаза страшно смотреть. Ты бы сходила к нему, девочка. Он сейчас в своей комнате. Голоден, а от ужина отказался. Может быть, тебе удастся хоть немного приободрить его.

Элизабет не надо было просить дважды. Барбара еще не закончила говорить, а она уже летела вверх по лестнице. Проскользнув в спальню Вилла, Элизабет увидела, что он сидит на кровати, уперев локти в колени и уронив голову на сомкнутые руки. Весь он был олицетворением усталости и отчаяния. Элизабет на цыпочках подошла к нему, опустилась на колени и мягко отняла ладони Вилла от его лица. Он посмотрел на нее, и она с болью в сердце заметила, как темны обычно ясные золотистые глаза: словно солнце заволокла снежная туча.

– Я не нашел его, – одними губами сказал Вилл, глядя на Элизабет, но едва ли видя ее, – не сумел. Где он, что с ним, жив ли в эту минуту – не знаю!

– Конечно, лорд Робин жив! – уверенно заявила Элизабет. – Даже не сомневайся! Ты обязательно найдешь его. Уговори лорда Робина приехать сюда, в Локсли. Здесь его никто не будет искать. А сейчас тебе надо помыться с дороги и поесть хоть немного. Ты очень устал, Вилл! Не отдохнув, ты не сможешь продолжить поиски. Я сейчас скажу, чтобы для тебя грели воду, и приготовлю ужин.

Вилл наконец посмотрел на нее узнающим, прояснившимся взглядом и молча кивнул. В его глаза вернулся янтарный, сродни солнечному, свет, и Элизабет улыбнулась от радости.

Спустившись вниз, она велела слугам наносить и согреть воды, а сама принялась собирать для Вилла ужин. Глядя на ее снующую легкую фигурку, сосредоточенное деловитое лицо, Барбара снова подумала, что не могла бы пожелать себе лучшей невестки. Но то, что и раньше было очень сомнительным, теперь стало совсем невозможным. Если Робин все-таки погиб, Вилл заступит на место брата и предъявит права на отцовское наследство. В этом Барбара, зная сына, не сомневалась. Не ради тщеславия, а ради того чтобы не дать врагам графа Хантингтона одержать полную победу над Рочестерами. Если ее сын добьется признания его наследником графа Альрика, – а он приложит к этому все силы! – Элизабет никогда не стать женой Вилла, графиней и госпожой Веардруна.

Служанка, ходившая сказать Виллу, что лохань для купания наполнена теплой водой, вернулась со словами, что Вилл просил принести ужин к нему в комнату.

– Я отнесу! – с готовностью откликнулась Элизабет и принялась составлять посуду с едой на поднос.

Барбара очень внимательно посмотрела на нее и сочла нужным предупредить:

– Будь осторожнее, Лиззи!

– Я справлюсь! – рассмеялась Элизабет, решив, что Барбаре поднос показался слишком тяжелым.

Подхватив его, она стала подниматься по лестнице, аккуратно ступая, чтобы не споткнуться. Барбара проводила ее долгим взглядом и грустно усмехнулась. Юная наивная девушка не поняла: Барбара сомневалась вовсе не в силе ее рук.

Когда Элизабет принесла еду в комнату Вилла, он уже был там, успел вымыться, переодеться в чистую одежду и теперь вытирал полотенцем голову. Поставив поднос на стол, Элизабет подошла к нему и перехватила из его рук полотенце.

– Давай я тебе помогу! – сказала она и принялась любовно высушивать его мягкие влажные волосы.

Вилл замер, потом медленно обнял Элизабет и притянул к себе. Накрыв губами ее рот, он долго целовал девушку, чувствуя, как в нем нарастает неодолимое желание слиться с тонким, нежным телом, трепетавшим в его объятиях, и хотя бы на час забыть ужас и боль последних дней. Элизабет отвечала на поцелуи с такой готовностью, которая еще сильнее повергала Вилла в волнение. К счастью, она вспомнила об ужине и высвободилась из его рук.

– Еда остывает! Садись скорее за стол!

Вилл так и сделал. Указав Элизабет взглядом сесть напротив, он взял ложку и попросил:

– Пока я ем, расскажи, как все шло здесь, пока меня не было.

Не чувствуя вкуса ароматной наваристой похлебки, Вилл ел, не сводя глаз с Элизабет, и слушал ее рассказ. Она говорила, как возликовало все селение, когда до Локсли дошли известия о том, что Робину удалось спастись. Сама же Элизабет старалась как можно больше времени проводить с матерью Вилла и неизменно оставалась ночевать с ней. Несколько дней Барбара лежала в постели, молчала и отказывалась от еды. Но потом приехал Вульфгар, рассказал, как повстречался с Виллом, как они похоронили графа Альрика, и тогда Барбара впервые заплакала. Слезы принесли ей облегчение, она наконец-то встала с кровати, занялась хозяйством, но по ночам Элизабет неизменно слышала, как Барбара приглушенно плачет в подушку, повторяя имя графа Альрика.

Вилл вздохнул и угрюмо задумался: не слишком ли приукрашивают любовь и менестрели, и простые люди? Что обрела мать, полюбив графа Хантингтона? Несколько месяцев счастья быть рядом с ним, но счастья, замутненного горечью, как вино осадком. Покинув Веардрун, Барбара видела графа Альрика всего дважды! Первый раз, когда он приехал в Локсли и обнаружил, что у него есть еще один сын, и второй – через несколько дней, когда он вернулся за Виллом, чтобы забрать его в Веардрун. И все. Считаные месяцы, считаные дни – и бесконечная тоска, к которой теперь добавилась такая же беспредельная скорбь. Потом он вспомнил отца, леди Рианнон и неосознанно покачал головой. Никакой радости любовь в себе не таит и не стоит того, чтобы о ней твердили без умолку и – тем более! – воспевали в самых изысканных словах и мелодиях.

Вилл допил эль, и Элизабет принялась собирать со стола пустую посуду, составляя ее на поднос. Ее рука случайно соприкоснулась с рукой Вилла, и он мягко перехватил запястье Элизабет, вынул из ее пальцев пустую чашку и поставил на стол. Элизабет встретилась с ним взглядом, он молча поднялся из-за стола и, не сводя с нее глаз, обвил руками стан девушки.

Голод был утолен, желания тела вернулись и вспыхнули с новой силой. Вилл напомнил себе, что собирался быть честным с Элизабет, и мысленно дал себе слово отпустить ее, как только поймет, что теряет власть над собой.

– Поцелуй меня, милая, – попросил он, глядя в темные доверчивые глаза Элизабет, – сама поцелуй, как я тебя целовал.

Она обвила руками его шею, прильнула высокой грудью к его груди и дотронулась губами до его губ, приоткрывшихся в ответ. Ее неискушенные, неумелые поцелуи оказались для него очень сладостными. Никогда прежде, целуя женщин, он не испытывал такого чувства, словно соприкасаются не губы, а души. Сам того не заметив, Вилл подчинил губы Элизабет своим, стал целовать ее страстно, едва позволяя ей вздохнуть. Он обхватил ее всю и крепко прижал к себе. Он целовал бы и целовал ее, но собственное тело начало диктовать ему свою волю, и Вилл с огромным трудом напомнил себе о данном обещании.

– Теперь уходи, Лиз, – резко сказал он, расцепив сомкнутые на ее стане руки, и даже слегка оттолкнул от себя. – Поторопись, девочка! Чем скорее уйдешь, тем быстрее окажешься в безопасности.

Его глаза потемнели, он неотрывно смотрел на Элизабет, и она поняла, о какой опасности шла речь. Но она также почувствовала, что, отстраняя ее, он не хочет, очень не хочет, чтобы она ушла. И тогда Элизабет решилась.

– Я могу остаться с тобой.

Вилл вздрогнул как от ожога, его глаза сузились, в них полыхнул темный огонь.

– Ты хорошо понимаешь, о чем говоришь и что предлагаешь мне? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

– Да, – одними губами сказала Элизабет и услышала в ответ резкий короткий смешок.

– А как же тот, за кого ты однажды выйдешь замуж? Он вправе рассчитывать на твою девственность. Не лучше ли тебе приберечь невинность для мужа?

Вот он и сказал то, что она всегда боялась услышать, и прежде всего – от него самого. Но разве она и раньше не понимала, что он не намерен жениться на ней, а если бы и пожелал, то ему все равно бы не позволили? Все эти печальные мысли не отразились на нежном лице Элизабет, когда она ответила Виллу:

– Я хочу подарить невинность тому, кого люблю всем сердцем. Тебе, Вилл! Помнишь, прежде чем уехать, ты спросил, твоя ли я?

– Нет, не помню, – честно ответил Вилл после секундного раздумья.

Конечно, о чем он мог помнить, убитый известием о смерти отца, сгорая от тревоги за брата? Но Элизабет помнила, и она сказала:

– Это неважно. Я все равно твоя, Вилл!

Он долго стоял неподвижно, потом вновь обнял ее и, склонив голову, прижался лбом к ее лбу.

– И ты не станешь упрекать меня? – услышала она его шепот. – Не обвинишь в том, что я соблазнил тебя?

– Нет, – прошептала она и ответно обвила руками его стан.

Вилл с силой притянул Элизабет к себе и заскользил губами по ее лицу, овевая его горячим дыханием.

– Тогда оставайся, не уходи!

Его руки проворно расплели ее косу, разметали по плечам Элизабет, пропуская шелковистые пряди сквозь пальцы.

– Какие же у тебя красивые волосы! – с восхищением прошептал Вилл. – Прикасаться к ним – ни с чем несравнимое удовольствие, а уж зарыться руками!..

Он попытался расшнуровать ее платье, но запутался в завязках. Элизабет, смущенно рассмеявшись, отстранилась и принялась раздеваться сама. Сбросив одежду, она нырнула под покрывало и укрылась до шеи, стесняясь своей наготы. Вилл же раздевался при ней без всякого стеснения. Когда он, полностью обнаженный, повернулся лицом к Элизабет, она тихо ахнула от восхищения, зачарованная его красотой.

Сельская жительница, она и прежде видела нагих мужчин, когда парни пугали девушек при купании в озере, мужчин, обнаженных до пояса, когда те умывались, вернувшись с работ. Но никто из них не мог и близко сравниться с Виллом. Он был очень строен и удивительно соразмерен. Фигура крепкая, но не кряжистая, как у деревенских парней, широкие плечи не ссутулил тяжелый деревенский труд. Постоянные ратные занятия, упражнения с оружием вылепили его тело, под кожей на руках мускулы плавно выступали, а на груди и животе лежали широкими твердыми пластинами. Опустить взгляд ниже Элизабет не осмелилась.

– Тебе не надо брони, – сказала она. – Ты выглядишь так, словно без всяких доспехов способен одержать верх над любым противником!

– Так нас и учили, – рассмеялся Вилл, подходя к кровати.

Он лег рядом с Элизабет и стянул с нее покрывало, несмотря на робкий протест.

– Не прячься, – сказал он. – Дай мне полюбоваться тобой!

Его взгляд медленно заскользил по телу Элизабет, не упуская ни одной мелочи, и теперь уже Вилл не смог сдержать восхищенного вздоха.

– Ты настоящее сокровище, Лиз! В жизни не видел такой красавицы, как ты.

Он вскинул на нее глаза и, не отрывая взгляда от лица Элизабет, медленно заскользил ладонью вдоль ее тела. Заметив, как задрожали ее ресницы, а потом и она вся, Вилл ласково улыбнулся:

– Боишься?

– Немного, – судорожно глотнув, призналась Элизабет.

– Не бойся, – ответил Вилл. – Сотню раз говорил тебе: ничего и никого не бойся рядом со мной. Я тебя не обижу и никому в обиду не дам.

Учитывая, что она была невинной девушкой, то, что он собирался делать, иначе как обидой назвать было трудно. Но ни он, ни она в эту минуту так не считали. Элизабет вскинула руки, обвила шею Вилла и пригнула его голову к своему лицу.

– Хочешь, чтобы я поцеловал тебя? – с улыбкой спросил Вилл.

– Да, – сказала она.

– С радостью, Лиз! Меня об этом не надо просить. Ты еще устанешь от моих поцелуев!

До этой ночи он никогда не имел дела с девственницами. Любовный опыт Вилла ограничивался ночами, проведенными в объятиях бойких и доступных служанок в Веардруне, которые были рады угодить сыну графа и не требовали от него церемонности. Элизабет была другой. Она представлялась Виллу нежным бутоном, медленно распускавшим лепестки от его ласковых прикосновений и поцелуев. Как ни бунтовало его тело, настаивая на немедленном удовлетворении, Вилл понимал, что Элизабет требует бережности и неторопливости, и он ласкал ее со всей нежностью, на которую был способен. Когда она начала льнуть к нему уже без страха, его сдержанность иссякла и он наконец позволил себе поддаться жгучему, как огонь, желанию.

Элизабет пискнула, как птенец, попавший в лапы кошки, и Вилл, задыхаясь, поймал губами ее возглас.

– Я знаю, милая, знаю, что тебе сейчас больно, – прошептал он. – Пожалуйста, Лиззи, потерпи немного!

Она судорожно кивнула и обняла его дрожащими руками. Если делить постель с мужчиной означает подобное терпение, Элизабет поняла мать, которая иной раз будила детей шепотом, когда просила отца оставить ее в покое. Но Вилл был таким нежным, так сожалел о причиненной им боли, что Элизабет расслабилась и только вздрагивала под его сильным телом. А он старался двигаться медленно и осторожно и крепко стискивал зубы, обуздывая собственное тело, которое рвалось в стремительный натиск.

Наконец Вилл замер, прижавшись к Элизабет и крепко обхватив ее руками. По его горлу пробежал сдавленный стон, он обмяк и уронил голову в россыпь светлых волос.

– Девочка моя! – услышала Элизабет задыхающийся шепот.

Вилл медленно разжал руки и перелег на бок, освобождая Элизабет от своей тяжести. Она тоже повернулась на бок лицом к Виллу и обвила рукой его стан. Несколько минут они лежали молча. Когда дыхание Вилла успокоилось и стало ровным, Элизабет робко спросила:

– Тебе понравилось?

Не услышав ответа, она подняла глаза и столкнулась с его золотистыми глазами, в которых плавал теплый медовый туман. По его губам пробежала улыбка, он провел ладонью по ее голове и сказал со всей искренностью:

– Мне было очень хорошо с тобой, очень! – помедлив, Вилл с усмешкой добавил: – Чего, наверное, не скажешь о тебе.

– Нет, нет! Мне тоже было хорошо! – заверила Элизабет.

Вилл улыбнулся сонной улыбкой и, глядя в ее глаза, сказал:

– Никогда не лги мне, Лиз. У тебя все равно не получится солгать, а вот разочаровать меня лукавством сумеешь.

– Я не лгу! – горячо возразила Элизабет и, поймав его взгляд, смущенно поправилась: – Ну, почти.

Вилл тихо рассмеялся, набросил на себя и на нее покрывало и обнял Элизабет так, что она вся уместилась в его объятиях.

– Ты был таким нежным и добрым со мной! – прошептала Элизабет и услышала в ответ резкий смешок.

– Нежный и добрый? Впервые слышу о себе подобный отзыв! Нет, Лиззи, – Вилл глубоко вздохнул, крепче прижав к себе Элизабет, – будь я добрым, то отпустил бы тебя.

Она еле слышно вздохнула, угадав в его словах предупреждение, что эта ночь между ними ничего не изменит. Вилл понял ее вздох иначе и прошептал, целуя Элизабет:

– В следующий раз тебе не будет больно. Обещаю!

От этих слов сердце Элизабет наполнилось радостью. Значит, он не отстранит ее, раз сказал, что будет другой раз. Ничего больше ей не надо было. Она бросила взгляд в окно. Еще не поздно вернуться домой, избежав вопросов отца и матери. Но, чтобы подняться с кровати, надо высвободиться из рук Вилла, а он уже спал, и она не хотела будить его. Да и уходить от него не хотела. Оставив неприятные мысли на утро, Элизабет прильнула к Виллу, устроилась головой на его плече и уснула.

Элизабет спала, прижавшись к Виллу спиной, когда его руки вновь ожили и стали гладить ее. Протолкнув колено между ее ног, он снова овладел ею, и она не воспротивилась, напротив, теснее прильнула к нему. Он двигался медленно, словно сам пребывал в полусне, но она услышала его шепот:

– Все еще больно?

Помня его строгий наказ не лгать, Элизабет честно ответила:

– Почти нет.

Она и вправду испытывала только слабое жжение и скорее боялась боли, чем чувствовала ее. К ее удивлению, глубоко внутри она ощутила непонятное томление, повинуясь которому, стала поддаваться движениям Вилла. Он тут же задвигался быстрее и резче, но прежде чем боль вернулась, она услышала отрывистый вздох, а его руки крепко сковали ее, прижав к себе так, что она поняла смысл выражения «единая плоть». Вилл не только остался любимым, он стал родным.

– Девочка моя! – услышала она его нежный голос, когда он заскользил поцелуями по ее голове. – Ты сама не знаешь, какое утешение даровала мне! Сейчас мне кажется, я не выжил бы этой ночью, не останься ты со мной.

Глубоко растроганная его признанием, Элизабет поцеловала Вилла и украдкой посмотрела в окно. Ночную темноту начали рассеивать предрассветные сумерки.

– Мне пора возвращаться домой, – сказала она робко и нерешительно, очень надеясь, что Вилл скажет в ответ: «Элизабет, отныне тебе незачем покидать мой дом».

Но Вилл молча убрал руку, которой ее обнимал. Неслышно вздохнув, она встала с кровати, надела платье и заплела волосы в косу.

– Приходи, когда управишься с домашними делами, – сказал Вилл, и сердце Элизабет вновь подпрыгнуло радостной птичкой.

К счастью, улицы селения оставались безлюдными, и, никого не встретив, она юркнула во двор собственного дома, а потом и в сам дом. Элизабет надеялась, что везение продлится и родители будут спать, но удача покинула ее, едва она переступила порог. Младшие братья и сестры еще спали, но мать уже возилась у очага, а отец сидел за столом и поглощал нехитрый завтрак. При виде старшей дочери Томас поднял голову и мельком посмотрел на нее, а мать спросила:

– Где ты была, Лиззи? Почему не ночевала дома?

– У госпожи Барбары, – ответила Элизабет, очень надеясь, что родители удовольствуются таким ответом.

Она не в первый раз оставалась ночевать в доме Барбары, пока Вилл был в отъезде, и мать действительно ничего не заподозрила.

– Ей все еще неможется? Как она? Говорят, лорд Уильям вчера вернулся?

Прежде чем Элизабет успела ответить, раздался негромкий голос отца:

– Вернулся, значит? В чьей же постели ты сегодня спала, дочь?

Сказать правду было невозможно, а лгать Элизабет не умела. Во всяком случае, ей никогда не удавалось прибегнуть к спасительной лжи ни с отцом, ни с Виллом. Казалось, они оба видят Элизабет насквозь. Поэтому она промолчала, но густо залилась румянцем, который и стал красноречивым ответом. Усмехнувшись, Томас указал дочери на место напротив себя.

– Садись. Сьюзен, дай ей поесть.

Мать поставила перед Элизабет миску с творогом и украдкой погладила дочь по голове. Она еще ничего не поняла, но по голосу мужа почувствовала, что вот-вот разразится гроза. Так и вышло. Томас стукнул кулаком по столу и гневно сказал:

– Что ты ее оглаживаешь?! Ей надо косу выдрать, а не гладить. Решила, что стала взрослой и можешь шляться по ночам?!

Элизабет молча повозила ложкой в твороге, не поднимая глаз на отца. Томас, наоборот, не сводил с дочери сурового взгляда.

– Когда же свадьба, Лиз? – осведомился он делано ласковым тоном.

Элизабет заставила себя поднять голову, встретилась с отцом глазами, и Томас усмехнулся ей в лицо.

– Никогда! И ты сама это знаешь, дурочка. Он никогда не женится на тебе. И раньше бы не женился, а теперь – тем более. Если его брат граф Роберт все-таки погиб, то он с полным правом может претендовать на наследство Рочестеров, включая графский титул. И он сделает это, а все Средние земли поддержат его, лишь бы наследницей не признали малолетнюю девочку, с чьей рукой титул отойдет Бог весть кому. Ты и прежде не была ему ровней, а уж если он станет графом!..

Элизабет подавленно промолчала. Томас обернулся к жене, которая растерянно комкала фартук, и громко сказал:

– Что же ты стоишь, Сьюзен? Неси эль – у нас сегодня праздник. Старший сын покойного графа Альрика и, возможно, будущий граф Хантингтон удостоил своей благосклонности твою дочь. Это стоит того, чтобы радоваться!

– Пожалуйста, отец, не сердись! – взмолилась Элизабет, глотая слезы. – Я люблю его!

Взгляд Томаса выразил острое сожаление.

– Девочка! Любовь – блажь для знати, но не для простых людей, как твоя мать, я и ты сама. Останься ты честной девушкой, вышла бы замуж, нарожала бы детишек, вела бы свой дом. А кто ты теперь? Девка. И знаешь, что самое печальное для тебя? Ты ею и останешься – его девкой. Этот парень, как я его понимаю, никому не отдаст то, что считает своим. Вот и тебя он станет держать при себе, как на привязи. Даже когда женится на равной ему девице, тебя не отпустит. Тебе по сердцу подобная доля?

Элизабет низко склонила голову, роняя крупные слезы в нетронутый творог. Мать, не выдержав, сочувственно и ласково погладила ее по плечу. Томас долго смотрел на светлую макушку Элизабет – ее лица он не видел, а потом тяжело вздохнул.

– И теперь я не смогу помешать ему. Запри я тебя дома, он и сюда явится за тобой, а в драке я против него не выстою и минуты. Да и как я посмею поднять руку на сына графа, а может быть, и будущего графа? – иронично усмехнулся Томас, но тут же стал серьезным, даже мрачным и резко сказал как отрубил: – Запомни одно, Элизабет: опозоришь меня его ублюдком – выгоню из дома и забуду, что ты моя дочь.

Барбара под утро слышала, как скрипнула лестничная ступенька под легкими шагами, как почти беззвучно открылась и закрылась дверь. Она догадывалась, кто так старался остаться незамеченным, но решила удостовериться окончательно и поднялась в комнату сына.

Вилл уже был на ногах и умывался, кивком поприветствовав мать. Барбара подошла к распахнутой постели, словно чтобы поправить ее, и не слишком удивилась, заметив на простыне пятна крови. Она обернулась к Виллу и увидела, что он стоит неподвижно, высоко подняв голову, и не сводит с матери жестких прищуренных глаз. В эту минуту он был очень похож на графа Альрика и всем своим видом словно предупреждал, что не потерпит ни единого упрека.

– Тебе виднее, Вилл, – только и сказала Барбара, снимая с кровати простыню и постилая свежую, – но запомни, сынок: распоряжаться своей судьбой куда проще, чем чужой.

Вилл ничего не ответил и спустился в трапезную, где служанка накрыла стол к завтраку. Всю первую половину дня имя Элизабет ни разу не прозвучало в разговорах матери и сына. Но когда Элизабет пришла в их дом после полудня, Барбара заметила, как тут же смягчилось лицо Вилла. На губах появилась улыбка, глаза засветились солнечным янтарем. Сама Элизабет выглядела как обычно и ничуть не казалась удрученной. Чем бы она ни занималась по дому, Вилл неизменно оказывался рядом с ней. Они то и дело встречались глазами и улыбались друг другу. Ну и пускай, подумала Барбара, что случилось, то случилось. Если ни Вилл, ни Элизабет не огорчены, то к чему ей сокрушаться?

Вилл намеревался следующим утром снова отправиться на поиски Робина, поэтому обстоятельно занимался сборами. Осмотрев коня, он отвел его к Эрику, чтобы тот поменял одну из подков, вызывавшую у Вилла сомнение в ее надежности. Элизабет собирала съестные припасы и, укладывая их в седельную сумку, грустила при мысли о новом расставании с Виллом. Солнце почти зашло за лес, когда примчался Джон, сам не свой от волнения.

– Вилл! Робин приехал! – прямо с порога закричал он. – Твой брат только что приехал в Локсли!

Забыв обо всем, Вилл опрометью бросился на улицу, следом за ним – Джон и Элизабет. К господскому дому со всех сторон бежали люди. Обступив дорогу, они замирали на обочинах, замолкали, а мимо них в мертвой тишине ехали Эдрик и Робин. Кони спотыкались на каждом шагу от усталости. Перед Робином в седле сидела маленькая Клэренс и крепко спала, прижавшись к брату. Спала и Тиль, сидевшая на конском крупе у отца за спиной. Вилл заметил, что лицо брата было серым от усталости и Робин держался в седле скорее силой духа, чем тела. Потемневшие глаза скользнули по толпе, по лицу Вилла, и тот понял, что брат не заметил его среди прочих жителей Локсли.

Остановив коня, Робин спрыгнул с седла, снял так и не проснувшуюся Клэренс и с сестрой на руках, ни на кого не глядя, вошел в дом. Эдрик тоже спешился, но прежде чем последовать за Робином, обвел собравшихся людей суровым взглядом.

– Я привез к вам моего и вашего лорда – графа Хантингтона. Не обманите мое доверие! Те, кто погубил графа Альрика, рыщут по всем дорогам в поисках лорда Робина, чтобы убить и его. Никому не говорите, даже на исповеди, что граф Хантингтон нашел приют в Локсли.

Взяв на руки дочь, Эдрик ушел в дом следом за Робином. Постояв в молчании, люди начали расходиться. Вилл стоял неподвижно, не сводя глаз с двери, за которой скрылся брат. Элизабет дотронулась до его локтя и спросила:

– Что же ты не идешь к нему?

– Сейчас пойду, – медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, сказал Вилл. – Мне только надо взять для него одну вещь.

Он быстро вернулся домой и, оставив Элизабет отвечать на вопросы Барбары, бегом поднялся в свою комнату, достал из сундука припрятанный Элбион и сбросил с него намотанную поверх ножен ветошь. Вернувшись к господскому дому, Вилл собирался толкнуть дверь, как она сама распахнулась и на пороге возник Эдрик. Сложив руки на груди, он привалился плечом к дверному косяку и окинул Вилла очень недобрым взглядом.

– Явился?

– Пропусти меня, – потребовал Вилл, надеясь обойтись без обычной ссоры с Эдриком. – Я должен увидеть Робина.

– Ты должен его увидеть? – повторил Эдрик, не шевельнув ни единым мускулом и по-прежнему заслоняя дверной проем. – С какой же целью, позволь спросить?

– Я принес ему Элбион, – ответил Вилл.

Эдрик бросил взгляд на меч, узнал его, и неприступное лицо наставника смягчилось, но самую малость. Он протянул руку, безмолвно предлагая отдать меч, но Вилл отрицательно покачал головой.

– Нет. Я сам отдам его Робину.

– Сам? – протянул Эдрик и прищурился, не сводя с Вилла глаз. – А почему ты решил, что граф захочет с тобой увидеться?

Вилл промолчал, но его лицо выразило упрямство и решимость настоять на своем. Отбросив притворную сдержанность, Эдрик рассвирепел и прорычал:

– Ах ты паршивый неблагодарный щенок! Где ты был, когда твой отец попал в засаду и встретил свою погибель? Где ты был, когда граф Робин защищал Веардрун? Сидел под юбкой у своей мамаши, такой же трусливой, как ты сам?

– Не смей оскорблять мою мать, – ответил Вилл, побледнев от упреков Эдрика.

– Не сметь оскорблять ее? Да ее с грязью надо смешать только за то, что она родила тебя, дрянное отродье! Граф Альрик воспитывал тебя наравне с законным сыном, приказал всем именовать тебя лордом, хотя какой ты лорд? В обмен на имя и герб от тебя потребовали всего лишь подписать отказ от сомнительных прав, которые якобы дает твое старшинство, и принести присягу на верность лорду Робину. И что сделал ты? Оскорбил отца, сбежал из Веардруна, проявил отвратительное непослушание, когда он посылал за тобой. Да будь я на его месте, то утопил бы тебя, как топят негодный помет от блудливой суки. Отдай Элбион и убирайся! Граф не станет знаться с тобой.

– С кем ты так решительно говоришь от моего имени? – раздался за спиной Эдрика усталый голос Робина.

Увидев брата, Робин радостно улыбнулся, из синих глаз мгновенно исчезла даже тень усталости.

– Входи, Вилл! – сказал он, отодвигая Эдрика, и тот не посмел воспротивиться настойчивому нажиму ладони Робина.

Проследовав за братом в дом, Вилл, проходя мимо Эдрика, стрельнул в него торжествующим взглядом, и Эдрик, поймав этот взгляд, плюнул в сердцах себе под ноги.

Войдя в трапезную, Робин обернулся к Виллу, накрыл его плечи ладонями и вгляделся в лицо брата откровенно счастливыми глазами.

– Я уже сам собирался идти к тебе! – сказал он.

Вилл, глубоко тронутый словами Робина, порывисто сжал брата в объятиях. Робин непроизвольно охнул, схватился за плечо и вывернулся из его объятий.

– Что с тобой? – встревожился Вилл и тут же вспомнил: – Твоя рана не зажила до сих пор?

Робин уже овладел собой. Осторожно проведя ладонью по раненому плечу, он небрежно махнул рукой.

– Подожди! Я сейчас, – быстро сказал Вилл и бросился обратно на улицу.

Там он увидел маячившую в сумерках стройную девичью фигурку и, признав в ней Элизабет, удивленно спросил:

– Лиз, что ты здесь делаешь? Впрочем, неважно! Беги скорее к Эллен и приведи ее. Скажи, что у Робина рана двухнедельной давности, от стрелы. Быстрее, Лиззи!

Он стоял на пороге, пока Элизабет не вернулась вместе с подругой. Схватив Эллен за руку, Вилл втянул ее в дом, бросив Элизабет:

– Иди домой, Лиз!

– Ты что, половину селения решил сюда притащить на ночь глядя? – заворчал Эдрик, но Вилл не обратил на его ворчание никакого внимания.

Он привел Эллен к Робину, и тот с удивлением посмотрел на очень юную женщину. Поймав его взгляд, она поторопилась представиться:

– Меня зовут Эллен, ваша светлость, я в Локсли целительница. Мне сказали, вы ранены. Пожалуйста, снимите рубашку, чтобы я смогла осмотреть вашу рану.

Эдрик пренебрежительно фыркнул.

– Целительница?! На губах еще молоко не обсохло, а туда же – целительница! Нет ли кого постарше?

– Весной мне стукнет пятнадцать лет, и, к вашему сведению, я не только побывала замужем, но уже овдовела, – сообщила Эллен.

Ответ не произвел на Эдрика должного, по мнению Эллен, впечатления.

– Пятнадцать лет, и вдобавок почтенная вдовушка! Скажи пожалуйста! – продолжал он насмехаться. – Не думаю, чтобы короткое замужество добавило тебе ума. Или муж тебя нянчил с пеленок?

Робин с видимым усилием стянул рубашку через голову, и Эллен, размотав повязку на его плече, поморщилась.

– Что же вы, сэр Эдрик? Надо мной насмехаетесь, а сами куда глядели? Перевязывали его светлость и не видели, что рана начала воспаляться? Еще немного, и графу пришлось бы отнять руку!

– Я воин, а не лекарь, – буркнул Эдрик. – А ты веди себя пристойнее, женщина!

– Попросить вас принести воды – укладывается в ваше понятие о женской пристойности? – не осталась в долгу Эллен и, достав из сумки узкий нож, протянула его Виллу. – Прокали на огне. Только хорошенько, Вилл! А вы, милорд, пожалуйста, сядьте! Вот хоть на эту скамью.

Склонившись над Робином, Эллен еще раз, очень внимательно осмотрела рану и тяжело вздохнула.

– Ваша светлость!

– Без светлостей, Эллен, – устало улыбнулся Робин.

– Хорошо. Граф Робин, мне придется открыть рану, чтобы выпустить скопившийся гной, а потом иссечь края, – предупредила она и с сочувствием посмотрела Робину в глаза. – Выдержите?

– Ты с ума сошла? – гневно спросил Эдрик, возвращаясь с водой и услышав, что Эллен говорит Робину. – Думаешь, я позволю учинить тебе над ним такое?

– Делай что должно, Эллен, – ответил Робин. – Я потерплю.

Эдрик угрюмо посмотрел на Эллен, отцепил от пояса флягу и протянул Робину.

– Глотните, милорд. Виски хоть немного умерит боль. Вижу, эта кошка ни в чем себе не откажет, копаясь в вашей ране!

Глаза Эллен сердито вспыхнули. Бросив корпию, она выпрямилась и, уперев кулаки в бока, смерила Эдрика взглядом с головы до ног:

– Вы, сэр Эдрик, остались бы лучше за дверью, не то свалитесь в обморок да расшибете голову невзначай!

– Прикуси язык! – рявкнул Эдрик. – Займись тем, ради чего тебя позвали!

Вилл подал Эллен прокаленный на огне нож, она сполоснула лезвие виски, щедро плеснув из фляги Эдрика, и тихо сказала:

– Вилл, подержи брата. Если он дернется, я располосую ему все плечо – нож острый как бритва.

Вилл встал за спиной Робина и крепко сдавил его локти, предупреждая любое, самое малейшее движение. Но Робин не шелохнулся, когда Эллен сделала надрез, лишь скрипнул зубами. Следя за руками Эллен, Вилл сам страдал, словно боль, переносимая братом, передалась и ему. Но Робин мужественно терпел, хотя на его лице обильно выступил пот, а зубы стискивались сильнее и сильнее.

– Все, лорд Робин, все! – ласково прошептала Эллен, промывая вычищенную рану. – Вы молодец! Не ожидала от вас такого терпения! Сейчас я вас перевяжу, а потом приготовлю отвар, от которого боль уменьшится. Иначе вы не сможете спать.

– Не трудись, – сказал Робин, поднимаясь на ноги, когда Эллен наложила свежую повязку, – у меня есть настой, снимающий боль. Помню, я готовил его прошлым летом. Спасибо, Нелли. У тебя легкая рука.

Увидев, как он достал из большого ларца флакон, открыл и отсчитал известное ему количество капель, Эллен удивленно подняла брови.

– Робин несколько лет посвятил изучению медицины, – заметив ее удивление, улыбнулся Вилл, гордый за брата. – Он умеет лечить и болезни, и раны, отменно разбирается в травах, а в приготовлении лекарств ему нет равных! Это признавали все его учителя.

– Он бы больше времени отводил ратным занятиям, чем этакой блажи, – проворчал Эдрик, любовно глядя на Робина. – Все равно сам себе помочь не может. Тебе придется, Эллен, лечить его, пока он полностью не выздоровеет!

Эллен тем временем обводила трапезную задумчивым взглядом и, услышав слова Эдрика, кивнула.

– Думаю, не только лечить. Еще и готовить, стирать, заниматься уборкой. В этом доме нет ни хозяйки, ни служанки. Едва ли, сэр Эдрик, вы сумеете сварить суп, да и девочкам нужен женский пригляд.

– Я смотрю, ты вознамерилась поселиться здесь? – опять рассердился Эдрик.

Робин рассмеялся и, прихватив со стола флягу, подтолкнул Вилла в сторону лестницы, которая вела на второй этаж, где находились спальные комнаты. Они пришли в ту, что служила спальней графу Альрику. Пока Вилл зажигал свечи, Робин взял из ниши в стене два кубка и, сдув с них пыль, наполнил прозрачным напитком. Подав один кубок Виллу, второй он поднес к губам и тихо сказал:

– В память о нашем отце.

– И в память о леди Рианнон, – так же тихо откликнулся Вилл и сделал большой глоток, обжегший горло.

– Как?! И она?! – услышал он возглас Робина и едва заметно кивнул.

Робин посмотрел вдаль почерневшими глазами и усмехнулся с невыразимой печалью:

– Не выдержала тоски, воспользовалась привилегией Дев – уйти следом за своим Воином.

Робин осушил кубок и столкнулся глазами с Виллом.

– Ты знал?

– О том, что отец и леди Ри любили друг друга? Конечно знал. Отец сам рассказал мне, да я и раньше догадывался. Все-таки я много времени проводил в обществе леди Ри, чтобы не заметить ее особенных чувств к отцу. Когда мы были с ней в Уэльсе, а моя мать к тому времени уже умерла, я понял, что леди Ри и отец связаны самим роком. Узнав о гибели отца, я первым делом вспомнил о ней, но понадеялся, что она справится. Реджинальд – наш ровесник, но дочь – Марианна – еще совсем мала!

– Кстати, мне довелось увидеть твою невесту, – сказал Вилл, чтобы отвлечь брата от грустных мыслей. – Я ведь, когда искал тебя, заезжал и к Невиллам во Фледстан.

– Правда? – Робин оживился. – Тогда расскажи мне, какая она. Действительно ли так хороша, как меня уверяла леди Ри?

Вилл неопределенно пожал плечами, вспоминая девочку, и рассмеялся.

– Маленькая, заплаканная, очень гордая – она запомнилась мне такой. Особенной красоты я в ней не нашел, но ее личико было распухшим от слез. А вот глазищи и впрямь хороши, в точности как у леди Ри. Когда она вырастет, наверное, будет очень похожа на мать!

– Значит, станет красивой, – улыбнулся Робин и, потеряв интерес к собственной невесте, предложил: – Рассказывай, Вилл! Ты ведь ни дня не сидел дома, узнав, что случилось. Даже до Фледстана добрался!

Они сели за стол напротив друг друга, и Вилл начал свой рассказ. Хорошо зная брата, Робин не удивился упорству, с которым Вилл шел по его следам, и проницательности, с которой он их угадывал. Когда рассказ Вилла дошел до погребения графа Альрика, Робин протянул руку и накрыл ладонь Вилла.

– Ты сделал то, что должен был сделать я сам.

Вилл покачал головой, не согласившись с братом.

– Нет, Робин. Это был мой долг перед отцом. А твой долг перед ним заключался в том, чтобы остаться в живых. Если бы ты пришел туда, где лежал отец, тебя обязательно выследили бы и убили. А ты обязан жить, чтобы однажды над Веардруном вновь взмыл в небо лазурный стяг с белым единорогом Рочестеров.

– Ох, Вилл! – невесело рассмеявшись, Робин откинулся на высокую спинку стула. – Пока жив король Генрих, этому не бывать. Как же долго нам придется ждать этого часа!

– Мы дождемся, – уверенно заявил Вилл и, помедлив, спросил: – Граф Лестер сказал, что предлагал тебе примкнуть к принцу Ричарду. Почему ты ответил отказом?

– По нескольким причинам, – вздохнул Робин. – Одна заключается в том, что не только отца, но и меня обвинили в измене перед королем. Если бы я примкнул к мятежу, как советовал дядя Роберт, и занял сторону принца, то тем самым очернил бы имя отца, собственными действиями подтвердив все обвинения. Отец же неизменно оставался верен вассальной присяге, принесенной королю Генриху. Не мне, его сыну, поступаться тем, чем отец не поступился бы ни за какие блага.

– Но ты-то не давал клятвы верности королю Генриху, – возразил Вилл, испытующе глядя на Робина. – Ты не связан с ним обязательствами вассала и сюзерена.

– Да, ты все говоришь верно, – с печалью в голосе подтвердил Робин. – Где-то в глубине души я рад, что ничем не обязан Генриху. Не хочу связывать себя присягой тому, кто внимает наветам, бездоказательно обвиняет в измене и подстрекает к убийству. Если бы Генрих действительно поверил в подлинность предъявленных ему улик, то призвал бы отца на суд. Тем более что отец в то время как раз был рядом с Генрихом! Но нет. Король разрешает отцу покинуть двор, вернуться в Средние земли, а потом во всеуслышание сожалеет, что нет никого, кто избавил бы его от графа Хантингтона!

– Да, поступил в точности, как с Томасом Беккетом², – мрачно усмехнулся Вилл, – а потом каялся, распростершись на его надгробии, и подставил спину под плети. Может быть, он и сейчас уже сожалеет о гибели нашего отца?

Робин равнодушно передернул плечами.

– Может быть, да, может быть, нет. Не хочу проверять, Вилл. Не потому что опасаюсь за свою жизнь, а просто не хочу. Генрих противен мне!

– А другая причина? – спросил Вилл.

– Мне нечего предложить принцу Ричарду, – спокойно ответил Робин. – Ни войск, ни денег, ничего, кроме себя самого. Еще один меч не слишком ценное приобретение, чтобы принц почувствовал себя обязанным. Все наши владения – и в Англии, и в Нормандии, и в Аквитании – Генрих загреб под себя и установил над ними королевскую опеку, объявив нашу сестру королевской воспитанницей, поручив опеку над ней сэру Рейнолду и разрешив тому удерживать в свою пользу четверть доходов от наших владений.

– А три четверти?

– Оставил себе, – усмехнулся Робин. – Наш добрый король Генрих всегда испытывает нужду в деньгах.

– Как же сэр Рейнолд выкрутится, если король прикажет ему представить наследницу Рочестеров? – удивился Вилл.

– Это его головная боль, не моя, – с безразличием к бедам шерифа Ноттингемшира ответил Робин.

– Значит, ты решил ждать кончины короля Генриха. А что потом? Почему ты уверен, что новый король непременно восстановит тебя в правах?

– Я ни в чем сейчас не уверен, – сказал Робин. – Буду думать. Может быть, через Клэр, а может, иначе. Нет, в одном я все же уверен, Вилл. Не знаю, как именно, но, чтобы просить нового короля о справедливости, я должен представлять собой силу, и достаточно внушительную. Тогда король снизойдет к моим требованиям. Как я смогу создать такую силу, у меня пока нет ответа. Но иначе ничего не выйдет.

Вилл помолчал, раздумывая над словами брата, потом сказал:

– Теперь твой черед рассказывать. Но если ты устал…

Робин прервал его взмахом руки и улыбнулся:

– Не настолько, чтобы не поговорить с тобой еще. Я слишком рад видеть тебя, чтобы так быстро расстаться сегодня с тобой!

Вилл слушал рассказ брата, воочию представляя то, о чем говорил Робин. Он увидел его на стенах и во дворе Веардруна, сражающегося с ратниками шерифа, невидимым свидетелем присутствовал при разговоре Робина с сэром Рейнолдом в главной зале Веардруна, сжимал побелевшие от гнева губы, когда сэр Рейнолд в очередной раз наступал на шелковое полотнище с гербом Рочестеров. Он незримо проделал рядом с Робином весь его долгий и трудный путь по Средним землям и, слушая ровный, размеренный голос Робина, восхищался, каждую минуту восхищался братом.

– А кем был юноша, принятый за тебя и убитый в Рэтфорде? – спросил Вилл, вспомнив погибшего, которого он прилюдно опознал как Робина.

Лицо Робина исказила гримаса боли и нестерпимого стыда.

– Не знаю, Вилл. Он жил в соседнем доме. Наверное, видел меня раньше, потому и узнал. Он ворвался в дом Эдрика со словами, что заметил приближающийся отряд ратников, и я должен бежать, немедленно. Бежать! Я за всю свою жизнь не бегал столько, как за минувшие две недели! А он вдруг взял со стола нож и ткнул острием себя в плечо. Я окончательно понял, что он задумал, когда он схватил мой меч: я не успел пристегнуть ножны к поясу. Сказал, чтобы я поторапливался, а он задержит ратников.

Вилл слушал и недоумевал. Зная Робина, он не мог понять, что заставило брата согласиться с таким предложением – великодушным, но, безусловно, гибельным для того, кто его делал. Робин никогда бы не допустил, чтобы кто-то другой принял удар, предназначенный ему самому, тем более смерть! Следующие слова Робина все разъяснили.

– Я бросился к нему, чтобы отобрать меч и выставить парня за дверь, как Эдрик вдруг изо всех сил хватил меня кулаком по раненому плечу. Очнулся я далеко за Рэтфордом.

Робин замолчал и устало закрыл лицо ладонями. Сопереживая ему, Вилл тем не менее сейчас испытывал к Эдрику неподдельную признательность за спасение Робина.

Теперь, когда они рассказали друг другу обо всем, что с ними произошло за последние две недели, Вилл ждал, что Робин скажет ему то, что говорил Вульфгар: как он был нужен Робину, когда тот защищал Веардрун. Вилл был готов к упрекам, но Робин молчал. И тогда, не смея поднять на брата глаза, Вилл сам заговорил о том, чем изболелось его сердце. Каждое слово давалось ему с неимоверным трудом.

– Я безмерно виноват перед вами. У отца я не успел вымолить прощение, но ты, если можешь, прости меня!

Робин вздохнул. Утомившись сидеть неподвижно, он поднялся из-за стола и принялся расхаживать по комнате из угла в угол, накрыв ладонью раненое плечо.

– Не вини себя, Вилл, – сказал он. – Отец передал мне ваш разговор слово в слово. Да, он был очень огорчен и сильно рассержен, но огорчили его твой отъезд и отказ вернуться, а вот сердился он отнюдь не на тебя!

При этих словах Робина Эдрик, который давно стоял у двери, но так, чтобы братья не видели его, раздраженно поморщился и насупил брови.

– Я часто пытался представить себя на твоем месте, – продолжал Робин. – Не уверен, что не поступил бы так же.

Вилл окинул Робина долгим пристальным взглядом и, усмехнувшись, покачал головой.

– Нет, ты бы так не поступил. Мы с тобой братья, внешне очень схожи друг с другом, но в своей сути сильно отличаемся.

– Отличаемся, говоришь? – вздохнул Робин. – И в чем ты нашел отличие? – Остановившись перед Виллом, он посмотрел брату в глаза. – И ты, и я – мы оба потеряли отца, которого одинаково горячо любили. Оба теперь должны затаиться, беречься от слуг и убийц сэра Рейнолда, оба лишились дома, каким был для нас Веардрун. Вилл и Робин – два йомена из Локсли – вот как теперь мы станем именоваться. Так чем же я отличаюсь от тебя?

Голос Робина был полон такой горечи и бессильного гнева, что у Вилла сжалось сердце. Он тоже поднялся на ноги и, стоя в шаге от Робина, ответил:

– Тем, что из нас двоих истинный правитель, воин и граф – ты, Робин. Ты никогда и никого не принесешь в жертву собственной гордости, как это сделал я. В тебе нет вспыльчивости, присущей мне. Ты всегда спокоен, разумен и справедлив. В этом я вижу отличие между нами, и нет разницы, где мы с тобой находимся – здесь, в Веардруне или где-то еще.

Вилл взял со скамьи убранный в ножны меч и подал его Робину.

– Узнаешь?

Робин сдвинул ножны, посмотрел на лезвие, на выбитые на нем рунические знаки и улыбнулся, словно встретил старого доброго друга.

– Элбион!

Его ладонь ласково скользнула вдоль меча, Робин вскинул голову и встретился взглядом с Виллом.

– Я забрал его из руки отца, чтобы передать тебе, – сказал Вилл и, неотрывно глядя Робину в глаза, медленно преклонил колено. – На этом мече я клянусь тебе в верности и приношу вассальную присягу, мой брат и лорд, Роберт Рочестер, граф Хантингтон! Обещаю остаться преданным тебе до самого последнего вздоха, защищать тебя, сражаться рядом с тобой плечом к плечу и отдать за тебя жизнь, если понадобится ее отдать.

Проглотив вспухший в горле комок, Робин положил Элбион на стол и протянул Виллу ладони, в которые тот вложил свои.

– Я принимаю твою клятву и присягу и благодарю за все слова, которые ты сейчас сказал. В свой черед я клянусь тебе всегда помнить свой долг перед тобой, не отступать от него ни шаг и защищать тебя как сюзерен и брат.

Подняв Вилла с колен, Робин поцеловал его в лоб, как старший младшего, и братья, не сдержав порыва, обнялись и неподвижно замерли. Эдрик, уже не таясь, стоял в дверях, смотрел на Робина и Вилла, и в его глазах светилась угрюмая гордость за них обоих.

– Эдрик! – заметил наставника Вилл и выпустил Робина из объятий. Гневно сверкнув глазами, он процедил сквозь зубы: – Ты всегда будешь преследовать меня, словно призрак?!

– Сдался ты мне, упрямый волчонок! – благодушно проворчал Эдрик, но тут же добавил в голос толику строгости: – Если я и призрак, то твоей совести, лорд Уильям! Граф Робин устал! Он едва стоит на ногах и давно уже должен лежать в постели. А ты, похоже, решил уморить его разговорами до утра, раз уж эта ведьма Эллен не доконала его своим лечением?

– Да, Робин, ложись! – не споря с Эдриком, сказал Вилл. – У нас теперь впереди много времени, которое мы проведем здесь бок о бок.

Простившись с Робином крепким рукопожатием и удостоив Эдрика кивка, Вилл вышел из дома. Ночь была морозная, ясная, и Вилл с наслаждением вдохнул свежий холодный воздух. Торопясь вернуться домой, он едва не прошел мимо фигурки, сжавшейся в комок под накидкой, слишком тонкой для холодной ночи.

– Лиз! – воскликнул он и подхватил девушку на руки. – Что ты здесь делаешь? Ты что, вообще не уходила отсюда?!

– Уходила, – еле слышно ответила Элизабет, выстукивая зубами дробь и едва шевеля онемевшими от холода губами. – Чтобы взять накидку.

– А если бы я пробыл с Робином до утра? – упрекнул ее Вилл, крепче прижав к груди.

– Я бы, наверное, замерзла, – улыбнулась Элизабет и тревожно заглянула ему в глаза: – Все хорошо?

Вилл понял, что она спрашивает, как его принял Робин, и, успокаивая тревогу Элизабет, кивнул. Чувствуя, как она дрожит, он сообразил, что ее надо немедленно согреть, чтобы эта ночь не закончилась для Элизабет сильной простудой. Когда он нес ее мимо дома родителей, она хотела соскользнуть с его рук, но Вилл не позволил и принес ее в свой дом.

Только поднявшись в спальню, Вилл поставил Элизабет на ноги и скомандовал:

– Снимай с себя все и быстро ложись в постель! Я принесу тебе горячего вина с медом.

– Я сама! – попыталась сказать Элизабет, но Вилл оборвал ее:

– В постель, Лиз! Я не люблю повторять дважды!

Пока он на кухне разводил огонь и грел вино, Элизабет, раздевшись, забралась в постель и закуталась в теплое покрывало. Она немного согрелась, но ее все равно бил озноб: слишком долго она мерзла у дверей господского дома, терпеливо поджидая Вилла.

Вилл подал ей кружку с горячим сладким вином, бесцеремонно отбросил край покрывала с ее ног и взял ступни в свои ладони.

– Как ледышки! – воскликнул он, растирая ноги Элизабет, пока кожа не стала розовой. – Теплее?

– Гораздо теплее! – кивнула Элизабет. – Спасибо, я согрелась.

Поймав выразительный и насмешливый взгляд Вилла, она тут же поправилась:

– Почти согрелась!

– Почти, но не совсем, – усмехнулся Вилл и, забрав опустевшую кружку из рук Элизабет, твердо сказал: – Придется греть тебя самому, чтобы ты окончательно оттаяла.

С таким благим намерением он скинул с себя одежду, нырнул под покрывало и обнял Элизабет, крепко прижав к себе. Вилл согревал Элизабет теплом своего тела, ее лицо – губами. Она ответила на поцелуи, и благие помыслы тут же покинули его. Сам того не заметив, он мягко опрокинул ее на спину и погрузился в жаркую влажную глубину. Элизабет с готовностью приняла его и обвила руками его шею.

– Любимый! – шептала она. – Мой самый любимый! Вилл!

Вилл воспринял ее признания в любви как должное, и они были приятны ему. Теперь, когда его не сжигала тревога за судьбу брата, а Элизабет больше не испытывала боли, он ласкал и ласкал ее в неоднократной близости, пока его тело не наполнилось звенящей легкостью, перелив в Элизабет весь свой жар.

Глава шестая

Первую неделю пребывания в Локсли Робин провел в постели. Рана в плече начала заживать, но его одолевали приступы жара. Эдрик обеспокоился, не подхватил ли воспитанник лихорадку, но Эллен решительно отмела его опасения.

– Лорд Робин не простужен, и никакой лихорадки нет, – уверенно заявила она.

– Тогда почему у него приступы жара, который едва не плавит его, а в перерывах одолевает слабость, так что он с трудом может слово сказать? – сердито хмурил брови Эдрик.

– Из-за перенапряжения сил – и душевных, и телесных – за последние недели. Так бывает, когда человек оказывается в безопасности – и вдруг валится с ног. Вы лучше меня, сэр Эдрик, знаете, что довелось вынести лорду Робину и сколько ему понадобилось для этого сил. Не забывайте, он потерял отца и глубоко переживает его смерть, хотя и держит горе внутри. Ему просто нужен отдых, он поправится.

Эллен переселилась в господский дом с вынужденного согласия Эдрика, понимавшего, что ему не с руки ни вести хозяйство, ни ухаживать за девочками, ни тем более лечить Робина. Эллен готовила для Робина отвары, понижающие жар, которые он безмолвно выпивал и закрывал глаза до следующего ее появления у его постели. Постепенно он начал оживать и, хотя приступы жара, перемежавшиеся слабостью, еще одолевали его, стал наблюдать, как Эллен готовит лекарство, и подсказывать, какие травы надо добавить к тем, что она выбрала. Эллен спорила с Робином – отчасти искренне удивляясь его указаниям, отчасти ради того, чтобы разговорить его, не дать снова впасть в сонное забытье. Робин смеялся в ответ на ее возражения и охотно объяснял, какой результат принесет добавка той или иной травы к составу, привычному для Эллен.

Клэренс и Тиль смогли только однажды проведать Робина. Обе девочки были уже совершенно здоровы и, разыгравшись, принялись шуметь и прыгать по кровати. Робин смеялся, обнимал их, но Эллен заметила, как обострились его скулы от усталости и под глазами залегли темные тени. Поэтому она больше не пускала к нему ни сестру, ни ее подружку, наказав обеим набраться терпения и ждать, пока Робин не выздоровеет.

Каждый день к брату приходил Вилл, рассказывал о новостях Ноттингемшира, доносившихся до Локсли, или просто сидел рядом, если заставал Робина спящим. Судя по тому, что становилось известно в селении, затерянном в глуши лесов, Средние земли и Ноттингемшир, их сердце, взбудораженные разгромом Рочестеров, понемногу успокаивались, возвращаясь к обыденной жизни. Глашатаи шерифа разнесли весть о гибели молодого графа Хантингтона, и, слушая Вилла, Робин думал, что чувствует себя странно. Он жив, и в то же время его больше нет. Иногда это чувство приводило его в такое негодование, что если бы не болезнь, он не удержался бы и, вскочив на коня, помчался в Ноттингем, прямо к замку шерифа, чтобы во весь голос прокричать собственное имя, заявить всем, что он – Рочестер и граф Хантингтон – жив.

Воспользовавшись тем, что Вилл подолгу задерживался у постели брата, Эдрик, прихватив с собой Тиль, нанес визит Барбаре. Та, не выказав удивления при появлении нежданных гостей, ровным тоном поприветствовала Эдрика, угостила Тиль имбирным пряником и подарила ей тряпичную лошадку, когда-то давно сшитую для сына. Узнав, что лошадка принадлежала Виллу, Тиль пришла в неописуемый восторг и крепко прижала игрушку к груди.

– Лорд Вилл играл с ней? – повторила девочка, не в силах поверить своему счастью. – Не может быть!

– Ну почему же не может? – рассмеялась Барбара и погладила Тиль по косичкам. – Он тоже был маленьким, как и ты.

– Я скоро вырасту, – пообещала Тиль, слегка надув губы.

Не уловив тайного смысла ее слов, Барбара улыбнулась.

– Конечно, вырастешь. Все дети рано или поздно становятся взрослыми. В этом и радость родителей, и печаль.

– Иди поиграй, – велел дочери Эдрик, в отличие от Барбары прекрасно понявший, к чему относилось обещание Тиль вырасти как можно скорее.

Оставшись вдвоем, они сидели за столом напротив друг друга и долго молчали.

– Как здоровье лорда Робина? – прервала молчание Барбара.

– Поправится, – ответил Эдрик. – Его светлость – юноша крепкий и закаленный. Ему нелегко дались последние события.

– Да, – вздохнула Барбара, – горя хватило с избытком.

Ее глаза затуманились печалью, и она не заметила цепкого взгляда, которым ее быстро окинул Эдрик. Ему редко доводилось видеть Барбару. В последний раз, год назад, она выглядела много моложе. В густых пепельно-русых волосах засеребрились седые нити. Эдрик догадывался, что стало причиной и седины, и появившейся сеточки морщин возле глаз, но не подал виду.

– У тебя славная дочка, – сказала Барбара, чтобы что-то сказать. – Есть и другие дети, старше нее?

– Нет, Тиль – единственный мой ребенок, – ответил Эдрик. – Я не слишком торопился с женитьбой.

Барбара не стала спрашивать его о причинах, и Эдрик сказал сам:

– Все ждал, что ты образумишься, устанешь жить одна.

Он вперил в нее тяжелый настойчивый взгляд, но она лишь повела плечами и ничего не сказала в ответ.

– Жизнь свела нас в этом селении, где живешь ты и стану жить я, – продолжал гнуть свое Эдрик. – Я вдовец, граф Альрик погиб. Почему бы тебе не выйти за меня?

Барбара удивленно приподняла бровь и посмотрела на него долгим взглядом. Эдрик умел владеть собой. По его спокойному лицу нельзя было угадать, с каким тайным напряжением он ждал ответа. Барбара покачала головой, и вот тут уже Эдрик не выдержал и вспылил.

– Почему опять «нет»? Что во мне так отталкивает тебя, что ты снова отказываешь?!

– Не отталкивает, Эдрик, – устало ответила Барбара. – Не влечет, так правильнее. Смерть Альрика для меня ничего не меняет. Так уж я устроена. А еще у меня есть сын, которому ты попортил немало крови, цепляясь к нему на каждом шагу. Не знаю, что у него вышло с отцом, но уверена, что без твоего вмешательства не обошлось, и теперь Вилл места себе не находит.

Эдрик всерьез разозлился. Его уже попрекали вмешательством в разговор Вилла с отцом и сам граф Альрик, и Робин – а теперь еще и она! Эдрик не считал себя виноватым, он всего лишь указал Виллу на его обязанности перед отцом и братом. То, что парень не умеет держать себя в руках, не его, Эдрика, вина как наставника.

– Твой мальчишка, Бэб, очень упрямый и чрезмерно гордый! В этом все дело, а не во мне.

– А почему он должен прятать глаза? Чего ему следует стыдиться? Чем он заслужил у тебя такую стойкую нелюбовь? – повысила голос Барбара, защищая сына.

Чем! Эдрик и сам не мог ответить, откуда исходит его неприязнь к Виллу. Просто в сердце Эдрика хватало места только для графа Альрика и его законного сына. Виллу, о существовании которого Эдрик узнал много позднее, уголка в его сердце не нашлось.

– Бэб, как бы я ни относился к лорду Виллу, он уже взрослый, – примирительно сказал Эдрик. – Не думаю, что он не примет твоего решения выйти за меня замуж.

– Прежде всего, Эдрик, такого решения не приму я, – оборвала его Барбара, подводя черту под затянувшимся и бесполезным, по ее мнению, разговором.

Эдрик не был злым или мстительным. Но сейчас, когда он, рассчитывая на успех, снова и теперь уже окончательно потерпел неудачу, ему захотелось причинить Барбаре такую же боль, какую в эту минуту испытывал он.

– Говоришь, его смерть для тебя ничего не меняет? – сказал Эдрик, поднимаясь из-за стола, и посмотрел Барбаре в глаза. – Это верно! Он и будучи жив не вспоминал о тебе, едва ты покинула Веардрун, и не вспомнил бы, если бы случайно не столкнулся здесь с твоим сыном. Графиня Луиза была ему доброй супругой, но и не будь ее он все равно никогда не помыслил бы о ни о браке, ни о новой связи с тобой. Не позвал же он тебя, когда овдовел. А все потому, что ты ничего – слышишь? – ничего не значила для него! Так, одна из любовниц, что были и до, и после тебя. Только благодаря лорду Уильяму он помнил о твоем существовании. Да и то, родив ему бастарда, вряд ли ты и в этом была исключением. Просто твоему сыну повезло, а о прочих граф Альрик не знал. Не думал, что ты настолько глупа, раз возомнила о себе невесть что.

В глазах Барбары проступили тяжелые слезы, и Эдрик пожалел о своей жестокости, но просить прощения не стал. Да она и не простила бы ему этих слов. Наверное, в душе надеялась, что граф Альрик хотя бы давно, но любил ее.

– Уходи, Эдрик, – одними губами сказала Барбара. – У тебя славная дочь, я всегда привечу ее в этом доме, но не тебя.

В трапезную вошла Элизабет, и никогда еще Барбара не была так ей рада: при ней Эдрику ничего не оставалось, как уйти.

Вернувшись домой, он столкнулся с Виллом и недовольно нахмурился. Тиль, напротив, просияла и бросилась к Виллу, показывая ему лошадку.

– Смотри! Ее подарила мне твоя матушка. Она рассказала, что ты сам играл с этой лошадкой!

Вилл улыбнулся и дернул Тиль за косичку.

– Это было давно, Тиль. Я рад, что теперь с ней будешь играть ты.

– Но недолго, – предупредила Тиль. – Я очень скоро вырасту. Правда-правда, Вилл!

Заметив, с каким обожанием Тиль смотрит на Вилла, и вспомнив, как плохо он простился с Барбарой, Эдрик с трудом сдержался, чтобы не выхватить у дочери игрушку и бросить в огонь. Но он живо представил, каким отчаянным ревом зальется Тиль, и лишь одарил Вилла недобрым взглядом, словно именно в нем была причина его неудачи с Барбарой. Вилл, в свою очередь, мгновенно догадался, зачем Эдрик навещал его мать, понял, что она опять ответила ему отказом, но из уважения к Эдрику постарался, чтобы тот ничего не прочел на его лице.

Робин выздоровел, но Эдрик, наблюдая за ним, оставался недоволен тем, как выглядит его лорд и воспитанник. То, что Робин похудел, Эдрика не волновало. Куда сильнее его беспокоило отсутствие обычной для Робина живой улыбчивости. Его лицо и глаза стали серьезными, сосредоточенными, словно Робин каждую минуту о чем-то напряженно раздумывал. Эдрик угадывал в нем душевный разлад, но не вмешивался, ни о чем не спрашивал, ждал, пока Робин сам к чему-нибудь придет в своих мыслях.

Робин действительно думал, был ли он прав в решении остаться в Средних землях. Оказавшись в Локсли, он поначалу испытал покой и удовлетворение от того, что у него появилась крыша над головой и больше не надо прислушиваться к каждому шороху, тревожиться за сестру, которой тяжело далось путешествие, не легкое и для взрослого. Но усталость прошла, силы стремительно возвращались, и Робину стало тесно и в стенах дома, и в самом селении. Жители Локсли, все до единого, выражали ему почтение, открыто радовались, что он избежал смерти, заверяли в преданности. Робин не сомневался в их словах и чувствах, но сам он ощущал себя чужаком в отличие от брата. Вилл родился и вырос здесь, знал всех, и все знали его. Локсли для Вилла такой же дом, как и Веардрун. А Робин, просыпаясь по утрам, ловил себя на мысли, что сейчас увидит высокие светлые своды своей спальни в Веардруне, услышит шум моря, доносящийся из окон. Он открывал глаза – и над ним простирался потолок с деревянными балками, напоминая о том, что его жизнь изменилась.

Вилл тоже подметил состояние Робина. Чтобы вывести брата из задумчивости, граничившей с оцепенением, он постоянно навещал его и к неудовольствию Эдрика приводил своих друзей – Джона, Алана, Мартина. Дом наполнялся громкими голосами и смехом, и Робин смеялся вместе со всеми, охотно поддерживал разговор, но Вилл подозревал, что брат ведет себя так из вежливости. Глаза Робина, даже когда он смеялся, оставались серьезными и неулыбчивыми. Вилл звал брата к себе в гости, и Робин никогда не отказывался, но и надолго не задерживался. Ему было тяжело ловить взгляды матери Вилла, которые она бросала на него исподволь, находя в нем сходство с отцом и представляя, что видит не Робина, а графа Альрика, только юного.

К исходу первого месяца пребывания в Локсли Робин не выдержал и рано утром ушел в лес. Зима окончательно отступила, на пригорках зазеленели первые редкие всходы травы. Бесцельно бродя по лесу, Робин вышел к озеру, увидел поваленное дерево и, расстелив на песке плащ, сел, прислонившись спиной к стволу. Закрыв глаза, он подставил лицо солнечным лучам и задумался.

Не погорячился ли он, отказавшись примкнуть к принцу Ричарду? Во Франции или в Аквитании, среди рыцарей, служивших наследному принцу, он оказался бы в куда более привычном окружении, чем в глухом селении, где не знал чем занять себя. Все равно Ричард однажды сменит на троне Генриха, так какой смысл ждать этого дня в стороне? Не лучше ли сейчас предложить принцу себя, свой ум, ратное умение? Если Ричард высоко оценит его службу, будет проще обратиться с прошением о восстановлении в правах наследника Рочестеров, когда Ричард станет королем.

А почему он так уверен в том, что Ричард им станет? Принц воюет с отцом, и Генрих уже не раз высказывал вслух намерение оставить корону младшему сыну Джону, а не Ричарду. К тому же Ричард смертен, как все люди. Старший сын Генриха умер от внезапной болезни, не так давно на турнире погиб и другой брат Ричарда. Война есть война, и Ричард тоже может погибнуть прежде, чем умрет Генрих, особенно если учесть бешеный и неукротимый дух короля, который с лихвой восполняет далеко не молодой возраст и телесные недуги.

Если сделать ставку на Ричарда, придется идти с ним до конца, куда бы он ни повел. Ради чего? Чтобы вернуть титул графа и владения? Робин не мог, да и не собирался отрицать, что хочет вернуть и то и другое. Но ему претила война, развязанная Ричардом против отца. Робин не мог даже вообразить, чтобы он выступил против собственного отца, чтобы между ними вообще случился разлад.

Мысль о том, чтобы отправиться к королю Генриху, предстать перед ним и потребовать честного суда, была Робину много ближе. Какой бы приговор не вынес суд, Робин все равно счел бы долг чести исполненным. Но думая так, он в то же время не желал приносить в дар королю собственную голову. Отдал ли Генрих недвусмысленный приказ убить графа Альрика или слова, брошенные в приступе буйного гнева, развязали руки убийцам, король все равно виновен в гибели его отца. Будь иначе, Генрих уже сам призвал бы сэра Рейнолда к ответу. Он ведь гордился своими законами, согласно которым преступление не должно оставаться безнаказанным, кто бы его ни совершил. Наслышанный о нраве короля, Робин понимал, что Генрих никогда не признает себя виноватым ни в чем, а переложит вину на кого угодно. Если не переложил на сэра Рейнолда, значит, переложит на Робина. Посовестится смертного приговора – заключит в какой-нибудь крепости неизвестно на сколько лет.

Нет, он не примкнет к Ричарду и у Генриха не станет искать справедливости. Отец говорил ему, что к нему перешел долг защитника Средних земель, но как этот долг исполнять? У отца были власть, войско, богатство – все, чего Робин оказался лишен. А долг остался, и Робин чувствовал на плечах его тяжесть, которую можно сбросить, но только с утратой самого себя.

Глубоко вздохнув, он открыл глаза и увидел, что солнце клонится к закату. Сам того не заметив, он провел в размышлениях много часов, изучил два возможных решения и отказался от них, но не пришел к такому, которое привело бы его душу в спокойствие, тем самым подтвердив свою правильность. Робин выпрямился, высоко поднял голову и воззвал к силам, дарованным древним божеством. Целительная прохладная волна омыла сердце и разум, вернула ясность рассудку, а сердцу – твердость стального клинка.

«Для всех однажды приходит час испытаний, пришел и для тебя. Защитник и Воин, познай жизнь тех, кого ты призван защищать, – их радости, беды, обыденные заботы. Ты всегда стремился быстро достигнуть цели – пришла пора учиться терпению. Томишься от бездействия? Найди себе дело, которое не просто займет тебя, но принесет пользу тебе и другим. Ты знаешь, как защищать с помощью оружия, теперь постигни науку защиты, используя не сталь, а силу собственного духа. Да, это сложная задача, но тебе придется ее разрешить. Никто не давал тебе обещаний, что твоя жизнь будет легкой и безоблачной. Вот и покажи, на что ты способен, а заодно и сам это узнай».

Долгое отсутствие Робина обеспокоило всех – Вилла, Эдрика, даже Эллен. Но когда он вернулся в сумерках, они увидели в его глазах уверенный блеск, прежнюю озорную улыбку, мгновенно появлявшуюся и исчезавшую в уголках рта, и не смогли устоять, не заулыбаться в ответ.

– Поговорим! – предложил Робин Виллу и, когда братья сели напротив друг друга, а Эллен принялась накрывать стол к ужину, сказал: – Не знаю, сколько лет мы проживем здесь, но давай обустраиваться. Эдрик умудрился вывезти из Веардруна все серебро из отцовской казны, но расходовать эти деньги на повседневные нужды я не хочу.

– Я бы вам и не позволил, – проворчал Эдрик, внимательно наблюдая за Робином.

Тот мельком улыбнулся наставнику и, обращаясь к брату, продолжил:

– Поэтому давай займемся хозяйством. Объединим пахотные земли и выпасы, если твоя мать согласится.

– Она согласится, – без тени сомнения ответил Вилл и, вспомнив слова Джона, с усмешкой спросил: – Но что ты смыслишь в сельских работах? Думаю, меньше, чем я, а мне особенными знаниями не похвалиться.

– Будем учиться, – спокойно ответил Робин. – Взамен знаний, которые переймем от жителей Локсли, поделимся с ними своими умениями.

– Вот, кстати, о ваших умениях, мои юные лорды, – снова подал голос Эдрик. – Если вы думаете, что за пахотой или сенокосом я разрешу вам забыть все, чему научил, то глубоко ошибаетесь. Как только я сочту, что плечо лорда Робина позволяет вернуться к ратным занятиям, вы к ним вернетесь.

– Я-то не ранен, да и ты здоров, – задорно откликнулся Вилл. – Почему бы тебе не заняться со мной прямо завтра?

– Не хочу портить себе руку, – буркнул Эдрик. – Лучше потратьте дни, что я вам даю, на то, чтобы как следует осмотреть и земли, и прочее хозяйство. Потом вам поблажек не будет: устали не устали, но тренироваться вы будете каждый день.

К удивлению Эдрика, братья не просто занялись хозяйством.

– Верно ли я понял, что вы оба вчера сами шли за плугом? – однажды спросил он, когда Робин и Вилл, вернувшись с полей, с завидным аппетитом хорошо потрудившихся людей поглощали обед, приготовленный Эллен.

– И вчера, и сегодня, – ответил Робин. – Почему тебя это удивляет?

– И будто бы Вульфгар именно вас, лорд Робин, вчера крепко выбранил, – продолжал Эдрик.

Робин рассмеялся и беззаботно пожал плечами.

– Я скривил борозду, вот он и не сдержался. Правда, тут же спохватился и бросился извиняться.

– Ну, хоть он еще помнит свое место! – хмыкнул Эдрик и недовольно покрутил ус. – Чего нельзя сказать о вас обоих. Особенно о тебе, лорд Робин! Когда я слушал, как вы намеревались обживаться в Локсли, у меня и в мыслях не было, что вы сами займетесь черным трудом! На то есть работники. Но вы – граф, лорд Уильям – ваш брат. Вы оба получили воспитание, несовместимое с такими занятиями. Они пятнают рыцарскую честь!

– Напомню тебе, что я не проходил посвящения в рыцари, – отозвался Вилл.

– Тогда подержи рот на замке! – буркнул Эдрик и, нахмурившись, недовольно посмотрел на Робина.

Робин отложил ложку, на мгновение задумался и спокойно сказал:

– Отец никогда не выказывал пренебрежения к людям, занятым трудом, который ты назвал черным. Это о воспитании. Теперь о том, почему я считаю для себя правильным работать наравне с тем же Вульфгаром, а не довольствоваться наймом работников. Если я лишен возможности вести прежний образ жизни, то хочу в полной мере жить так, как все в Локсли. Можешь считать это причудой, если тебе так проще принять то, что я делаю.

Вилл приготовился к спору, который, по его разумению, Эдрик сейчас затеет с Робином, но его ожидания не оправдались. Эдрик минуту подумал и почти добродушно хмыкнул:

– Значит, ты сам шел за плугом. Но ведь это не очень-то легко!

– Скажу больше – весьма трудно с непривычки! – рассмеялся Робин.

Эдрик похлопал его по плечу как будто невзначай, но на самом деле внимательно наблюдая, как поведет себя Робин: плечо было как раз то, которое пробила стрела ноттингемского лучника. Робин даже не шелохнулся, и Эдрик довольно усмехнулся в усы.

– Да, пахать землю ничуть не легче, чем сражаться в битве, лорд Робин, – сказал он, закончив этими словами разговор с братьями.

– Все, нашему отдыху от занятий с Эдриком скоро придет конец, – улыбнувшись, тихо заметил Вилл, когда Эдрик отошел от стола.

Робин тоже улыбнулся и ответил брату:

– Думаю, прямо завтра. Удивлюсь, если мы сейчас ошиблись.

Утром следующего дня шел проливной дождь, и Вилл пришел в дом брата, вымокнув насквозь. Первым, кого он увидел, был Эдрик, а рядом с ним на скамье лежали два остро наточенных меча. Заметив оружие, Вилл с трудом спрятал улыбку: нет, они с Робином не ошиблись. В эту же минуту из спальни в трапезную спустился Робин, тоже увидел оружие и, скорее дразня Эдрика, чем говоря всерьез, осведомился:

– А завтрак?

– После занятия, – бросил Эдрик.

Робин ответил притворным тяжелым вздохом и подошел к мечам. Вилл сделал то же самое.

– Нет! Лорд Уильям, разденься до пояса. Лорд Робин, ты можешь остаться в рубашке.

– Почему такое неравенство? – осведомился Вилл, ничуть не удивившись требованию Эдрика и стягивая с себя теплую куртку вместе с рубашкой.

– Чтобы ты не жалел его, видя шрам от стрелы. Убедишься сегодня, что он полностью оправился от раны, – и завтра будете в равном положении.

Эллен с тревогой посмотрела на Вилла, оставшегося с голым торсом, и перевела взгляд на Робина. Рубашка из тонкого полотна не показалась ей надежной защитой от холодного дождя, а уж про Вилла и говорить было нечего.

– Сэр Эдрик, они ведь простудятся! Дождь-то какой, и на дворе март, а не июнь!

– Никогда! – заявил Эдрик. – А если простудятся, мне придется вновь заниматься их закалкой. Но в Веардруне я уделил этому достаточно времени, чтобы оба и впредь оставались здоровыми.

Они вышли из дома, и по властному жесту Эдрика братья встали друг напротив друга, держа мечи наготове. По жилам юношей горячей волной пробежал боевой азарт. Эдрик резко махнул рукой, и братья скрестили мечи.

Несмотря на дождь возле ограды немедленно образовалась толпа зрителей. Сельские парни во все глаза смотрели на казавшийся им смертоносным танец, в котором Робин и Вилл кружились с такой скоростью, что их движения были едва уловимы для глаз, полных одинакового восхищения. Эдрик через некоторое время резким свистом остановил поединок, и зрители единодушно разразились рукоплесканиями. Каково же было их удивление, когда Эдрик набросился на братьев с упреками, а Робин и Вилл, только что поразившие общее воображение, уже не казались искушенными воинами и молча слушали Эдрика, поеживаясь от его едких замечаний.

– Прекрасно, лорд Вилл! Смотрю, ты не изменился в лучшую сторону. Зачем ты постоянно перехватываешь рукоять, словно боишься, что меч от тебя убежит? Почему ты два раза поскользнулся? Не умеешь сражаться обутый – в следующий раз станешь тренироваться босой. А ты, лорд Робин? Забыл, что я запрещал тебе настолько сближаться с противником? Пока ты будешь выбивать из его руки меч, он достанет из-за пояса нож и вонзит тебе под ребра. И если выбиваешь меч – выбивай! Ты трижды мог это сделать, почему не стал? Вспомнил, что Вилл – твой брат? Так ты не услугу ему оказал: в настоящем бою его никто не будет щадить, вот и тебе не надо проявлять великодушие. Еще раз, все заново, и как следует, мальчики! Не то выкручу уши обоим!

Но как бы ни обходился Эдрик с учениками днем, вечером друзья Вилла и Робина выразили братьям восторг, обсуждая ратную тренировку. Парни собрались в доме Вилла, где чувствовали себя свободнее без неусыпного и не слишком доброго ока Эдрика. Слушая похвальные отзывы, Робин и Вилл скрывали улыбки. Они-то прекрасно сознавали справедливость упреков наставника, помня, сколько промахов каждый из них совершил за время занятия.

– Хотел бы и я научиться владеть мечом хотя бы в четверть! – вздохнул Алан.

– Почему только в четверть? – удивился Робин. – Если начинать учиться, то с верой в собственные силы.

– Но вы-то с Виллом с детских лет привыкли к оружию в отличие от нас, – возразил Мартин.

– Но не с колыбели, – рассмеялся Робин и, ненадолго задумавшись, решительно тряхнул головой. – Хотите учиться – не вижу препятствий. Я поговорю с Эдриком: не думаю, что он откажется от большего числа учеников. А если откажется, мы с Виллом сами будем учить всех, кто пожелает.

– И на чем учиться? На палках? – снисходительно спросил Джон, чей отец единственный в Локсли владел настоящим боевым, да еще и двуручным, мечом.

Робин скроил пренебрежительную гримасу, хотя друзья выразили готовность учиться ратному делу даже и на палках.

– Нет, палки годятся для самых первых уроков, а после нужны мечи. Положа руку на сердце, если заниматься всерьез, то и начинать надо сразу на мечах, – сказал Вилл.

– Где мы возьмем мечи? – огорчился Алан.

– Джон, твой отец – кузнец. Он сможет выковать мечи? – быстро спросил Робин.

– Он-то выкует, – пробасил Джон, – но даже если я упрошу его, отец скажет, что металл стоит денег.

– Попроси, – ответил Робин, – за деньгами дело не станет. Не только металл, но и работа будет оплачена.

– И зачем вам это? – строго спросил Эдрик, когда Робин подступил к нему с разговором о том, чтобы взять часть серебра из казны Рочестеров. – Неразумно тратить деньги на баловство, милорд.

– Разве плохо иметь под рукой некоторое число людей, обученных обращаться с оружием? – возразил Робин, бросив на Эдрика выразительный взгляд. – Других ратников я здесь не найду, а они могут мне понадобиться.

Эдрик задумался. С такой стороны предложение Робина показалось ему очень разумным. Но Эдрик слишком хорошо знал Робина, чтобы обмануться в его мотивах.

– Конечно, неплохо, лорд Робин. Но вы хлопочете прежде всего потому, что эти парни стали вашими друзьями, а мне морочите голову, что хотите собрать в Локсли собственную дружину.

– Чем одно мешает другому? – рассмеялся Робин, хлопнув Эдрика по плечу.

– Чтобы я дважды не открывал тайник, скажите сразу, на что еще собираетесь тратить деньги? – проворчал Эдрик, показывая всем своим видом, что будет строго оценивать каждый из запросов Робина.

– Книги, – ответил Робин.

– Книги здесь есть.

– Тех, что есть, мало, а Клэр и Тиль должны заниматься. Я дам тебе список книг, которые мне нужны, и ты закажешь их у переписчиков в Ярроу. Еще мне нужно кое-что для приготовления лекарств, но тут уж я все объясню Эллен, а она поможет тебе сделать покупки. Больше ничего, мой добрый Эдрик!

– Больше ничего! – фыркнул Эдрик, провожая Робина любящим отеческим взглядом. – Об одежде и обуви даже не вспомнил, ветрогон!

Понимая, что друзьями начнется, но не закончится, Эдрик заранее отсчитал монеты, чтобы их хватило оплатить оружие для всех парней селения, которые непременно подтянутся, едва начнутся ратные уроки. Так оно и вышло. Эрик, отец Джона, выковал мечи, и Эдрик каждый день вручал оружие еще одному, а то и двум-трем новым ученикам. Забот у ратного наставника братьев Рочестеров заметно прибавилось, но Эдрик не жаловался. Не давая спуску себе, он не давал его и ученикам, словно вернулся в те времена, когда командовал ратниками Веардруна при графе Альрике. Робин предложил ему помощь – свою и Вилла, но Эдрик лишь огрызнулся.

– Вам с лордом Виллом самим есть чему поучиться. Недоучившийся учитель испортит руку ученику. Поэтому предоставьте мне заниматься своим делом, а сами занимайтесь своим. И прилежнее, лорд Робин!

Если в первые дни пребывания в Локсли Робин не знал, куда себя деть, то теперь у него не оставалось ни минуты для безделья. Полевые работы, ратные занятия, верховая езда, уход за лошадьми, уроки с Клэренс и Тиль, походы с Эллен в лес за целебными травами – дни Робина оказались заполненными до поздней ночи. Эллен, не знавшая грамоты, тоже старалась быстрее закончить домашние дела, чтобы пристроиться рядом с девочками, обучаясь читать и писать. Потихоньку к ней присоединилась Элизабет, потом Джон, следом за ним другие – не только молодежь, но и взрослые жители селения. Робин никому не отказывал и учил всех, щедро передавая собственные знания и в грамоте, и в истории, и в географии. Незаметно для жителей Локсли их понимание мира начало изменяться. Селение больше не казалось им глухим и затерянным в лесах, когда они сначала смутно, а потом все четче и четче представляли себе мир, раскинувшийся за пределами не только Локсли, но и всех Средних земель, больше узнавали об иных странах и народах, населявших эти страны, об истории и обычаях не только Запада, но и Востока.

Эллен, постигая науки вместе со всеми, втайне гордилась тем, что у нее есть свои, отдельные от остальных уроки, которые давал ей Робин, когда они собирали травы и готовили лекарства. Она и знать не знала о многих растениях, мимо которых раньше проходила, считая их бесполезными. Робин останавливал Эллен на каждом шагу, то срывая стебель, то выкапывая корешок и попутно объясняя их свойства: в каких случаях они целебны, а когда ядовиты.

Занимаясь приготовлением лекарств – настоев, мазей, просто травяных смесей, из которых можно будет сделать тот или иной отвар, Робин посвящал Эллен в секреты, которые становились для нее настоящим откровением, хотя она мнила себя искушенной целительницей.

– Откуда ты столько знаешь?! – не переставала она удивляться. – Ведь ты еще так молод! Даже не молод, а юн.

– А ты? – улыбался Робин. – Ты младше меня, но тоже знаешь немало.

– Ну, меня-то мать учила сызмальства, сколько я себя помню. А ты ведь не мог тратить на науку врачевания все свое время!

– Все время, конечно, не мог, но я не так уж мало учился, и очень прилежно, – ответил Робин.

Эллен подумала, что прилежание было не единственным источником его медицинских навыков. Он был изначально талантлив во всем, что относилось к врачеванию. Впрочем, не только в этом. Живя с Робином в одном доме и имея возможность наблюдать за ним, Эллен пришла к глубокому убеждению, что у него много разных способностей, слишком много для обычного человека.

Взять, например, необычайную выносливость: он был занят с утра до ночи, но никто и никогда не видел его утомленным. Всегда свеж, бодр, улыбчив, исключительно опрятен, и даже в полях его промокшая от пота рубашка не выглядела грязной. Как только утром он переступал порог своей комнаты – всегда был в движении, всегда на ногах.

– Милорд, вы себя загоните! – выговаривал ему Эдрик, но Робин лишь смеялся в ответ.

Все же половину дня отдыха он себе позволил в последний майский день, когда ему исполнилось семнадцать лет. К великой радости Клэренс и Тиль, Робин сообщил им, что ежевечерних занятий не будет, и они побежали на улицу играть с детворой. Робин поднялся к себе и сделал то, что давно собирался сделать, но не мог себя заставить. Он поставил на стол большой ларец, в который Эдрик сложил все документы, прихваченные из Веардруна. Едва Робин откинул крышку и посмотрел на пергаментные свитки, как на него повеяло солеными брызгами моря и ароматом цветущих лугов. Он с трудом справился с желанием закрыть глаза, зная, что, открыв их, увидит всю ту же комнату, а не пронизанные солнцем галереи и террасы Веардруна. Глубоко вздохнув, Робин расположился за столом и принялся не торопясь просматривать свиток за свитком.

Сначала шли составленные в разные годы и даже разные столетия документы, подтверждающие права Рочестеров на земли и замки в Англии, Нормандии, Аквитании. Пробегая глазами по строкам и оттискам печатей, Робин невесело усмехнулся. Если забыть о действительности и верить только тому, что говорили документы, каким же могущественным и богатым он был! И останется – Робин крепко стиснул зубы и пристукнул кулаком по столу. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь он все равно вернет себе то, чем владел по праву.

А вот договор о его обручении с дочерью леди Рианнон и барона Невилла. Перечитав документ несколько раз, Робин снова улыбнулся, но уже задумчиво и с легкой грустью. Припомнив рассказ брата о маленькой леди Марианне, он попытался представить ее, но облик получился очень расплывчатый. Вместе лица нареченной, которую он никогда не видел, перед ним явственно возник образ леди Рианнон. Он даже почувствовал ласковое прикосновение ее ладони, услышал нежный голос, как в тот день, когда отец, несмотря на все возражения Робина, подписал договор о помолвке наследника с леди Марианной.

****

– Перестань хмуриться! – смеясь, уговаривала леди Рианнон. – Ты так рассержен, словно твой отец совершил по отношению к тебе нечто недопустимое!

– При всем моем уважении к вам, поскольку она ваша дочь, леди Рианнон, я не понимаю, зачем отцу понадобилась эта помолвка, – сердито ответил Робин, не желая смиряться с потерей свободы. – Невесту я в глаза не видел! И мне еще только будет шестнадцать лет – не слишком ли рано для брака?

– А если я скажу тебе, что вы с ней изначально предназначены друг для друга? – с улыбкой сказала леди Рианнон, внимательно глядя на Робина, и, когда он бросил на нее недоверчивый и угрюмый взгляд, склонила голову: – Да-да, это именно так. Марианна будет тебе хорошей женой и преданной подругой. Я подсказала Альрику связать вас помолвкой уже сейчас, пока мой супруг не подыскал нашей дочери в мужья кого-то другого.

– Или я не нашел себе невесту, – хмыкнул Робин.

– Да, такую возможность я тоже приняла во внимание, – усмехнулась в ответ леди Рианнон. – Ты вступаешь в возраст, когда легко влюбляются и одновременно совершают ошибку. И чтобы ты не ошибся, своими руками разбив жизнь и себе, и моей дочери, я попросила Альрика поторопиться.

– Как мило с вашей стороны, леди Ри, так заботиться о моем счастье! Почему бы вам с отцом просто не связать меня по рукам и ногам? – продолжал ворчать Робин.

Леди Рианнон от души рассмеялась, обняла его и поцеловала в лоб.

– Думаешь, тебе подрезали крылья? Нет, мой мальчик, тебе их расправили и дали еще пару крыльев в придачу. Подожди! Марианна подрастет, ты встретишься с ней и влюбишься с первого взгляда! Она уже сейчас хороша как ангел, а когда вступит в пору юности, от нее никто не сможет отвести взгляд, и вот тогда ты не однажды поблагодаришь и отца, и меня за проявленную нами поспешность.

Не в силах противиться ее любящему взгляду, Робин покусал губы, но не выдержал и улыбнулся в ответ.

– Ладно, леди Ри! Если ваша дочь вырастет хотя бы вполовину такой красивой, как вы, я сочту, что не остался внакладе.

****

Звонкий серебряный смех леди Рианнон пролетел эхом, растаял, и Робин очнулся от воспоминаний. Полтора года прошло с того дня, и как же все изменилось! Отец погиб, леди Рианнон умерла, его самого тоже считают погибшим. Но пока он жив, договор об обручении сохраняет силу. Реджинальд просил Вилла дать знать, как сложится судьба Робина. Но ради безопасности брата Вилл решил не извещать Реджинальда даже о себе самом: так, словно оба брата Рочестеры внезапно исчезли. Значит, и маленькая леди Марианна считает своего нареченного умершим. Конечно, при условии, что она знает о помолвке, не забыла о ней по малолетству и хотя бы однажды думала о том, за кого ей предстояло выйти замуж.

Сколько ей сейчас? Ему семнадцать, он старше нее на неполные восемь лет. Выходит, в феврале ей минуло девять. Еще три года, и, останься все по-прежнему, они могли быть обвенчаны. Изначально отец так и задумывал: венчание, когда ей исполнится двенадцать, консумация брака³, когда Марианна достигнет четырнадцати лет. Но, выведенный из себя протестами Робина против обручения, граф Альрик в сердцах изменил условия, отложив венчание до того дня, когда Марианне минет шестнадцать.

– Ты еще станешь просить меня, чтобы я приблизил день свадьбы на два года, – пообещал он Робину. – Но за твое упрямство я накажу тебя ожиданием.

Робин тогда удержался от смеха только из почтительности к отцу, который и без того был сердит на сына.

А все же – почему сложилось так, что он ни разу не видел ее? Ведь он дважды приезжал во Фледстан, но в тот год она была вдали от дома, в гостях у деда – правителя Уэльса. Когда же он сам жил в Уэльсе, она, наоборот, жила во Фледстане. Ее никогда не привозили в Веардрун, хотя Реджинальд был у Рочестеров частым гостем. Судьбой предназначенная, утаиваемая стечением обстоятельств, его незнакомая маленькая нареченная. Почему она сегодня вдруг заняла его мысли? Вот уже час он держит в руках договор о помолвке, не зная ее, ничего не чувствуя к ней. Впрочем, нет. Одно чувство было: сострадание к маленькой девочке, рано оставшейся без матери. И ничего, кроме этого.

Робин свернул пергамент, убрал обратно в ларец и достал последний свиток. Развернув его, он бросил взгляд на печать и удивленно поднял брови. Это была печать короля Генриха. Быстро пробежав глазами текст, Робин протяжно присвистнул.

– Вот это да! – выдохнул он, перечитав его еще раз.

Альрик Рочестер, граф Хантингтон признавал за сыном Уильямом, рожденным вне брака от Барбары Скарлет, права на родовое имя и ношение герба Рочестеров, на что король Генрих давал свое высочайшее позволение.

Робин хотел немедленно броситься к Виллу, как вдруг тяжелая ладонь надавила ему на плечо. Обернувшись, он увидел Эдрика. Встретившись глазами с Робином, тот отрицательно покачал головой.

– Не спешите, лорд Робин!

Погрузившись с головой в документы, воспоминания и размышления, Робин не заметил, когда Эдрик появился у него за спиной. Но, наверное, достаточно давно, чтобы прочитать последний документ, который израненный Рэйф привез в Веардрун вместе с рыцарской цепью графа Альрика и известием о его гибели.

– Почему я должен медлить? – спросил Робин, в упор глядя на Эдрика. – Ты все еще подозреваешь Вилла в соперничестве? Разве ты не понимаешь, чем для него будет официальное признание отца?

– Как раз это я понимаю лучше вас, – спокойно ответил Эдрик, не приняв вызова, явственно читавшегося в глазах Робина. – Вилл глубоко страдает, оттого что не успел помириться с графом Альриком, пока тот был жив. Узнав, что отец, несмотря на ссору, признал его своим сыном, ваш брат не обрадуется, как вы думаете. Он будет раздавлен великодушием графа Альрика, и его страдания усугубятся во сто крат. Ваш брат – человек сильных чувств, пусть он и пытается их скрывать под маской надменности. Он поклялся помочь вам во всем, чтобы вернуть Рочестерам прежнее могущество. Вот и сделайте это, лорд Робин, – вместе с братом вернитесь в Веардрун победителями и уже тогда показывайте Виллу этот пергамент. Оказав вам поддержку и помощь в восстановлении всех прав, Вилл будет гордиться тем, что отец признал его Рочестером. Сейчас это знание только причинит ему боль.

Слушая Эдрика, Робин постепенно понимал его правоту. А еще он удивился, что Эдрик так чувствует Вилла, которого всегда едва терпел.

– Оказывается, в глубине души ты все-таки любишь Вилла и заботишься о нем, – сказал Робин, не спуская с Эдрика внимательного взгляда.

– Не о нем, – отрезал Эдрик. – О его матери. Ей хватило горя, чтобы она еще больше расстроилась из-за терзаний сына. А к вашему брату я отношусь так, как отношусь, – как он того заслуживает.

Минуло лето, за ним осень, и Робин встретил свою первую зиму в Локсли. Прошло девять месяцев с тех дней, когда погиб граф Альрик и пал Веардрун – ровно столько, сколько нужно ребенку, чтобы пройти путь от зачатия до рождения, и Робин действительно словно заново родился. Он полностью освоился с жизнью в селении, друзья Вилла стали его друзьями. Молодежь – и парни, и девушки – давно звали его просто по имени. Примеру молодых последовали и взрослые, хотя иной раз все равно почтительно именовали Робина и графом, и лордом.

Все селение диву давалось, как быстро он перенял навыки тех, кто от рождения жил в деревне и занимался сельским трудом. Легко, едва ли не играючи, он научился пахать, сеять, жать, вязать снопы, обмолачивать, на покосах очень быстро перестал уступать самым умелым косарям, мог доить коров, словно занимался этим всю жизнь. Взяв несколько уроков у Эрика в кузнице, Робин вскоре сам ковал лошадей так, будто с малых лет рос возле наковальни и горна.

Виллу, который родился в Локсли и провел в нем свои первые восемь лет, сельский труд давался тяжелее. Но он не мог позволить себе отстать от младшего брата, в душе восхищаясь тем, как Робин идет по жизни: только вперед, не оглядываясь на прошлое и увлекая за собой старшего брата. Где бы он ни был – в полях, на покосах, на пастбище, – все, кто трудился с ним, забывали об усталости, начинали улыбаться его шуткам. Робина было легко отыскать по громкому общему смеху, работа в его обществе всегда заканчивалась неожиданно, когда сил еще оставалось достаточно, хотя утром казалось, что их едва хватит до вечера.

Эдрик продолжал ратные занятия с братьями и другими учениками каждый день, несмотря ни на погоду, ни на усталость тех, кто брал в руки мечи.

– Истинный воин не ведает усталости, – рычал он, если кто-то ронял меч. – Воин помнит, что если поддастся телесной немощи, то немедленно отдохнет, но уже не на этом свете, а на том!

Робину и Виллу Эдрик уделял больше внимания, чем остальным, неусыпно следя, как они тренируются, и вступая с ними в поединки. К зиме бесконечные ратные занятия дали о себе знать, когда Робин, а следом за ним и Вилл выбили меч из рук наставника.

– Неплохо, – проворчал Эдрик, поднимаясь с земли под приглушенные смешки учеников. – Но только когда каждый из вас одолеет меня не меньше десятка раз, я поверю, что эти победы не были случайностью.

Зима принесла отдых от многих работ, и у молодежи появилось время повеселиться. Большой амбар с хорошо утоптанным земляным полом стал излюбленным местом для вечерних сборов. В нем было достаточно просторно, чтобы танцевать, тепло, чтобы сбросить верхнюю одежду и щегольнуть нарядом, – это достоинство амбара особенно ценили девушки. Кто не кружился в быстром хороводе или в парных танцах, мог просто вести разговоры с друзьями, шептаться с подругой, а свет факелов позволял девушкам заниматься рукоделием, чем они тоже старались блеснуть: кто же возьмет в жены неумеху или бездельницу?

Робин очень нравился девушкам. Он был красив, а его обаяние сражало наповал. Ему стоило лишь улыбнуться и бросить приветливый взгляд на любую из них, чтобы притянуть к себе как магнитом. И они улыбались ему, украдкой бросали застенчивые и призывные взгляды, но Робин ни разу не ответил ни на один такой взгляд. Он охотно танцевал, но ни одну девушку не приглашал на танец дважды за вечер. Познавший женщину, в Веардруне он редко проводил ночь в одиночестве, но то было в Веардруне. В Локсли на него ощутимо давил незримый графский венец, заставляя чувствовать себя ответственным за каждый свой шаг. Не будучи ни в кого влюблен, он не хотел никого увлекать и небезосновательно опасался, что не встретит отказа, если зайдет далеко. Зная, как высоко в селениях ценится девичья невинность, если только девушка не уступит тому, кто и так станет ей мужем, Робин не хотел обижать ни девушек, ни их родителей.

И все же одна ему нравилась больше прочих, та, что была самой красивой девушкой в селении, – Элизабет. Он с удовольствием любовался ею и ловил себя на мысли, что в нее он мог бы влюбиться. Но Робин уже все понял про Элизабет и Вилла, причем брата он понимал лучше, чем Вилл самого себя.

Наступило Рождество. После праздничной мессы все поздравляли друг друга, и Элизабет, как и другие, подошла к Робину пожелать счастливого Рождества.

– Спасибо, Элизабет, – ответил Робин и поцеловал девушку в щеку. С внезапной грустью он улыбнулся и вздохнул: – Если бы ты знала, как мы праздновали Рождество в Веардруне!

Заметив, как опечалились его обычно веселые глаза, Элизабет чутким сердцем угадала, что надо сказать.

– Расскажи, – попросила она.

Они вышли из церкви, медленно пошли по дороге, и Робин рассказывал, погрузившись в счастливые воспоминания. Грусть покинула его взгляд, он улыбался, тихо говорил, а Элизабет внимательно слушала и улыбалась в ответ. Вилл шел поодаль, вместе с матерью, и Барбара с трудом прятала улыбку, видя, как сын пристально наблюдает за братом и подругой. Все они направлялись в дом Вилла, где их ждала праздничная рождественская трапеза, и это сильно успокаивало Вилла, но ничуть не умеряло волнения, которое он старательно скрывал. Ему казалось, что Элизабет слишком увлечена рассказом Робина, и не очень-то нравилось, как Робин поглядывает на девушку. Вилл хорошо помнил по Веардруну, как действуют на женщин подобные взгляды брата. Но вот Робин и Элизабет дошли до ворот, остановились, обернулись, поджидая отставших Вилла и Барбару, и, посмотрев в спокойное лицо Робина, который улыбнулся в ответ, Вилл устыдился своих подозрений.

Братьев ожидал не один праздничный стол, а два. Эдрик, не желая встречаться с Барбарой, в дом Вилла идти отказался и не пустил Тиль. Чтобы не огорчать дочь Эдрика, Робин оставил дома сестру и, отдав должное блюдам, приготовленным Барбарой и Элизабет, братья отправились в дом Робина, чтобы продолжить праздновать Рождество вместе с наставником, девочками и Эллен. По дороге Вилл все-таки не выдержал и спросил:

– О чем ты говорил с Лиз? Она слушала тебя как зачарованная, словно ты рассказывал ей волшебную сказку!

– Отчасти так и есть, – рассмеялся Робин. – Она попросила меня рассказать, как праздновали Рождество в Веардруне. Мне самому показалось сказкой то, как это происходило.

– А я, глядя, как ты смотрел на нее, подумал, что Элизабет просто тебе понравилась! – с тайным облегчением рассмеялся Вилл.

– Правильно подумал, – спокойно ответил Робин. – Она мне нравится. Краше нее в Локсли никого нет. Она очень красивая, изысканная и достойная женщина. Ведь причислить ее к девицам будет неправильно?

Он выразительно посмотрел на брата. Столкнувшись взглядом с Робином, Вилл нахмурился.

– На что ты намекаешь?

Робин рассмеялся и пожал плечами:

– Разве намекаю? По-моему, я говорю прямо. В селении все знают, что Лиз стала твоей подружкой. А теперь скажи мне, что ты не спишь с ней почти каждую ночь!

После недолгого молчания Вилл спросил:

– Ты осуждаешь меня?

Услышав вопрос, Робин слегка поднял брови.

– Осуждаю? Нет, – он покачал головой и задумчиво улыбнулся. – Я понимаю тебя и, наверное, в глубине души испытываю легкую зависть. Как она смотрит на тебя, Вилл! Если бы Элизабет подобным взглядом смотрела на меня, я бы не устоял в первый же день!

Вилл ничего не ответил, и Робин вновь рассмеялся.

– Неужели ты думал, что я посягну на женщину брата? Я сказал Элизабет, что Веардрун придется ей по сердцу, полагая, что ты захочешь взять ее с собой. Я же вижу, как ты к ней привязан!

– Как был бы привязан к любой другой, – хмыкнул Вилл.

– Ну-ну, – по губам Робина скользнула быстрая улыбка, и он сменил тему.

То, что было совершенно очевидным для Робина, но не желал признавать Вилл, для Элизабет оставалось совершенно непонятным. Она любила Вилла с прежней неистовой силой и самоотверженностью, но как к ней относится Вилл, не могла разгадать, как ни пыталась. Иногда ей казалось, что он дорожит ею, иногда – что она почти ничего не значит для него. Жизнь Элизабет не была ни простой, ни безоблачной. Она научилась не слышать шепотки за спиной, и, к счастью, они почти прекратились: все привыкли к тому, что Элизабет принадлежит Виллу, не о чем и судачить. Все, даже мать Элизабет, но не отец.

Проводя с Виллом почти каждую ночь, она по утрам возвращалась домой неизменно с тяжелым сердцем. Безмолвное неодобрение отца давило на нее ежеминутно, пока она находилась в родительском доме. Барбара по-прежнему платила ей за помощь по хозяйству, и мать радовалась этим деньгам, но отец отворачивался, едва увидев монеты, давая понять Элизабет, что даже серебро – не слишком высокая плата за девичью честь. Но Томас ничего не говорил дочери. Если ему начинало изменять самообладание, он просто уходил из дома и находил себе работу во дворе. Летом было проще: отец от зари до зари проводил время в полях и на покосах. Когда хлеб был убран и обмолочен, стало тяжелее. Элизабет постоянно ловила укоризненные и возмущенные взгляды отца, но не могла заставить себя отказаться от Вилла и тихо радовалась отцовскому молчанию. Что бы она стала делать, запрети он ей оставаться на ночь в доме Барбары? Ослушалась и убежала бы к Виллу? А он бы принял ее? В последнем Элизабет не была уверена даже в малости.

Однажды в июле Вилл позвал ее на лесное озеро купаться. Элизабет не умела плавать и побаивалась заходить в воду глубже, чем по грудь. Вилл, будучи прекрасным пловцом, решил исправить это упущение и научить подругу плавать. Элизабет доверчиво вложила ладонь в руку Вилла, когда он повлек ее за собой, посмеиваясь над ее страхом. Он долго и терпеливо возился с Элизабет, подсказывая, как надо двигаться, и поддерживая ее, пока она старательно повторяла урок. Бесконечно уверенная в надежной силе его рук, Элизабет наконец смогла проплыть несколько ярдов почти без помощи Вилла. Благодарная ему и гордая собой, она целовала Вилла, стоя с ним по пояс в теплой, пронизанной солнечным светом воде. Заметив, что Элизабет начала дрожать, озябнув от долгого купания, Вилл подтолкнул ее к берегу. Крикнув ей вслед, что он еще немного поплавает, и приказав Элизабет ждать на берегу, Вилл в несколько широких гребков оказался на середине озера.

Элизабет устроилась на отмели, где вода омывала ее колени с ленивым плеском. Она с нежностью наблюдала за Виллом, пока он плавал и нырял в свое удовольствие, любовалась каждым его движением, даже тем, как он трясет головой и отфыркивается, когда выныривает из воды. Почувствовав себя отдохнувшей и согревшись под жарким летним солнцем, она заскучала и решила попробовать еще раз поплавать, но уже одна, без пригляда Вилла. Вначале Элизабет старалась держаться недалеко от берега, так, чтобы можно было нащупать ногой дно. Вода ласково поддерживала ее и больше не казалась опасной. Забыв о прежней робости перед глубиной, Элизабет отважно устремилась дальше от берега.

Ее самонадеянность не осталась безнаказанной. Элизабет вдруг почувствовала, как тело лизнул, а потом обхватил, будто рукой, холодный поток. Она попыталась встать на ноги и окунулась с головой. Хлебнув воды, Элизабет вынырнула и, сохраняя самообладание, стала грести к берегу, но сильное подводное течение не отпустило ее. Забыв об уроках Вилла, она беспорядочно заколотила руками и ногами, но почти не сдвинулась с места: берег оставался таким же далеким, как был. Ее охватила паника, она закричала, и в рот тут же полилась вода. Элизабет вновь ушла с головой в глубину. Задыхаясь, она билась, уже не понимая, где верх, где низ, как вдруг сильная рука обхватила стан и выдернула ее на поверхность. Хватая ртом воздух, Элизабет не успела понять, что произошло, и попыталась на что-то вскарабкаться. Ее немедленно стиснули так, что у нее перехватило дыхание.

– Лиз, ты утопишь меня! Не шевелись, я тебя вытащу, – раздался над ухом голос Вилла.

Элизабет тихо заплакала, поверив, что спасена, и догадавшись, что пыталась забраться на Вилла.

Он вынес ее на берег и, усадив на траву, закутал в свою рубашку: Элизабет бил крупный озноб. Она вцепилась руками в плечи Вилла и прижалась к нему всем телом. Он крепко обхватил ее, унимая слезы и дрожь, не замечая, как у самого от волнения дрожат руки.

– Глупенькая! – с нежностью прошептал он. – Зачем ты полезла на глубину, едва умея плавать? Я же велел тебе ждать меня на берегу!

– Мне было так страшно! – всхлипнула Элизабет. – Мне казалось, что еще не очень глубоко, а когда я поняла, что ошиблась, думала: все, утону!

Вилл обхватил ладонями ее мокрое от воды и слез лицо, приподнял голову и прикоснулся губами к прыгавшим от озноба и плача губам Элизабет.

– Лиз, навсегда запомни две вещи, – сказал он, глядя в ее широко открытые глаза. – Никогда и ничего не бойся рядом со мной. Это первое. Всегда слушайся меня – это последнее. Только эти две вещи, Лиз, и с тобой все будет хорошо.

Как долго она вспоминала потом эти слова и голос, которым они были сказаны, мягкий проникновенный голос. А еще глаза Вилла в тот момент – золотистые, в обрамлении длинных черных ресниц, слипшихся от воды, ласковую улыбку, притаившуюся на самом донышке его медовых глаз. Пережитый страх быстро забылся, а слова, сказанные Виллом, вспоминались вновь и вновь.

Но ей доводилось видеть у него и другие глаза – холодные, отчужденные, жестко сощуренные. Именно такими глазами он неотрывно смотрел на Элизабет, когда она поведала ему, что отец решил выдать ее замуж.

– За кого? – соизволил кратко спросить Вилл, когда смолкшая Элизабет уже не знала, куда деваться от его пронизывающего взгляда.

Это был единственный раз, когда Томас решил поговорить со старшей дочерью начистоту.

– Вот что, Лиззи, я долго ждал, надеялся, что ты сама образумишься, да вижу, напрасно. Он как был Рочестером, так и остался, поэтому ни о какой женитьбе на тебе и речи быть не может. Да он, наверное, и не ведет с тобой разговоров о свадьбе, а уж ты с ним тем более. Ты бегаешь к нему добрых полгода. Пожалуй, хватит.

Элизабет слушала отца, низко склонив голову. Заметив, что она силится не расплакаться, Томас сжалился над дочерью и ласково погладил ее по голове.

– Ты у меня красивая девочка, самая красивая из дочерей. Не бездельница, мастерица во всех домашних делах. Из тебя выйдет хорошая жена, Лиззи. Надо лишь найти того, кто оценит это, не придравшись к тому, что ты уже не девственница. Собирайся! Поедешь со мной на ярмарку. Мне надо продать зерно, а заодно я присмотрю для тебя подходящего мужа.

– А! – рассмеялся Вилл коротким недобрым смешком, когда Элизабет передала ему разговор с отцом. – Так тебя везут на смотрины, как породистую лошадь на продажу: вдруг кому-то приглянешься! Что ж, нарядись, заплети косы позатейливее, не забудь надеть ожерелье, что я тебе подарил. На кобыл всегда цепляют какие-нибудь украшения, чтобы завлечь покупателя.

Оцепенев от обиды, Элизабет не знала, как ответить, да ей и в голову бы не пришло сказать что-нибудь оскорбительное, что заставило бы Вилла выйти из себя, пусть с помощью гнева, но стереть с его лица холодную усмешку. Она слишком горячо его любила, поэтому молча повернулась и ушла, спряталась на сеновале, где до ночи проплакала, пока Вилл наконец не отыскал ее. Не сказав ни слова утешения, он просто вскинул Элизабет на руки и унес к себе в спальню, а утром она с отцом поехала на ярмарку. Вилл простился с ней коротким небрежным кивком, да и ночью был не слишком разговорчив.

Они приехали, расположились в ряду других продавцов зерна, и первым, кто к ним подошел, был Вилл. Элизабет даже вздрогнула, когда увидела его в шаге от себя, и поморгала глазами, решив, что он ей почудился. Нет, это был именно он. Устремив на Томаса спокойный взгляд, Вилл спросил:

– Много ли покупателей?

Томас посмотрел на него с откровенной досадой, заметив которую, Вилл рассмеялся.

– Ты первый, – ответил Томас и многозначительно добавил: – Но ведь ты ничего не купишь, лорд Уильям.

– Не куплю, так помогу тебе быстрее распродать товар! – уже откровенно ухмыльнулся Вилл. – Как не помочь соседу, если выпал свободный денек?

Томас понял, что его затея провалилась. Вилл ловко перетаскивал мешки с зерном в повозки покупателей, следил, чтобы Томаса не обманули при расчете, но при этом неотрывно, хотя бы краем глаза наблюдал за Элизабет. Стоило какому-нибудь парню или мужчине, привлеченному красотой девушки, обратиться к ней с ласковым словом, как Вилл молчаливой, но грозной тенью возникал рядом с Элизабет, отбивая хмурым взглядом охоту продолжать разговор с девушкой. Она так и простояла рядом с повозкой, которая быстро опустела.

– Смотри, как у нас вдвоем сладилось дело! – весело сказал Вилл отцу Элизабет, не желая замечать его угрюмого лица. – Пора домой!

– Мне нужно кое-что прикупить для хозяйства, – мрачно ответил Томас, не глядя на дочь.

– Нужно так нужно, – покладисто согласился Вилл, крепко взяв Элизабет за руку. – А я провожу твою дочь. Как бы она не потерялась в толпе, пока ты будешь занят покупками.

Томас лишь махнул рукой в его сторону. Вилл усадил Элизабет на коня, вскочил в седло позади нее и, обняв девушку, с задорным свистом пришпорил жеребца. Они долго ехали в молчании, пока над ухом подавленной Элизабет не раздался насмешливый голос Вилла:

– Наряжалась, косу короной на голове уложила, а все оказалось зря! Ни одного жениха, Лиззи! Никому ты не приглянулась. Что же я-то в тебе нашел?

Прикусив губу, она обернулась к нему и обожгла глазами, полными обиды. Вилл вдруг стал очень серьезным, поймал ладонью ее подбородок, не позволив отвернуться, и произнес:

– Запомни наконец: ты моя. Если для того чтобы ты усвоила это, мне понадобится разгромить всю ярмарку, я обещаю тебе так и сделать.

Глядя в его глаза, горевшие золотистым янтарем, Элизабет поверила, что Вилл вполне способен поступить так, как пообещал. Но что означали его слова? Что он любит ее или в нем говорил собственник, не желавший расставаться с вещью, которую считал своей?

Все пошло по-прежнему. В очередной раз выйдя из себя, Томас собрался идти к Робину и просить, чтобы тот заставил брата отказаться от Элизабет. Но и старшая дочь, и жена упали ему в ноги. Элизабет плакала при мысли, что Вилл так и сделает, подчинившись брату, а Сьюзен умоляла мужа не позорить еще больше имя дочери. Томас выбранил обеих и отступился.

И все же Элизабет подмечала, что отношение к ней Вилла изменилось, и эти перемены ей не понравились. Элизабет показалось, что Вилл стал относиться к ней с едва ощутимым, но все-таки равнодушием. Когда она говорила ему, что ей нужно вернуться на ночь к себе домой, он отпускал ее, пожимая плечами с видимым безразличием, и не спрашивал о причинах. Если она оставалась, принимал это как само собой разумеющееся, не выказывая особенной радости. Элизабет даже подумала, не завладела ли его сердцем другая девушка, но нет, он ни на кого не смотрел особенно приветливым взглядом.

Вот и холодным февральским вечером, когда молодежь Локсли, как всегда, собралась повеселиться в амбаре, Элизабет грустила над вышиванием. Громко звучала музыка, пары кружились в веселом танце, и ей тоже хотелось, чтобы Вилл пригласил ее потанцевать. Но он, как пришел, был занят разговором с Робином и Джоном и не обращал на нее ни малейшего внимания.

Джон то и дело поглядывал в сторону Элизабет, и ему очень не нравилась печаль на ее лице. Джон всегда хотел, чтобы все вокруг него были веселы и счастливы, а Элизабет слишком явно не выглядела счастливой. Не выдержав, Джон подошел к ней и сел рядом.

– Что с тобой, Лиззи? Я смотрю на тебя весь вечер, и от выражения твоего лица у меня сводит скулы, словно я рябины наелся! О чем ты грустишь?

Элизабет привыкла держать при себе свои печали, но Джон у всех вызывал доверие и сейчас смотрел на нее таким добродушным взглядом, что она не выдержала и излила ему свои сомнения. Выслушав ее, Джон недоумевающе нахмурился.

– Ты думаешь, что разонравилась Виллу? Ты это всерьез, Лиззи?!

– Я просто вижу, что он охладел ко мне, – тихо сказала Элизабет.

Джон минуту подумал над тем, что услышал, весело хмыкнул и пятерней взлохматил белокурую шевелюру.

– Вот что мы сделаем, – решительно сказал он. – Сейчас тебя пригласят на танец.

Поймав быстрый взгляд Элизабет, он покровительственно улыбнулся.

– С разрешения Вилла, разумеется. Так вот, пригласят, а ты не отказывайся, иди и танцуй. И в точности делай то, что тебе будут говорить. Поняла?

– Все, кроме одного, – сердито отозвалась Элизабет. – Кто меня пригласит?

Она и просидела в одиночестве весь вечер, потому что ее никто не решался пригласить в присутствии Вилла. Впрочем, если бы его не было, Элизабет не сомневалась: все равно никто из парней и близко не подошел бы к ней из опасения, что Виллу так или иначе обо всем станет известно, а иметь с ним дело никто бы не отважился.

– Я и сам пока не знаю, – беззаботно ответил Джон. – Но сейчас все уладим!

Окинув быстрым взглядом амбар, Джон выбрал Алана и, подойдя к нему, горячо зашептал что-то ему на ухо. Алан стрельнул взглядом в сторону Элизабет, опасливо покосился на Вилла и помотал головой. Но Джон продолжал убеждать его с прежним жаром и для пущей убедительности положил Алану на плечо тяжелую руку. Наконец Алан заулыбался озорной и хитрой улыбкой и кивнул. Тот снял с его плеча руку и подтолкнул Алана к Виллу.

– Вилл, – услышала Элизабет, – ты разрешишь пригласить Лиззи пройти со мной круг в хороводе?

Вилл, стоявший спиной к Элизабет, повернул голову, бросил на нее невыразительный и совершенно бесстрастный взгляд, после чего безразлично пожал плечами.

– Ты же не меня приглашаешь, Ирландец, а Элизабет. У нее и спрашивай.

Алан в один миг подлетел к Элизабет и подал ей руку. Отложив вышивание, она поднялась и пошла с ним туда, где кружился веселый хоровод. Алан обнял ее стан, и они присоединились к танцующим.

– Лиззи, что ты как деревянная? Шевелись поживее! – понизив голос, сердито сказал Алан. – Я сейчас стану нашептывать тебе, а ты смейся как можно звонче.

– Что нашептывать? – не поняла Элизабет.

– Что в голову придет. Смейся, даже если я буду молоть чепуху. Джон ведь сказал тебе, что делать, вот и делай, – ответил Алан и, бросив взгляд в спину Вилла, хмыкнул и покрутил головой: – Ох, как бы мне за эти проделки не получить на орехи от Вилла! Остается уповать, что Джон знает, что затеял!

Алан закружил Элизабет в хороводе, и она, как и было велено, звонко смеялась над всем, что он шептал ей на ухо. А Алан действительно болтал все, что приходило в голову, даже о том, как прошел окот у овец. Элизабет краешком глаза поглядывала в сторону Вилла, но тот с головой ушел в разговор с Робином, который, в отличие от брата, посматривал на Алана с Элизабет и улыбался краешком рта. Задетая откровенным равнодушием Вилла, Элизабет начала смеяться сама, а если Алан в танце подбрасывал ее так, что подол закручивался вокруг лодыжек, даже взвизгивала в притворном испуге.

Когда музыканты умолкли, Алан галантно поцеловал руку запыхавшейся и раскрасневшейся Элизабет и сказал на весь амбар:

– Лиззи, ты прекрасно танцуешь! Подари мне еще один круг хоровода.

Элизабет не успела ответить, как Вилл вдруг протянул назад руку и безошибочно поймал ее за запястье, не спутав ни с кем. Притянув девушку к себе, он бросил на нее уже не бесстрастный, а очень рассерженный взгляд и обворожительно улыбнулся Алану.

– Элизабет устала, Алан. Она больше не хочет танцевать.

– И ничуть я не устала! – неожиданно для себя самой взбунтовалась Элизабет.

Пальцы Вилла тут же стиснули ее запястье так, что она невольно ойкнула.

– Конечно, ты устала. Вон как раскраснелась. Давай-ка я накину на тебя плащ, чтобы тебя невзначай не прохватило сквозняком, и провожу домой.

– Почему я должна идти домой? Еще рано! – продолжала бунтовать Элизабет.

Вилл набросил на нее плащ и, взяв его края, притянул за них Элизабет к своему лицу.

– Потому что уже поздно, – сказал он, впившись гневными глазами в ее не менее сердитые глаза. – Стемнело, и в такой час уважающие себя девушки должны быть дома. А чтобы в темноте с тобой ничего не случилось, я тебя провожу.

Кивком простившись с Робином, Вилл вышел из амбара и почти выволок Элизабет за собой. Проводив их взглядом, Робин обернулся к Алану и, продолжая посмеиваться, спросил:

– Страх потерял, Алан? Или надеешься на давнюю дружбу?

– Ничего, – буркнул Алан, – может быть, обойдется.

Крепко держа Элизабет за руку, Вилл быстро шел через луг, так что она едва успевала за его стремительной поступью. Оба молчали: Вилл гневно, а Элизабет растерянно. Дойдя до окраины луга, Вилл резко остановился, обернулся к Элизабет и отпустил ее руку.

– А теперь объяснись, Лиззи! – потребовал он, складывая руки на груди, и в этом жесте было столько угрозы, что Элизабет невольно отступила на шаг, но постаралась не показать Виллу свой страх.

Высоко вскинув голову, она осведомилась:

– В чем я должна объясняться?

– Почему ты пошла танцевать с Аланом? Рыжий ирландец стал милее меня?

– Но ты же сам разрешил…

– Я ничего не разрешал, – оборвал ее на полуслове Вилл и гневно сверкнул глазами. – Я предложил ему спросить тебя и был уверен, что ты откажешься, но ты согласилась. Мало того, ты смеялась над каждым его словом, позволяла кружить тебя так, что всем были видны твои ноги чуть ли не до колен, да еще и визжала от восторга!

Пока он перечислял ее прегрешения, Элизабет смотрела на Вилла с откровенным изумлением. Надо же! Все время стоял к ней спиной, а ничего не упустил, словно у него на затылке еще одна пара глаз. В душе проклиная Джона за его затею и себя за то, что поддалась на его уговоры, Элизабет тоже почувствовала гнев.

– А кто мешал тебе хотя бы один раз пригласить меня потанцевать? Ты за весь вечер ни разу не взглянул в мою сторону и теперь в чем-то обвиняешь меня? В чем?

Вилл смерил ее с головы до ног ледяным взглядом и ответил:

– В том, что ты вела себя сегодня как девка.

Услышав оскорбительное слово, Элизабет вдруг овладела собой. Глядя Виллу в глаза, она усмехнулась и спокойно сказала:

– Так я и есть девка. Твоя девка, Вилл. Меня так и называют в селении: Элизабет – девка Вилла Рочестера. Я уже привыкла. Но я никогда не думала, что услышу это слово от тебя, что ты – ты! – назовешь меня так!

Высказав ему это в лицо, Элизабет внезапно растеряла всю силу духа. Ее плечи содрогнулись от рыданий, и, порывисто закрыв ладонями лицо, по которому побежали слезы, она не глядя, наугад побежала прочь. Все равно куда, лишь бы подальше от него. Не пройдя и нескольких шагов, она уткнулась лбом в неожиданную преграду и, отняв ладони от лица, увидела перед собой Вилла. Как он оказался на ее пути, если она убегала от него? Она даже не услышала его шагов, когда он опередил ее и заступил дорогу.

Вилл сжал ладонями мокрые от слез щеки Элизабет и, посмотрев ей в глаза, усмехнулся.

– Значит, говоришь, ты моя? Тогда куда ты побежала? Скажи еще, что думала, будто сумеешь от меня убежать!

Одним сильным движением он вскинул Элизабет на руки и пошел размеренным шагом в сторону своего дома. Элизабет попыталась вырваться, но его руки сдавили ее так, что она едва смогла дышать.

– Если ты еще раз дернешься, я споткнусь и мы упадем, – услышала она ровный голос Вилла. – Но даже так я все равно не отпущу тебя. Поэтому веди себя смирно!

Она послушалась и угрюмо молчала, пока он нес ее к дому, а потом вверх по лестнице в свою комнату, где уронил ее на кровать, словно мешок с зерном. Сев рядом, Вилл принялся снимать сапоги. Элизабет, чей гнев еще не угас, вскочила с кровати. Вилл только повел глазами в ее сторону, и она замерла.

– Куда ты собралась? – поинтересовался он.

– Домой! – сердито ответила Элизабет.

Он встал перед ней в полный рост и шагнул, заставив отступить обратно к кровати.

– Раздевайся и ложись, – приказал он и, видя, что она медлит, улыбнулся недоброй улыбкой. – Иначе я порву на тебе платье, и утром тебе придется идти по селению голой.

Прочитав в его глазах, что еще миг – и он исполнит угрозу, Элизабет медленно сняла одежду и легла. Не раздеваясь, Вилл встал на колени между ее ног и резким движением расстегнул пряжку ремня. В нем не было ни капли нежности. Напротив, он вел себя грубо, как никогда прежде. Элизабет, вздрогнув, закрыла глаза, но тут же открыла, услышав гневный шепот:

– Нет, смотри на меня! Смотри, чтобы знать, кто вправе так с тобой обходиться, с кем единственным ты можешь делить постель!

Она посмотрела на него и смирилась, окончательно утратив способность сопротивляться ему. Ее руки потянулись, ухватили его рубашку, чтобы снять, и Вилл, на миг оставив Элизабет, скинул с себя одежду и вернулся к ней. На этот раз он стал нежным и бережным, словно вознаграждал Элизабет за покорность, осыпая ее лицо крохотными поцелуями. Она нашла губами его губы, и он вдруг почувствовал, как ее тело отзывается ему – иначе, не так, как обычно. Подхватив ее рукой, он помог ей попасть в такт его движениям, а дальше их тела сплелись в пылком натиске. Впервые Элизабет не только уступала ему, но и требовала взамен его самого. Внутри нее росло томление, сменившееся напряжением, и когда оно стало невыносимым, она простонала:

– Вилл, пожалуйста! Я больше не могу!

– Сейчас, милая, – отвечал Вилл бессвязным шепотом, каждой своей частицей впитывая дрожь Элизабет. – Сейчас!

Отбросив осторожность, он стал резким, порывистым, и она забилась под ним, как птица, попавшая в силки, обвила его стан ногами, крепко сжала рукой запястье. Ее накрыло волной неведанного прежде чувственного наслаждения, и она застонала, выгнулась, прижалась к нему что было сил, а потом ослабела и, обессиленная, опала ему на руки.

– Вилл, – почти беззвучно прошептала она, но ее едва слышного голоса оказалось достаточно, чтобы и он содрогнулся и не смог сдержать стона, взлетев на вершину блаженства, сила которого поразила его.

– Лиз, сердце мое! – шептал он, лихорадочно целуя ее в висок и крепко прижимая к себе. – Как хорошо с тобой, милая!

Потом он обмяк, придавил ее тяжестью своего тела, и каждый из них слышал только быстрый стук сердца в груди другого.

Еще не придя в себя окончательно, Вилл приподнялся на локте и заглянул в лицо Элизабет. Ее глаза были закрыты, длинные ресницы едва заметно подрагивали, из полуоткрытых губ вылетало неровное дыхание. Ее лицо, нежное и чуть утомленное, показалось ему прекраснее самого красивого в мире цветка. Он вдруг отчетливо осознал, что она действительно его женщина. Нежная, любящая, преданная, в которой он всегда почерпнет поддержку, если его силы ослабнут. Женщина, которая никогда не предаст его.

Не сводя с нее глаз, Вилл очень нежным движением отвел светлую прядь от ее лица, и Элизабет открыла глаза – сияющие, полные любви, затягивающие в свою глубь.

– Надо же, какая ты у меня! – одними губами сказал Вилл.

Она улыбнулась.

– Какая?

– Замечательная! – выдохнул он со всем жаром своего сердца. – Самая замечательная на свете!

– Ты тоже самый замечательный, – прошептала она и, прерывисто вздохнув, прижалась губами к его руке. – Вилл, я и не знала, что может быть так чудесно!

Ее признание вызвало в нем гордость, и он слегка покровительственным тоном укорил:

– А ты едва не променяла меня на Алана!

Ее глаза сверкнули, она мгновенно накрыла ладонью его губы и тихо воскликнула:

– Вилл!

Как всегда, ей удалось вложить в его имя все, что она хотела сказать ему: упрек в необоснованной ревности, просьбу больше не ссориться и любовь, бесконечную любовь к нему. Вилл молча, с раскаянием поцеловал ее ладонь, а потом приник к теплым нежным губам. Она пылко ответила на поцелуй, и этот поцелуй перешел в новый. Их закружило страстное молодое горение, в котором они становились единой плотью, щедро одаряя друг друга. Элизабет преобразилась, утратила робость и ту уступчивость, что была обычным проявлением покорности. Она горячо ласкала Вилла, вспоминая, как это делает он, и сама с готовностью отдавалась его самым смелым ласкам, жарко отвечая на его пыл. Он несколько раз заставил ее стонать от восторга, и сам окунался в восторг, который прежде не изведал в близости ни с одной женщиной. Они так и уснули в тесном слиянии тел, когда на небе зажглась полоска зари.

Не увидев сына за столом в обычный для завтрака час, Барбара поднялась в комнату Вилла. С удивлением она обнаружила, что он еще спит, и с куда большим удивлением заметила с ним рядом Элизабет, зная, что девушка всегда покидает дом с рассветом, торопясь вернуться домой, до того как проснутся родители. Стараясь не потревожить их даже дыханием, Барбара смотрела, как они спят, обнимая друг друга, под покрывалом угадывались очертания двух пар сплетенных ног. Элизабет вдруг пошевелилась и, не открывая глаз, прошептала:

– Наверное, уже пора вставать?

Вилл, тоже не открывая глаз, крепче обнял ее и примял щекой светлые волосы Элизабет, рассыпанные по подушке.

– Рано, – еле слышно прошептал он в ответ. – Поспим немного – мы от силы час как уснули. Я сам тебя разбужу. Знаешь как?

– Как? – улыбнулась сквозь сон Элизабет и, повозившись, устроилась поудобнее в объятиях Вилла, прижавшись к его груди, как котенок.

– Узнаешь! – с улыбкой пообещал Вилл и поцеловал ее в кончик носа.

Они снова затихли, и Барбара, ступая на цыпочках, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь и постаравшись, чтобы та не заскрипела. Спускаясь по лестнице, она вдруг заметила, что улыбается, сама не понимая чему, но тут же поняла и тихо рассмеялась: ее гордый упрямый сын полюбил. Вилл любит Элизабет, и Барбара была рада этому. Все изменилось, теперь он может спокойно жениться на той, кого выберет его сердце, а оно избрало Элизабет, и это к счастью самого Вилла. Барбара всем сердцем любила Элизабет и знала, как сильно та любит Вилла. И Вилл ее любит. Если все складывается так удачно, так стоит ли гневить судьбу и ждать лучшего?

Дождавшись, пока Элизабет легкой тенью спустится по лестнице и выйдет из дома, Барбара поднялась к Виллу. Сын, уже одетый, был занят бритьем. Увидев Барбару, он отвел бритву от лица и улыбнулся.

– Доброе утро, матушка!

– Утро? Скорее, доброго дня тебе, Вилл. В церкви отбили полдень!

– Правда? – Вилл беспечно рассмеялся. – Да, мы сегодня заспались!

Пребывая в отличном расположении духа, он продолжил бриться, а Барбара принялась застилать кровать, поглядывая на сына. Он заметил в зеркале ее взгляды и обернулся.

– Что, матушка?

Не ответив, Барбара аккуратно расправила складки на покрывале и, решившись, посмотрела сыну прямо в глаза.

– Вилл, почему бы тебе не жениться на Элизабет?

Он на миг замер от удивления. Убедившись, что мать совершенно серьезна, Вилл перестал улыбаться, быстро покончил с бритьем и умыванием и, промокая лицо полотенцем, глухо спросил:

– Зачем? Что изменится? Лиз помогает тебе по дому большую часть дня, а ночи проводит со мной. Что даст венчание?

– Тебе – добрую жену, а Элизабет – право ходить с гордо поднятой головой и больше не слышать пересуды за своей спиной, – убежденно ответила Барбара.

Вилл пренебрежительно махнул рукой.

– У нее достаточно силы духа, чтобы не слушать, что о нас с ней сплетничают.

– Может быть, эти сплетни еще и радость ей доставляют? – в сердцах спросила Барбара.

Вилл сердито отшвырнул полотенце, и от его благодушного настроения не осталось и следа.

– Матушка, чего ты от меня добиваешься? – спросил он, гневно стиснув зубы.

– Чтобы ты прозрел, упрямец! Ты любишь ее. Признай это и сделай Элизабет своей законной женой.

Вилл выпрямился, высоко поднял голову и напряженно замер, глядя мимо матери.

– Нет, – очень жестко сказал он. – Да, она мне нравится, и кроме Элизабет мне не нужны другие, но я не люблю ее.

Барбара посмотрела на него с отчаянием.

– Тогда отпусти ее, – вдруг предложила она. – Пусть Элизабет выйдет замуж, станет честной женщиной, обзаведется семьей.

Вилл с нескрываемым гневом сверкнул глазами.

– Нет. Элизабет – моя, и я никому не отдам ее. Я убью любого, кто посмеет посягнуть на нее!

– И так нет, и этак нет, – покачала головой Барбара. – Вилл, ты сам понимаешь, чего хочешь?

– Да, матушка, я прекрасно себя понимаю.

– А я в этом далеко не уверена! – бросила Барбара, всерьез рассердившись на сына.

Вилл глубоко вздохнул, поймал ее руки и поочередно поцеловал ладони.

– Матушка, у меня есть долг. Перед покойным отцом, перед братом, – спокойно, но очень твердо сказал он. – Пока я не исполню принятые перед ними обязательства, я не имею права связывать себя семьей, тем более забивать себе голову романтической чепухой вроде любви, о которой вы, женщины, готовы болтать с утра до ночи. Поэтому я не женюсь на Элизабет, не люблю ее так, как ты понимаешь любовь, но и не расстанусь с ней. Это все, что я могу тебе объяснить.

Глядя в его ясные глаза, Барбара еле слышно вздохнула. Бесполезно. Гранит, который ничем не пробить!

А Элизабет, вернувшись домой, сияла таким счастьем, что даже Томас не решился досаждать дочери обычными упреками. Занимаясь домашними делами, она весь день улыбалась так, словно ей была доверена тайна, сокрытая от других. Элизабет еще не знала, что тайна действительно существует, и отныне она стала ее хранительницей, сама о том не подозревая.

Глава седьмая

Погожим днем в начале июня Эллен затеяла в доме большую уборку и стирку, пользуясь тем, что Робин с рассвета ушел на дальний покос, а Эдрик и Вульфгар повели лошадей в кузницу, чтобы расчистить копыта и перековать. Работы было много, и Эллен позвала себе в помощь Элизабет. Не покладая рук, они трудились всю первую половину дня, закончив с делами к обеду. С улицы прибежали Клэренс и Тиль, наперебой жалуясь, что проголодались.

– Тихо, мои птенчики! – смеялась Эллен, умывая девочек и усаживая за стол. – Сейчас я вас накормлю. Лиз, а ты что стоишь?

Она разложила по глубоким мискам рагу из мяса с тушеными овощами, и обе девочки жадно набросились на еду, словно их не кормили неделю. Эллен, уставшая, но довольная – каждый уголок дома сверкал чистотой, с удовольствием поглощала рагу, пока не заметила, что Элизабет не притронулась к еде, вяло помешивая ложкой ароматное варево.

– Ты чего жеманничаешь? – спросила она, с удивлением посмотрев на подругу.

Элизабет, не ответив, вдруг резко побледнела, выронила ложку и, зажав ладонью рот, опрометью бросилась за дверь. Клэренс и Тиль оторвались от мисок и округленными глазами посмотрели ей вслед.

– Что случилось с Лиз, Нелли?

Эллен, тоже не сводя глаз с двери, отложила ложку, поднялась из-за стола и медленно вытерла руки о фартук.

– Вот что, девочки, ведите себя тихо, не озорничайте. Я скоро вернусь. Лиззи нездоровится.

Она вышла за дверь, огляделась по сторонам и увидела Элизабет. Та стояла, согнувшись над выгребной ямой и крепко обхватив себя руками, словно боялась упасть. Эллен глубоко вздохнула и направилась к ней. Элизабет обернулась, посмотрела на подругу тусклым невыразительным взглядом, подошла к дождевой бочке и стала плескать воду в лицо.

– Давай-ка посидим, – ласково предложила Эллен, обняв ее за плечи.

Они сели на траву и долго молчали. Элизабет склонила голову на плечо Эллен и обреченно закрыла глаза.

– Я ведь учила тебя, что надо делать, чтобы избежать этого, – тихо сказала Эллен.

– Я делала все, как ты говорила, – еще тише ответила Элизабет.

– Да, не всегда помогает, – тяжело вздохнула Эллен. – Ну и что теперь?

По бледным губам Элизабет пробежала слабая усмешка.

– Теперь отец выгонит меня из дома и проклянет. Он мне сразу это пообещал, еще когда все только началось.

Эллен ободряюще сжала плечи Элизабет и крепче прижала ее к себе.

– Конечно, не выгонит, Лиззи. Мало ли что он говорил! Ты ведь его любимая дочь.

– Я и сама не останусь, – покачала головой Элизабет. – Не вынесу позора, и родителям стыда не хочу.

– И куда же ты пойдешь? – с горечью усмехнулась Эллен.

Элизабет высвободилась из ее объятий и неопределенно пожала плечами.

– В город или в замок какого-нибудь лорда. Наймусь в служанки.

– В служанки! – рассмеялась Эллен. – Да кто же тебя возьмет? Даже если тебе повезет, как только твое положение станет заметным, тебя тут же прогонят.

Элизабет ничего не ответила. Посмотрев на ее грустное лицо, Эллен совсем тихо спросила:

– А Вилл? Он знает?

Элизабет вздрогнула и замерла. Повернув голову к Эллен, она посмотрела на подругу расширившимися глазами.

– Почему? – намеренно спокойным тоном поинтересовалась Эллен. – Полагаю, он вправе знать.

– Нет. Нет! – с отчаянием затрясла головой Элизабет. – Я никогда не скажу ему!

– Глупости, Лиз, – немного сердито ответила Эллен. – Ты обязана рассказать Виллу. Ведь не только свою судьбу решаешь.

– Нел, я просто не переживу, если он бросит меня. Лучше уйти самой, – очень спокойно сказала Элизабет, глядя перед собой невидящими глазами.

Эллен начала сердиться всерьез и тряхнула подругу за плечи.

– Удачное время ты нашла для гордости! Нет, Лиз, ты сегодня же во всем признаешься Виллу, и я уверена: он не оставит тебя в беде одну.

– Уверена! – усмехнулась Элизабет. – Тебе легко быть уверенной, Нелли. Ты же совсем не знаешь Вилла, и не тебе разговаривать с ним.

– Это ты в нем заблуждаешься, равно как и он в себе, – теряя терпение из-за упрямства Элизабет, в сердцах возразила Эллен и пригрозила: – Если не скажешь ему сама, за тебя это сделаю я. Выбирай.

Элизабет низко склонила голову на сомкнутые руки. Эллен настойчивыми глазами буравила ее светловолосый затылок, пока не услышала легкий вздох и печальный голос:

– Нет уж. Лучше я сама. Ох, Нелли, я представить не могу, что он мне скажет!

Элизабет расплакалась, и Эллен опять обняла ее и прижала к груди, словно маленькую девочку, которую жестоко обидели.

– Лиззи, у Вилла доброе сердце. Он не оставит тебя, поверь мне!

Элизабет в ответ подняла голову, посмотрела на Эллен блестевшими от слез глазами и покривила губы в печальной недоверчивой улыбке.

– Хорошо! – выдохнула Эллен. – Если все обернется так, как ты ожидаешь, то есть совсем плохо – Вилл от тебя отвернется, а отец прогонит из дома, перебирайся жить в мой дом. Как-нибудь справимся. Во всяком случае, без крыши над головой и куска хлеба ты не останешься.

Элизабет бросила на Эллен взгляд, полный благодарности, и улыбнулась уже не так печально.

– Спасибо тебе, Нелли!

– Я всегда помогу тебе, Лиз, – улыбнулась в ответ Эллен. – Мы же подруги.

– Тогда выполни мою просьбу.

– Любую, Лиззи. Говори, что мне надо сделать?

– Сходи к Виллу и скажи, что я буду ждать его за селением, на окраине большого луга. Он знает где.

Эллен кивнула.

– Хорошо. Только почему ты не хочешь разговаривать с Виллом у него дома?

– Боюсь, – призналась Элизабет.

– Чего? – от души рассмеялась Эллен.

– Сама не знаю. Того, что не найду в себе сил сказать ему правду, уговорю себя отложить разговор.

– Ладно, я сделаю так, как ты просишь, – сказала Эллен и требовательно посмотрела на подругу. – Только пообещай мне, что не оробеешь в последнюю минуту, встретишься с Виллом и все ему расскажешь без утайки.

Элизабет рассмеялась и кивнула.

– Обещаю, Нелли.

Когда Робин вернулся с покоса, Эллен поняла, что Вилл тоже дома. Подав Робину обед, она поспешила к Виллу.

– Что за блажь? – удивился тот, выслушав Эллен. – Почему она послала тебя условиться о встрече со мной и зачем ей понадобилось встречаться именно там?

– Вилл, я ничего не знаю, – поспешно ответила Эллен. – Мое дело – сказать тебе то, что я сказала, а ты уже сам разбирайся, почему и зачем.

– Хорошо, – ответил Вилл, пожимая плечами. – Вечно вы, женщины, что-то придумаете!

– Ох, Вилл, ты даже представить себе не можешь, какие мы затейницы! – подтвердила Эллен.

В назначенный час Вилл пришел в условленное место и, не найдя Элизабет, сел на пригорок и стал ждать. У него начало иссякать терпение, когда Элизабет наконец показалась. Всмотревшись в нее, Вилл приподнял бровь. Элизабет шла как во сне, медленно и словно на ощупь. Она едва не прошла мимо, если бы Вилл не поймал ее за подол платья.

– Лиз, что случилось? – всерьез встревожился он, когда она повернула к нему голову и посмотрела невидящими глазами. – Ты просто сама не своя. Да еще и Эллен ко мне подослала! Если хотела увидеть меня, почему не пришла сама? Для чего позвала сюда?

Взгляд Элизабет прояснился, она улыбнулась Виллу тенью обычной улыбки и опустилась на траву рядом с ним. Чувствуя, что начинает дрожать от волнения, Элизабет крепко обхватила руками колени и сказала:

– Мне надо поговорить с тобой, а у тебя дома это было бы невозможно.

– Почему?

– Пока я собиралась бы с мыслями, ты успел бы уложить меня в постель, и разговора бы не получилось.

– Так я и здесь могу уложить тебя, – расхохотался Вилл. – Прямо сейчас, спиной на траву. Хочешь убедиться?

– Нет, – одними губами сказала Элизабет.

– Да что с тобой? – опять встревожился Вилл и потребовал: – Давай, говори уже свой секрет! А то скоро роса упадет, мы промокнем.

Ухватив пальцами ее подбородок, он заставил Элизабет повернуть к нему голову и вопросительно посмотрел ей в глаза. Она собралась с силами и еле слышно прошептала:

– Я беременна.

Вилл долго смотрел на нее, словно смысл того, что она сказала, не дошел до него. Потом его глаза потемнели, прищурились, и он спросил:

– Когда должен родиться ребенок?

– В конце октября, – ответила Элизабет. – Я думаю, мы зачали его той ночью, когда ты сердился на меня из-за Алана.

Вилл медленно отнял ладонь от лица Элизабет и, отвернувшись, посмотрел куда-то вдаль. Он долго молчал. Элизабет, совершенно убитая, крепче обхватила себя, чтобы скрыть от него все-таки пробивший ее озноб.

– И ты ничего не замечала четыре месяца? – наконец заговорил Вилл.

– Я давно поняла, что со мной не все ладно, – вздохнула Элизабет, – и, конечно, догадалась, в чем дело, но боялась признаться тебе.

Он не стал спрашивать, чего она боялась, и внимательно посмотрел на Элизабет:

– О чем же ты думала все это время, пока молчала, и что собиралась делать?

Она хотела сказать, что не станет ему в тягость, что Эллен предложила перебраться в ее дом, где она и ребенок смогут как-то прожить. Но вместо всех заранее приготовленных ответов смогла сказать только одно:

– Я поступлю так, как ты решишь, Вилл.

Заметив едва уловимую усмешку, пробежавшую по его губам, Элизабет похолодела от страха. Ей пришла в голову мысль, что он может потребовать то, на что она не согласится ни при каких условиях. Прижав к животу ладони извечным жестом матери, защищающей будущего ребенка, она, не сводя с Вилла глаз, покачала головой.

– Травить его я не стану, даже не думай об этом! Ведь он уже живой, – помедлив, она почти беззвучно добавила: – И он твой.

Выслушав ее, Вилл глубоко вздохнул.

– Какая же ты глупышка, Лиз! Как ты могла подумать, что я заставлю тебя пойти на такое? От этого ведь и умирают. Иди-ка сюда, ко мне!

Она не шевельнулась, по-прежнему не сводя с него широко раскрытых, полных отчаянной решимости глаз, и тогда он сам обнял ее и сильным движением пересадил с травы себе на колени. Обнимая Элизабет, Вилл испытал неведанное до сих пор чувство: в его руках была не просто она, а ее жизнь, даже две жизни. Он вдруг с предельной ясностью осознал, что только от его слов, которых сейчас ждет и боится услышать Элизабет, будет зависеть, как сложатся эти жизни – благополучно или крайне несчастливо. Время юношеской беспечности миновало, и вопрос, от которого он прежде небрежно отмахивался, превратился в едва ли не самый главный и требовал разрешения. Вилл глубоко вздохнул, и в его глазах отразилась готовность пойти навстречу судьбе и исполнить свой долг.

– Ничего не бойся, Лиз, – услышала Элизабет его спокойный уверенный голос, – я не оставлю тебя. Мы обвенчаемся.

Когда она услышала то, на что не смела даже надеяться, силы окончательно покинули ее, и она взахлеб разрыдалась, уткнувшись лицом Виллу в грудь.

– Что ты, милая?! – испуганно воскликнул Вилл. – Немедленно перестань! Тебе теперь нельзя плакать.

Она закивала, унимая слезы, и крепко прижалась к груди Вилла, сцепив руки вокруг его стана. До разговора с ним ее охватывало отчаяние – сейчас же, когда будущее озарилось ярким светом, Элизабет была переполнена счастьем. Она подумала, что если все разрешилось так замечательно, то, может быть, ей повезет и в другом: она наконец услышит от него долгожданные, заветные слова. Элизабет очень надеялась, что Вилл любит ее, но ведь он никогда не говорил ей о своих чувствах. И она еле слышно спросила:

– Почему ты решил жениться на мне?

Руки Вилла сильнее сжали Элизабет в объятиях, а сам он потерся щекой о ее голову и вздохнул с бесконечной печалью.

– Потому что я не желаю своему ребенку такую же чашу обид и унижений, которую довелось испить мне. Не хочу, чтобы он, слыша за спиной слово «ублюдок», так же скрежетал зубами, как я, не зная, что ответить. Даже в Веардруне, где меня величали лордом, все равно вились такие же шепотки. В детстве я бил сверстников, дразнивших меня этим словом, в Веардруне Робин пускал в ход кулаки, если слышал его. Нет, Лиз, познав такую судьбу, никому ее не пожелаешь, и меньше всего – собственному ребенку!

Элизабет незаметно для Вилла вздохнула с грустью и разочарованием. С другой стороны, могла ли она получить все и сразу? Он женится на ней! Разве этого мало, чтобы вздохами искушать судьбу?

– Пойдем домой, милая, – сказал Вилл. – Роса, ты можешь простудиться, а тебе надо беречь себя.

Держась за руки, они пошли обратно в селение, и, проходя мимо своего дома, Элизабет невольно замедлила шаг. Заметив это, Вилл крепче сжал ее руку и рассмеялся.

– Незачем, Лиззи! Твои родители уже привыкли, что ты каждую ночь проводишь со мной. Завтра утром пойдем к ним вместе.

Они пришли в дом Вилла, поднялись по лестнице в его спальню и разделись с такой привычностью, словно давно побывали в церкви и обменялись брачными обетами. Когда Элизабет легла в постель, Вилл окинул ее долгим пристальным взглядом и улыбнулся.

– Я, наверное, ослеп! У тебя живот распух и округлился, а я вчера ничего не заметил!

Он лег возле нее, обнял и закрыл глаза. Элизабет подумала, что Вилл уснул, как вдруг он беспокойно поворочался, перевернулся на бок и посмотрел на нее непривычным, едва ли не жалобным взглядом.

– Лиз, мне, наверное, теперь не стоит трогать тебя, но я ничего не могу с собой поделать. Я очень хочу тебя!

Элизабет даже рассмеялась: настолько необычным был просительный тон для всегда властного и уверенного в себе Вилла.

– Вилл, любимый, ты стал просить то, что столько времени брал без спроса? – глядя в его золотистые, янтарные глаза, Элизабет нежно провела ладонью по щеке Вилла и тихо сказала: – Пожалуйста, милый! Я тоже очень хочу тебя.

Услышав ее признание, Вилл рывком привлек к себе Элизабет, закрыв ей рот страстным поцелуем, но, тут же опомнившись, осадил себя и стал очень бережен, так бережен, каким не был и в первую ночь. Он искупал ее в своей нежности и, засыпая, положил ладонь ей на живот, словно защищал и Элизабет, и ребенка от неведомой опасности.

– Надо же! – прошептал он, обняв ее и поцеловав в лоб. – Ты этой осенью подаришь мне сына!

– А если родится дочь? – улыбнулась сквозь подступающий сон Элизабет и услышала:

– Я стану гордиться ею – ведь она будет так же красива, как ты.

Утром Барбара, наблюдая, как Вилл и Элизабет вместе спускаются по лестнице, поняла, что ее ждет нечто необычное. Достаточно было того, что они вышли из спальни вдвоем, но Вилл еще и держал Элизабет за руку, что было совсем удивительным. Не спуская с матери глаз, он подвел к ней Элизабет и громко и отчетливо сказал:

– Матушка, я намерен взять Элизабет в законные жены и прошу у тебя благословения для меня и моей невесты.

Барбара улыбнулась, молча поцеловала сына в лоб, обняла Элизабет и расцеловала ее в обе щеки. Незаметно для Вилла она прикоснулась ладонью к ее животу и, посмотрев ей в глаза, выразительно подняла брови. Элизабет залилась пунцовым румянцем, и Барбара, рассмеявшись от души, отвела ее в сторону.

– Пожалуйста, не думайте обо мне плохо! – взмолилась Элизабет. – Я не нарочно!

– Милая, глупая девочка! – рассмеялась Барбара. – Да я не желаю лучшей жены для сына, чем ты, и другой невестки для себя. Даже если бы ты не понесла от него, он бы все равно рано или поздно отвел тебя в церковь. Ведь он любит тебя!

Элизабет недоверчиво посмотрела на Барбару, и та снова рассмеялась.

– Поверь мне! Я его мать, потому могу увидеть в сердце своего сына даже то, в чем он себе не хочет признаться, не только тебе. Конечно, у Вилла весьма тяжелый нрав и изрядная гордость, но когда-нибудь он поймет собственное сердце и ты услышишь от него слова, которых так долго ждешь.

– О чем вы там шепчетесь? – недовольно нахмурился Вилл и протянул руку к Элизабет. – Идем, Лиз. Сходим к твоим родителям, потом вернемся домой завтракать.

Но все оказалось не так просто, как предполагал Вилл. Отец Элизабет сидел за столом, когда они пришли. Увидев Вилла в дверях об руку с Элизабет, Томас вскинул голову и посмотрел на обоих.

– С чем пожаловали, лорд Уильям? – спросил он, намеренно не замечая дочь.

– С вопросом, – спокойно ответил Вилл. – Отдашь мне дочь, Томас?

Томас перевел взгляд на Элизабет и иронично хмыкнул.

– А что, ты забыл, что получил ее прошлой зимой, не нуждаясь в моем разрешении?

– Нет, я помню, – с прежним спокойствием ответил Вилл. – Но теперь я хочу взять ее в жены, обвенчаться с ней и жить в законном браке.

Раздался грохот: мать Элизабет, услышав слова Вилла, рассыпала стопку тарелок, которую держала в руках, и теперь весь пол вокруг ее подола был усеян черепками. Томас улыбнулся и указал Виллу на табурет напротив себя. Вилл сел и сложил руки на столе, Элизабет осталась стоять возле него, с трепетом ожидая ответа отца, но не слишком сомневаясь в нем.

– Моя Лиззи – славная и хорошая девушка, – с любовью к дочери сказал Томас, – из нее получится замечательная жена. Но она тебе не ровня, Вилл. Ведь ты – Рочестер, сын и брат графа Хантингтона.

– Если я не беспокоюсь об этом, что заботит тебя? – спросил Вилл.

Томас долго думал, потом твердо сказал:

– Вот что, Вилл! Я отдам тебе дочь только при одном условии: твой брат и наш лорд граф Хантингтон даст тебе согласие на этот брак. Если он будет против – не обессудь.

– Отец! – умоляюще прошептала Элизабет, глядя на него изумленным взглядом.

– Только так, дочка. Если граф Робин ответит отказом, то и от меня ты не услышишь благословения, – заметив отчаяние в глазах Элизабет, Томас тяжело вздохнул: – Пойми, глупая! У тебя не будет жизни, если граф Робин не примет тебя в качестве жены своего брата. Ты станешь причиной раздора между ними, и ни граф, ни Вилл не простят тебе этого. Твоего ребенка я сумею прокормить: одним едоком больше, одним меньше.

Заметив, как мать при этих словах удивленно приоткрыла рот, Элизабет залилась румянцем и украдкой посмотрела на отца. Поймав взгляд дочери, Томас усмехнулся.

– Ну а что еще я должен был подумать, когда увидел на днях, как ты прокалываешь новую дырку на своем пояске, Лиззи? Есть ты больше не стала, а поясок тебе сделался узок. Так вот, Вилл, ты мое условие слышал. Не исполнишь его, свадьбы не будет, а тебя я больше и близко не подпущу к Элизабет! Ты понял меня?

– Каждое слово, – усмехнулся Вилл и поднялся из-за стола. Взяв Элизабет за руки, он увидел в ее глазах слезы и поцеловал в лоб, успокаивая: – Не волнуйся, милая. Я немедленно иду к Робину. Уверен, он не откажет. Ты ему по сердцу – он сам мне говорил. И он не с такой крепостью придерживается сословных рамок, как твой почтенный отец.

– Так уверен в брате? Ну-ну, – усмехнулся Томас. – Сначала сходи к нему, вернись с ответом, а потом нашептывай моей дочери, как хорошо у вас все сладится.

Встретиться с братом оказалось непростым делом. Едва Вилл подошел к дому, как ему под ноги бросилась Тиль и крепко обхватила руками его колени, не давая сделать ни шага.

– Говорят, ты женишься? Это правда? – спросила она, запрокинув голову и глядя на Вилла так, словно от его ответа зависело, жить ей или умереть.

– Уже говорят? – от неожиданности оторопел Вилл и, придя в себя, рассмеялся: – Ну и языки в Локсли! Шустрее сорочьих.

– Так правда или нет?! – требуя ответа, Тиль даже притопнула ногой.

Вилл подхватил ее на руки и, глядя в голубые глаза девочки, с улыбкой кивнул.

– А я?! – выдохнула Тиль. – Как же я?!

– Что – ты? – не понял Вилл.

Тиль горестно всплеснула руками.

– Да ведь я люблю тебя, Вилл! Если ты сейчас женишься, что будет со мной?!

Вилл, не выдержав, расхохотался, чем уязвил маленькую Тиль в самое сердце. Она сердито ударила его кулаками в грудь, и он, продолжая смеяться, поставил девочку на ноги.

– С тобой будет вот что: ты вырастешь и думать обо мне забудешь.

Тиль смерила его невыразимо горьким взглядом и усмехнулась так, словно была не ребенком, а взрослой, повидавшей жизнь женщиной.

– Что ты знаешь о любви, лорд Уильям?! – оскорбленно сказала она, не выдержала, закрыла лицо ладонями и, расплакавшись, убежала в дом.

Глядя ей вслед, Вилл хмыкнул, не зная, как отнестись к неожиданному открытию, потом решительно подошел к двери и хотел войти. Но не тут-то было: на пороге стоял Эдрик, словно ждал Вилла с ночи, и, скрестив руки на груди, сверлил его грозным взглядом.

– Робин дома? – спросил Вилл самым миролюбивым тоном, лишь бы Эдрик посторонился и позволил войти, но тот не сделал ни малейшего движения.

– Он-то дома, но прежде чем я впущу тебя, объясни, о чем болтают женщины по всему селению? Будто бы ты собрался жениться!

Вилл глубоко вздохнул, сложил руки на груди так же, как Эдрик, и бесстрастно ответил, выделяя каждое слово:

– Я намерен жениться.

– На ком? – продолжил допрос Эдрик.

– На Элизабет.

– Я тебя не об имени спрашиваю! Чья она дочь?

– Моя невеста – дочь йомена, – сказал Вилл, прекрасно понимая, куда гнет Эдрик.

– Дочь йомена, – повторил Эдрик, пристально глядя на Вилла. – То есть простолюдинка. А ты – сын графа Хантингтона.

– Я еще и брат графа Хантингтона, – усмехнулся Вилл, отвечая Эдрику не менее внимательным взглядом. – И что с того?

– А то, что ты не смеешь опускаться до брака с простолюдинкой. Для мужчины, в чьих жилах течет благородная кровь, такой брак – позор и бесчестье, – отрубил Эдрик.

– Бесчестьем было бы не жениться на ней, поскольку она носит моего ребенка, – сохраняя спокойствие, возразил Вилл.

Услышав его ответ, Эдрик протяжно присвистнул и неожиданно отеческим жестом обнял Вилла за плечи, увлекая его во двор.

– Да, дела! – протянул он почти с сочувствием и, бросив на Вилла мгновенный острый взгляд, проникновенным и очень доверительным тоном сказал: – Мальчик мой, а почему ты уверен, что этот ребенок – твой?

Вилл вскинул голову, гневно сверкнул глазами и отшатнулся, но Эдрик с силой притянул его обратно.

– Сам рассуди, – предложил он. – Если она была уступчива с тобой, то откуда ты знаешь, что и другие не пользовались ее благосклонностью? Что если ты был у нее не единственным мужчиной? А к тебе она прибежала потому, что ты Рочестер, очень завидный супруг. Ты и заглотил крючок, как пескарь, решив жениться на той, что не только из простонародья, но и блудная девка в придачу!

– Не смей так говорить о ней! – с тихой яростью потребовал Вилл.

– Сэр Эдрик, да как у вас язык поворачивается столь дурно отзываться о Лиз?! – с возмущением крикнула Эллен, слышавшая из окна разговор Эдрика с Виллом. – Элизабет – чистая, хорошая девушка. Она любит Вилла всем сердцем и никому другому даже взгляда не подарила, не то что вести себя так, как вы о ней говорите! Не слушай его, Вилл!

– Женщина, помолчи и не смей подслушивать! – рявкнул Эдрик, бросив в сторону Эллен грозный взгляд.

Хватка его руки на миг ослабла, Вилл вывернулся и теперь стоял перед наставником, глядя на него с гневом.

– Хорошо, – вдруг сказал Эдрик очень спокойным тоном, – ты решил жениться. Зачем тебе понадобился лорд Робин?

– Отец Элизабет поставил условие, что отдаст мне дочь, только если Робин согласится на наш брак.

– Ну, хоть кто-то оказался рассудительным человеком! – с облегчением рассмеялся Эдрик. – От тебя-то и раньше здравого смысла ждать не приходилось. Брата я тебе тревожить подобной глупостью не позволю, а к ее отцу схожу сам и скажу, что, если он не сумел воспитать дочь должным образом, это его печаль. Но ты на ней не женишься!

– Только попробуй сказать отцу Элизабет хотя бы одно дурное слово о ней! – резко ответил Вилл и неожиданным ловким движением выхватил из ножен на поясе Эдрика меч.

– Ах ты, паршивый щенок! – зарычал Эдрик, раздосадованный тем, что оказался обезоруженным собственным воспитанником. – Да я тебя сейчас на куски порежу!

В его руке появился нож, и Вилл с Эдриком медленно закружили, наблюдая друг за другом, чтобы не пропустить атаку. Эллен, не отходившая от окна, побледнела от испуга и схватила Клэренс за плечи. Сестра Робина и Вилла все это время стояла рядом с Эллен и с любопытством смотрела на происходящее во дворе.

– Ох, и вправду добром не кончится! Беги за братом, Клэр, пока они не поранили друг друга!

Клэренс помчалась к Робину. Он мало что понял из ее сбивчивых объяснений, но главное ухватил и мгновенно оказался в дверях. Окинув быстрым взглядом наставника и брата, Робин громко спросил:

– Что происходит?!

Эдрик и Вилл обернулись на его голос и опустили оружие. Сердито выдернув меч из ладони Вилла, Эдрик убрал его в ножны и возмущенно ответил:

– Ваш брат, милорд, потерял рассудок! Вы только подумайте: он решил жениться. И на ком? На простолюдинке!

Замолчав, он посмотрел на Робина так, словно требовал разделить его возмущение. Но Робин выслушал Эдрика с абсолютно спокойным лицом, слегка улыбнулся и, внимательно глядя на брата, спросил:

– Элизабет?

– У меня нет другой, – хмуро ответил Вилл. – Она ждет ребенка, Робин.

– А ты на что рассчитывал, когда спал с ней? – снова рассвирепел Эдрик. – Забыл, откуда дети берутся? Мог быть осторожнее! Тебе еще девятнадцати нет! Если ты намерен и дальше жениться на всех женщинах, которые понесут от тебя, лучше прямо сейчас отправляйся к сарацинам, меняй веру и обзаводись гаремом!

Заметив, что Робин продолжает молчать, Эдрик воззвал к нему:

– Ваша светлость, о чем тут думать? Откажите ему, и дело с концом! Он сын графа, ваш брат, она простолюдинка. Какой между ними может быть брак?! Это же позор для всего вашего рода! Подобный брак недопустим!

Робин усмехнулся и, не сводя глаз с Вилла, негромко, но отчетливо сказал:

– Можешь взять ее в жены. Я даю тебе согласие. Лиз – хорошая девушка.

Вилл выдохнул с неподдельным облегчением, а Эдрик застыл от изумления. Робин повернулся и пошел обратно в дом, не слишком торопясь. Он прекрасно понимал, что разговор не окончен, и не ошибся, когда его догнал возмущенный возглас Эдрика:

– Ваша светлость! Граф Робин!

Робин обернулся и бесстрастно осведомился:

– Что-то не так, Эдрик?

– Все не так! – задохнулся от гнева Эдрик. – Вы приняли неверное, опрометчивое решение! Заберите назад свое согласие, пока не поздно.

– У меня нет привычки брать свое слово обратно, – ответил Робин.

– Похвальное свойство! Зато у вас появились иные привычки, дурные, милорд, и я знаю, от кого вы их поднабрались. Я всегда говорил графу Альрику: не дело воспитывать бастарда вместе с законным сыном, внушать, будто он во всем равен лорду Робину. И вот результат! Сейчас вы дали согласие лорду Уильяму на неравный брак, следом и сами возьмете в жены простолюдинку.

Робин гневно сверкнул глазами и обманчиво тихим голосом произнес:

– Эдрик, я всем сердцем люблю тебя и глубоко уважаю. Но если ты еще раз назовешь моего брата бастардом или попытаешься протестовать против решений, принятых мной, – Робин стукнул кулаком по стене и, повысив голос, жестко сказал: – то не показывайся мне на глаза.

Эдрик переменился в лице. Встретившись с неумолимым взглядом Робина, он усмехнулся, склонил голову и ответил с невыразимой горечью:

– Как прикажете, ваша светлость. Приношу вам извинения за допущенную несдержанность, как в отношении вашего брата, так и вас самого.

Еще раз поклонившись Робину и подчеркнуто не замечая Вилла, Эдрик повернулся к братьям спиной и размеренным шагом пошел прочь со двора. Робин и Вилл проводили его одинаковыми взглядами, полными сожаления, и посмотрели друг на друга.

– Прости, Робин! – воскликнул Вилл, огорченный до глубины души тем, что стал причиной размолвки между братом и его верным наставником.

– Ты-то за что просишь прощения? – хмыкнул Робин и невольно бросил взгляд в сторону, куда ушел Эдрик. – Ничего, как-нибудь помиримся. Не в первый и не в последний раз!

Но сам он был далеко не уверен, что примирение с Эдриком окажется легким. Прогоняя недобрые предчувствия, Робин тряхнул головой, подошел к Виллу и хлопнул его по плечу.

– Пойдем к родителям Элизабет. Я хочу поздравить твою невесту.

Венчание состоялось на следующий день. Принося брачный обет, Вилл с нежностью смотрел на Элизабет, наблюдая, как она после каждого произнесенного им слова расцветает от счастья, словно цветок под лучами солнца. Элизабет слушала, не сводя с него сияющих глаз, и Вилл почувствовал нечто большее, чем удовлетворение от исполненного долга. Он гордился, что поступил с ней честно, но в его груди разливалось радостное тепло, которое было слишком сильным, чтобы его источником была одна только гордость.

Эдрик не почтил венчание Вилла своим присутствием, и на свадебном обеде его тоже не было. Но и Робин пробыл за праздничным столом едва ли больше четверти часа, успев лишь поздравить новобрачных и поднять первый кубок в честь брата и его молодой супруги. Вилл заметил, как прибежала Тиль с растрепанными косичками и покрасневшим, опухшим лицом, словно она долго плакала. Тиль на мгновение встретилась с Виллом глазами, и он даже не успел улыбнуться ей, как она строптиво отвернулась и, пробравшись к Робину, дернула того за рукав. Робин склонился к Тиль, внимательно выслушал все, что она быстро нашептала ему на ухо, и его лицо на миг помрачнело. Поймав вопросительный и встревоженный взгляд Вилла, Робин улыбнулся, чтобы успокоить брата, и, взяв Тиль за руку, незаметно для гостей выбрался из-за стола и ушел вместе с девочкой.

Клэренс заметила, как брат и ее подружка куда-то заторопились.

– Что-то случилось! – шепнула она сидевшей рядом с ней Эллен.

Подойдя к дому, Робин увидел двух лошадей: одну под седлом и вторую с вьючной поклажей. Он все понял, тяжело вздохнул и опустился на траву, устремив взгляд на дверь. Примчалась Клэренс, тоже увидела лошадей и, ахнув, спросила Тиль:

– Кто-то уезжает?

– Да, мы с отцом, в Маласэт, – ответила Тиль и безутешно расплакалась.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – насупившись, заявила Клэренс, обнимая Тиль.

– И я не хочу! – всхлипывая, ответила та. – Но отца нипочем не убедить!

В дверях показался Эдрик, снаряженный в дорогу. Робин поднялся на ноги, не сводя с него глаз. Увидев Робина, Эдрик на миг замер, но тут же овладел собой и, подойдя к дочери, взял ее на руки.

– Прекрати реветь! – приказал он, усаживая Тиль на коня.

– Если бы твоя дочь не отыскала меня, ты так бы и уехал, не сказав мне ни слова? – тихо спросил Робин.

Эдрик тяжело вздохнул, отдал поводья Тиль и повернулся к Робину.

– Нет, милорд. Я непременно спросил бы вашего позволения.

– Ты столько лет был рядом со мной, – тем же негромким голосом говорил Робин, не сводя с Эдрика потемневших глаз, – я помню тебя столько же, сколько помнил отца и мать. Ты учил меня всему, что умеешь сам, сражался рядом со мной в Веардруне, спас от гибели, а теперь решил оставить меня?

Эдрик болезненно поморщился, словно каждое слово Робина вонзалось острым шипом ему в сердце. Но когда он заговорил, его голос был твердым.

– Милорд, в чем я провинился перед вами? Ваш брат – бастард. Если его мать не постыдилась лечь в постель графа Альрика, то почему я должен стыдиться, называя вещи своими именами? Вы приняли решение, с которым я не согласен, не соглашусь никогда! Но мое суждение вам больше не важно. Так зачем я вам нужен?

Клэренс, которая слушала Эдрика, стоя возле Робина, горестно всплеснула руками.

– Да как же ты оставишь нас?! Не уезжай!

Эдрик вздохнул еще тяжелее, подхватил Клэренс на руки и грустно сказал:

– Увы, леди Клэр! Ваш брат и мой лорд стал взрослым и больше не нуждается в моей заботе.

Услышав в его словах явственный упрек, Робин крепко сжал губы. Эдрик поставил Клэренс на ноги и, упрямо глядя мимо Робина, спросил:

– Так что же, ваша светлость? Вы даете мне позволение уехать?

Робин долго молчал, так долго, что Эдрик покосился на него с надеждой. Он ждал, что воспитанник попросит его остаться, но Робин, глубоко вздохнув, сказал:

– Если ты нуждаешься в моем позволении, считай, что ты его получил.

Взгляд Эдрика выразил глубочайшее огорчение, но лицо тут же приняло замкнутое и отчужденное выражение.

– Благодарю вас, – ответил он, вскочил на коня и, вновь посмотрев на Робина, не выдержал: – Одно лишь, лорд Робин! Не оставляйте ратных занятий сами и не позволяйте лорду Виллу. И помните все, что я вам говорил: вы слишком безудержны в атаке! Уделяйте должное внимание защите.

Робин молча покивал головой. Эдрик кольнул шпорами бока лошади, дернул за повод навьюченного коня и медленно выехал со двора на улицу. Робин провожал его долгим взглядом, пока наставник с дочерью не скрылись из виду.

– Это все Вилл! – вывел его из горькой задумчивости возмущенный вопль Клэренс. – Если бы не его упрямство, Эдрик и Тиль не покинули бы нас. За что ты его так любишь? Я ненавижу Вилла!

– Клэр! – голос Робина прозвучал резко, как удар хлыста. Опустив гневные глаза на сестру, Робин сказал: – Вилл тебе такой же брат, как и я. Ты не смеешь говорить в таком тоне и так отзываться о брате!

Клэренс, не выдержав пристального взгляда Робина, опустила глаза, но весь ее вид выражал сплошное упрямство.

– Клэр? – снова прозвучал голос Робина, теперь уже требовательно.

– Все равно я люблю тебя, а не Вилла, – строптиво ответила Клэренс, подняла голову, встретилась с братом глазами и, сдаваясь под безмолвным нажимом Робина, очень нехотя пообещала: – Я не стану впредь дурно отзываться о нем.

– Вот и славно! – рассмеялся Робин, прекратив терзать сестру строгим взглядом.

– Милорд, – услышал он за спиной негромкий голос Эллен, – если хотите, я побуду дома с леди Клэр, а вы возвращайтесь на свадебный обед.

– Ты все это время была здесь? – понял Робин и оглянулся на Эллен.

– Да, лорд Робин. Я вернулась вместе с леди Клэр. Мы обе испугались, не случилось ли чего плохого, – ответила Эллен.

Робин невесело усмехнулся.

– Как видишь, все только хорошее. Я побуду с сестрой, а вот ты возвращайся. Не каждый день лучшая подруга выходит замуж. Только Виллу не рассказывай, чему была свидетельницей. Не надо и ему портить праздник.

Эллен сделала так, как сказал Робин, и, когда Вилл спросил, где брат, отговорилась тем, что Робин завтра сам все расскажет. Но ей не удалось ввести его в заблуждение даже в малости.

– Что, Эдрик уехал? – спросил Вилл, впившись взглядом в лицо Эллен, и, заметив, как дрогнули ее глаза, понял, что не ошибся. – И Робин сильно расстроен его отъездом!

– Очень сильно, раз не нашел в себе сил вернуться, – ответила Эллен и украдкой посмотрела на Элизабет. – Он не хотел, чтобы и ты огорчался, Вилл. Поэтому не думай об Эдрике, выполни желание брата.

Вилл усмехнулся и в сердцах сказал про себя несколько крепких слов в адрес упрямого наставника.

Оставшись с сестрой вдвоем, Робин вместе с ней поднялся в свою комнату и, сев на кровать, устало привалился к стене. Клэренс немедленно забралась к нему на колени, обвила руками стан брата и прильнула головой к его груди. Робин обнял сестру и положил подбородок на ее белокурую макушку.

– Робин, мне страшно! – прошептала Клэренс, прижимаясь к нему как можно теснее.

– Чего ты боишься, малышка? – ласково спросил Робин, накрыв ладонью ее затылок.

– Отец погиб, теперь Эдрик уехал. Мы остались совсем одни! – горестно вздохнула Клэренс.

Робин ненадолго задумался, как ему ответить сестре, чтобы мир для нее вновь стал безоблачным и ясным, каким и должен быть у детей.

– Однажды родители уходят, Клэр, – тихо сказал он, – как бы мы ни любили их. Таков уж закон природы, и нам его не изменить. Мне тоже жаль, что Эдрик уехал. Но мы еще увидимся с ним, и не один раз, я уверен в этом. И бояться тебе совершенно нечего! Рядом с тобой два старших брата – Вилл и я. Мы сумеем тебя защитить от любой напасти, сестренка.

Девочка долго сидела не шевелясь, и Робин подумал, что она уснула, как Клэренс вдруг шумно засопела и проворчала:

– Вот ты говорил, я не должна сердиться на Вилла. Но если бы он не надумал жениться, Эдрик не рассердился бы на него и на тебя и не уехал от нас. Так как же мне после этого относиться к Виллу с любовью?

В душе Клэренс побаивалась, что любимый брат снова рассердится на нее из-за нелюбимого. Но Робин рассмеялся и усадил ее так, чтобы они могли смотреть друг на друга.

– Скажи, тебе нравится Элизабет? – спросил он.

Обстоятельно подумав, Клэренс важно склонила голову.

– Да, Лиз я люблю. Она красивая, добрая и хорошая.

– Значит, ты не хочешь, чтобы она плакала?

– Конечно нет! – воскликнула Клэренс и посмотрела на Робина с укором: как он только мог подумать, что она желает Элизабет слез?

– А если бы Вилл не женился сегодня на Элизабет, она бы стала плакать так горько, что даже могла умереть, – мягким тоном продолжил Робин. – Эдрик не хотел, чтобы Вилл взял ее в жены. А я, разбирая их спор, должен был выбрать для Элизабет что-то одно: счастье и жизнь или горе и смерть. Как бы ты поступила на моем месте?

– Разумеется, я бы выбрала для нее счастье и жизнь! – уверенно ответила Клэренс.

– Значит, мы с тобой думаем одинаково, – улыбнулся Робин, – поскольку я сделал такой же выбор.

– Да, но тогда почему Эдрик обиделся на тебя? – секунду подумав, спросила Клэренс. – Ведь не может быть, чтобы он хотел для Элизабет горя и смерти! Эдрик добрый, Робин!

– Несомненно, добрый, – подтвердил Робин. – А еще он чтит обычаи – и так сильно, что иной раз не видит за ними людей. Вилл – наш брат, а Элизабет – дочь простого человека, и Эдрику не понравилось, что они станут мужем и женой. Он считает, что Вилл мог жениться только на девушке благородного происхождения. Я его в этом не поддержал, и он на меня рассердился.

– А разве Эдрик не прав? – спросила Клэренс, внимательно глядя на брата и выстраивая в голове основы мироздания из его слов Робина и собственного осмысления того, что он говорил. – Ведь лорды не женятся на девушках низкого звания, а знатные леди не выходят замуж за простолюдинов.

– Эдрик прав, но он забыл, что из любого правила бывают исключения, – терпеливо объяснял Робин. – Благородство не только в имени, которое ты получил по праву рождения, но и в чистоте души, щедрости сердца и твердости духа. Хорошо, когда свойства человека и имя совпадают. Вот как было с нашим отцом. А что делать, если суть человека благородна, а имя нет?

– Что? – жадно спросила Клэренс, доверчиво глядя на Робина.

– Тогда надо смотреть на суть, а не на имя.

– Почему?

– Потому что она определяет все поступки. Те, кто убил нашего отца, принадлежат к знати, но разве их можно назвать благородными?

Клэренс яростно помотала головой, отрицая саму возможность признать хоть каплю благородства в тех, кто лишил ее горячо любимого отца.

– Ну вот ты сама и ответила на свои вопросы, – рассмеялся Робин.

– Но почему Эдрик считает иначе?! – теперь уже с удивлением спросила Клэренс. – Он же любил нашего отца, ненавидит его убийц, значит, должен думать так же, как ты.

– Мы с Эдриком по-разному смотрим на мир, – с грустью ответил Робин, – и никто из людей не думает одинаково, Клэр. Но я признаю за Эдриком право думать иначе, а он за мной такого же права признать не желает.

– Почему? – с упорством допытывалась Клэренс.

– Когда-нибудь сама его спросишь об этом. Я не могу тебе ответить за него, потому что я не он.

Удовольствовавшись полученными объяснениями, Клэренс снова прильнула к Робину и незаметно для себя уснула. Убедившись, что сестра крепко спит, он взял ее на руки, отнес в спальню, которую прежде Клэренс делила с Тиль, и уложил в постель. Чувствуя себя очень уставшим, Робин и сам лег спать.

Эллен вернулась, когда новобрачных проводили в спальню. В доме было темно и тихо. Она заглянула в комнату Клэренс, увидела, что девочка спит, свернувшись клубком под одеялом, и поднялась в свою спальню, как вдруг услышала из-за двери комнаты Робина громкий голос. Удивленная, что у него кто-то есть в такой поздний час, даже подумав, не вернулся ли Эдрик, она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

В комнате никого не было, кроме Робина, который лежал на кровати и во сне что-то быстро и горячо говорил на незнакомом Эллен языке. Она несколько раз услышала имя Эдрика. Оборвав себя на полуслове, Робин скрипнул зубами и заметался по постели. Эллен на цыпочках вошла в комнату, поставила на стол подсвечник с горящей свечой и, дождавшись, когда Робин затихнет, осторожно присела на край кровати, не сводя глаз с его лица. Оно было влажным от пота, и даже волосы надо лбом взмокли и слиплись.

Эллен долго смотрела на него, и ее сердце сжалось от сострадания. Он был не просто расстроен отъездом Эдрика, а переживал разрыв так глубоко, что и во сне пытался убедить наставника в своей правоте. Эллен внезапно рассердилась на Эдрика, сочтя его поступок жестоким. Она же видела, Эдрик и сам не хотел уезжать, но жаждал, чтобы именно Робин попросил его остаться, а когда не дождался, не смог переломить гордость. Кому от этого стало лучше? Эллен была уверена, что Эдрик наказал не только Робина, но и себя самого.

Робин вновь что-то зашептал, и Эллен, очнувшись от мыслей об Эдрике, подумала о самом Робине. Она впервые поняла, как на самом деле нелегко давалась ему жизнь в Локсли. Все очень быстро свыклись с тем, что молодой граф Хантингтон живет в селении как простой йомен. Свыклись и почти забыли о его прежнем высоком положении. Легкость Робина в обращении, его дружелюбие, улыбка, не исчезавшая с лица, всех ввели в заблуждение. Скорее всего, Робин сам к этому стремился и всячески способствовал тому, чтобы жители Локсли не видели грани, отделявшей их от него. Но сам-то он ничего не забыл: ни гибели отца, ни утраты владений, ни жестокого разочарования в короле, закрывшего глаза на расправу со всем родом Рочестеров. Не забыл, но никому не позволял увидеть, что происходит в его душе. Подивившись его стальной выдержке, сочувствуя его утратам, Эллен ласковым движением отбросила волосы со лба Робина.

Сильные пальцы молниеносно поймали ее запястье и намертво прижали к кровати. Ресницы Робина взметнулись, открыв темную синь глаз.

– Кто здесь? – резко спросил он хриплым со сна голосом.

– Это я, милорд! – поспешила успокоить его Эллен, невольно морщась от боли.

– Эллен? Что ты здесь делаешь? – заметив, как кривятся ее губы, Робин бросил взгляд на ее запястье и разжал пальцы. – Извини!

– Пустое! – улыбнулась Эллен, подув на горевшую огнем руку. – Вы разговаривали во сне. Я услышала ваш голос и подумала, что вам что-нибудь надо.

Робин безмолвным кивком принял ее объяснения и, взяв ее руку в свою, поднес к глазам.

– Синяки останутся, – вздохнул он. – Еще раз извини.

Осторожно высвободив руку, она посмотрела на скомканную постель и сказала:

– Поднимитесь, милорд. Я поменяю простыню – эта вымокла от пота насквозь.

Робин рывком встал с кровати, одновременно замотав простыню вокруг бедер. Подойдя к столу, он налил в кубок воды и стал жадно пить большими глотками. Эллен тем временем перестелила постель.

– Все готово.

Не оборачиваясь, Робин молча кивнул. Она подошла к столу, чтобы забрать подсвечник, и в глаза ей бросился узкий короткий шрам на его плече. След, оставшийся от раны, которую она сама и лечила. Эллен осторожно дотронулась до шрама и тихо спросила:

– Уже совсем не болит, милорд?

Молчание, тяжесть и тепло его ладони, которая легла поверх ее руки и прижала ее к его плечу, сгустившаяся темнота в пристальных, слегка прищуренных глазах, в глубине которых отражался дрожащий огонек свечи. Так они стояли, глядя друг другу в лицо, пока Робин не отнял ладонь.

– Полагаю, тебе надо уйти, – услышала Эллен его ровный и слишком спокойный голос, – и чем быстрее, тем лучше.

– Почему? – не поняла она.

По его губам скользнула невыразимо притягательная улыбка.

– Потому что у меня слишком давно не было женщины и тебе небезопасно оставаться со мной наедине.

Услышав откровенное признание, Эллен судорожно глотнула и осмелилась вновь заглянуть Робину в глаза. Ее обожгло темным глубинным пламенем, полыхнувшим в его глазах. Вспомнив о том, что когда-то была замужем и как можно даровать мужчине исцеление от душевных ран, – а она хотела избавить его хотя бы от частицы боли, гнездившейся в его сердце, – Эллен решилась.

– Тогда почему вы меня гоните, милорд? Я вдова, мой муж умер почти два года назад. Мы могли бы утешить друг друга.

Он замер, его глаза прищурились еще больше.

– Ты действительно хотела бы этого?

Эллен отважно кивнула, не сводя с него глаз. Робин улыбнулся, в его глазах заиграли золотые искорки. Обняв ее, он притянул Эллен к себе и, прикасаясь губами к ее губам, прошептал:

– Тогда останься со мной.

Его шепот заворожил ее, темная синева глаз затягивала, словно омут. Эллен не заметила, как быстро и ловко он освободил ее от одежды, расплел косу и разбросал волосы по плечам. Отстранив ее от себя, но продолжая держать в объятиях, Робин окинул Эллен быстрым внимательным взглядом и тихо сказал:

– Ты красивая, Нелли! Очень красивая!

– О милорд! – смущенно прошептала Эллен, краснея под его пристальным взглядом.

Она никогда не считала себя красавицей, но сейчас уверилась в обратном, видя свое отражение в глазах Робина. Он рассмеялся, заметив ее смущение, и, чтобы она чувствовала себя с ним на равных, сбросил с себя простыню, представ перед ней в совершенной наготе.

– Вы тоже очень красивы! – прошептала Эллен, украдкой окинув взглядом его великолепно сложенное тело.

– Назови меня по имени! – потребовал он, мягко сжав ладонями ее скулы, и заставил Эллен смотреть ему прямо в глаза.

– Робин, – послушно повторила она, вновь зачарованная синевой его глаз.

Он неожиданно легко подхватил ее на руки и отнес на кровать. Она была уверена, что он сейчас же удовлетворит свое желание: ведь его воздержание длилось больше года. Поэтому, когда Робин лег рядом с ней, Эллен поспешно вытянулась на постели, раздвинула ноги, прикрыла глаза и замерла в ожидании. Но ничего не произошло. Услышав негромкий смешок, Эллен открыла глаза и столкнулась с откровенно смеющимся взглядом Робина.

– Нелли, а что это ты сейчас такое сделала? – с неподдельным интересом спросил он, не пряча улыбки. – Мы должны вначале совершить жертвоприношение?

Эллен залилась густым румянцем, и Робин, не дав ей смутиться до слез, обнял ее и заставил лечь на бок лицом к нему. Кончики его пальцев заскользили по ее лбу.

– Скажи-ка мне правду: ты действительно была замужем?

– Да, – насупилась Эллен, – целую половину года.

– Огромный срок для замужества! – рассмеялся Робин. – Как молод был твой покойный муж? Твой сверстник или взрослый мужчина?

– Скорее пожилой, чем взрослый, – ответила Эллен, не понимая смысла его вопросов. – Ему шло к шестидесяти, когда он утонул.

Она подумала, что теперь он спросит о причине, по которой она в четырнадцать лет вышла замуж за человека вчетверо старше нее, и приготовилась рассказать всю историю своего брака. Но Робин не стал больше ни о чем спрашивать. Улыбнувшись, он поцеловал Эллен в висок, в краешек рта и шепнул:

– Я узнал, что хотел узнать, и теперь все понял.

– Что же? – спросила Эллен.

Он не ответил, рассмеялся легким негромким смехом и привлек ее к себе. Казалось, он начисто позабыл о собственных желаниях и целовал ее неспешно и нежно. Его руки скользили по ее телу, сначала едва прикасаясь, потом настойчивее, пробуждая в ней неведомые до сих пор ощущения, стирая из памяти воспоминания о том, как это происходило с мужем. Она сама не заметила, как начала поддаваться его ладоням, льнуть к нему, отвечая на поцелуи жарче и жарче. Ее глаза неотрывно смотрели в его глаза – очень внимательные, потемневшие до синевы вечернего неба, чуть затененные длинными, черными как смоль ресницами.

– Нет, Нелли! – прошептал он, когда она хотела закрыть глаза, и Эллен не посмела ослушаться. – Твой взгляд подсказывает мне, что я должен делать.

Она не знала, что он видит в ее глазах, но совсем скоро уже не просто льнула к нему, а изгибалась всем телом, лишь бы чувствовать тепло его кожи каждой частичкой своего существа.

– Я больше не могу! – вырвался из ее груди тихий жалобный стон. – Пожалуйста! Прошу тебя!

По его губам пробежала улыбка, пленившая ее сердце, и он с той же нежностью, с которой ласкал Эллен, обнял ее и накрыл собой. С ее губ слетел возглас неподдельного облегчения, она тесно приникла к нему и обвила руками его плечи.

– Тихо, Нелли, тихо, – прошептал Робин. – Не торопи меня, не то я утрачу власть над собой.

– Это плохо? – одними губами спросила Эллен.

– Для меня – нет, – ответил он, проводя кончиком языка по вдруг пересохшим губам. – Но женщина должна первой получать утешение.

Его размеренные глубокие движения зародили внутри ее тела подобие волн, набегавших на берег: сначала едва ощутимых, а потом становившихся все сильнее и сильнее. Она не слышала, как стала отзываться на них тихими стонами. То, что он творил с ней, было одновременно и сладостно, и невыносимо. И вот уже ее бедра взлетали навстречу ему, раскрываясь так, чтобы принять его полностью. Эллен выгнулась, часто дыша, застонала громче, вскрикнула. Он поймал губами ее возглас и только тогда дал себе волю. Его руки сковали ее стальным кольцом, накрепко прижав всю ее к его телу. Несколько резких, порывистых движений, и он замер. Она услышала сдавленный рык, прокатившийся по его горлу. А потом его тело обмякло, и он стал клониться над ней, пока не упал головой в ее волосы, разметавшиеся по постели.

Некоторое время оба молчали, слыша одинаково учащенное дыхание друг друга. Повернув голову, Робин прикоснулся губами к виску Эллен.

– Я успел позабыть, как это хорошо! Спасибо тебе, Нелли!

– Это я должна благодарить тебя, – ответила Эллен, скользя губами по его руке. – Если ты забыл, то я впервые узнала!

– Об этом я догадался! – усмехнулся Робин и, приоткрыв глаза, посмотрел на нее ласковым насмешливым взглядом. – Предложила себя, потому что пожалела меня? Так, Нелли?

Она смущенно опустила глаза, и Робин не смог сдержать смеха.

– Нелли, впредь никогда и ни в чем не притворяйся. Все равно выдашь себя. Шепни-ка мне на ухо, как обстоят дела с твоим лунным циклом?

– Зачем? – покраснела Эллен, но, подчинившись его взгляду, – а кто бы смог ему воспротивиться? – сделала то, о чем он просил.

Выслушав ответ, Робин на миг помрачнел и досадливо дернул уголком рта.

– Надо было прежде спрашивать, – укорил он сам себя, на секунду задумался и небрежно махнул рукой. – Ладно, все равно не смог бы сдержаться. Завтра приготовлю для тебя отвар, и ты его выпьешь.

– Какой отвар? – спросила Эллен.

Он не ответил, но по его взгляду она и сама догадалась. Не услышав от нее согласия, он выразительно поднял бровь, и Эллен вдруг подумалось, что если она откажется, он способен силой влить ей в горло снадобье.

– Силу применять не буду, – хмыкнул Робин, словно прочитал по лицу Эллен все ее мысли, – но выпить заставлю. Поэтому соглашайся, чтобы мне не ломать твою волю.

Она покорно кивнула, и он улыбнулся ей с лаской, вернувшейся на его лицо и в темную синь глаз.

– Опасаешься зачатия? – спросила Эллен.

– Да, и хочу его избежать, – ответил он, ложась на спину и привлекая Эллен к себе так, чтобы она устроилась головой на его плече. – Право на детей от меня будет иметь только моя жена. Я дал себе слово, что у меня не будет бастардов.

Эллен догадалась, с кем связано это слово, и возразила:

– Вилл должен быть благодарен судьбе за такого отца, как покойный граф Альрик, и такого брата, как ты.

Рука Робина, покойно лежавшая поверх ее груди, налилась силой и окаменела.

– Вилл, – жестко произнес Робин, – никому и ничего не должен. Он сполна натерпелся обид и унижений, иной раз – прямо на моих глазах. Это я неустанно благодарю судьбу за то, что отец однажды заехал по пути в Локсли и столкнулся с Виллом лицом к лицу. Иначе я до сих пор бы не знал, что у меня есть старший брат, и тем более не обрел бы в нем такого товарища, каким стал для меня Вилл. Но ошибку отца я повторять не желаю. К тому же и он часто сожалел, что Вилл вынужден терпеть то, в чем сам не повинен.

Не в силах слышать его резкий голос, который еще совсем недавно был мягким и ласковым, Эллен торопливо погладила Робина по руке, безмолвно извиняясь за допущенный промах. Ответное поглаживание сообщило ей, что он не рассердился.

– Но если бы Вилл, как и ты, родился в законном браке, то именно он стал бы графом, а не ты, поскольку он старше тебя.

Робин едва заметно усмехнулся.

– А ты думаешь, что быть графом легко?

Судя по тому, как он это произнес, Эллен поняла, что нет, графский титул – нелегкое бремя. Запрокинув голову, она заглянула в лицо Робина и осмелилась спросить:

– Как зовут твою будущую супругу?

Поймав его искренно удивленный взгляд, Эллен пояснила:

– Наследников знатных родов часто обручают, пока они еще в колыбели. Вот я и подумала, что и ты с кем-то связан помолвкой.

– А! – Робин расслабился и, прищурившись, задумчиво посмотрел в потолок. – Ты не ошиблась: я и вправду обручен. Марианна, – медленно произнес он, – леди Марианна – так зовут мою невесту.

– Как странно ты говоришь о ней! – удивилась Эллен.

– Странно? – в свой черед удивился Робин. – Что странного ты нашла в моих словах?

– Не в словах – в твоем тоне, – поправила Эллен. – Ты говорил так, словно она совсем безразлична тебе.

– Ах вот оно что! – и Робин от души рассмеялся. – Так ведь я никогда не видел ее, хотя родителей леди Марианны знал хорошо. Нас обручили заочно. К тому же ей в этом феврале минуло только десять лет. Какие же чувства у меня могут быть к девочке, которая немногим старше Клэр и которую я в глаза не видал?

Он повернулся на бок и, поцеловав Эллен, спросил:

– А как вышло, что ты в четырнадцать лет оказалась обвенчанной с мужчиной много старше тебя? Он ведь тебе не то что в отцы – в деды годился!

– Он и был другом моего деда, – усмехнулась Эллен. – Когда мать поняла, что умирает, она испугалась за меня и взяла с него слово позаботиться обо мне. Он ответил, что станет заботиться, если я соглашусь выйти за него замуж. Мать потребовала от меня согласия – и куда мне было деваться?

– Неужели никого больше не было из родни, кто взял бы тебя к себе без таких условий?

– Только тетка – сестра отца, но она далеко живет, и у нее восемь детей. Зачем ей еще один рот? А здесь все же дом и земельный надел, вот мать и решила, что для меня будет лучше остаться в Локсли, пусть и ценой подобного замужества.

– Как же тебе жилось в таком неравном браке?

– Не так уж и плохо. Он относился ко мне если не как к внучке, то как к дочери, – ответила Эллен, но тут же помрачнела. – Если бы не вспоминал по ночам, что я жена, а не дочь.

– Что было не так? – мягко спросил Робин.

Эллен задумалась и тяжко, протяжно вздохнула.

– Противно! И надо было терпеть. Если он что-то замечал, то обижался и вымещал на мне дурное настроение. Я старалась не показывать виду, что мне не нравятся супружеские обязанности, но всякий раз было одно и то же. Он тискал мою грудь, теребил рукой между ног, забирался на меня и делал свое дело. Если мне было больно, я же оказывалась виноватой. Почему сухая? Наверное, завела молодого дружка. Грешно так говорить, Робин, но, когда он утонул, я испытала облегчение – такое, что дала себе слово больше никогда не выходить замуж!

Внимательно выслушав ее горькие признания, Робин сочувственно улыбнулся и поцеловал Эллен в лоб.

– Бедная моя! – прошептал он, а его руки опять заскользили по ее телу. – Теперь мне все окончательно ясно. Тебе ведь только шестнадцать, верно? Ты хотя бы однажды кого-нибудь любила так, как и должно в твоем возрасте?

– Нет, – честно ответила Эллен, и вдруг ее сердце пронзила острая игла озарения.

Утонув в синих глазах Робина, она замерла и подумала то, о чем уже не сказала вслух: «Но, кажется, полюблю!..»

– А ты, Робин, любил? – спросила она.

Его длинные черные ресницы встрепенулись, в темно-синих глазах появилось задумчивое выражение, но ответил Робин легким, почти беззаботным тоном:

– Нет, Нелли. К женщинам, разделявшим со мной ложе, испытывал благодарность, но чтобы хоть одна задела мое сердце… Такого не случилось ни разу. Мне не так повезло, как Виллу с Элизабет.

– Только пока, Робин, – улыбнулась Эллен. – Придет час, и влюбишься. Никто еще не сумел избежать любви.

Робин сделал глубокий вдох, рассмеялся и властно притянул Эллен к себе.

– На том и порешим. Довольно разговоров, Нелли! Я снова хочу тебя.

На этот раз в его объятиях оказалась горячая женщина, пылающая желанием сродни его собственному.

– Твоя кожа пахнет яблоками, – пробормотал Робин, осыпая поцелуями ее грудь, – и сама ты как сочное, спелое яблоко. Прямо-таки истекаешь соком! Ох, Нелли, как бы тебе не пожалеть, что ты не вернулась в свою кровать! Я ведь не дам тебе уснуть до рассвета.

– Это мое самое сокровенное желание, – прошептала Эллен. – У меня рядом с тобой нет сна ни в одном глазу!

Как он сказал, так и сделал: оставил ее в покое перед самым рассветом. Лежа в объятиях Робина, Эллен слушала его ровное, умиротворенное дыхание и чувствовала себя родившейся заново. Рядом с ней был мужчина, за которого она могла отдать жизнь. И раньше бы отдала, как любой из жителей Локсли, но теперь особенно, не раздумывая ни мгновения. Почему? Потому что в близости с ним она впервые познала тайную ипостась своей женской сути? Нет. Потому что он заботился прежде всего о ней и только потом о себе. Ему единственному она поведала о горестях своего брака. Он единственный увидел в ней не только женщину, но и существо, равное ему – мужчине. Вспомнив постигшее ее озарение, Эллен еле слышно вздохнула. Пусть так. Чему быть, тому не миновать.

Она покинула его спальню раньше, чем он поднялся с постели, чтобы Клэренс, проснувшись, не увидела ее выходящей из комнаты брата. Началось обычное утро. Эллен приготовила завтрак, всех накормила, убрала со стола и принялась мыть посуду. Краем глаза она заметила, как Робин буквально ворожит над пучками трав. Его руки молниеносно брали нужный ему пучок, растирали траву, ссыпали смесь в глиняный горшок. А она-то считала себя целительницей! У нее нет и сотой доли сноровки Робина.

Когда отвар настоялся, Робин процедил его и поставил кружку перед Эллен. Она вспомнила ночной разговор и безропотно выпила невыносимо горькое зелье. Она ни в чем не могла перечить ему, лишь бы он снова позвал ее в спальню. Ей отчаянно хотелось вновь оказаться в его постели.

– Теперь приляг, Нелли, – сказал Робин, когда она поставила на стол пустую кружку. – Клэр я отведу к Лиз, чтобы та за ней присмотрела.

– Почему? – растерянно спросила Эллен. – Я справлюсь сама.

– Не справишься, – ответил Робин и тяжело вздохнул. – Никак не могу подобрать иной состав с тем же действием, но без побочных явлений. Через полчаса тебе станет плохо, но ты не пугайся. Три-четыре часа – и все как рукой снимет, а до тех пор тебе лучше лечь в постель.

Она кивнула и, не удержавшись, призналась:

– Как же я рада, что могу учиться у тебя! Мне кажется, ты знаешь столько, сколько я за всю жизнь без твоей помощи не смогу постигнуть.

Робин посмотрел на нее долгим ласковым взглядом и усмехнулся:

– Все мои знания были и остаются к твоим услугам, Нелли. Все, что захочешь узнать, все, о чем не догадываешься. Мне в радость обучать тебя всему, что я знаю сам.

– Я не хочу к Виллу, – недовольно бурчала Клэренс, когда Робин вел ее за руку к дому брата. – Не хочу к нему!

Резко остановившись, Робин сердито посмотрел на сестру:

– Опять за свое, Клэр? Еще раз: Вилл такой же брат тебе, как и я. Если ты будешь вести себя в его присутствии так, как сейчас, я отшлепаю тебя без всякой жалости!

Взвесив в уме серьезность угрозы и поверив в нее, Клэренс склонила упрямую голову.

– Не сердись. Я буду вести себя хорошо. Только ты скорее возвращайся за мной!

– Вот и договорились, – уже иным, подобревшим голосом ответил Робин.

Вилл тоже собирался в поля и, увидев сестру, вопросительно посмотрел на брата.

– Эллен немного приболела, я дал ей лекарство, – ответил Робин, погрешив против последовательности событий, и обратился к Барбаре: – Пусть Клэр побудет у вас до обеда.

– Конечно! – согласилась та.

Элизабет раскинула руки, и Клэренс с радостным смехом бросилась в ее объятия.

– Клэр поможет мне с пряжей, – весело сказала Элизабет. – Правда же, Клэр?

– Охотно помогу, Лиззи! – с готовностью отозвалась Клэренс.

Днем Барбара сама отвела девочку домой. Ею двигало отчасти любопытство – она сердцем чувствовала, что недуг, одолевший Эллен, не из обычных, отчасти желание помочь Эллен, если той до сих пор нехорошо. Но Эллен уже была на ногах и хлопотала по хозяйству. Первую половину дня, как и предупреждал Робин, ей было плохо. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота, а тело покрывалось холодным потом. Но через три часа – она удивилась точности его расчетов – все недомогания прекратились, и к приходу Барбары Эллен чувствовала себя превосходно.

– Сияешь, как новая монетка, – заметила Барбара, внимательно глядя на нее. – А лорд Робин сказал, тебе нездоровится.

– Так и было, но все прошло, – беспечно ответила Эллен, пряча улыбку.

Но, заметив, как засветились ее глаза при упоминании имени Робина, Барбара обо все догадалась.

– Нелли, Нелли, что ты натворила? – тихо сказала она, покачав головой. – Когда-то мне было жаль Лиз, но ты пошла по дороге, которая тебя никуда не приведет. Ведь ты влюбишься в него. Уже влюбилась! А он, если мое суждение о нем верное, не очень-то влюбчивый. Свое сердце он бережет и отдаст его только однажды. Прости за прямоту, но не думаю, что тебе.

– Мне уже все равно, – так же тихо ответила Эллен и попросила Барбару: – Пожалуйста, не рассказывайте о том, что узнали!

– Боишься, что если в селении пойдут разговоры о вас, то он немедленно откажется от тебя? – поняла Барбара и грустно улыбнулась, вспомнив о своем. – Не тревожься, Нелли. Я даже сыну с невесткой не обмолвлюсь ни словом. Но я сочувствую тебе, сочувствую от души!

Эллен не услышала ее слов сочувствия, как почти не заметила и ухода Барбары. Она принялась готовить обед, пребывая словно в тумане, и радовалась, что Клэренс убежала играть на улицу. В присутствии сестры Робина ей бы пришлось следить за выражением лица, чтобы чуткая девочка ничего не заподозрила. Оставшись в доме одна, она могла себе позволить безбоязненно вспоминать минувшую ночь, и она вспоминала. Час возвращения Робина приближался, и Эллен даже приготовила и выпила отвар из успокоительного сбора, чтобы при нем вести себя, как обычно. Она интуитивно понимала, что если покажет Робину хотя бы взглядом изменившиеся чувства к нему, то натолкнется на отчуждение и прохладную вежливость. А Эллен очень надеялась сегодня вновь оказаться в его объятиях.

Он вернулся, и они обменялись обычными приветливыми улыбками и словами. Ни он, ни она ничем не показали друг другу, что помнят, как провели ночь. Пообедав, он ушел к Виллу. Эллен долго ждала его возвращения, затягивая и затягивая домашние хлопоты, но он не возвращался. Когда пришло время укладывать Клэренс спать, Эллен поняла, что и ей надо ложиться, если она не хочет, чтобы Робин заметил ее напряженное ожидание. Лежа в постели, она чутко прислушивалась в надежде услышать его шаги. Вот он наконец вернулся домой, поднялся по лестнице и ушел в свою комнату. Стало тихо. Эллен еще немного подождала. Тишина. Наверное, лег спать. Она не успела вздохнуть от огорчения, что ее надежды не сбылись, как дверь открылась.

Робин сел на край постели и, глядя Эллен в глаза, улыбнулся:

– Пустишь меня к себе, Нелли?

Мог бы не спрашивать! Отвечая на поцелуй, она потянула вверх его рубашку, просунула под нее руки и провела ладонями по его груди. Он сбросил с себя одежду, лег рядом с Эллен, обнял, и она почувствовала себя бесконечно счастливой.

****

Он остался один.

Именно это ощутил Робин после того, как Эдрик покинул его. Он сказал правду, когда говорил наставнику, что помнил его столько, сколько помнил отца и мать. Так оно и было: Эдрик крепко и вместе с тем бережно держал Робина за руку, помогая делать первые шаги. Этого Робин, конечно, помнить не мог, но ему рассказывала мать – графиня Луиза. Отец впервые вложил ему в руку меч, но Эдрик учил его владеть оружием. Неотступная тень графа Альрика, Эдрик стал таким же ангелом-хранителем и для Робина. Недаром отец запретил Эдрику сопровождать его в поездке в Лондон, оставив на его попечении сына.

Робин любил отца и мать, брата и сестру и точно так же – горячо и безоглядно – любил Эдрика. Мать умерла в родильной горячке, отец погиб, у брата началась семейная жизнь, сестра была еще слишком мала. Эдрик предпочел уйти, и Робину очень сильно недоставало наставника, в чем он не стеснялся признаться себе. Но Робин ничего не мог изменить. Он знал, что стоит ему приехать к Эдрику, сказать одно слово – и тот вернется. Но Робин не хотел просить его о возвращении, как бы ни было ему одиноко без Эдрика. Он понимал, что просьба одновременно станет обещанием подчиняться Эдрику в каждом поступке, а свои действия Робин желал определять сам. Поэтому он, стиснув зубы, перетерпел первую боль расставания с Эдриком, зная, что на смену боли придет чувство свободы. Так оно и вышло.

Но вместе со свободой пришло и чувство ответственности за все, что Робин делал сейчас и что мог предпринять в будущем. Эта ответственность легла на него весомым бременем, и Робин понимал, что ее тяжесть будет только усугубляться, но отнесся к этому как к должному. Его всю жизнь готовили к долгу, сопряженному с властью. Время долга пришло, и Робин молча принял его на свои плечи, не сетуя, не жалуясь, не пытаясь освободиться.

Эдрик не взял с собой ничего, кроме собственных вещей. Деньги, документы, фамильные драгоценности – все, что он забрал из Веардруна, осталось у Робина, и тот прекрасно понял намек наставника. Стал таким взрослым, что можешь обойтись без меня? Что ж, посмотрим, насколько разумно ты распорядишься тем малым, что тебе осталось от прежней жизни и чем ты теперь владеешь. Посмотрим, мысленно согласился с Эдриком Робин и убрал все в надежный тайник.

Вилл, не обманувшись спокойствием брата, втайне от Робина предпринял попытку убедить Эдрика вернуться, отправившись к нему в Маласэт. Эдрик не то что не пустил Вилла на порог дома, он ему даже ворота не открыл, и переговоры велись через Тиль. Девочка передала Виллу, что Робин волен жить так, как считает нужным, а Виллу не следует не то что приближаться к дому Эдрика, но даже напоминать о себе. Говоря это, Тиль старательно опустила крепкие слова, брошенные отцом в адрес Вилла, и уже по собственному почину спросила, не разочаровался ли Вилл в браке.

– Нет, малышка, – ответил Вилл, – напротив, я очень доволен. Элизабет – добрая жена во всех отношениях.

– Тогда прими мои поздравления, лорд Уильям, – сквозь забор прошептала Тиль, и Вилл услышал всхлипывания, а потом горький плач.

Покинув Маласэт ни с чем, Вилл на обратной дороге то и дело вспоминал безутешные рыдания Тиль и не знал, что делать: плакать или смеяться. Ведь Тиль была еще такой маленькой, а страдала от безответной любви, как взрослая девушка. Но если о Тиль Вилл забыл довольно быстро, то мысли об Эдрике не оставляли его до Локсли. Вилл уважал наставника, знал, что обязан ему ратными навыками, но поступки Эдрика иной раз вызывали у него раздражение, переходящее в гнев. Эдрик умел повернуть ситуацию так, что именно Вилл становился краеугольным камнем в отношениях Эдрика как с графом Альриком, так и с Робином. Это его умение приносило страдания всем, и в первую очередь самому Эдрику, но за годы, что знал его Вилл, наставник не менялся ни в малости в том, что касалось Вилла. Бастард, которому не место рядом с законным наследником, даже если жизнь свела их в Веардруне. Гордый, упрямый юнец, не желающий вести себя должным, приниженным, образом. А если так, значит, что бы Вилл ни говорил, в чем бы ни уверял, в мыслях он соперничает с законнорожденным братом. Единственное достоинство, которое Эдрик признавал за Виллом, был несомненный талант в воинском искусстве. Но и оно усиливало неприязнь Эдрика к Виллу, делая его в глазах Эдрика еще более опасным соперником Робина.

О неудачной попытке помирить Эдрика с братом Вилл рассказал только Элизабет. Он привык поверять ей свои мысли и ничего не скрывал от нее. Выслушав Вилла, Элизабет вздохнула и погладила мужа по руке, желая успокоить его.

– Нужно время, чтобы сэр Эдрик осознал свою оплошность. Дело не в тебе, Вилл. Сэр Эдрик слишком привык видеть в Робине маленького мальчика. Любя его, он не желает замечать, что Робин давно повзрослел. Сэр Эдрик забыл, что Рочестеры всегда сами определяли и свою жизнь, и свои поступки. Он еще поймет, что ваше фамильное правило распространяется на Робина в самой полной мере!

Слушая Элизабет, Вилл в душе подивился ее тонкому пониманию людских сердец и мудрости, которой была наделена его еще совсем юная жена. Несколькими словами она умудрилась снять груз вины с души Вилла, и он благодарно поцеловал Элизабет в макушку. Она рассмеялась в ответ и вернулась к вязанью.

С видимой стороны жизнь Робина мало в чем изменилась, в ней только прибавилось ратных занятий. Теперь, когда Эдрика больше не было в Локсли, Робину и Виллу пришлось взять на себя обязанности наставников в воинском деле. Но братья прекрасно понимали, что сами еще далеки от совершенства, поэтому, закончив занятие с друзьями, начинали собственное занятие – друг с другом. Отныне рядом с ними не было никого, кто указывал бы на ошибки, и они были вынуждены проявлять большую внимательность в тренировке, следя не только за собой, но и за промахами соперника. Зной или дождь, ветер или холод, но каждый день Робин и Вилл уделяли по нескольку часов тренировкам, пренебрегая усталостью. А ведь еще были сельские работы, сестра, образованием которой надо было заниматься, и Вилл поделил уроки поровну с Робином, как бы Клэренс в душе тому ни противилась. Кроме того, у Робина оставались занятия лекарским делом, у Вилла – жена, которой он считал должным уделять время, чтобы Элизабет не имела оснований для жалоб, – право на них Вилл признал за нею, как только сказал в церкви все слова, сложившиеся в брачный обет.

Вилл незаметно для себя тоже претерпевал изменения. Все подметили, насколько улыбчивым и жизнерадостным стал Вилл, которого всегда помнили сдержанным до суровости. Барбаре казалось, что вместе с Элизабет в ее доме открылся негасимый источник света и радости, в лучах которого грелась она сама. Чем бы ни занималась Элизабет, Вилл неотступно следил за женой и, если считал дело, за которое она бралась, обременительным, либо перехватывал работу из ее рук, либо попросту приказывал оставить хлопоты для других. Его забота о жене доходила до таких крайностей, что Барбара однажды не выдержала и в лоб заявила сыну:

– Вилл, беременность не означает, что женщина превратилась в стекло и может разбиться от любого усилия. Оставь Лиззи в покое!

– Ах, матушка, что ты можешь об этом знать?! – упрямо воскликнул Вилл, изрядно позабавив Барбару таким ответом.

Октябрь подходил к концу, живот Элизабет разросся так, что она передвигалась с видимым трудом, но признаков приближения родов не было. Вилл, тревожась за нее, пришел за советом к Эллен и брату. Те, как могли, постарались его успокоить. Джон, бывший в тот час в доме Робина, скроил невероятно вдумчивое лицо и предположил:

– Вилли, может быть, и нет ничего? Знаешь, женщины иногда обманываются в подобных надеждах!

Вилл с трудом удержался от подзатыльника, а Джон, заметив его гнев, довольно заухал, как филин в лесу.

На следующее утро, в первый ноябрьский день, Вилл и Элизабет проснулись в насквозь промокшей постели: у Элизабет отошли воды. Вилл скатился с лестницы, громко зовя на помощь Барбару. Та, поднявшись в спальню и быстро оценив ситуацию, подняла невестку с кровати и пересадила в кресло. Вилл, возмутившись, попытался отправить жену обратно в постель и даже сам застелил кровать сухими простынями, но Барбара решительно прогнала сына.

– Хочешь, чтобы от тебя был толк? Тогда оставь меня и жену в покое и позови Эллен мне в помощь!

Вилл так и сделал. Не удовольствовавшись Эллен, он попросил помощи и у Робина. Тот расхохотался в ответ, но, поддавшись на отчаянное выражение лица Вилла, отправился в его дом вместе с Эллен, прихватив с собой Клэренс.

– Успокойся! – по дороге Эллен пыталась вразумить Вилла. – Первые роды всегда долгие. Ты успеешь выспаться, прежде чем Лиззи родит.

Если бы на дворе была ночь, ее словам было бы суждено сбыться, но не днем, особенно когда к вечеру сверху стали доноситься стоны Элизабет. К этому часу в доме Вилла собрались все друзья, и Алан, довольно покрутив головой, воскликнул:

– Поверить не могу: ты через пару часов станешь отцом! Первый из нас!

Не слыша друга, Вилл с отчаянием посмотрел на Робина и тихо спросил:

– Она ведь может умереть?

– Все обойдется, – уверенно заявил Робин. – Сам убедишься!

– Она? – переспросил Мартин. – Ты уверен, что Элизабет родит дочь?

Вилл лишь махнул рукой в его сторону, а Робин и Джон обменялись улыбками. В отличие от Мартина они-то прекрасно поняли, что Вилла беспокоила исключительно жизнь Элизабет.

Ночью стоны перешли в крики, и Вилл только морщился при каждом новом вопле Элизабет, едва удерживаясь, чтобы не закрыть уши ладонями, что, по его мнению, уронило бы его в глазах друзей. Наконец крики смолкли, и Вилл медленно поднялся с табурета, не сводя глаз с лестницы. Перед его глазами предстало распростертое и безжизненное тело жены. Иначе почему она вдруг перестала кричать? Он хотел подняться наверх, как хлопнула дверь и спустилась Барбара со свертком на руках.

– Сыночек! – сказала она, не сводя нежных глаз со свертка, потом заметила собственного сына. – Лиззи родила тебе отменного мальчишку – крепкого и здорового! Познакомься с первенцем, Вилл! Он у тебя настоящий красавец!

Она передала сверток Виллу, и тот, неловко приняв его на руки, откинул край пеленки с лица младенца.

– Дай посмотреть! – обступили Вилла друзья.

Вилл недоверчиво вглядывался в красное сморщенное лицо ребенка, который беззвучно открывал и закрывал большой беззубый рот.

– Матушка, какой красавец? Это же настоящий уродец! – прошептал он с откровенным ужасом.

– Кто уродец? – возмутилась Барбара. – Думаешь, сам был краше?

Она потянулась отобрать ребенка, но в этот миг младенец открыл глаза, и Вилл увидел, что уже сейчас они такие же, как у него самого, – золотистые, светло-янтарные. Жестом остановив мать, он вгляделся в лицо сына и вдруг, довольно ухмыльнувшись, приложил губы к младенческому лбу в первом отцовском благословении. Ребенок в ответ разразился плачем, что ничуть не расстроило Вилла. Он продолжал смотреть на сына с чувством невыразимой гордости.

– Отдай, довольно! – потребовала Барбара, решительно забирая новорожденного у Вилла. – А сам иди и поблагодари жену, пока она не уснула!

Когда Вилл вошел в спальню, Эллен уже успела привести Элизабет в надлежащий вид и переодела ее в свежую ночную сорочку. Вилл сел на край кровати и сжал в ладонях ослабевшие от родовых мук руки жены.

– Ты видел сына? – спросила она, заглядывая Виллу в глаза. – Он тебе понравился?

– Отличный парень, и красивый как ангел! – выдохнул Вилл, широко улыбнувшись.

– И очень похож на тебя! – улыбнулась Элизабет.

Вилл гордо кивнул. Сейчас он бы поколотил любого, кто назвал бы его сына уродцем, как это сделал он сам несколько минут назад. Посмотрев на Элизабет, он слегка нахмурился и недовольно проворчал:

– Ты так орала, Лиззи! Я боялся, что своими воплями ты перебудишь все селение! Если роды настолько мучительны, я готов удовольствоваться единственным сыном и уберечь тебя от беременности впредь.

Эллен, убиравшая окровавленные простыни и полотенца, шумно вздохнула. Разве так поздравляют жену, родившую первенца, да еще и сына? Но Элизабет ничуть не обманулась тоном Вилла. Напротив, ее растрогало, что он беспокоился за нее, и она ласково сказала, сияя усталыми, но счастливыми глазами:

– Что ты, милый! Я подарю тебе столько детей, сколько нам их пошлет Господь! Я так люблю тебя, Вилл!

Смущенный ее признанием, Вилл неловко потерся лбом о взмокшие от пота волосы Элизабет. Ему всегда было приятно слушать ее слова любви, он лишь испытывал неудобство, что не может ответить тем же. Элизабет незаметно для себя уснула в его объятиях, и он долго еще просидел бы возле нее, если бы Эллен его не выгнала, решительно заявив, что Элизабет после родов нужны сон и покой.

Вернувшись к друзьям, Вилл увидел новорожденного сына на руках у Робина. Брат смотрел на младенца с улыбкой, в которой смешались нежность и умиление. Подойдя к Робину, Вилл заглянул в лицо ребенка, тоже улыбнулся и тихо, чтобы не разбудить сына, спросил:

– С моей стороны не будет большой дерзостью попросить тебя стать его крестным?

Робин оторвал глаза от племянника, посмотрел на Вилла и так же тихо ответил:

– Ты оказываешь мне честь, брат, и я принимаю твое предложение с радостью и гордостью.

Через несколько дней сына Вилла и Элизабет окрестили и нарекли Дэнисом. Глядя на румяного большеглазого мальчика, Вилл не мог понять, как ему пришло в голову так нелестно отозваться о сыне в первые минуты знакомства. Теперь он казался ему самым красивым ребенком на свете, и Вилл мог без конца смотреть, как он жадно сосет грудь Элизабет, расплескивает воду в лохани во время купания, сонно закрывает глаза в колыбели.

– Не надышится на маленького Дэна! – прошептала Барбара на ухо Элизабет, однажды наблюдая, как Вилл укачивает сына и даже пытается напевать ему колыбельную.

Отъезд Эдрика привел еще и к тому, что друзья Робина и Вилла стали коротать вечера у Робина. Раньше они предпочитали собираться в доме Вилла, побаиваясь сверлящего взгляда Эдрика, неусыпно наблюдавшего за всеми, кто приходил к Робину. Это были веселые и шумные вечера. Друзья приводили с собой подружек, младших братьев и сестер, и дом наполнялся голосами и смехом до глубокой ночи. Алан играл на лютне и пел. Вилл, помня, как брат любит музыку, раздобыл для него латинскую гитару, звучание которой было сложнее и разнообразнее, чем у лютни. Робин с большой охотой вспомнил навыки игры, и Алан стал браться за лютню, только если его очень сильно упрашивали. У него не было такого голоса, как у Робина, – глубокого, чарующего, чтобы девушки слушали его с такими же завороженными лицами, какие у них становились, когда пел Робин.

Год выдался урожайный, и селение получило хороший доход. Робин и Вилл смогли, не обращаясь к отцовскому серебру, купить все необходимое и даже побаловать подарками женщин, находившихся на их попечении.

– А все же, братец, тебе нужно одеваться скромнее, – заметил Вилл и выразительно подергал Робина за рубашку, сшитую из дорогого тонкого полотна. – Слишком уж ты выделяешься среди прочих парней Локсли! Твоя одежда за милю выдает знатное происхождение!

– И кто бы меня упрекал в господских привычках! – насмешливо фыркнул Робин, с не меньшей выразительностью поправив ворот рубашки Вилла: ткань была точно такая же, словно для шитья рубашек обоих братьев взяли одну и ту же штуку полотна.

– Дело не в одежде, – вздохнула Эллен, украдкой бросив на Робина влюбленный взгляд. – Облачи ты, Вилл, брата хоть в дерюгу, в нем по стати и достоинству распознают знатного лорда. Не надо и графских регалий, чтобы, едва глянув на Робина, понять, кто перед тобой.

Но после хорошего урожая неожиданно случился падеж скота, и селение приготовилось к тяжелой зиме. Вот тогда Робин обратился к деньгам Рочестеров, чтобы жители Локсли смогли восполнить потери и наступившая зима не стала голодной.

Избавленное от необходимости платить подати лорду вольное селение начало богатеть, и теперь уже не только Робин и Вилл могли позволить себе дорогую и добротную одежду. Девушки защеголяли новыми нарядами, на выпасах появились верховые лошади, кроме тех, что были у братьев Рочестеров, неприхотливые дома сменялись добротными. Среди других селений Ноттингемшира, где царили порядки сэра Рейнолда, затерянное в лесной глуши Локсли стало настоящим островком вольности и благоденствия. Очень скоро его жителей, наведывавшихся на ярмарки в соседние селения и города, можно было отличить от прочих не только по признакам достатка – холеным лошадям, добротной упряжи и одежде. Прежде всего их выделяло особенное достоинство, которое начало проступать в их лицах, голосах, поступи. Жителям Локсли было чем гордиться: имея настоящее оружие и обучившись владеть им, они могли сами защитить селение от кого угодно, не прибегая к помощи шерифа Ноттингемшира.

Робин ни взглядом, ни словом не давал понять жителям Локсли, что он чем-то от них отличается. Но Эллен была права: отличие крылось в самом Робине. И постепенно жители Локсли к нему начали обращаться с просьбами рассудить той или иной спор. Был ли он связан с потравой чьей-то коровой чужого поля, установлением очередности на луга для покоса или с чем-то еще, Робин никому не отказывал. Выслушивая спорщиков, он объявлял решение, и в чью бы пользу оно не выносилось, его не оспаривала ни одна из сторон. Справедливость Робина была в глазах жителей селения непререкаемой.

Пошел третий год с тех пор, как он нашел приют в Локсли, и за все это время никто не выдал его тайну. Эдрик предупреждал, чтобы все молчали о Робине даже на исповедях, но и в этом не оказалось нужды. Сельский священник, отец Мэтью, тоже жил в Локсли и стал одним из самых преданных хранителей тайны графа Хантингтона. Он добровольно принял обет молчания во всем, что могло хоть немного повредить Робину, лишь усерднее просил в молитвах простить ему собственный грех умалчивания на исповедях.

Жители Локсли безошибочно связывали с Робином перемены к лучшему в жизни селения. От всего сердца желая ему возвращения утраченных прав и владений, они втайне вздыхали, думая о том дне, когда это случится и Робин навсегда покинет их, чтобы занять место, принадлежавшее ему от рождения.

Глава восьмая

Пришла весна, а вместе с ней час, о котором Эллен говорила Робину. Так он решил, когда заметил, как расцвела одна из девушек Локсли – Мартина. Еще зимой она была ничем не примечательной девочкой-подростком. Но вот в конце марта ей исполнилось пятнадцать лет, и Мартину словно поцеловала фея, мгновенно перенеся ее из детства в юность и превратив в экзотический цветок редкой красоты.

Яркое сочетание черных как ночь волос, губ цвета спелой вишни, белоснежной кожи нежнее самого тонкого шелка и больших изумрудных глаз приковывало внимание к Мартине с одним желанием: бесконечно смотреть на нее и любоваться ее красотой. Бесформенные блузы и юбки сменились платьями из тонкого льняного полотна, облегавшими безупречную фигуру. В считаные дни Мартина, которую зимой парни удостаивали единственным знаком внимания – небрежно дергали за косу, была признана первой красавицей Локсли, потеснив с этого места Элизабет. И теперь при одном взгляде на беспечно улыбающиеся губы Мартины, яркую зелень ее глаз, белую лебединую шею у юношей пересыхало в горле, а сердце сжималось от ее звонкого веселого смеха. Мало кто стал исключением: даже женатые мужчины, даже старики не могли отказать себе в удовольствии полюбоваться на нее. Что уж говорить о юношах, которые присматривали невест!

От Робина, как и от других, не укрылись перемены в облике Мартины. Украдкой поглядывая на девушку, где бы им ни доводилось встретиться, Робин и сам не заметил, как влюбился. Для него эта влюбленность была первой, и он пошел ей навстречу так, как привык идти по жизни: смело и без оглядки. Осознав свои чувства к Мартине, Робин прежде всего перестал приходить по ночам к Эллен, не зная, как сильно он ее этим расстроил. Не понимая вначале, что изменилось, – в остальном Робин вел себя как обычно, – Эллен понаблюдала за происходящим и все поняла. Робин никогда не узнал, сколько слез по ночам пролила она в подушку – и не только потому, что томилась по нему. Признавая за Мартиной исключительную красоту, Эллен не нашла в этой девушке иных достоинств, которые стоили бы внимания Робина. Она пыталась быть к Мартине справедливой – такой и была – и, утвердившись в своем первом мнении о ней, молилась лишь о том, чтобы Мартина поняла, какой бесценный дар ей достался: сердце Робина. Эллен, горячо любившая его, не смела даже мечтать, что однажды и он ее полюбит. Мартине несказанно повезло, вот только осознает ли она свое везение? Не разобьет ли Робину сердце? Эллен отчетливо видела, что девушка чересчур гордится своей красотой, прямо-таки упивается ею, но хватит ли у нее сердечности и ума оценить душу, в которой она пробудила чувства?

А еще Эллен сумела угадать истинную причину влюбленности Робина. Он хотел любить и обрести в любви счастье сродни тому, которое обрел Вилл в браке с Элизабет. Не будь примера старшего брата, чей семейный союз Робин почитал образцовым, он рассудком отдал бы должное красоте Мартины, после чего забыл бы и думать о ней. Но все слишком совпало во времени: стремление Робина стать мужем и отцом и необыкновенная красота Мартины.

Мартина тоже заметила взгляды Робина. Сначала она не поверила: граф, в ее глазах он пребывал на недосягаемой высоте. Никто и никогда за все время, что Робин прожил в Локсли, не видел его ни с одной девушкой. Но понемногу Мартина уверилась, что действительно нравится Робину, и принялась отвечать ему быстрыми взглядами из-под ресниц. Обмены взглядами привели к обмену улыбками, потом к разговорам – сначала случайным, коротким, незначащим, позже – к более продолжительным. И вот они начали искать общества друг друга, оказывались рядом на людях, случайно встречались руками – на краткое мгновение, но ведь сколько чувств можно выразить тайным пожатием!

Робин только обдумывал, как пригласить Мартину на первое свидание, а все в Локсли уже поняли, что они влюблены друг в друга. Селение разделилось во мнениях. Одна половина жалела Мартину и недоумевала: о чем она думает? Он никогда не возьмет ее в жены, потешится и оставит в слезах. Нет, уверенно заявляла другая половина Локсли, наш граф не такой, как прочие лорды, он не обидит девушку, не поступит с ней бесчестно.

Когда Робин, встретив Мартину на луговой тропинке, пригласил ее вечером на прогулку, она не смогла поверить своей удаче. Он ждал ответа, в его глазах таилось волнение, заметив которое, Мартина вдруг поняла, что она вольна отказать ему, пусть он лорд и граф. Эта мысль наполнила ее гордостью, но она, конечно, ответила согласием, и вскоре селение привыкло видеть их вместе каждый вечер. Они медленно прогуливались по улицам, разговаривали, смеялись, ни от кого не таясь, у всех на глазах. Робин влюбился, но никакого решения еще не принял. Потому он намеренно не желал делать из встреч с Мартиной тайну, чтобы не бросить тень на доброе имя девушки и не навлечь на себя подозрения в нечестных намерениях. Единственное, что он позволял себе во время прогулок, – держать Мартину за руку, хотя ему нестерпимо хотелось обнять ее и поцеловать. Но всему свое время, а пока он только разговаривал с ней, стремясь лучше узнать ту, что завладела его сердцем и мыслями.

Влюбленность не ослепила его, и довольно скоро Робин изучил недостатки Мартины. Тщеславная, капризная, самовлюбленная, но это его не остановило. Он решил, что сумеет исправить в Мартине то, что ему не понравилось, а достоинства развить. Она была умна и наблюдательна, но ей не хватало знаний, и он собирался заняться ее образованием, чтобы кругозор Мартины расширился, а ум, получив пищу, стал глубже и острее. А Мартина очаровывалась Робином все больше и больше, не осознавая, что он прилагал все усилия, лишь бы она не обращала ни на кого внимания. Он же, обвороженный красотой девушки, не отдавал себе отчета в том, что ему вообще ничего не надо было предпринимать, чтобы стать для нее единственным. Его ощутимое несходство с другими юношами селения, подкрепленное благородным происхождением и высоким титулом, влекло к нему Мартину, как ни к кому другому.

В мечтах Мартина уже обвенчалась с Робином и мысленно примерила графскую корону, положенную ей как его супруге. Мать, видя туман в глазах дочери, когда та возвращалась домой с вечерних прогулок, тщетно пыталась воззвать к ее рассудительности.

– Марти, детка, оставь ты это! Ну какая из тебя графиня? Откажись от него сама, раньше, чем он поймет, что ты не пара ему.

– Чем же я ему не пара? – возмущенно фыркала Мартина. – Позволил ведь он брату жениться на Лиз, а та – такая же дочь йомена, как и я!

– Да, только из них двоих лорд Робин – граф Хантингтон, а не Вилл. Он не будет жить в Локсли до старости. Вот и подумай, что станешь делать, когда он вернет себе то, чем владел по праву.

Мартина беспечно махнула рукой:

– К тому времени я успею не только выйти за него замуж, но и подарю ему нескольких детей. Стану рожать каждый год! Он не сможет отказаться от меня, матушка!

Пока они просто прохаживались по улицам, Мартина робела. Она не все понимала из того, что рассказывал Робин, и остро чувствовала его превосходство. Этой робостью она ввела Робина в заблуждение. Он решил, что при всем тщеславии Мартины в ее нраве кротость преобладает над капризностью. И, уверившись в ней и в себе, Робин сделал следующий шаг.

В очередную вечернюю встречу он увел Мартину на луг, где за ними не следило множество любопытных глаз, и там наконец позволил себе объятие и поцелуй. Мартина успела за краткое время расцвета своей красоты нацеловаться с парнями, но поцелуй Робина вызвал в ней настоящее потрясение. Ей хотелось, чтобы его губы никогда не открывались от ее губ, и он, почувствовав это, целовал и целовал ее все более горячо и страстно. Ощущая силу его рук, слыша глухой стремительный стук его сердца, Мартина спохватилась: они одни, и селение далеко. Ей припомнились предостережения матери, и она попыталась отстраниться от Робина. Он немедленно отпустил ее и, глядя на Мартину блестящими, черными в темноте глазами, сказал:

– Тебе нечего бояться со мной, Марти. Я никогда не обижу тебя.

Он говорил то, что думал и во что верил, но Мартина решила, что им движет страх потерять ее, и на этот раз почувствовала свое превосходство над ним. Это было опьяняющее, кружащее голову чувство – власть над Робином. Она увлеклась осознанием этой власти, не понимая, что оказалась в плену иллюзий, и допустила первую оплошность.

Когда они возвращались в селение, Мартина, взяв Робина под руку, поинтересовалась:

– Скажи, тебя совсем не смущает, что наши парни называют тебя просто по имени?

Робин замедлил шаг от удивления.

– Как же, по-твоему, они должны называть меня? – спросил он, бросив на Мартину очень внимательный взгляд.

– Так, как должно обращаться к графу, – увлекшись нравоучительным тоном, ответила Мартина. – Ты напрасно позволяешь обходиться с тобой по-свойски, словно ты ровня другим в Локсли.

– Ты так считаешь?

Она не услышала в его ровном голосе иронию и важно кивнула.

– Что ж! Буду признателен тебе за пару уроков должного поведения графа с теми, кто окружает его, но принадлежит иному сословию, – уже с откровенной насмешкой сказал Робин и отнял ладонь от ее стана.

Он довел Мартину до дверей ее дома и простился без единого слова, только легким наклоном головы, после чего повернулся и стремительно исчез в темноте. Глядя ему вслед, Мартина пребывала в растерянности. Она поняла, что вызвала у Робина если не гнев, то холодность, поторопившись учить его понимать жизнь так, как понимала ее она сама. Губы еще млели от его поцелуев, но в ушах стоял насмешливый и отчужденный голос. Мартина не знала, как Робин поведет себя завтра, и очень боялась, что сама разрушила собственные мечты.

Это была их первая размолвка. Она не продлилась долго: следующим вечером Мартина снова ушла с Робином на луг. Чтобы заставить его забыть о вчерашнем недоразумении, она жарко отвечала на его поцелуи, тесно приникала к нему, едва он сильнее притягивал ее к себе. Они вернулись в селение, держась за руки, болтая и смеясь, и на пороге ее дома Робин еще раз поцеловал Мартину долгим и страстным поцелуем.

Лежа в постели, Мартина перебирала каждое сказанное им слово, вспоминала, как он целовал ее, и вновь уверилась в том, что имеет над ним власть. Он простит ей все, лишь бы она позволила ему обнимать и целовать ее. Мартина не знала, что Робин накануне долго думал над тем, что ему открылось в ней. Открытие его не обрадовало, но он решил не сердиться на девушку за то, что она сболтнула глупость, в которой быстро раскаялась.

От зорких глаз Вилла влюбленность брата, конечно, не ускользнула. Мартина ему не нравилась: он-то видел ее без пелены, застилающей глаза влюбленным. Вилл считал, что Мартина не стоит и мизинца Робина, но, помня ошибку Эдрика, не хотел повторять ее. Вилл слишком дорожил любовью брата, чтобы утратить ее, вмешавшись в его сердечные дела, тем более что тот в разговорах с Виллом ни разу не обмолвился ни о Мартине, ни о своих чувствах к ней. Но осторожность в обращении с Робином Вилл не стал распространять на Мартину и никогда не упускал случая поддеть ее язвительным замечанием. Впрочем, Мартина не оказалась простушкой и нашла способ защититься от нападок Вилла. Она провоцировала его на иронию в присутствии Робина, а потом скромно молчала, опустив глаза и предоставляя Робину отвечать брату. Когда Вилл понял, что в словесных поединках с Мартиной его противником становится не она, а Робин, он был вынужден признать поражение.

Вилл не мог и представить, что в борьбе с Мартиной у него есть союзник, да еще какой! Клэренс невзлюбила Мартину, хотя та пыталась подольститься к сестре Робина. Но девочке она не нравилась, а то, что любимый брат стал уделять этой девушке время, которое раньше принадлежало ей, выводило Клэренс из себя. Она без стеснения давала Мартине понять, что та лишняя, – как для нее, так и для Робина.

Мартина и в этом случае не огорчилась. Главное, что ее любит Робин, а раз так, его сестре придется смириться, как смирился старший брат. Вот только любит ли он ее? Этого Мартина в точности не знала. Да, им было хорошо, очень хорошо вместе. Да, целуя ее, он нашептывал нежные слова, давал ласковые прозвища. Он сделал ей несколько подарков, и очень недешевых. Но Робин ни разу не заговорил о любви и не прояснил своих намерений.

Вместо любовных признаний и просьбы выйти за него замуж Робин предложил Мартине бывать у него дома. Зарядили дожди, и встречаться под крышей над головой было куда приятнее, чем под открытым небом. Но каждый раз, когда Мартина приходила в гости, Робин усаживал ее за стол рядом с Клэренс и Эллен, чем исподволь принуждал к учебе. Мартина неохотно, но подчинилась тому, что сочла прихотью Робина. Ей было интересно слушать, что он рассказывал, но пачкать пальцы в чернилах да еще наблюдать, какие корявые буквы выходят из-под ее пера, в то время как Клэренс и Эллен писали красивым почерком и куда быстрее, Мартине пришлось не по нраву. К тому же Клэренс всячески выказывала ей свою неприязнь. Эллен вела себя ровно и дружелюбно, но именно по ней Мартина нанесла удар.

– Робин, я понимаю, почему ты занимаешься науками с сестрой и со мной, но для чего с нами Эллен? Она ведь всего лишь служанка!

Эллен, в ту минуту занятая на кухне выпечкой хлеба, услышала слова Мартины. Она ничего не сказала, даже не повернула головы в ее сторону, продолжая вымешивать тесто. Но Робин заметил, как испачканные мукой руки Эллен стали покрываться темными мокрыми пятнами. Даже если бы он не увидел ее слез, то все равно осадил бы Мартину, а так он сделал это больнее и резче.

– Нелли не прислуга. Я считаю ее своей семьей – так же, как сестру и брата. Если бы ты удивилась, что сама сидишь вместе с ними за одним столом, я бы скорее понял твое удивление.

Не выдержав его неотступного ледяного взгляда, Мартина виновато склонила голову, но Робин не удовольствовался таким выражением раскаяния.

– Немедленно извинись перед Эллен, – потребовал он, – если не хочешь, чтобы этот вечер стал для тебя последним вечером в моем доме.

Мартине пришлось подчиниться, но она пообещала себе, что потребует от Робина выдворить Эллен обратно в ее собственный дом, едва они вернутся из церкви после венчания. Хотя нет, великодушно решила Мартина, пусть Эллен сначала приготовит свадебный обед и прислуживает гостям за праздничным столом.

К безмерному облегчению Мартины дожди прекратились. После того как она обидела Эллен, Робин держался с ней прохладно, поэтому в первый же вечер, когда они пришли на луг, Мартина, чтобы вернуть его расположение, позволила ему много больше обычного. Не противясь, она опустилась на плащ, который Робин расстелил поверх травы, покорно прильнула к нему, подставила губы для поцелуя. Она не сопротивлялась, когда он лег на бок и уложил ее рядом с собой, когда, не переставая целовать ее, расстегнул ворот платья и стал ласкать ее грудь. Мартина опомнилась только тогда, когда почувствовала, что еще немного – и уступит Робину. Она с трудом заставила себя отстраниться. Он не настаивал и не удерживал ее, хотя отпустил с большой неохотой.

– Чего ты боишься, глупая моя? – услышала она его нежный прерывистый шепот, когда он скользил губами по ее лицу. – Все будет так, как ты сама пожелаешь. Только при таком условии, Марти.

Ей почудилась в его голосе покорность, она улыбнулась, расслабилась и уже без боязни потерлась лбом о его руку. Облокотившись, Робин посмотрел на темнеющее закатное небо и задумчиво сказал:

– В той стороне Веардрун. Не так уж и далеко до него.

Опустив глаза на Мартину, он осторожно отвел с ее лба прядь черных блестящих волос и неожиданно спросил:

– Ты поедешь туда со мной, когда придет время вернуться?

У Мартины перехватило дыхание. Она настороженно посмотрела на Робина и спросила:

– Чем же я буду заниматься в Веардруне?

Робин загадочно улыбнулся, недолго помолчал, не отказав себе в удовольствии помучить Мартину любопытством, и ответил:

– У меня есть для тебя самое прекрасное занятие, Марти: нянчить моих детей.

– То есть ты женишься на знатной девушке, а я буду служить нянькой при детях, которых она тебе родит? – уточнила Мартина.

Робин от души расхохотался, прекрасно понимая, что кроется в ее вопросе. Склонившись, он нежно поцеловал Мартину и, глядя в ее глаза, шепнул:

– Все будет не совсем так, как ты сейчас предположила, и для служанки ты слишком хороша, но в остальном я сказал тебе правду. Когда-нибудь доскажу остальное. А сейчас пора возвращаться.

Легко вскочив на ноги, он протянул Мартине руку, помогая подняться, и подхватил плащ. Они пошли обратно в селение. Поглядывая на Робина, Мартина все больше и больше укреплялась в мысли: говоря о детях, он подразумевал, что родит ему этих детей именно она. Мартина поздравила себя с тем, что вовремя остановила Робина на лугу. Как легко управлять мужчиной, не позволив ему удовлетворить желание! Уступи она Робину, и он бы ни словом не обмолвился о Веардруне и о том, что намерен взять Мартину с собой. Если бы она понимала, насколько Робин властен над собой, то не приписала бы его сдержанность собственной воле и не совершила бы еще одну ошибку.

Робин сказал Мартине, что ему надо зайти домой, где его должен ждать брат. Вилл и ждал Робина – только не в доме, а во дворе. Робин зашел внутрь, чтобы оставить плащ, и Вилл не преминул воспользоваться случаем, лишившим Мартину защиты Робина, пусть и на краткое время.

– Тебе будто медом намазали этот порог, что ты вьешься вокруг, как докучливая оса!

Мартина решила не оставаться в долгу:

– Ничего, Вилл, как только я стану женой твоего брата, то сделаю все, чтобы твоя нога ни разу не переступила через этот порог!

Ожидая быстрой ответной колкости, Мартина не поняла, почему Вилл промолчал, да еще так улыбнулся ей в лицо, словно она одарила его, а не задела. В то же мгновение за ее спиной раздался холодный и очень отчетливый голос Робина:

– Когда станешь моей женой, не пустишь на порог моего брата? Я все верно расслышал?

Мартина в растерянности обернулась и поняла, чем так доволен Вилл: стоя лицом к дому, он увидел Робина раньше, чем его присутствие обнаружила Мартина. Сложив руки на груди, Робин изучал Мартину неторопливым отчужденным взглядом, под которым она заледенела.

– Марти, я не помню, чтобы делал тебе предложение руки и сердца, – наконец сказал Робин, не сводя с нее разгневанных глаз. – Если не боишься темноты, дойди до своего дома сама. У меня есть дела с братом.

Сраженная как его холодностью, так и впервые проявленной неучтивостью, – Мартина привыкла, что Робин всегда провожает ее, – она кивнула и ушла, лишь бы не оставаться под прицелом его глаз. Робин и Вилл проводили ее взглядами и посмотрели друг на друга.

– А ведь ты снова цеплялся к ней, пока меня не было рядом! – насмешливо протянул Робин.

– Ты бы лучше подумал, братец, – спокойно сказал Вилл, не отвечая на упрек Робина. – Крепко подумал! Женская красота преходяща, с годами увянет. Так ли прекрасна душа Мартины, как ее личико, чтобы ты не пожалел, когда она станет не столь хороша, как сейчас?

Робин жестом пригласил Вилла в дом и вошел сам. Поймав на руки бросившуюся к нему с объятиями Клэренс, он вздохнул, грустно улыбнулся и ответил:

– Не думай, что я не вижу ее недостатков, Вилл. И все же, наверное, осенью я женюсь на Мартине. У нее есть немало достоинств помимо красоты, а то, что мне в ней не нравится, я сумею подправить. Нелли, ужин готов?

Из кухни донесся легкий печальный вздох.

– Давно готов.

– Тогда накрывай на стол, а я пока умоюсь. Вилл, поужинай с нами, – весело сказал Робин, усаживая сестру на скамью.

Он быстро поднялся по лестнице. Клэренс, крепко сжав губы, проводила его сердитым взглядом, спрыгнула со скамьи, обошла стол и решительно дернула за рукав Вилла.

– Сделай что-нибудь! – потребовала она. – Если Робин женится на ней, я убегу из дома!

– Куда? – поинтересовался Вилл.

Клэренс насупилась и сказала так, словно грозила старшему брату всеми муками ада:

– К тебе! И ты будешь видеть меня каждый день и всякую минуту!

Тон сестренки был недобрый и грозный, но такой ответ Вилла растрогал. Он-то любил сестру. Подхватив Клэренс, он усадил ее себе на колени и потерся щекой о волосы девочки.

– Наберись терпения, малышка, – тихо и задумчиво сказал Вилл. – Ты ведь слышала: Робин видит ее недостатки. Правда, не в полной мере, как ему думается. Но до осени далеко, и все может измениться.

Вилл оказался прав: все изменилось – резко, в один день, до наступления осени. Мартина долго потом вспоминала роковой день, плакала от отчаяния, что время нельзя повернуть вспять и исправить то, что исправить уже нельзя.

В тот день она прибежала в дом Робина радостная и беззаботная. Они ни разу не поссорились в течение последних двух или трех недель, и Мартина привыкла к состоянию безоблачного счастья. Робин был у себя в комнате и, сидя за столом, что-то рассматривал. Увидев Мартину, он открыл ей объятия, в которые она влетела, подставив губы для поцелуя.

– Пойдем на танцы? – спросила она, когда они вдоволь нацеловались.

– Ох, Марти! Тебе бы лишь веселиться да забавляться! Одни танцы на уме, – рассмеялся Робин, глядя на нее с ласковой улыбкой.

– Почему бы и нет? Когда же веселиться, как не в молодости? – беспечно рассмеялась Мартина. – Годы пройдут, успеем погрустить. А на уме у меня не просто танцы, а танцы с тобой.

– Если так, то непременно пойдем, – согласился Робин.

Улыбнувшись ему, Мартина посмотрела на стол, из любопытства желая увидеть, что так занимало его внимание до ее появления. На столе ничего не было, кроме нескольких книг и небольшой, но очень изящной шкатулки. Книги Мартину не заинтересовали, а вот шкатулка – иное дело. Без спроса открыв ее, она обнаружила изящную подвеску из крупного, безупречно прозрачного голубоватого кристалла на золотой цепочке.

– Какая красота! – восхищенно воскликнула Мартина, завороженная переливами света в глубине кристалла. – Что это?

– Аквамарин, – ответил Робин.

– Где ты взял эту подвеску?

Мартина оглянулась на Робина в надежде, что он ответит: купил тебе в подарок. Но Робин сказал другое:

– Она досталась мне от матери, чтобы я однажды подарил ее девушке, которую выберу в жены.

Мартина, затаив дыхание, ждала продолжения, но Робин молчал. Тогда она, постаравшись скрыть разочарование, попросила:

– Можно мне примерить ее?

– Примерить можно, – улыбнулся Робин.

Мартине почудился в его словах двойной смысл, и разочарование тут же исчезло. Она осторожно надела цепочку на шею и, опустив глаза, посмотрела на аквамарин, сиявший особенно ярко на белой тунике.

– Нравится? – снова улыбнулся Робин, наблюдая за девушкой и читая в ее глазах все ее мысли и чаяния.

– Да. Наверное, любая девушка мечтала бы о таком украшении, – ответила Мартина так, чтобы он тоже услышал скрытый намек.

– Возможно, в мечтах носить его легче, чем в жизни, – усмехнулся Робин, дав понять Мартине, что прекрасно уразумел: она говорила о нем, а не о подвеске.

Он протянул руку, безмолвно предлагая вернуть украшение. Подавив вздох, Мартина лучезарно улыбнулась в ответ, безропотно сняла цепочку и положила подвеску в ладонь Робина. Он убрал ее в шкатулку, и Мартина вдруг отважилась сказать:

– Я думаю, мне было бы по силам достойно носить эту подвеску, не чувствуя никакой тяжести.

Робин на миг замер, посмотрел на девушку долгим внимательным взглядом и ласково взял ее за руки.

– Уверена в этом? – спросил он, пытливо вглядываясь в изумрудные глаза Мартины.

Не сводя с него глаз, она кивнула, чувствуя, как от волнения сжимается горло, а губы совсем пересохли. Но поцелуй Робина вернул ее губам влагу и передал ей его дыхание. Мартина прильнула к нему, обвила руками его плечи, и он, не прерывая поцелуя, с нежностью прижал девушку к груди.

– Если уверена, тогда оставайся. Тебе нет нужды больше покидать мой дом, – прошептал он, скользя губами по ее лицу.

Мартина вздрогнула. Она не поняла, что крылось в его предложении, и решила для верности уточнить.

– Остаться с тобой прямо сегодня?

Робин отстранился от нее, и она увидела, сколько тепла и нежности в его глазах, потемневших до синевы вечернего неба. Он на миг сомкнул веки, отвечая на ее вопрос, но это был вовсе не тот ответ, который ее устроил бы. Руки Мартины соскользнули с плеч Робина и уперлись ладонями в его грудь.

– А венчание?!

Робин глубоко вздохнул и сказал:

– С венчанием придется немного повременить, Марти.

Он хотел объяснить причину промедления, но не успел. Мартина отпрянула, вырвалась из его объятий и отступила на несколько шагов, словно в Робине таилась угроза.

– Повременить с венчанием, но остаться сейчас? Ты предлагаешь мне стать твоей любовницей?! – возмущенно спросила Мартина. – Я все правильно поняла?

– Нет, – мягко ответил Робин и сделал шаг к ней, но она вновь отступила от него.

– А как еще можно понять твое предложение? Я вовсе не похожа на дурочку Лиз, которая бегала за твоим братом как преданная собачонка, пока не сообразила понести от него, чтобы он наконец отвел ее в церковь!

Глаза Робина посветлели, теплый свет в них стал медленно угасать.

– Ты называешь Элизабет глупой за то, что она беззаветно любила и продолжает любить Вилла? – негромко спросил он.

– Разве ее можно назвать иначе? – уже с оттенком злости спросила в ответ Мартина. – Ни одна девушка не позволила бы поступать с собой так, что ее все в селении иначе как девкой, не называли. Если бы Лиз хоть чуть-чуть уважала себя…

– Я уважаю ее, – холодно оборвал Мартину Робин, – и почитаю не только как жену моего брата, но и ее саму за светлое и доброе сердце. Не смей никогда дурно отзываться о ней, Марти, если не хочешь поссориться со мной окончательно.

Мартина рассмеялась ему в лицо:

– А мы с тобой, оказывается, ссоримся? Ты желаешь меня, но в жены взять не хочешь. Разве я пара благородному графу Хантингтону? Графу, чье имя давно забыли, чьи замки и земли ему не принадлежат! Графу, который косит траву, пашет землю и вяжет снопы из сжатой пшеницы, как грязный виллан! Кем ты мнишь себя, Робин, что смеешь так оскорблять меня?

По мере того как она выкрикивала эти слова, в глазах Робина, устремленных на Мартину, медленно, но неуклонно проступал лед. Дождавшись, когда она выдохнется и умолкнет, он ответил:

– Я знаю, кто я. Ты сочла себя оскорбленной – я приношу тебе извинения и забираю свое предложение назад. Забудь о нем. Мои намерения были честными, хотя я поддался чувствам, решив поторопить события. Ты не дала мне возможности объяснить, почему я просил тебя подождать с венчанием. Это все, что я могу сказать тебе.

Холодный металл, звучавший в его голосе, был невыносим для слуха Мартины. Она даже съежилась, а когда повторила в уме каждое его слово, в ее сердце закралось предчувствие страшной ошибки, которую она попыталась исправить:

– Тогда объясни сейчас. Я не буду мешать, не прерву тебя ни словом, пока ты все не расскажешь.

– Не будешь, – с прежним холодом подтвердил Робин и жестко усмехнулся, – потому что мешать уже нечему. Свое предложение я взял назад, а оправдываться перед тобой не стану. Мы все друг другу сказали, и ты вольна уйти.

Он отвернулся, словно забыл о ее существовании. Мартина, сама не своя от отчаяния, не зная, что предпринять, чтобы Робин смягчился и стал прежним, онемевшими губами сказала:

– Вольна уйти, но вольна и остаться. Так ведь?

– Нет, – с прежней жесткостью ответил Робин.

– Почему?!

Он соизволил повернуть голову, но Мартина ничего не увидела в его бесстрастных глазах – даже собственного отражения.

– Потому что я этого не желаю, – ровным негромким голосом сказал Робин. – Уходи! Скоро стемнеет, и я не хочу, чтобы людская молва испачкала твое доброе имя, приписав мне то, чего я не совершал и совершать не намерен.

У него были такие неумолимые глаза, что ей ничего не оставалось, кроме как уйти. Она шла по улице, и каждый шаг, отдалявший ее от дома Робина, давался с таким трудом, словно ноги налились свинцом. На танцы она не пошла. Ночью, лежа в постели, Мартина вспоминала, что говорил Робин, и с нарастающим ужасом все отчетливее осознавала, что была всего в шаге от замужества. Но ведь то, что он предлагал, звучало двусмысленно, и она имела право и обидеться, и рассердиться. Он что-то хотел объяснить, тогда почему передумал? Измучив себя бесплодными размышлениями, Мартина махнула рукой на размолвку. Не первая, не последняя. Она мирилась с ним до сих пор, помирится и на этот раз. С этой мыслью Мартина уснула и с нею же проснулась.

Но помириться с Робином ей не удалось, как она ни пыталась. Он вел себя так, словно удерживал Мартину на расстоянии вытянутой руки, не подпуская ближе. Она заговаривала – он вежливо отвечал. Стоило ей перевести разговор на их отношения, как Робин двумя-тремя словами менял тему, а через мгновение Мартина обнаруживала, что его нет рядом. Особенно больно ей становилось от того, что его глаза неизменно оставались холодными. Но стоило ему заговорить с кем угодно, только не с ней, как его лицо менялось: он улыбался своей притягательной, живой улыбкой, а в глазах появлялось тепло. С кем угодно, но не с Мартиной. Он по-прежнему выделял ее, но теперь делал это так, что лучше бы не выделял.

Похудев за неделю мучений, Мартина не выдержала. Она пришла к Элизабет, забыв, как пренебрежительно отзывалась о ней, но помня, с каким искренним уважением говорил Робин о жене брата.

– Лиззи, мы с тобой не были близкими подругами, но я прошу у тебя помощи и совета!

Элизабет могла бы сказать, что они вообще не были подругами, но в зеленых глазах Мартины стояло такое отчаяние и сама Мартина выглядела настолько измученной, что Элизабет сжалилась. Указав гостье на табурет, она села напротив и устремила на нее вопросительный взгляд внимательных темно-карих глаз. Мартина рассказала ей обо всем, без утайки, не щадя себя, не опустив ни одного слова из разговора, который привел к разрыву с Робином. Она даже заставила себя вспомнить все, что говорила ему о самой Элизабет, хотя понимала, что та может рассердиться и выгнать ее.

Но Элизабет не стала сердиться на Мартину и тем более прогонять. Она знала, что ей и так будет несладко услышать то, что она скажет, а ничего другого Элизабет сказать не могла, если только не утешать девушку ложью.

– Марти, тебе надо забыть Робина, перестать думать о нем. Так будет лучше для тебя.

– Почему? – прошептала Мартина, глядя на Элизабет непонимающим взглядом.

Она ждала совета, последовав которому, сумеет разрушить или обойти преграды, возводимые Робином между ними, а вместо совета услышала приговор.

– Потому что Робин тебя не простит. Судя по твоему рассказу, он долго, очень долго раздумывал над тем, что предложил тебе. А ты не просто отказалась – ты ясно дала понять, что всегда сомневалась в его честности, и нанесла гордости Робина жестокий удар. Поверь, Марти, я тебе очень сочувствую, но у вас с Робином все закончилось, как бы ты ни пыталась вернуть его любовь.

Слова Элизабет показались Мартине настолько несправедливыми, что она задохнулась от обиды и гнева.

– Долго раздумывал над тем, что предложил мне? И что же такого бесценного он предложил, Лиззи?

– Себя, – спокойно ответила Элизабет. – Он тебе предложил себя, Марти. Насколько я его знаю, Робин очень высоко себя оценивает. Потому и долго думал, потому и не станет вновь предлагать тебе то, что ты отвергла: его самого. Забудь его, Марти. Ты очень красивая девушка, а в Локсли много достойных молодых мужчин. Они все так и ели тебя глазами, но издали, пока ты была с Робином. Выбери себе мужа из них, а Робина выкинь из головы.

– Но если он собирался поступить со мной честно, то почему сказал, что с венчанием придется повременить?!

Элизабет ненадолго задумалась.

– Конечно, я не могу ответить вместо него, но думаю, дело в его помолвке.

– Помолвке?! Разве Робин с кем-то помолвлен?

– Да, он был обручен, когда жил в Веардруне, но никогда не видел невесту. Чтобы жениться на тебе, ему надо было вначале расторгнуть помолвку, а для этого объявиться перед отцом своей нареченной, найти слова, которые убедили бы его, что расторжение помолвки пойдет только на благо той, с кем обручили Робина. Согласись, ему понадобилось бы некоторое время. Полагаю, именно это он и собирался объяснить, предоставь ты ему такую возможность.

– Я просила его потом это сделать, но он отказался, – убитым голосом сказала Мартина.

Элизабет развела руками в ответ:

– Его отказ подтверждает мое суждение. Забудь его, Марти. Это единственный совет, который я могу тебе дать.

Мартина низко склонила голову, пряча слезы, выступившие на ее глазах после слов Элизабет, не оставлявших никакой надежды. И вдруг ее осенило: кого она слушает? Жену Вилла, который ее, Мартину, на дух не переносит! Так какого же совета она ждала от Элизабет? Ведь они все только и думают, как бы отвадить ее от Робина!

Нет, она так легко не отступится. Как бы высоко ни ценил себя Робин, он всего лишь мужчина, такой же, как все они. Значит, ему следует увидеть, насколько она желанна другим, а не только ему. Ревность – вот что она должна вызвать в душе Робина. Ревность заставит его самого искать примирения. И Мартина приступила к осуществлению своего замысла.

Больше никто не видел ее грустной. Она улыбалась, смеялась, задорно блестела глазами, не бросив в сторону Робина ни одного взгляда. Каждый вечер она приходила на скошенный луг, где веселилась сельская молодежь, и танцевала без устали. Теперь, когда Робин сторонился Мартины, к ней потянулись другие парни, соперничая друг с другом за внимание красавицы. Не прошло и нескольких дней, как сын мельника Мартин попросил ее выйти за него замуж. Мартину рассмешило его предложение: Мартин и Мартина! Но предложение было ей на руку, и, не ответив Мартину ни согласием, ни отказом, Мартина на следующее утро отправилась в поля, чтобы найти Робина.

Складывавший снопы в скирды Робин издали увидел знакомую фигурку. Пусть он все для себя решил, но его сердце сжалось. Он смотрел, как Мартина идет по меже, подходит все ближе и ближе, и только что не сжал руки за спиной, чтобы не схватить девушку в объятия. Тоска по ней оказалась сильнее, чем он думал. Если она скажет хотя бы слово о примирении, он согласится. Бороться с собой, с собственным сердцем и так было тяжело, а сейчас, когда Мартина в одном шаге от него, стало и вовсе невыносимо. Но пока он так думал, его лицо оставалось совершенно спокойным, и таким же спокойным, вопросительным взглядом он посмотрел на Мартину, вставшую перед ним лицом к лицу.

– Я пришла к тебе по делу, – без обиняков начала она. – Твой друг Мартин позвал меня замуж, а я не знаю, как ему ответить.

Если ей и померещился отблеск былой радости в его глазах, то сейчас они приняли абсолютно бесстрастное выражение. Он смотрел на нее так, словно видел впервые и совершенно не понимал, чего она добивается.

– Рад за тебя, но от меня ты чего ждешь? – спросил Робин. – Я не могу дать ответ Мартину вместо тебя.

Он слегка усмехнулся, не сводя с нее глаз, и она поняла, что Робин разгадал ее затею, но не собирается ни отговаривать ее, ни упрашивать отказать Мартину. Его усмешка и проницательный взгляд разозлили Мартину, и она, сверкнув глазами, спросила:

– Так что, мне соглашаться?

Робин смерил ее насмешливым взглядом с головы до ног и, пожав плечами, отвернулся.

– Делай, что хочешь, красавица. Воля твоя!

Сказав это, он склонился над очередным снопом, словно Мартины не было рядом и в помине. Широко открыв глаза, она смотрела на него с неверием и негодованием, но Робин вернулся к работе, не желая замечать ее. И тогда Мартина поняла, что потерпела сокрушительное и окончательное поражение. Все, что ей оставалось, – спасти собственную гордость, причем немедленно, не откладывая.

Она вернулась в селение и разыскала Мартина. Он вместе с Виллом был в кузнице, где Джон чинил металлический обод на каменном жернове. Оборвав разговор Мартина с Виллом на полуслове, Мартина объявила, что принимает предложение, но при одном условии: они должны обвенчаться не позднее завтрашнего дня. Мартин слушал, не веря своему счастью, потом рассмеялся, подхватил ее на руки и закружил в объятиях. Она с трудом подавила порыв вырваться. Вилл и Джон молча наблюдали за ними. Пока Мартин обсуждал с Мартиной, когда ему прийти к ее матери, чтобы объявить о свадьбе, Джон пробурчал себе под нос, но так, чтобы Вилл услышал:

– Разве сложно попросить у Робина прощения, не разбирая, кто виноват? Сказать: давай помиримся, я люблю тебя!

– Сам видишь: прямые пути не для нее. Слишком самолюбива, – ответил Вилл, не спуская глаз с Мартина и Мартины.

Когда Мартина побежала домой нарядиться и переплести косу перед приходом жениха, Вилл, глядя ей вслед, решительно положил ладонь на плечо друга и резко сказал:

– Не делай этого!

Мартин, сияя от счастья, непонимающе посмотрел на Вилла:

– О чем ты?

– Не женись на ней! Догони, скажи, что пошутил.

– Ты что?! – Мартин даже отшатнулся. – Если я так обижу ее, то навсегда потеряю!

– Ты ее и не обретал, – жестко произнес Вилл, словно вразумляя бестолкового ребенка. – Она не любит тебя, просто хочет с твоей помощью отомстить Робину. Все уже поняли, что у них вышла размолвка и она не смогла помириться с ним, как ни старалась. Откажись от нее, Мартин. Ничего, кроме горя, ты с ней не узнаешь.

– Но я люблю ее, – тихо и обреченно ответил Мартин, тряхнул головой и уверенно сказал: – Она поймет, как сильно я ее люблю, и, став моей женой, забудет Робина и полюбит меня.

– Ну-ну! – насмешливо отозвался Вилл, понимая, что все его предупреждения Мартин и слушать не пожелает. – Хотя бы не торопись с венчанием, назначь его через месяц, а лучше – через полгода.

Мартин покачал головой:

– Нет, Вилл. Я понимаю, что ты мой друг и желаешь мне добра. Но она сказала – завтра, значит, так тому и быть.

– Опасаешься, что, если отложишь венчание, они с Робином за это время помирятся? – понял Вилл и усмехнулся: – Нет, Мартин. На этот раз брат с ней мириться не станет. Он окончательно порвал с Мартиной, только она еще не поверила в это.

– Тогда мне тем более нет нужды тянуть со свадьбой, – сразу повеселев, ответил Мартин.

Придя вечером домой, Вилл с удивлением заметил, что мать и жена устраивают нечто необычное для будничного дня. Стол был накрыт новой скатертью, посуда стояла та, которую Барбара берегла и доставала из сундука только на Рождество и Пасху. Из кухни доносились ароматы, дразнящие обоняние. Когда в трапезную вышла Барбара с большим блюдом, на котором лежал запеченный до золотистой корочки гусь, а потом появилась Элизабет с бараньим боком, обсыпанным истолченным розмарином, Вилл решил, что запутался в календаре.

– Какой сегодня праздник? – уточнил он.

Мать и жена переглянулись, и Элизабет улыбнулась:

– Мы с матушкой пригласили в гости Робина, Эллен и Клэренс. Иди скорее умойся и смени одежду на чистую, пока они не пришли.

– Но в честь чего? – продолжал допытываться Вилл.

Элизабет опустила глаза и тихо сказала:

– Чтобы Робину стало немного легче, Вилл. Ведь уже все селение знает, что Мартина завтра выходит замуж.

Вилл сделал глубокий выдох – с календарем оказалось все в порядке – и рассмеялся.

– Вы обе всерьез считаете, что Робин переживает из-за этой кокетки, да еще настолько, что нуждается в утешении? Ладно Лиз, но ты, матушка?!

– Вилл, делай то, о чем тебя попросила Лиззи, – кратко ответила Барбара.

Вилл пожал плечами и поднялся в спальню. Когда он, умывшись и переодевшись, вернулся в трапезную, там уже были Эллен и Клэренс.

– А Робин не придет, – заявила Клэренс, поймав вопросительный взгляд старшего брата. – Он передает через меня и Эллен извинения госпоже Барбаре и Лиз. Ну и тебе, конечно.

Посчитав церемонии законченными, Клэренс нацелилась на гусиную ножку. Заметив быстрый обмен взглядами Эллен и Элизабет, Вилл подумал, что мог недооценить чувства Робина к Мартине, раз брат предпочел остаться один.

– Лиззи, пожалуй, я проведаю Робина, – решил Вилл. – Надеюсь, вы не станете скучать без меня?

– Совсем не станем! – заверила Клэренс. – Ты всегда смеешься надо мной, говоря, что я много ем. Без тебя я хотя бы хорошо и вкусно пообедаю.

Вилл расхохотался, погладил сестру по голове и, поймав взгляд Элизабет, в котором прочитал понимание и одобрение, отправился к Робину. Он нашел брата наверху, в спальне. Робин сидел на стуле, забросив ноги в сапогах на скамью, на столе перед ним стоял кубок. Поздоровавшись, Вилл взял кубок и понюхал содержимое.

– Виски, – сказал Робин, не ответив на приветствие.

Вилл заметил флягу, в которой обычно хранилось крепкое хмельное зелье, и, взяв ее, тряхнул. Она была опустошена на добрую четверть, и Вилл с удивлением посмотрел на Робина:

– Сколько ты выпил?

– Столько, сколько недостает в этой фляге, – ответил Робин и одним глотком опрокинул в горло то, что оставалось в кубке.

Значит, немало, понял Вилл и бросил на брата очень внимательный взгляд, но ни в глазах Робина, ни в лице не заметил и капли хмеля.

– Ты не против, если я составлю тебе компанию? – спросил он.

Робин в ответ молча поднялся, достал еще один кубок, поставил перед Виллом и наполнил до половины. Попивая обжигающий напиток мелкими глотками, Вилл беспечным тоном заговорил о том, какой замечательный ужин приготовили Барбара и Элизабет, как они сожалели, что Робин не смог прийти, но вдруг наткнулся на тяжелый насмешливый взгляд брата и осекся.

– Не ходи вокруг да около, – посоветовал Робин. – Я всегда уважал твою прямоту. Зачем ты пришел?

– Уговорить тебя пойти со мной, – честно ответил Вилл.

– Я настолько жалок, что вызываю сочувствие у твоей матери и Лиз? – хмыкнул Робин и, минуту подумав, отрицательно покачал головой: – Нет, Вилли. Я сейчас не расположен быть приятным гостем за праздничным столом. Да и праздника у меня сегодня нет.

Не в силах больше смотреть на его каменно-неподвижное лицо, Вилл задал вопрос в лоб:

– Ты любишь ее?

Робин долго молчал, потом нехотя пожал плечами и сказал:

– Наверное.

– Тогда почему позволяешь ей выйти замуж за Мартина? Сходи к нему прямо сейчас, поговори, объясни все как есть. Пусть он отступится от нее. Все равно, женившись на Мартине, он не увидит счастья!

– Так и я его с ней не обрел, – усмехнулся Робин – Если любовь заключается в поединках – чья гордость сильнее, а теперь еще и в тоске и сердечной боли, то да, я люблю Мартину. Но я не желаю такой любви, Вилл. Мне, знаешь ли, хочется любить так, чтобы испытывать радость, а не постоянные сомнения или муку, как сейчас. Пока мы с тобой разговаривали, я только и думал о том, чтобы сходить к Мартину. Но вот ты предложил это, и я понял: нет, не пойду. Она сделала свой выбор, а я свой.

Вилл не нашел слов, которые могли бы умерить мрачную печаль Робина, поэтому снова наполнил кубки. Сидя напротив друг друга, братья не говоря ни слова пили виски, но молчание не было тяжелым. Просто Робин не нуждался ни в чьих словах, он сам сказал брату все, что хотел, и тот прекрасно понимал это.

Когда кубки вновь опустели, Вилл поднялся из-за стола и пошел к сундуку, на котором оставил стремительно пустеющую флягу. В это мгновение послышался тихий скрип двери, и на пороге появилась Мартина – простоволосая, босая, в ночной сорочке, поверх которой она набросила шерстяную накидку. Ее лицо покраснело, словно Мартина долго плакала. Так, наверное, и было: по ее щекам и сейчас струились слезы.

Не заметив Вилла, который остался стоять возле сундука, Мартина молча смотрела на Робина, комкая на груди накидку. Он медленно поднялся, встал перед ней и изогнул бровь.

– Чем я обязан столь позднему визиту, да еще невесты моего друга, с которым она завтра венчается?

Не сводя глаз с Робина, Мартина опустилась перед ним на колени, обвила руками его ноги и, запрокинув голову, сказала хриплым от слез голосом:

– Робин!..

– Встань! К чему так унижаться? – Он рывком подхватил Мартину под локоть и заставил ее подняться. – Теперь говори.

Она приоткрыла рот, как вдруг заметила Вилла. Вместо слов из ее горла вырвалось сдавленное рыдание, и Вилл, впервые пожалев Мартину, шагнул к двери. Властно поднятая рука Робина заставила его остановиться.

– Говори при моем брате, – предложил Робин, не спуская с Мартины неулыбчивых глаз. – Едва ли ты собиралась сказать нечто предосудительное, что Виллу нельзя услышать.

Мартина умоляюще посмотрела на Вилла – он остался неподвижным, потом на Робина. Он насмешливо заломил бровь, и Мартина ожесточенно сказала:

– Я уже легла спать, когда вспомнила, что забыла пригласить тебя на свадьбу, вот и пришла исправить это упущение.

– Так горячо хотела исправить, что в спешке забыла одеться? – хмыкнул Робин и с подчеркнутой учтивостью добавил: – Что ж, я польщен. Благодарю тебя за приглашение и непременно приду. Что подарить тебе на свадьбу, Марти?

Мартина изо всех сил сжала губы. Она смотрела на Робина взглядом, который мог бы поджечь вязанку хвороста. Частое прерывистое дыхание волновало ее грудь. Виллу показалось, что их взгляды скрестились, как два клинка, и Мартина первая опустила глаза.

– Я подумаю до завтра. Придумаю и скажу тебе.

– Так и поступим, – согласился Робин. – Спокойной тебе ночи.

Проводив взглядом Мартину, которая вышла за порог с высоко поднятой головой и подчеркнуто аккуратно закрыла за собой дверь, Вилл обернулся к брату.

– Напрасно я не ушел, чтобы оставить вас вдвоем!

По губам Робина пробежала жесткая усмешка:

– Это не ты не ушел, это я не дал тебе уйти, и отнюдь не напрасно.

– С какой же целью?

– Я знал, что в твоем присутствии она ничего не скажет, и не ошибся.

– А если бы она пересилила гордость и сказала, зачем приходила?

– Я попал бы в сложное положение. Но ведь она не сказала.

Вилл внимательно посмотрел на брата.

– Не пожалеешь?

– Я и сейчас жалею, – спокойно ответил Робин, – но справлюсь, сумею пережить и эту потерю.

– А ты не считай это потерей, – вдруг сказал Вилл. – Мартина не годится тебе в жены.

– Почему? – Робин повел взглядом в его сторону.

– Потому что она не ровня тебе.

Услышав ответ брата, Робин тяжело усмехнулся:

– Что-то я не помню, чтобы подобное соображение остановило тебя, когда ты решил жениться на Лиз.

– Лиз носила моего сына, и я не мог поступить иначе, – твердо сказал Вилл.

Как ни тяжело было на сердце у Робина, он не смог удержаться от улыбки. Брат так и не хотел признавать, что женился на Элизабет из любви к ней, а не ради того, чтобы выполнить долг.

– Можешь улыбаться, сколько тебе угодно, – рассердился Вилл, – но так оно и было. К тому же кто я, Робин? Незаконнорожденный сын графа, не имеющий права ни на герб, ни на само имя отца. Ты другое дело. Ты граф Хантингтон. Король стареет, его одолевают недуги. Твое время приближается, и если окажется, что ты женат на простолюдинке, новый король едва ли поймет и одобрит твой выбор.

– Я граф, – повторил Робин и глубоко вздохнул, – но разве я не могу выбрать в жены ту, что пришлась мне по сердцу, быть с ней просто счастливым, стать отцом, как ты?

– Нет, не можешь, – спокойно ответил Вилл и, поймав гневный взгляд Робина, обезоруживающе улыбнулся: – А ты что думал, братец? Почему я никогда не желал оказаться на твоем месте, как бы меня в том ни подозревали? Именно потому, что титул графа налагает слишком большую ответственность, сопряжен с чувством вечного долга – перед королем, вассалами, перед равными тебе и теми, кто ниже тебя. Чересчур хлопотно, Робин! А насчет жены – подожди, пока леди Марианна достигнет брачного возраста, предъяви на нее права и веди к алтарю. Она-то будет тебе достойной женой, равной, не менее знатной и родовитой, чем ты сам!

– Представляю, как обрадуется ее отец, когда я, кого несколько лет считали погибшим, вдруг объявлюсь во Фледстане и напомню о давней помолвке! – расхохотался Робин.

Наступило утро. Облачение в нарядное платье, дорога в церковь, венчание – все происходило для Мартины как в тумане. Четко и звучно произнося брачный обет, она слышала собственный голос, словно вместо нее говорил кто-то другой, не она. Только за свадебным столом Мартина немного пришла в себя и увидела среди гостей Робина.

Не слыша поздравлений, не чувствуя ласкового пожатия ее руки Мартином, она украдкой посмотрела на Робина и неожиданно встретилась с ним глазами. Наверное, он довольно долго смотрел на нее, и в его взгляде больше не было холода, который уже стал для Мартины привычным. Любование, тень былой нежности и печаль, бесконечная печаль – вот что она увидела в его глазах. От сердечной боли сдавило горло, и Мартина только сейчас в полной мере поняла, что она натворила. На нее снизошло озарение: не следовало даже пытаться вызвать у Робина ревность. Надо было просто прийти к нему, сказать, что она любит его, попросить прощения, и, может быть, они бы поладили вновь. Почему она так и не сделала? Потому что ей хотелось, чтобы Робин просил ее о любви как о милости. Глядя на него сейчас, она не могла понять, как ей пришла в голову мысль, что он будет о чем-то просить? Это с его-то гордостью, которую она попыталась сокрушить! Лучше бы разбила себе руку о каменную кладку – было бы не так больно. А еще она не верила ему, не могла поверить, что он, граф, действительно возьмет ее в жены, и теперь расплачивалась с лихвой за любовь, которой не хватило смелости просто поверить тому, кого любишь. Недаром он говорил об Элизабет почти с благоговением. Он ждал такой же любви от Мартины – смелой, безоглядной, самоотверженной. А она, любя его, думала прежде всего о себе. Но ведь мог же он ей рассказать, какой хотел бы видеть ее, чего ждал? То, что слова Робина не изменили бы ее собственной сути, осталось за пределами ее прозрения.

Начались танцы, и, через силу улыбаясь, Мартина прошла первый круг с мужем, потом с Джоном. Решив, что с нее достаточно, она на глазах у всех подошла к Робину.

– Ты окажешь мне честь? – спросила она, глядя ему в глаза.

Робин молча подал ей руку. Ощущая под ладонью теплую и надежную силу его руки, Мартина впервые за день расслабилась. На ее лице появилась уже не притворная, а искренняя, радостная улыбка. Ей хотелось, чтобы хоровод кружился бесконечно и музыка никогда не смолкала. Она не видела, как неотрывно смотрит Мартин на нее и Робина и как по его лицу пробегает невольная судорога, когда он замечает, как его молодая жена льнет в танце к Робину.

– Ты выбрала свадебный дар, который хотела бы от меня получить? – нарушил молчание Робин.

– Да, – кивнула Мартина и сказала, какого подарка ждет от Робина.

Его глаза сузились, в них мелькнул гнев. Уверившись в том, что Мартина совершенно серьезна, Робин решительно вывел новобрачную из круга и передал ее руку молодому супругу.

– Мартин, я от всего сердца желаю тебе счастья, – сказал он и вернулся за стол.

– О чем она тебя попросила, что ты изменился в лице? – спросил его на ухо Вилл.

– Чтобы я воспользовался правом первой ночи, – ответил Робин. – Такой она выбрала дар от меня.

– Бедный Мартин! – усмехнулся Вилл, отыскав взглядом новобрачных. – А ты, брат, должен радоваться, а не грустить. Судя по всему, у Мартины нет ни малейшего представления о чести.

Вилл, несомненно, был прав: поводов для грусти у Мартина было больше, чем у Робина, только он об этом еще не знал. А этим вечером Мартин чувствовал себя на седьмом небе от счастья, тем более что приближался час проводов молодых супругов в спальню. Но выполнения еще и этого свадебного обычая Робин дожидаться не стал.

Эллен вместе с Клэренс ушли со свадьбы раньше, и, придя домой, Робин заглянул в комнату сестры и увидел, что девочка спит. Эллен, должно быть, тоже спала. Поднявшись к себе, Робин прямо в одежде упал на кровать, заломил руки за голову и закрыл глаза, чувствуя внутри полное опустошение.

Ему не следовало идти на свадьбу, да он и не пошел бы, если бы ночью не получил приглашение из уст самой Мартины, воспринятое им как вызов. Оставлять его без ответа было бы слабостью. Последний поединок между ним и Мартиной состоялся. Робин так и не понял, за кем осталась победа, но себя победителем не чувствовал.

Он мог сотню раз повторять, что Вилл прав и судьба обошлась с ним благосклоннее, чем с Мартином, что Мартина не его женщина, и не потому, что она простого звания. По своей сути она была и останется чуждой ему. Он был слишком самоуверен, когда решил, что справится с ее недостатками и разовьет достоинства. Но все эти знания ничуть не умаляли тоски по ней.

Теплая ладонь осторожно легла на плечо Робина. Он открыл глаза и увидел Эллен.

– Позволь мне сегодня остаться с тобой, – тихо попросила она. – А утром я выпью твой отвар.

Мгновение он молча смотрел на нее, потом обхватил рукой ее плечи, пригнул к себе и поцеловал с такой пронзительной нежностью, что у Эллен оборвалось сердце.

– Соскучилась, Нел? – услышала она его шепот и поняла, что, если ответит иначе, он немедленно отошлет ее, не приняв сочувствия.

И она ответила:

– Да, очень!

Быстрый взгляд его синих глаз, потемневших от желания, – и она не заметила, как они оба освободились от одежды: только соприкосновение с ним, его объятия, поцелуй и тяжесть его тела. Подчиняясь его рукам и губам, она задыхалась, стонала, приникая к нему вновь и вновь и в ответ щедро одаривая ласками, которым научилась от него самого. И, глядя в его глаза, она с болью в сердце понимала, что юноши, так горячо, страстно и беззаветно любимого ею, больше нет. На его место заступил мужчина. Властный над собой, он властвовал и над ней, но и такой – незнакомый, пугающий – был любим ею не меньше, а больше во сто крат.

«Милый мой, милый! – мысленно умоляла Эллен. – Только не вздумай закрыть свое сердце из-за той, что изначально была тебя недостойна!»

К рассвету они ненадолго забылись сном. Она проснулась раньше него и, слыша ровное сонное дыхание Робина, сама еще сонная, стала осыпать его поцелуями. Некоторое время он лежал неподвижно, лишь скользя ладонью по ее волосам, потом с силой подхватил, опрокинул на спину и первые мгновения близости был настойчивым и безразличным, словно ему все равно, кто с ним. Но вот он открыл глаза, на миг замер, а потом опять стал таким нежным, что она едва удержалась от слез.

– Как мне с тобой хорошо, Нелли! – услышала она. – Ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой. И никакой любви для этого не надо!

Услышав его признание, Эллен больно прикусила губу. Он сказал то, что думал, и ничего другого она никогда не ждала. Но, не столько желая утешить его, сколько стремясь развеять его заблуждения, она прошептала:

– Робин, ты уверился в том, что познал любовь, но это не так. Твой час еще не настал.

Он посмотрел на нее насмешливым взглядом, но Эллен, не поддавшись, уверенно улыбнулась:

– Если бы ты любил Мартину, она вчера не вышла бы замуж за другого.

Его губы сложились в мрачную усмешку:

– Чего же, по твоему мнению, я не сделал, чтобы этого не случилось?

– Ничего, – с прежней уверенностью ответила Эллен, глядя ему в глаза. – Если бы ты любил ее, она бы сама не вышла замуж и для этого тебе ничего не понадобилось бы делать.

Робин долго смотрел на нее, потом с глубокой снисходительностью сказал:

– Ты говоришь так, словно любила сама.

Если бы не эта снисходительность, она бы сдержалась, но, уязвленная его тоном, Эллен жарко воскликнула:

– Да, мне ведомо, что такое любовь!

Его глаза сузились, замерли, впились в ее лицо, и она пожалела о неосторожно вырвавшихся словах. Когда он едва заметно поморщился от досады, освободил ее от тяжести своего тела и лег рядом, она поняла, что пожалела не зря. Закрыв глаза, он долго молчал, потом тихо и очень печально сказал:

– Я не хотел этого. Мне очень жаль, Нелли, поверь.

– Так уж повелось испокон веков: мы любим тех, кому безразличны, а сами не замечаем тех, кто любит нас, – попыталась пошутить Эллен.

– Мне действительно жаль, – повторил Робин.

Понимая, что от ее ответа сейчас будет зависеть все, – если не для него, то для нее, Эллен перевернулась на бок, положила ладонь Робину на лицо и, когда он в ответ на ее прикосновение открыл глаза, твердо произнесла:

– Тебе не о чем жалеть. Ты всегда был добрым ко мне и, не любя меня, дарил мне себя с такой щедростью, о которой не смеет мечтать женщина, даже если жаждет от мужчины ответной любви.

Он посмотрел на нее из-под ресниц и с грустью подумал о том, что Эллен – единственная из женщин, не считая Элизабет, к кому он испытывал уважение. Открытие, что Эллен любит его, и обрадовало Робина, и огорчило. Ее признание глубоко его тронуло, но пользоваться ее любовью Робин не хотел, а дать ей больше, чем давал до сих пор, не мог. Заметив, как изменился его взгляд, Эллен поняла: еще мгновение, и он примет решение, которое станет необратимым. Сжав запястье Робина со страстной силой, она поспешила сказать раньше, чем хотя бы одно слово сорвется с его губ:

– Прошу тебя: не отказывайся от меня! Я никогда и ничего от тебя не потребую. Считай, что я просто твой друг.

Робин улыбнулся, провел ладонью по щеке Эллен и сказал:

– С друзьями не делят постель, Нелли, так, как разделяли ее мы с тобой и сегодня, и прежде. Говоришь, ничего не потребуешь от меня? Но ведь ты уже требуешь: не отказываться от тебя. Тебе будет больно, а я не хочу причинять тебе боль. Именно тебе!

Она обреченно опустила глаза, не зная, какую горечь и безнадежность выражало в это мгновение ее лицо. И, видя, как она страдает, Робин пожалел ее и уступил:

– Хорошо, Нелли, будь по-твоему. Я не отказываюсь от тебя, но прошу помнить: ты свободна оставить меня в любой день и час, не испытывая при этом ни малейшего сожаления. Договорились?

Эллен почувствовала себя так, словно ее в последний момент отвели от края бездны, в которую она едва не упала. Несмело улыбнувшись, она заглянула в глаза Робина и чуть заметно кивнула. Он молча поцеловал ей руку и закрыл глаза. Погружаясь в сон, Робин вспомнил Мартину и подумал, что он, пожалуй, оказался более счастливым, чем она.

С тех пор он не то что не любил, но даже не влюблялся. Ни Вилл, ни Эллен, ни Элизабет, которые были особенно близки Робину, ни его друзья, ни остальные жители Локсли ни разу не подметили, чтобы он вновь увлекся какой-нибудь девушкой. Он стал покидать Локсли, и по его редким обмолвкам Эллен поняла, что у него появились подружки в других селениях, где его знали просто как Робина из Локсли – зажиточного йомена и только. Иногда он приходил по ночам к Эллен, но не так часто, как до истории с Мартиной. Всегда присущее ему обаяние вдруг обрело почти волшебную силу, и девушки, едва завидев Робина, не знакомые с ним, провожали его долгими мечтательными взглядами. Любая была бы рада стать его подружкой, и он охотно принимал благосклонность, но, как и опасалась Эллен, сердце держал наглухо закрытым для нежных чувств.

Мартина после свадьбы перебралась к мужу в дом возле мельницы, стоявшей поодаль от селения. И если Мартин был частым гостем в Локсли, то его молодая жена появлялась здесь очень редко, предпочитая уединение и избегая прежних подруг и знакомых.

Глава девятая

Все в Локсли были слишком заняты печальной развязкой истории Робина и Мартины, чтобы заметить, как в сети любви угодил Джон. Однажды он съездил с отцом в Мэнсфилд на ярмарку и вернулся сам не свой. Вынужденные сидеть в Локсли почти взаперти, Робин и Вилл напрасно пытали Джона о новостях, которые тот узнал в Мэнсфилде. Они не смогли добиться от него не то что толкового, но хотя бы связного рассказа. Джон то и дело сбивался с мысли, забывал, о чем только что говорил, не слышал вопросов, замолкая на полуслове и улыбаясь во весь рот блаженной улыбкой. Вилл даже оглянулся в ту сторону, куда смотрел Джон, но, конечно, ничего не увидел.

– Одно из двух, – заявил Алан, потешаясь над отчаянными усилиями Вилла и Робина привести Джона в чувство, – либо ему упало на голову что-то очень тяжелое, либо наш могучий норвежец пал жертвой чар какой-то необыкновенной красавицы!

Последние слова Алана Джон разобрал, ожил прямо на глазах и одарил друзей еще более широкой улыбкой.

– Она и впрямь необыкновенно хороша собой! – с восхищением вздохнул он и воззрился на одному ему видимый образ. – Как цветок! – добавил Джон после долгого молчания.

Потом он поднялся со скамьи и, ни с кем не простившись, ушел, забыв в дверях нагнуть голову, и крепко приложился лбом о притолоку.

– Великий Один! – воскликнул Вилл, провожая друга ошеломленным взглядом. – Если любовь сотворила из такого рассудительного парня, как наш Джон, круглого дурака, то сохранят меня боги от любви!

Следующей жертвой сердечных чувств Джона стала лошадь, которой приходилось слишком часто преодолевать путь до Мэнсфилда и обратно. Судя по тому, как сияло лицо Джона по возвращении, чувства молодого норвежца не остались без ответа, зато конь хирел на глазах. Когда после очередного свидания всадника с возлюбленной лошадь легла на бок и, несмотря на все уговоры подняться, лишь обреченно закрыла глаза, терпение закончилось у Эрика.

– Посмотри, до чего ты довел коня! – обрушился он на сына. – Из-за твоей придури мы останемся без лошади. Когда тебе в следующий раз приспичит поглазеть на свою вертихвостку, отправляйся пешком!

Джон ничего не ответил на упреки Эрика, как-то утром вышел за порог и пропал. Вернулся он через три дня, похудевший, осунувшийся, с сияющими глазами. Едва Джон переступил порог дома, как Эрик набросился на него с кулаками. Дом заходил ходуном, как берлога, в которой внезапно проснулись два огромных медведя: Джон не уступал отцу ни ростом, ни силой. Привлеченные шумом друзья Джона столпились у ограды и, потешаясь, слушали перебранку отца с сыном.

– Ты запретил брать коня, дороги размыло дождями, вот я и не смог быстро добраться до дома! – басил Джон.

– Я не коня тебе брать запрещал, а бегать к твоей пичужке! – раздавался ответный рев Эрика. – Я подыскал тебе отличную невесту нашей доброй норвежской крови, сговорился с ее родителями, а ты собираешься опозорить меня?

– Можешь сам на ней жениться, – предложил Джон и заревел громче Эрика: – Отец, не давай воли рукам! Я ведь могу тебя покалечить ненароком при всем уважении к тебе!

В результате победа осталась за Джоном. На следующий день, во весь голос кляня упрямого сына, Эрик запряг коня в повозку и отправился в Мэнсфилд знакомиться с будущей невесткой. Вернулся он, неожиданно очень довольный сватовством: ему оказали хороший прием, с должным почтением отнеслись к древнему роду викингов, которым Эрик безмерно гордился, и назначили за невестой хорошее приданое. Избранница Джона была из семьи зажиточного суконщика, которому было ничего не жаль для единственной и горячо любимой дочери. Джона родители невесты уже одобрили, оценив упорство и мощь, с которыми он добивался руки и сердца их дочери.

Венчание состоялось в Мэнсфилде, после чего молодые супруги должны были приехать в Локсли, где для них готовили праздничный стол. Все с нетерпением ожидали новобрачных, сгорая от желания скорее увидеть красавицу, которой удалось свести с ума Джона, едва ли не с младенчества отличавшегося редкой рассудительностью.

Когда на дороге показалась украшенная цветами и яркими лентами повозка, в ней не заметили никого, кроме Эрика и Джона.

– Неужели наш норвежец в последний момент образумился и сбежал из-под венца? – удивленно хмыкнул Алан.

Повозка остановилась, и, выбравшись из-за спины Джона, на землю спрыгнула девушка, вид которой потряс друзей новоиспеченного супруга.

– Действительно пичужка! – весело присвистнул Робин, разглядывая избранницу Джона.

Они ожидали, что молодая жена окажется рослой, белокурой и голубоглазой, не уступающей мужу крепким сложением, словом, настоящей норвежской принцессой. Жена Джона была хрупкой, едва доставала макушкой до плеча мужа. Нежное личико в форме сердечка обрамляли толстые жгуты темно-каштановых кос. Но огромные сияющие агатовые глаза всех покорили мгновенно, заставив улыбаться в ответ новобрачной. Довольный Джон обнял жену и подвел к друзьям, первым делом представив ее Робину.

– Моя Кэтрин! Я уж сказал ей, кто ты на самом деле, – смущенно ухмыльнулся он и, поймав негодующий взгляд Вилла, поспешил горячо заверить обоих братьев: – Кэтти дала мне слово, что никому не выдаст тайну Робина!

– Слово женщины! – фыркнул Вилл, пренебрежительно покачав головой. – А словом сороки ты не успел заручиться?

Кэтрин, присевшая перед Робином в чинном реверансе, тут же обернулась к Виллу. Готовый отразить какую-нибудь колкость, тот был немало обескуражен, когда она, сияя, как солнышко, расцеловала его в обе щеки. Заметив, как смешался всегда ироничный Вилл, Джон разухался смехом довольного филина.

– Сколько же вам лет, прекрасная леди? – спросил Робин, не в силах перестать улыбаться, глядя на Кэтрин.

– Минуло четырнадцать месяц назад, – радостно сообщила она. – Только не обращайтесь ко мне так церемонно, ваша светлость! Я из простой семьи и никакая не леди. Вы обяжете меня, называя просто по имени.

– Тогда и вы окажите мне такую же милость: забудьте о «моей светлости»! – рассмеялся Робин.

Маленькая, живая Кэтрин за считаные дни покорила селение. Казалось, что она родилась в Локсли: настолько прониклись к ней сердечным теплом все жители от мала до велика. Едва она переступала порог дома Вилла, как малыш Дэнис тут же просился к ней на руки. Клэренс, очень осторожная к новым людям, не отходила от нее ни на шаг, когда Кэтрин забегала поболтать с Эллен. Эрик ворчал, что с женитьбой сына дом превратился в постоялый двор, где с утра до вечера снует детвора и со всего селения собираются женщины пошептаться с Кэтрин. То, что Кэтрин сдружилась с Элизабет и Эллен, никого не удивило, но завязавшаяся у нее дружба с Мартиной стала неожиданностью для Локсли.

Мартину редко кто навещал, да и сама она не стремилась ни с кем водить дружбу. Казалось, ей вполне довольно общества мужа и матери, забот по дому и огороду, потом прибавилось и ожидание ребенка. Кэтрин, приехав на мельницу в первый раз вместе с Джоном, пока муж был занят разговором с Мартином в ожидании помола зерна, успела свести знакомство с Мартиной и стала заглядывать к ней. Исходившие от Кэтрин тепло и свет согрели Мартину, и она сама уже ждала новую подругу в гости с тайным нетерпением. Они проводили время за шитьем или вязаньем, и Кэтрин болтала без умолку, развлекая подругу новостями.

– Удивительно, Кэтти, как это все у тебя получаются добрыми да хорошими? – однажды заметила Мартина. – Ты только что рассказала, как Вилл, считай, выставил тебя за порог, вернувшись домой и найдя тебя в гостях у Элизабет. Я бы обиделась, а тебе смешно! Неужели тебя не задела его грубость и ты считаешь и Вилла хорошим?

– Вилл очень хороший! – едва ли не с нежностью в голосе ответила Кэтрин. – И он вовсе не был груб. А выпроводил он меня так забавно, что я не могла не смеяться. Он всегда так делает – не хочет ни с кем делиться вниманием Лиз, когда сам дома.

– Мартин же не ведет себя так, когда ты приходишь к нам, – возразила Мартина.

– Может, и вел бы, если бы не боялся тебя огорчить, – ответила Кэтрин.

– Получается, Вилла чувства Элизабет не волнуют ни капли! И что хорошего ты находишь в его бесцеремонности?

Кэтрин улыбнулась и ловко перевела разговор на другую тему. Она могла бы сказать, что Вилл в отличие от Мартина уверен в чувствах жены. Мартин же до сих пор не мог понять, чем заслужил свое счастье, и пусть Мартина уже носила под сердцем дитя, все равно не знал, как к нему относится жена. Он радовался каждой ее улыбке и не стал бы рисковать благосклонностью Мартины, предъявляя претензии на полное внимание, что мог себе позволить Вилл.

Никто бы не подумал, что Кэтрин при всем своем легком нраве обладает и твердой волей, и решительностью, которую было трудно предположить в хрупкой и юной женщине. Первыми ее характер испытали на себе муж и свекор. Жена Эрика и мать Джона Сигню умерла десять лет назад, и отец с сыном привыкли к холостяцкому укладу. Порядок в доме они наводили по своему мужскому разумению, что, по мнению Кэтрин, означало: никогда.

На следующее утро после свадьбы Джона и Кэтрин селение было разбужено громогласным ревом Эрика:

– Женщина, не твоего ума дело, где я держу инструмент, нужный мне и в доме, и в кузнице!

– Конечно, отец, – чрезвычайно покладистым тоном ответила Кэтрин, – но если ты и впредь намерен хранить свои железяки в сундуке с одеждой, позволь дать тебе совет: переложи их в ларь с мукой. Там они будут уместнее.

Джон с неописуемым удовольствием наблюдал, как его маленькая жена дает отпор огромному Эрику, в гневе нависшему над Кэтрин исполинской глыбой. Подыскав язвительный ответ на предложение невестки, Эрик открыл было рот, в чем тут же раскаялся. Кэтрин подхватила с пола соломенную подстилку и встряхнула ее перед носом свекра. Дом заполнило густое облако пыли.

– И скоту место во дворе, а не в доме у очага, – продолжала она таким голосом, словно вразумляла малого ребенка.

– Я никогда и не держал в доме… – начал было Эрик, но, встретив веселый взгляд Кэтрин и услышав приглушенный смех сына, закрыл рот.

– Сходите-ка с Джоном на озеро, – миролюбиво предложила Кэтрин, не обращая ни малейшего внимания на побагровевшее от злости лицо Эрика, – наловите рыбки, пока я прибираюсь в этом хлеву, а когда вернетесь, я сварю вкусный суп.

– Не смей говорить со мной, как с младенцем! – рявкнул Эрик. – Не то сама не заметишь, как окажешься в своем супе вместе с рыбой!

Взяв Джона за шиворот, Эрик подтолкнул сына к двери. Увидев, что возле дома собралась половина селения и все как зачарованные слушают перепалку маленькой Кэтрин со свекром, Эрик окончательно рассвирепел.

– Здесь вам не ярмарочный балаган! – разогнал он непрошеных зрителей и укоризненно покачал головой, глядя на Джона: – Ну и женушку ты привел! Спасибо тебе, сынок. Это же настоящая оса! Так и вьется, так и жалит!

Из открытой двери вылетела гора мусора, и Эрик поспешил убраться с собственного двора, оставив поле боя за торжествующей невесткой.

Счастливая, влюбленная в мужа Кэтрин хотела, чтобы счастливыми были все, не только она. Поэтому ее волновало и печалило одиночество Робина, особенно когда она наблюдала за крепким семейным союзом Вилла и Элизабет.

– Почему у Робина нет если не жены, то хотя бы подруги? – спросила она у Элизабет. – Я ведь вижу, какими глазами на него смотрят едва ли не все девушки в Локсли! А он одинаково приветлив с каждой, и только. Неужели никто не сумел задеть его сердце?

– Подруг у него больше, чем следовало бы, – усмехнулась Элизабет. – Просто все они живут в других селениях, он же предпочитает сам навещать их, не приглашая в Локсли.

– Не хочет обременять себя обязательствами? – догадалась Кэтрин.

– Наверное. Кое-кому удалось задеть его сердце, причинив ощутимую боль.

– Так он испытал разочарование? – огорченно протянула Кэтрин.

– Скорее решил, что переболел тем, что сродни болезни, и стал не подвержен сердечным чувствам, – рассмеялась Элизабет.

Не одна она считала число подружек Робина чрезмерным. Эллен больше нее огорчалась из-за его отлучек в другие селения, особенно когда он возвращался домой не вечером, а к утру. Однажды она не выдержала и попеняла ему. В ответ Робин обжег ее быстрым и не слишком добрым взглядом.

– Я не обещал хранить тебе верность, – резко сказал он и, увидев, как Эллен расстроилась, смягчился: – Нелли, если тебя это утешит, то знай, что я никому не даю подобных клятв.

– Да, конечно, – вздохнула Эллен и понимающе кивнула головой, – на твою верность, как и на детей от тебя, получит право лишь та, что станет твоей женой.

– О чем ты? – пренебрежительно хмыкнул Робин. – Детей пусть рожает – это ее святая обязанность передо мной как супругом. А верность… На свете много красивых женщин. К чему ограничиваться объятиями одной, даже если она жена?

– Принося в церкви обеты при венчании, дают и обет верности, – напомнила Эллен.

Робин зевнул и с небрежением пожал плечами:

– А также быть вместе не только в радости, но и в горе, и прочие обещания. Но все ли их держат, Нелли?

– Кто как умеет, – ответила Эллен, неодобрительно поджав губы. – Знаешь, Робин, мне сейчас стало жаль девушку, которую ты возьмешь в жены, пусть я не знаю даже ее имени, не то что ее саму!

– Ну почему же не знаешь имени? – усмехнулся Робин. – Я тебе его называл: леди Марианна. Когда я добьюсь, чтобы меня восстановили в правах, то напомню ее отцу о помолвке и предъявлю права на свою невесту.

– А если к тому времени сэр Гилберт Невилл, считая тебя погибшим, выдаст дочь замуж за другого?

– Значит, мне придется раньше открыть ему, что я жив, – хладнокровно ответил Робин. – Пока договор о нашем обручении в силе, леди Марианна не может выйти замуж ни за кого, кроме меня, равно как и я не могу жениться на другой.

– Но если ты еще не будешь восстановлен в правах, не потребует ли от тебя барон Невилл расторжения этого договора, чтобы освободить дочь от прежних обязательств?

– Потребовать он может, но я не соглашусь. По всем статьям леди Марианна меня полностью устраивает в качестве супруги, а искать другую невесту у меня не будет времени.

– Робин, ты словно кобылу на ярмарке выбираешь! – в сердцах заметила Эллен.

Он рассмеялся, обнял ее и поцеловал.

– Уже выбрал, Нелли. Вернее, за меня выбрали. Так тому и быть.

– Но почему ты считаешь, что не обретешь в браке любовь? – упорствовала она.

– Обрету или не обрету, брак все равно остается браком, – сказал Робин и рассердился: – Прекрати этот разговор, Нел! О ком мы говорим? О девочке, которой не исполнилось и тринадцати лет? Которая сейчас занимается вышиванием очередного покрова для обители, куда отец отослал ее на воспитание? Представляю, чему ее научат монахини! Смиренно молиться во время исполнения супружеских обязанностей и сносить их с подобающим знатной даме терпением.

Не желая сердить его еще больше, Эллен унялась и посочувствовала в душе незнакомой ей леди Марианне, о которой будущий супруг говорил с таким снисходительным небрежением и равнодушием. Вилл не желал признавать, что питает любовь к Элизабет, но Робин в отрицании сердечных чувств зашел много дальше брата. Вилл любил, как бы ни отпирался, – Робин не любил и не желал любви. Слова, которыми он завершил разговор, служили тому подтверждением.

– В сущности, Нелли, все очень просто: проявляй внимание, не открывая душу, не прилагай чрезмерных усилий, чтобы заполучить девушку, и сам не заметишь, как она станет твоей. С той же легкостью умей вовремя расстаться: утешь подарком и ласковым словом, выкажи благодарность и уходи не оглядываясь.

Поставив тем самым точку в разговоре, который был неприятен как для Эллен, так и для него самого, в глубине души огорченного ее всплеском ревности и упреками, Робин подхватил мечи и отправился на тренировку с Виллом. Эллен, оставшись одна, принялась готовить обед. Перебирая в уме каждое слово, сказанное Робином, она не могла не признать, что говорил он резко, но доверительно и со всей откровенностью. А значит, его душа, как бы он ни утверждал обратное, для нее оставалась открытой, хоть и не распахнутой настежь. Впредь надо держать себя в руках, подавляя ревность в зародыше, если она не хочет утратить его доверие, которым дорожит больше всего на свете. Как ни странно, поддавшись ревности и получив от Робина жесткий отпор, Эллен сумела найти утешение в том, что он сказал. От других Робин уходит, а к ней неизменно возвращается. Понимание, что его возвращения обусловлены прежде всего тем, что они живут под одним кровом, ее не смутило. Ведь он, ночуя дома, не пренебрегал Эллен, и ей этого было достаточно, чтобы считать себя ближе Робину, чем его неизвестные ей подружки.

Эллен не знала, что далеко не все отлучки Робина связаны с подругами в других селениях. Только Вилл был посвящен в то, что большую часть времени, проводимого за пределами Локсли, Робин уделяет посещению монастыря в Ярроу. Эдрик, который был единственной нитью, связывавшей Робина с внешним миром, не давал о себе знать, и Робин очень скоро после его отъезда в Маласэт начал задыхаться в добровольном заточении. Ему как воздух были нужны книги, знания о том, что происходит в Англии и за ее пределами. Тогда он вспомнил о дружбе отца с аббатом из Ярроу и рискнул наведаться в монастырь, открыться настоятелю и получить от него то, в чем нуждался. В свои намерения Робин посвятил Вилла – отчасти потому, что всегда поверял брату свои мысли и планы, отчасти чтобы Вилл не обеспокоился непривычно долгим отсутствием Робина. Вилл сначала усомнился в разумности замысла брата, но графа Альрика и аббата из Ярроу действительно связывала крепкая дружба, и сам Вилл испытывал такую же потребность в новостях и книгах, как и Робин. Он вызвался сопровождать брата, но тот отказался: отсутствие в Локсли их обоих вызовет ненужные толки. Книги же Робин привезет Виллу сам, если аббат не забыл о дружбе с графом Альриком.

– А если забыл и не просто так, а ради собственной безопасности? – спросил Вилл, испытующе глядя на брата. – Ты понимаешь, как рискуешь собой?

– Я справлюсь, – кратко ответил Робин, бросив выразительный взгляд на убранный в ножны Элбион.

Вилл, соглашаясь, молча кивнул. Братья тренировались в умении обращаться с оружием каждый день, и за годы, прожитые в Локсли, воинское искусство достигло совершенства. Любой из них мог легко справиться в одиночку с несколькими противниками, даже с десятком.

Опасения Вилла оказались напрасными: аббат ничего не забыл. Не будучи чересчур отважным, он был добрым человеком и чтил память погибшего друга. Когда Робин под видом паломника пришел в монастырь и после службы преклонил перед ним колени, как все, кто искал благословения, аббат едва не задохнулся от волнения, увидев знакомые черты, только в более молодом облике. Сделав Робину знак следовать за ним, аббат привел его в свои покои. Запрокинув голову – он был значительно ниже Робина, аббат с радостным изумлением вглядывался в неожиданного гостя.

– Граф Роберт! Значит, вам удалось уцелеть? Но с вашей стороны было крайне неосторожно вот так являться сюда. Вы стали очень похожи на отца, а он был здесь частым гостем и памятен многим моим собратьям, пусть даже история с разгромом вашего рода почти забылась.

Робин тоже стал частым гостем монастыря в Ярроу, хотя и не настолько, как граф Альрик. Аббат подробно рассказывал ему все новости, он распахнул перед Робином двери в книгохранилище, где тот проводил долгие часы. Он заказал копии книг, которые Робин хотел всегда иметь под рукой, и позволял гостю брать с собой любые другие книги с условием возврата в очередной приезд в монастырь. Благодаря аббату Робин и Вилл узнавали обо всем, что происходит в обширных владениях короля Генриха – как на острове, так и на континенте, и словно ощутили наконец приток свежего воздуха.

Аббат ни разу не спросил, где Робин нашел приют на годы, что прошли с гибели графа Альрика и падения Веардруна. Оберегая дорогого сердцу гостя от чужих любопытных глаз, он и себе не позволял любопытства. Он довольствовался тем, что нашел в Робине благодарного слушателя, жадно внимавшего каждому слову о событиях в королевстве, и равного собеседника в том, что касалось книжной премудрости, в которой аббат был одним из самых искушенных людей, с кем Робину доводилось встречаться. Только однажды он не удержался и завел разговор о дальнейшей судьбе Рочестеров.

– Тебе ведь минуло двадцать лет, сын мой. Самый возраст для славных дел и свершений! Как долго еще ты собираешься пребывать в безвестности?

Робин лишь усмехнулся в ответ и неопределенно пожал плечами.

– Ждешь воцарения на троне Англии нового короля? – догадался аббат. – Но что вселяет в тебя уверенность в милости того, кто наследует королю Генриху? К тому же Генрих постоянно меняет решение, кому он оставит корону.

– В такой ситуации, святой отец, единственно верный выход – открыться самому Генриху. Но именно к этому я не расположен, – твердо ответил Робин.

Аббат долго молчал, постукивая пальцами по краю стола, за которым расположился Робин с арабской книгой о медицине. Задумчиво глядя на Робина, он заговорил медленным, размеренным тоном:

– Я никогда не спрашивал тебя, сын мой, где твое пристанище. Сначала ради твоей безопасности не хотел обременять себя лишними знаниями. Потом догадался, что ты предпочел остаться в Средних землях, подчиняясь собственному долгу и помня о тайном венце правителя, унаследованном тобой от графа Альрика.

Робин поднял на аббата глаза, и тот, угадав в них искреннее удивление, с грустью улыбнулся:

– Удивлен тем, что я знаю, кто ты? Верховный правитель Посвященных воинов, хранящих мир в Средних землях. Не забывай, мы с твоим отцом были очень дружны, а старинные легенды – моя страсть.

– Скорее удивлен тем, как вам удается совмещать в душе древние верования с верой во Христа, – улыбнулся Робин.

– Как и всем, как и тебе, – пожал плечами аббат и с отеческой снисходительностью потрепал Робина по плечу: – Ты же веришь в любовь, в справедливость, в милосердие? Значит, веруешь в Спасителя так же, как я.

– Кроме того, что вы перечислили, я также верю в надобность силы и оружия, если, не прибегая к ним, нельзя защитить справедливость, – возразил Робин.

Аббат насмешливо фыркнул:

– В чем же ты видишь противоречие? Разве мало у церкви воинственных орденов? То же монашество, но с мечом в руке!

– А что защищает меч в руке рыцаря храма? Во имя чего он проливает кровь и отнимает жизни?

– Не одобряешь крестовых походов? – понял аббат и глубоко задумался, прежде чем ответить: – Люди нуждаются в символах для укрепления веры.

– А вера нуждается в том, чтобы ее укрепляли огнем и мечом ради символов? – усмехнулся Робин. – Святой отец, я представляю цель крестовых походов более простой, чем вы: создание новых королевств, приобретение власти, искание богатства.

– Ради чего ты счел бы недостойным достать меч из ножен, – хмыкнул аббат. – Людская природа несовершенна, сын мой. Прояви к ней снисходительность и пойми, что большинство идет в Святую землю, воодушевившись верой в праведность цели.

– И гибнет, оставив земные блага меньшинству.

Аббат вскинул ладони в примирительном жесте:

– Ладно, не будем углубляться в дискуссии, не имея сил убедить друг друга в собственной правоте. Вернемся к тебе, сын мой. Ты выбрал скромную, безвестную жизнь, назначив себе урок смирения. Похвально! Но Средние земли нуждаются в тебе, и не в твоем смирении, а в твоей защите. Для этого тебе надо обрести власть, которой обладал твой отец. Как ты сможешь ее получить, не примкнув ни к одной из царственных особ?

– Именно эту задачу я пытаюсь решить, – спокойно ответил Робин. – Пока у меня решения нет, но я уверен, что найду его.

Аббат печально покивал головой.

– Уверенность в себе – отличительная черта Рочестеров. Что ж! Возможно, судьба сама однажды приведет тебя к решению. А пока я буду молиться за тебя, сын мой, за то, чтобы ты обрел силу как можно быстрее. Твой край сотрясается от произвола шерифа Ноттингемшира, от бунтов, которыми люди на него отвечают.

Наверное, он молился с необыкновенной горячностью, потом что в следующий приезд Робина в Ярроу, едва он устроился за столом в книгохранилище и погрузился в изучение чертежей крепостных укреплений, аббат сразу пришел к нему. Он был в чрезвычайном возбуждении, хотя и пытался держаться с подобающим его сану спокойствием.

– Что случилось, святой отец? – спросил Робин, оторвавшись от книги.

– В монастырь только что привезли больного, сын мой. К несчастью, наш брат-травник несколько дней пребывает в другой обители, обучая монаха, заступившего на место умершего травника. Я знаю, что ты весьма искушен в медицине.

– Но у меня нет при себе никаких лекарств, – ответил Робин.

– Аптека монастыря в твоем распоряжении.

Когда Робин поднялся из-за стола, готовый следовать к постели больного, аббат протянул ему монашескую рясу:

– Облачись в нее, сын мой.

Робин посмотрел на него внимательным взглядом:

– В этой предосторожности есть необходимость?

– Более чем! – ответил аббат и, когда Робин надел рясу поверх собственной одежды, принужденно сказал: – Дело в том, что больной, нуждающийся в целителе, не кто иной, как Генрих Плантагенет.

– Король?!

– Да, сын мой. Он возвращался из Йорка и в пути совершенно занемог. Его привезли полчаса назад, и он в очень плохом состоянии, насколько я могу судить. Возможно, сама судьба свела вас под этим кровом.

Робин понял, что подразумевал аббат, но с усмешкой покачал головой:

– Возможно, но ради него, а не меня, коль скоро он нуждается в лечении, а в отсутствие вашего травника только я в силах помочь ему.

Аббат рассердился:

– Умерь свою гордость, сын мой! И, кстати, отдай мне меч. Я заметил, что он остался при тебе.

– Стыдно вам, святой отец, подозревать меня в том, что я воспользуюсь оружием против того, к кому иду как целитель, – оскорбившись, холодно ответил Робин. – Он ведь не один, раз вы решили скрыть меня под монашеской рясой. Если мне придется защищаться от его свиты, я предпочел бы делать это не голыми руками. Меч останется при мне, но для короля он не представляет угрозы. Даю вам в том слово!

– Хорошо, – вынужденно смирился аббат. – Иди за мной, только накинь капюшон и склони голову, как подобает монаху!

Робин сверкнул глазами, но подчинился. Аббат привел его в свои покои, возле дверей которых стояла стража. Войдя внутрь, Робин увидел короля Генриха, лежавшего на кровати в одежде, заляпанной дорожной грязью, и еще двух человек. В одном он узнал Уильяма Маршала, во втором – незаконнорожденного сына короля Жоффруа.

– Наконец-то! – раздраженным тоном воскликнул Маршал, бросив разгневанный взгляд на аббата и его спутника: – Это и есть ваш лекарь, святой отец?

– Да, и очень искусный, – ответил аббат.

– Тогда пусть быстрее принимается за дело! Королю совсем худо!

Подойдя к кровати, Робин почувствовал исходившее от короля зловоние. Генрих лежал, закрыв глаза и стиснув зубы, лицо блестело от пота. Робин приложил ладонь к его лбу и ощутил сильный жар. Мельком окинув короля взглядом, он заметил, что его штаны мокры от крови. Того, что он увидел, было достаточно, чтобы понять природу недуга, свалившего Генриха, особенно если учесть запах, заставлявший всех, кто был рядом, невольно морщиться. Но чтобы удостовериться полностью, Робин взял короля за руку и прибег к лечебной магии друидов, которой обучался в Уэльсе. Отдавшись потокам тепла, он быстро нашел наивысшую точку, а по ней – и само место воспаления.

– Государь провел весь день в седле? – спросил он, осторожно кладя руку Генриха на постель.

– Разумеется, – с прежним раздражением ответил Маршал. – Король не терпит иного способа передвижения! Святой отец, ты будешь задавать пустые вопросы или займешься облегчением его страданий?

– Снимите с него одежду, – не обращая внимания на раздражение Маршала, сказал Робин и обернулся к аббату: – Нужна чистая вода и корпия. Я же пока возьму в аптечной комнате все, что необходимо.

Вновь посмотрев на больного, Робин неожиданно столкнулся с пристальным взглядом Генриха. Губы короля покривились, из них вылетел хриплый шепот:

– Ты! Явился с того света за моей душой?

– Нет, государь, – сдержанно поклонился королю Робин, догадавшись, что Генрих в тумане жара и мучительной боли принял его за графа Альрика. – Я пришел лечить ваше тело.

Аббат, напуганный тем, как мгновенно король уловил сходство Робина с отцом, указал взглядом на дверь, безмолвно предлагая поторопиться в аптечную комнату. В дверях Робин услышал властный и более громкий голос Генриха:

– Дайте вина!

Сын короля Жоффруа вопросительно посмотрел на Робина, и тот сказал:

– Не больше кубка, вино должно быть некрепким и подогретым, без пряностей.

– Какого дьявола?! – взревел Генрих, услышав распоряжения Робина. – Я хочу сладкого анжуйского вина! Пусть эти монахи сами лакают кислый виноградный сок, к которому привыкли!

Робин обернулся с порога, устремил на короля неотрывный взгляд и, сковав его волю, произнес:

– Нельзя, государь, если не хотите, чтобы вам стало хуже.

Смиряясь под взглядом странного монаха, Генрих проворчал:

– Куда уж хуже? Ладно, пусть принесут такого вина, как он сказал. Только поторопитесь!

– Что с ним? – спросил аббат в аптечной комнате, где Робин выбирал нужные лекарства и складывал флаконы и пучки сушеных трав в корзину.

Они были вдвоем, дверь аббат предусмотрительно запер, но все равно понижал голос до шепота, говоря о короле. Робин не удосужился последовать его примеру и, не прерывая своего занятия, ответил обычным тоном:

– Воспаление в заднем проходе, причем довольно давнее. От скачки верхом обострилось, и, думаю, не сегодня, а несколько дней назад. Сегодня он просто свалился.

– И ты справишься с этим?

Робин пожал плечами:

– Я облегчу ему боль и сниму жар, но, чтобы излечиться полностью, он должен месяц, а то и два оставаться в постели, не пить крепких и сладких вин, к которым имеет пристрастие, судя по его лицу и фигуре, не есть пряной и жирной пищи.

– Король Генрих в постели целый месяц! – хмыкнул аббат.

– Вот и я о том же, – усмехнулся Робин. – Поэтому излечить его окончательно мне не удастся.

Вернувшись в покои аббата, он увидел, что король лежит в постели, переодетый в ночную рубашку, а возле него остался только сын-бастард.

– Я отправил Маршала спать, – буркнул король. – Иди и ты, Жоффруа.

Тот попытался возразить:

– Вдруг брату-травнику понадобится помощь?

Генрих в ответ яростно сверкнул глазами:

– Твоя помощь никому не понадобится! Перевернуться на бок или живот я еще в силах. Отправляйся в постель! Завтра отправимся в путь, как только отслужат утреннюю мессу.

– Отец! – воскликнул Жоффруа.

– Оставь меня! – прорычал Генрих.

Жоффруа ничего не оставалось делать, кроме как повиноваться. Все то время, которое понадобилось Генриху, чтобы выпроводить сына, Робин был занят приготовлением травяного отвара, сбивающего жар. Едва за Жоффруа закрылась дверь, как Генрих уперся тяжелым взглядом в Робина. Тот почувствовал взгляд короля, но продолжал молча заниматься своим делом.

– Сними капюшон! – вдруг потребовал Генрих.

Робин тряхнул головой, сбрасывая капюшон, повернулся к королю и посмотрел на него невозмутимыми глазами.

– Неудивительно, что я принял живого за призрак, – пробормотал король, разглядывая неподвижно застывшего перед ним Робина. – Ты даже смотришь так же, как он!

Взяв флакон с мазью и корпию, Робин подошел к кровати.

– Вы позволите помочь вам, государь? Мне нужно, чтобы вы легли спиной кверху.

– Спиной! – хмыкнул Генрих, переворачиваясь на живот. – Говори, как есть: задницей.

Кряхтя, король вытерпел не слишком приятную процедуру промывания и наложения компресса, но в конце так обессилил, что беспрекословно принял помощь Робина, когда тот осторожно уложил его на спину. Налив в кубок настоявшийся отвар, Робин поднес его к губам Генриха, но тот откинул голову и посмотрел на него с усмешкой.

– Я могу быть уверен, что ты не напоишь меня отравой?

Несмотря на то что перед ним был король, Робин позволил себе ответную усмешку:

– Если вы заподозрили во мне отравителя, то поздно спохватились, государь. Яд проникает в тело не только через рот, – и он выразительно приподнял бровь.

Издав сдавленный нечленораздельный рык, Генрих выхватил кубок из рук Робина и, выпив содержимое, швырнул его на пол. Тяжело дыша, король откинулся на подушки и едва ли не с ненавистью посмотрел на своего целителя.

– Государь, вам надо успокоиться, – сказал Робин, садясь рядом, и взял Генриха за запястье, проверяя биение пульса. – Волнение не пойдет на пользу лечению.

– Волнение? – усмехнулся Генрих. – Да я сейчас кликну стражу!

– Не стоит этого делать, – спокойно ответил Робин.

– Одолело малодушие? – язвительно спросил король, отнимая руку.

– Нет, – с прежним спокойствием сказал Робин. – Во-первых, я должен еще дважды за ночь напоить вас лекарством. Во-вторых, мне жаль ваших стражников – я пройду сквозь них, как нож проходит сквозь масло.

– Да? – протянул Генрих, прищурив глаза. – Мне рассказывали, как ты отстаивал свой замок и с каким неистовством рубился за каждую его пядь. Значит, ты, находясь возле короля, еще и вооружен? Такой же предатель, каким был твой отец!

Робин выпрямился, в его глазах, устремленных на короля, сверкнул едва приметный огонек гнева. Генрих не называл имен, но они и не требовались: Робин давно уже понял, что король догадался, кто перед ним.

– Ни мой отец, ни я не запятнали себя предательством. Только долг целителя, предписывающий не оставлять того, кто нуждается в помощи, не позволяет мне немедленно покинуть как эти покои, так и саму обитель.

Не возмутившись откровенной дерзостью, прозвучавшей в чеканном голосе Робина, Генрих негромко рассмеялся:

– Только долг целителя, говоришь? А в моем позволении, вижу, ты не нуждаешься?

Робин промолчал, так крепко сжав зубы, что на скулах заходили желваки. Глядя в его напряженное лицо, потемневшие неуступчивые глаза, Генрих неожиданно спокойно сказал:

– Ты не признаешь обвинений в измене и в нарушении твоим отцом вассальной присяги, равно как и в собственном пособничестве, если не в открытом предательстве своего короля. Какие же доказательства ты представишь в оправдание?

– Нуждается ли в оправдании то, что никогда не существовало на деле?

– То есть предлагаешь мне принять твои слова на веру, – усмехнулся Генрих, не спуская глаз с Робина. – Хорошо! Ты готов поклясться спасением души, прямо сейчас, вот хоть на этом распятии?

Генрих выпростал из-под ворота рубашки крест на длинной цепочке и, положив его на ладонь, протянул Робину. Тот накрыл крест и руку короля своей ладонью и отчетливо сказал:

– На этом кресте я клянусь спасением собственной души, что мой отец Альрик Рочестер, граф Хантингтон до последнего вздоха был верен вассальной присяге, которую принес законному королю Англии, то есть вам. Клянусь, что, не будучи связан с вами вассальной присягой, я, Роберт Рочестер, ни делом, ни словом ни разу не злоумышлял против вашей власти, государь.

Произнеся последнее слово, Робин отнял ладонь и устремил на короля спокойный взгляд человека, исполнившего свой долг. Генрих долго молчал, взвешивая на ладони крест и задумчиво разглядывая украшавшие его драгоценные камни.

– Ты можешь быть так уверен только в себе. Но что ты знаешь о делах отца? – наконец вздохнул он, убирая крест под рубашку.

– Я знал отца, потому уверен в нем. Знаю, кому он мешал и чем раздражал вас, государь. Вы ведь и сами не верите в его измену.

– Знаешь, чем раздражал меня? – не слишком добро усмехнулся Генрих. – Чем же, позволь спросить?

– Тем, чем и я сейчас вызываю в вас раздражение, если не гнев, – ответил Робин.

Генрих пристально всмотрелся в него. Весь облик Робина был исполнен достоинства, гордости и независимого свободного духа.

– Да, так и есть, – вынужденно признал король. – Вы, Рочестеры, слишком уж сами по себе. Вроде бы признаете власть над собой и в то же время всем видом показываете, что делаете одолжение этим признанием. Твой отец и притягивал меня, и отталкивал. Но приказа убить его я не отдавал.

– Тогда почему вы не призвали к ответу того, кто замыслил и совершил это убийство? Напротив, отдали ему часть опекунских прав над моей сестрой!

Голубые глаза Генриха гневно сверкнули:

– Я не обязан отчитываться перед тобой. Я король!

– Несомненно, государь, – сказал Робин, почувствовав, как в душе наглухо закрылась еще одна дверь.

Генрих исподлобья сверлил его взглядом, ожидая, что Робин скажет что-то еще. Но тот лишь посмотрел на песочные часы, которые перевернул, прежде чем дать королю отвар, и увидел, как последние песчинки просыпались в нижний сосуд. Легко поднявшись на ноги, он поднял с пола кубок и вновь наполнил его отваром. На этот раз Генрих беспрекословно принял лекарство из его рук, и, пока король пил, Робин приложил ладонь к его лбу. Жар начал спадать.

– Мне доложили, ты погиб, – сказал Генрих, возвращая Робину кубок, вместо того чтобы вновь швырнуть его на пол. – Оказывается, я был обманут!

– Нет, государь. Тот, кто сказал вам о моей гибели, сам искренно заблуждался.

– Где же ты был все это время? Я заметил, что на твоей голове нет тонзуры, пусть ты и в рясе монаха. Значит, пострига ты не принимал.

– Разумеется, нет, – рассмеялся Робин. – Я воин, а не монах. Я был в Англии, государь.

– Пошел к кому-то на службу простым наемником? – недоверчиво хмыкнул Генрих и тут же обжегся о быстрый, скользнувший по его лицу взгляд Робина. – Нет… Тебя бы никто и не взял, даже если бы ты сам захотел. Это все равно что держать леопарда на поводке: не знаешь, что от него ждать в любой момент и на кого именно он нападет. Так чем же ты занимался? Неужели черным трудом?

Заметив, как Генрих пренебрежительно покривил губы, Робин позволил себе улыбку:

– Если бы я не знал, государь, что вы сами чините свою одежду, то понял бы ваше удивление.

Слова Робина неожиданно привели Генриха в доброе расположение духа, и он рассмеялся.

– Все-то ты знаешь, сэр Роберт! Но неужели тебя совершенно не волновало, что все эти годы твои замки, владения, сама твоя резиденция в чужих – не твоих – руках?

– Волновало, государь, – ответил Робин, – и волнует. Но у кого я должен был отвоевать то, что принадлежит мне по праву рождения?

– Отвоевать! – фыркнул Генрих. – Нет, мой мальчик, ты должен не отвоевывать, а заслужить! Доказать верной службой, что ты достоин, чтобы я вернул тебе земли Рочестеров и признал за тобой право на графский титул. Только так, Роберт Рочестер, и не иначе!

Робин вскинул глаза на короля, и в них Генрих прочел все, о чем он предпочел умолчать.

– Не можешь переступить через себя? – жестко усмехнулся король. – Или не хочешь? Так сильно был привязан к отцу, что до сих пор не простил его гибели и винишь в ней прежде всего меня? А титул и земли стоят того, чтобы пересилить себя и поступиться обидами и гордостью?

Робин улыбнулся почти мальчишеской, едва ли не беззащитной улыбкой, очаровавшей сердце Генриха, и сказал:

– Нет, государь. Поступившись собой один раз, впредь будет нечем поступаться. Я не стану вымаливать то, что принадлежит мне по праву и чего был лишен без всякой вины.

Глаза Генриха сузились:

– Значит, собираешься примкнуть к моему сыну Ричарду? Вместе с ним отвоевать то, что считаешь своим, следуя его примеру?

– Я не могу участвовать в том, что для себя не приемлю, – ответил Робин. – Наверное, быть вашим сыном очень тяжело, государь, но подобное бремя не оправдывает войну, развязанную против отца.

Выслушав ответ Робина, Генрих долго задумчиво смотрел на огонь, горевший в камине.

– Знаешь, это очень больно, когда сначала один твой сын, потом второй, а за ними и третий выступают против тебя, заключая союз с твоим же врагом, – вдруг очень тихо сказал он, и голос короля был переполнен душевной мукой. – Каждого из них ты помнишь маленьким мальчиком, помнишь, как держал на коленях, как подбрасывал в небо и ловил в объятия, как впервые сажал на коня. И вот они выросли и восстали против тебя. Ты-то их помнишь, а они тебя нет. Они видят в тебе лишь досадную помеху на пути к власти. Как будто знают, что такое власть и как тяжело ее бремя! Недолгое примирение, а потом все начинается сызнова. И женщина, которую ты увенчал королевской короной, почитал и любил как жену, встает не на твою, а на их сторону. Да, я не был верным мужем, и можно сотню раз повторить, что ею двигала материнская любовь, но оправдать ее в собственных глазах я все равно не могу. Даже самый младший сын, Джон, который был отрадой моего сердца, и тот отводит глаза в сторону, ждет моей смерти, требует, чтобы я прямо сейчас объявил его наследником. Иной раз я думаю, что мои истинные сыновья только те, что родились от разных женщин вне брака, а остальные – враги.

Генрих повернул голову к Робину, молча слушавшему горькое признание не короля, а отца и супруга, и Робин увидел слезы в его глазах, а еще – бездну боли и горя.

– Я жалею, что ты не мой сын, Роберт Рочестер. Хотя кто знает, каким бы ты стал, родись моим сыном! Может быть, еще одним врагом… У тебя, помнится, есть брат? – вдруг спросил Генрих. – Бастард, для которого твой отец просил право на имя и герб?

Удивившись памятливости стареющего короля, Робин склонил голову, подтверждая его слова.

– И что, вы с ним ладите или соперничаете?

– Мы с ним крепко дружим, государь.

Генрих с горечью усмехнулся:

– Твой отец лучше меня справился с воспитанием сыновей. Моим недостаточно терзать меня, они и друг другу готовы вцепиться в горло! Ты с братом дружен, вы оба любили отца – и в моей семье была такая же идиллия, пока сыновья были маленькими.

– В таком случае, государь, мы с вами равны, – ответно усмехнулся Робин.

В глазах короля тут же сверкнули молнии:

– Равны, говоришь? В чем ты посмел найти со мной равенство?

– Мы все лишились идиллии – и вы, и мы – мой брат и я, – спокойно ответил Робин, не поведя бровью на гнев, прозвучавший в голосе Генриха.

Король расслабился и, откинувшись на подушки, рассмеялся:

– Если только в этом, то – да, я согласен с тобой.

Робин вновь напоил Генриха лекарством, и тот задержал его руку, сцепив пальцы вокруг запястья Робина.

– А если я скажу, что нуждаюсь в тебе? – спросил он, пристально глядя Робину в глаза. – Если пришлю тебе зов, ты откликнешься? Благо я понял, как тебя отыскать: через здешнего настоятеля.

Вот она – судьба, на которую надеялся аббат. Ответь согласием, и жизнь изменится. Скажи, что готов последовать за королем прямо сейчас, не дожидаясь зова, и мир вновь станет привычным, расцветет яркими цветами знамен, гербов, увенчается высокими сводами королевских дворцов. Но Робин знал нрав короля. Сегодня Генрих позволил себе минуты слабости, а завтра устыдится проявленной сентиментальности и станет искать того, кто виновен в ней. Жизнь изменится, но так, как сказал король: выслуживай замок за замком, радуйся возвращенным крохам как милости, забудь обо всем, предай саму память об отце.

– Молчишь! – усмехнулся Генрих, медленно выпуская руку Робина. – Но в моей власти сделать тебя сговорчивее. Что если я заберу твою сестру в Лондон и выдам замуж? Ведь именно она сейчас признанная наследница Рочестеров. Подумай, сэр Роберт, крепко подумай! Все, на что ты имеешь право, перейдет к супругу твоей сестры, а ты останешься прозябать до конца своих дней в неведомой глуши. Тебе по сердцу подобная участь?

– Нет, государь, – честно признался Робин и, глядя в глаза королю, позволил себе усмешку, в которой сквозило превосходство. – Но вы не сможете распорядиться ни рукой моей сестры, ни ею самой.

– Вот как! Кто же мне помешает? Она королевская воспитанница, хоть и живет пока в Ноттингеме.

Робин ничего не ответил, но Генрих, вглядевшись в него очень пристально, все понял:

– Она с тобой! Кого же мне вместо нее представил шериф Ноттингемшира?

Робин, улыбнувшись, пожал плечами в знак того, что и сам не знает, и король неожиданно расхохотался:

– Ты обо всем позаботился, сэр Роберт! И как это сэр Рейнолд решил, что ему по силам справиться с тобой? Ах, жадный, хитрый лис! Побоялся честно признаться, что упустил наследницу Рочестеров! Что ж, моя попытка принудить тебя к покорности провалилась. Но все же я кое-что сделаю, что заставит тебя задуматься, когда я тебя призову. А я призову тебя, Роберт Рочестер! Теперь же оставь меня. Я устал, скоро рассвет, а с ним и дорога.

– Государь, позвольте мне дать вам совет.

– В чем? Как управлять королевством? Или добиться мира в собственной семье? – с иронией осведомился Генрих.

– Останьтесь в этой обители и не покидайте постель, хотя бы пока не прекратятся кровотечения. Я остановил кровь, немного умерил воспаление, и вам сейчас не так больно, да и жар почти спал. Но ведь вы не отправитесь в путь в носилках.

– Еще чего! – возмутился Генрих. – Носилки, повозки – все это годится для женщин!

– День в седле, и воспаление возобновится с новой силой, – предупредил Робин.

Генрих тяжело вздохнул:

– Что поделать! Мне не впервой. Слишком обширную империю я создал, чтобы разлеживаться в постели. Все, ступай, сэр Роберт, и подумай, крепко подумай, получив мой призыв, стоит ли тебе упорствовать и отказываться от службы своему королю.

Слабым взмахом руки Генрих отпустил его.

Робин пришел в комнату при книгохранилище, где обычно ночевал, оставаясь в монастыре больше чем на один день. Неожиданная встреча с королем, долгий разговор, невольное сочувствие к его телесным и душевным страданиям вызвали в душе Робина бурю самых противоречивых чувств. Он посчитал, что не сможет заснуть, но провалился в сон, едва уронив голову на подушку, и спал так крепко, что с трудом проснулся, когда его несколько раз потрясли за плечо.

Открыв глаза, Робин увидел аббата и решил, что его снова зовут к королю. Но аббат сказал, что Генрих, как и намеревался, покинул монастырь ранним утром.

– Это он оставил тебе, – настоятель протянул Робину пергаментный свиток. – Со словами, что сохранит в тайне вашу встречу, пока не пошлет за тобой. То, что ты прочтешь, написано мной под его диктовку и переписано для самого Генриха. До тех пор пока он не приложил печать к обоим документам, он никого к себе не впустил. Один он велел передать тебе, второй, точно такой же, пожелал увезти с собой и поместить в королевское хранилище. Сказал, если ты по вине обстоятельств утратишь свой, вспомни, что его подтверждение надежно хранится в Лондоне и знает о нем только Генрих. Ну и я теперь знаю.

Не слушая быстрого говорка аббата, Робин развернул свиток и пробежал глазами текст, завершавшийся печатью короля Генриха. Король признавал за Робертом Рочестером право на титул графа Хантингтона. Только на титул, прозрачно намекая, что остальное придется заслужить. Робин улыбнулся: Генрих умен и отлично понял, что право на титул, принадлежавший отцу, обрадует Робина больше, чем какой-либо замок, возвращение которого он воспринял бы как жалкую подачку. Но одного Генрих не учел: его продуманное великодушие не стало приманкой. Смерти отца Робин королю все равно не простил.

Глава десятая

Выслушав рассказ брата о встрече с королем, Вилл долго молчал, погрузившись в размышления. Сначала он подумал, что удача сама шла Робину в руки, и даже подосадовал, что брат не воспользовался случаем, который больше может не представиться. Слова короля, что однажды он призовет Робина, могли быть очередным капризом Генриха. С другой стороны, король расчетлив и практичен, если он почувствует нужду в преданных людях, то, возможно, и призовет, другое дело – когда? Но прежде чем Вилл выложил брату свои мысли, в его памяти ожила дорога, на которой лежало тело отца в окружении растерзанных вороньем мертвых ратников. Он вспомнил погребальный костер, и сердце сжала ледяная рука гнева. Робин был еще слишком милосерден, согласившись лечить короля, обрекшего отца на погибель.

– Ты правильно поступил, – твердо сказал Вилл, подняв глаза на Робина, который ждал его ответа. – Будь я на твоем месте, тоже отказался бы служить ему. Простить королю гибель отца выше моих сил!

Робин, читавший по лицу Вилла все его сомнения, пока он молчал, улыбнулся и обнял брата, благодарный за понимание.

– Вот Эдрик снес бы мне голову, – рассмеялся Робин, и Вилл различил в его смехе едва приметную нотку горечи.

Со дня переезда в Маласэт Эдрик ни разу не дал о себе знать, не наведался в Локсли, словно судьба Робина его больше не интересовала. Вилл понимал, что Эдрик ждет, когда Робин сам явится к наставнику, принесет повинную голову и пообещает следовать всем его советам, не отступая от них ни на шаг. Зная силу гордости и брата, и Эдрика, Вилл не удивился бы, окажись ожидание бесконечным.

Неизвестно, сколько бы еще длилась размолвка Робина с Эдриком, если бы случай не привел в Локсли неожиданного гостя.

Он появился в конце дня на усталом коне, который брел, спотыкаясь, по дороге, раскисшей от дождей. Плащ всадника, густо забрызганный грязью и набухший от влаги, стелился по конскому крупу тяжелыми складками. Выбрав самый добротный дом, всадник спешился, окликнул Эллен, набиравшую дрова, и властно поманил к себе.

– Я заблудился в здешних лесах, – сказал он и бросил полный любопытства взгляд на крыши домов: – Что это за селение?

– Локсли, – ответила Эллен, украдкой разглядывая незнакомца.

– Кому принадлежит ваша земля?

– Селению. Наш прежний господин даровал нам эти земли, милорд, – пояснила Эллен, безошибочно угадав во всаднике знатную особу.

Гость был молод – ровесник Робина. Но, в отличие от живого облика младшего из братьев Рочестеров, лицо и поза гостя были насквозь пронизаны высокомерием. Черты лица были бы приятны, если бы их не сковало отстраненно-суровое выражение. Казалось, тонкие губы никогда не знали улыбки. Темно-ореховые глаза скользили по Эллен властным холодным взглядом, и она почувствовала в груди холодок невольного страха. Приезжий внушил ей тревогу и опасение, и Эллен в душе пожалела, что вышла во двор одна.

Она еще только думала об этом, как в дверях появились Робин и Вилл. Мгновенно узнав приезжего, Вилл непроизвольно достал из-за пояса нож и спрятал его в рукаве.

– Вернемся в дом, и побыстрее, – одними губами предложил он Робину. – Ты видишь, кто это?

– Укроемся в доме и оставим Эллен одну? – Робин покачал головой. – Кто знает, каким он стал за эти годы? Она его боится – это же очевидно!

Повысив голос, он громко спросил:

– Вам нужна помощь?

Приезжий резко обернулся, и его глаза расширились от изумления. Он смотрел на Робина так, словно ему явилось божественное откровение, и наконец почти беззвучно прошептал, все еще не веря собственным глазам:

– Роберт Рочестер?! Робин?! Это и вправду ты?!

Вилл переложил рукоять ножа в ладонь, готовый немедленно броситься на приезжего, если тот попытается нанести брату малейший вред. Но гость стоял соляным столбом, не сводя с Робина глаз. Заметив движение Вилла, Робин предупредил его намерение едва заметным жестом, тоже не спуская глаз с приезжего.

– Ты не узнаешь меня?! – неправильно истолковав молчание Робина, рассмеялся гость и сбросил с головы капюшон. – Это же я, Гай! Гай Гисборн! Помнишь меня?!

– Конечно, Гай, – ответил Робин учтивым и ровным тоном, и лицо гостя просияло радостной улыбкой.

С Гаем Гисборном Робину часто доводилось встречаться прежде, пока их отцов не развела непримиримая вражда. Робин помнил его долговязым и довольно щуплым подростком, теперь же Гай не уступал ему не только ростом, но и сложением. Фанатично обожавший оружие и ратные занятия, втайне стыдившийся своей нескладной фигуры, Гай за годы, что Робин не видел его, вылепил из себя настоящего воина, привычного и к оружию, и к тяжелым доспехам.

– Ты здорово изменился, Гай, – признал Робин. – Если бы я не помнил твоего лица, то сейчас мог не узнать тебя.

Не только лицо, Робин не забыл и имя незваного гостя. Имя убийцы графа Альрика, имя воспитанника сэра Рейнолда – другого убийцы. Робин напомнил себе, что в дни роковых для Рочестеров событий Гаю было столько же лет, сколько ему, и он мог быть не посвящен в планы отца, тем более что, наблюдая за ними, Робин не примечал тех доверительных отношений, которое сложились у графа Альрика с сыновьями. Поэтому он постарался заглушить недобрые чувства, всколыхнувшиеся в груди от одного лишь упоминания родового имени гостя.

Робин заметил и усталую лошадь, и утомленный вид всадника, хотя тот старался сохранять бодрое выражение лица. Бросив взгляд на закатное небо, Робин безмолвным жестом пригласил Гая войти в дом.

– Я останусь ужинать у тебя, – шепнул Робину на ухо Вилл. – Только предупрежу Лиззи.

– Сделай еще одно: пока он обихаживает лошадь, отведи к себе Клэр. Пусть она ночует у вас, – так же шепотом ответил Робин.

Вилл едва заметно кивнул, с облегчением подумав: какое счастье, что любопытная сестренка была так занята вязаньем, что не выглянула из дома вместе с братьями. Заметив на лице Вилла выражение нескрываемой тревоги, Робин ободряюще сжал его руку, хотя и сам был встревожен не меньше.

По распоряжению Робина Эллен приготовила для гостя воду, чтобы тот мог освежиться с дороги, и чистую одежду. Гай быстро закончил с умыванием и переодеванием. Выйдя в трапезную и не найдя в ней Робина, он не скрыл глубокой досады, но тут же отвлекся, занявшись разглядыванием Эллен.

Она накрывала стол к ужину, из-под ресниц поглядывая на гостя, и про себя гадала: что его может связывать с Робином? Холодный, высокомерный, замкнутый! Ей было очень неуютно под его внимательным взглядом, скользившим по каждой линии ее тела так, что Эллен казалось, будто гость не смотрит на нее, а бесцеремонно оглаживает.

К облегчению Эллен в трапезную вошел Робин, и гость приподнялся на скамье, словно собирался заключить его в объятия, если бы он позволил. Но, хотя лицо Робина выражало умеренное дружелюбие хозяина дома, принимающего гостя, в его синих глазах Эллен не подметила и тени обычной приветливости. Она поняла, что присутствие этого гостя заставляет Робина держаться настороже, и вновь вспомнила страх, который охватил ее, едва она обменялась с незнакомцем несколькими словами.

За стол сели только Робин и Гай. Через считаные минуты к ним присоединился Вилл, после того как передал Клэренс Элизабет, настрого наказав не капризничать, не задавать лишних вопросов, а просто остаться ночевать в его доме. Клэренс насупилась, но Вилл пообещал ей, что Робин сам все объяснит. Вилл полностью одобрял решение брата убрать Клэренс как можно дальше от глаз молодого лорда Гисборна. Пусть король и признал за Робином право на титул, но, как и сказал аббат, встречу с Робином Генрих сохранил в тайне. Поэтому для всех именно Клэренс, а точнее леди Эдит, продолжала оставаться единственной наследницей Рочестеров.

– От греха подальше, – согласилась Элизабет, когда Вилл торопливо поведал ей о внезапном появлении Гая Гисборна и о причинах, по которым Клэренс спешно увели из дома одного брата в дом другого. – Не беспокойся ни о чем. Я пригляжу за ней, сама уложу в кровать и побуду рядом, пока Клэр не уснет.

Эллен благоразумно решила, что присутствие за столом служанки – а именно так воспринял ее гость – покажется неуместным, и она только прислуживала мужчинам. На самом деле она не хотела привлекать к себе еще большее внимание. От зорких глаз Эллен не укрылось, что насколько охотно гость разговаривал с Робином, ловя каждое его слово, настолько он не замечал Вилла. Казалось, за столом были только двое – Робин и Гисборн. Эллен заметила, что Вилла такое положение дел ничуть не смутило. Он лишь усмехнулся краешком рта, словно никакого иного отношения к себе от гостя и не ожидал.

Робин осведомился, что привело Гая в Локсли.

– Излишняя самонадеянность, – улыбнулся Гай. – Я полагал, что хорошо изучил весь Ноттингемшир, включая леса, и ошибся. А может быть, сам Господь указал мне дорогу, что привела мою лошадь сюда!

Вилл мрачно подумал, что едва ли добрая рука вела под уздцы коня Гисборна. Скорее, дьявольская.

– И вот здесь ты живешь все годы с тех пор, как пал Веардрун? – спросил в свою очередь Гай, оглядывая убранство трапезной.

– Да, – коротко подтвердил Робин и улыбнулся: – Тебя что-то смущает, Гай?

– Смущает! – только и воскликнул Гай, и его лицо выразило откровенное непонимание: – Прежде всего то, что подобное убожество, кажется, ничуть не смущает тебя!

В детстве и в самом начале юности Гай Гисборн неоднократно бывал в Веардруне и отлично помнил великолепие резиденции Рочестеров. Дом, в котором он оказался сегодня, был хорош и достоин, чтобы в нем останавливался даже граф, но только останавливался для отдыха, а не жил постоянно. А Робин абсолютно не выглядел удрученным скромной обстановкой, словно по-прежнему был окружен роскошью Веардруна. Его облик, исполненный уверенности и достоинства, так сильно влиял на Гая, что тот постепенно забыл, где находится, и чувствовал себя так, словно вокруг были стены из светлого камня, а над головой – высокие своды Веардруна.

– Расскажи, что все-таки произошло с тобой? – попросил Гай, жадно глядя на Робина. – Все эти годы тебя считали погибшим. Как тебе удалось сбить со следа наемников сэра Рейнолда?

Робин устремил на Гая бесстрастный взгляд ясных, но ничего не выражавших глаз.

– Я слышал, после смерти сэра Лайонела тебя взял под опеку сэр Рейнолд? – негромко спросил он. – Говорят, он считает тебя не столько воспитанником, сколько приемным сыном.

Гай понял тайный смысл сказанного и спокойно ответил:

– Что ж, давай объяснимся начистоту. Да, после гибели отца сэр Рейнолд забрал меня в Ноттингем и оформил опеку надо мной и моими землями. Достигнув совершеннолетия, мне стоило немалых трудов доказать ему, что ни я, ни то, что мне досталось в наследство от отца, больше не нуждается в опеке. Это было непросто сделать: ему пришлось расстаться с доходами, которые приносили мои земли, а он изрядно жаден, чтобы так легко выпустить из рук то, что принадлежит мне. Но я сумел высвободиться из-под его отеческой длани, и он уже год как не является моим опекуном. Теперь о более важном. Наши отцы впали во вражду и погибли, сражаясь друг с другом. Но должен ли сын отвечать за отца? К тебе я всегда питал самую искреннюю дружескую приязнь, и она сохранилась, несмотря на рассказы о твоей гибели. Я рад тебя видеть, и рад, что ты не погиб. Зная тебя, я уверен, что ты не перенес на меня ненависти, которую, наверное, испытываешь как к сэру Рейнолду, так и к моему покойному отцу. Я не искал тебя и здесь оказался волей случая. Ты можешь быть уверен, что я сохраню твою тайну, в чем даю тебе слово чести. Достаточно, Робин? Или мне принести клятву на распятии?

Умолкнув, Гай посмотрел на Робина отчасти насмешливым, но в то же время совершенно открытым и прямым взглядом. Пока он говорил, Робин слушал и раздумывал над ответом. Он никогда не питал к Гаю дружеских чувств, хотя отлично видел, что тот искал его дружбы, иной раз с такой силой, что Робина начинала раздражать его навязчивость. Гай не понимал или не хотел понимать, что дружба возникает сама собой из родства душ, а такого родства между ними не было. Существовало еще одно препятствие к их сближению – откровенно пренебрежительное отношение Гая к Виллу, за которое он получал от Робина резкие выговоры, а иной раз и тумаки. К каким еще более весомым доводам прибегают дети, когда не добиваются своего словами? Вот и сейчас, разговаривая с Робином, Гай намеренно не замечал Вилла. Но на выговоры и даже оплеухи Робина Гай никогда не обижался, вслух недоумевая, за что он заработал и то и другое. Вилл – бастард, и как его можно считать равным? В подобном мнении Гай не был одинок, он просто следовал правилу, а Робин – исключениям из этого правила, да и не только из этого. Но в том, что Гай сейчас сказал, были и искренность, и здравый смысл. Сын не отвечает за отца.

– Нет, Гай, мне достаточно твоего слова, – сказал Робин, подводя итог размышлениям.

Удовлетворяя любопытство гостя, он без особенных подробностей, чтобы не выдать людей, которые ему помогли в тот год, рассказал Гаю о своем пути от Веардруна до Локсли. Гай слушал Робина, ловя каждое слово, и его темные глаза светились откровенным восторгом. Когда рассказ Робина подошел к концу, Гай долго молчал, пребывая под впечатлением от услышанного.

– У меня нет слов, чтобы выразить восхищение тобой! – наконец признался он и, смутившись из-за собственной горячности, рассмеялся: – Либо ты родился под счастливой звездой, Робин, либо тебе с колыбели ворожат светлые феи. Сколько тебя помню, тебе всегда и во всем сопутствовала удача!

Робин от души расхохотался. Он прекрасно обошелся бы без такого везения, отдав предпочтение тому, чтобы отец до сих пор оставался жив, а Веардрун, как прежде, служил Рочестерам оплотом. Гай понял, что так развеселило Робина, и тоже расхохотался.

– Прости, глупость сморозил! – сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы, но тут же возразил: – И все же, Робин, вспомни! Сколько трудов мне пришлось приложить, чтобы научиться владеть оружием, и с какой легкостью ты освоил ратную науку! Помнишь, как ты мимоходом, не прикладывая сколько-нибудь значимых усилий, выбивал у меня меч?

Робин вновь рассмеялся, вспомнив ратные забавы знатных юношей в Веардруне – в просторном дворе и в зале для тренировок. Его смех оказывал на Гая чудесное воздействие: поглядывая на гостя, Эллен едва могла узнать в этом оживленном, сияющим молодом человеке высокомерного незнакомца, окликнувшего ее от силы пару часов назад.

– Но сейчас, я думаю, у тебя не получится так легко справиться со мной, и тем более обезоружить! – поддел Робина Гай.

– Хочешь попробовать? – улыбнулся Робин, принимая вызов, и бросил взгляд в окно: – Сегодня уже поздно, а утром – пожалуйста!

Вилл, за весь ужин не проронивший ни слова, ответил брату неодобрительным взглядом. Он понимал: законы гостеприимства не позволяют Робину отправить гостя в путь на ночь глядя, и все же считал, что иной раз безопаснее прослыть невежей.

Эллен убрала со стола остатки ужина и подала кубки с горячим вином.

– Говорят, здоровье короля Генриха ухудшается с каждым днем, – сказал Гай, пригубливая кубок и не сводя с Робина острого внимательного взгляда. – Каждая встреча с принцем Ричардом заканчивается для него настоящим потрясением. В последний раз лекари опасались, что король не оправится от недуга.

– Неудивительно, – бесстрастным тоном отозвался Робин. – Генрих стареет и совершенно не бережет себя.

– Думаю, час, когда силы короля окажутся на исходе, недалек, – продолжал Гай, глядя на Робина прежним многозначительным взглядом.

Тот пожал плечами, и Гай, потеряв терпение, воскликнул:

– Неужели ты решил провести остаток жизни в этой забытой Богом глуши?! Ты, Рочестер, имеющий право на графский титул! Конечно, пока жив король Генрих…

– Да продлит его годы Святая Дева, – оборвал Робин рассуждения Гая, и тот понял, что Робин не расположен посвящать его в свои планы на будущее.

Опять незримая ладонь мягко, но непреклонно уперлась Гаю в грудь, заставляя остаться там, где он есть, – на расстоянии от Робина. Как в детстве, как в юности. Ни разу ему не позволялось приблизиться еще хотя бы на шаг. Гай невольно подумал: а как бы повел себя Робин, если бы он, Гай, не дал слова чести? И сам себе ответил: точно так же. Всегда пленявшая его независимость в душе Робина никуда не исчезла, не умалилась от испытаний и жизни в безвестности. Все свойства, что так притягивали Гая к Робину и заставляли искать его дружбы, остались при нем в самой полной мере.

Решив, что час поздний и разговоров для вечера достаточно, Робин, поднявшись из-за стола, окликнул Эллен:

– Постели лорду Гаю в моей спальне.

Она поднялась по лестнице, спеша исполнить его волю. Гай проводил Эллен откровенно заинтересованным взглядом и обернулся к Робину:

– Твоя служанка только приготовит постель для меня? Или в придачу согреет ее?

Услышав последний вопрос, Эллен, уже на втором этаже, невидимая для глаз мужчин, застыла как вкопанная. Она вспомнила, что отправлять служанок к гостям не только для помощи, но и для постельных утех, в обычае у знати. Но быть не может, чтобы Робин согласился и отправил ее в постель гостя! С неимоверным облегчением Эллен услышала ответ Робина:

– Прости, Гай, но это все-таки не Веардрун. Там бы нашлось много охотниц разделить с тобой ночлег, но здесь, в селении, гостеприимство имеет границы.

Дрожащими от запоздалого страха руками Эллен застелила кровать свежими простынями, развела в маленьком камине огонь и пригласила гостя в спальню. Замирающим голосом она пожелала ему добрых снов и поторопилась спуститься в трапезную к Робину и Виллу.

Братья негромко разговаривали, когда Эллен подошла к ним и безмолвно застыла в шаге от Робина. Он отвлекся от разговора, бросил на нее внимательный взгляд.

– Я ведь говорил, ты нравишься мужчинам! – рассмеялся он. – Гай едва дырку на тебе не прожег – так смотрел!

Она не приняла шутку, глядя на Робина неподвижными глазами. Заметив в ее лице бледность, Робин тоже перестал улыбаться.

– А ты сильно испугалась! – понял он.

– Чего? – удивился Вилл и укоризненно посмотрел на Эллен: – Не могла же ты поверить, что Робин ответит согласием и прикажет тебе лечь в постель Гая?

– Испугалась! – повторил Робин, пропустив слова брата мимо ушей. – Ты ведь не робкого десятка, Нелли. Что же такого ты разглядела в нем, что вызвало у тебя страх еще во дворе, когда ты с ним разговаривала, не зная, кто он?

– Он смотрел на меня так, словно я не имею собственной воли. Будто я вещь, которую он может взять, если пожелает, и для этого ему не надо спрашивать моего согласия, достаточно протянуть руку, – ответила Эллен. – И за ужином он вел себя очень странно! Словно за столом вы сидели вдвоем, а Вилла не было вовсе.

– А! – откинув голову, Вилл рассмеялся. – Ну что ты, Нелли! Он вел себя предельно учтиво. Слишком рад был увидеть Робина, чтобы сходу нарываться на ссору! Брат, не лучше ли тебе переночевать у меня? Не хочется оставлять тебя с Гаем наедине, даже когда он спит, а в кровати Клэр ты и один не уместишься, не то что мы оба.

Эллен снова замерла, испугавшись, что Робин уйдет вместе с Виллом и она останется одна. Конечно, гость, вызывавший у нее страх, уже, наверное, спал, но ведь мог и проснуться. Услышав ответ Робина, она тут же забыла о страхе и густо покраснела от смущения.

– Не оставлю же я Нелли без защиты. Думаю, она уступит мне половину своей кровати.

Вилл, удивленно приподнявший бровь, посмотрел на Эллен, на щеках которой играл пунцовый румянец, заметил, какой радостью просияли ее глаза, и весело присвистнул:

– Воистину, сегодня день открытий не для одного Гая! Значит, ты, Нелли, втихомолку обладаешь тем, о чем остальные девицы Локсли только втайне мечтают?

– Иди ложись, – ласково сказал Робин, шлепнув Эллен пониже спины. – Я провожу Вилла и поднимусь к тебе.

Эллен с нетерпением ждала прихода Робина. Она страстно желала почувствовать тепло его тела, ощутить ласку его рук и забыть в его объятиях все тревоги, которые принес минувший день. Возможно, гость удовольствовался любезным приемом, который оказал ему Робин, но Эллен чувствовала, что, несмотря на приветливость, Робин был сдержан в общении с Гаем Гисборном, в его голосе и глазах проскальзывал холодок, не замеченный гостем, но не укрывшийся от любящего сердца Эллен.

Он наконец-то наговорился с братом, проводил его и пришел. С замиранием сердца Эллен слушала, как шуршит в темноте одежда, сбрасываемая Робином. Когда он лег возле нее, она тесно прильнула к нему. Его рука блуждала по изгибам тела Эллен, губы дотрагивались поцелуями до ее лица, но она угадала, что мысли Робина далеко. Значит, он действительно встревожен появлением в Локсли Гая Гисборна.

Решив выступить утешительницей, Эллен взяла инициативу в свои руки. За время, прошедшее с ночи, когда она впервые предложила себя Робину, куда только подевались ее робость, неловкость и неумелость! Эллен изучила и познала тело Робина лучше собственного и сейчас безмолвно угадывала любое его желание. Все тревоги и опасения отступили перед тесным сплетением их тел. Помня о госте, которого отделяла от спальни Эллен не слишком толстая стена, любовники постарались воздержаться от чересчур явного выражения получаемого удовольствия, разрешив себе только вздохи и шепот. Впрочем, Эллен все же забылась, но Робин успел закрыть ее рот поцелуем и заглушить возглас упоения.

– Как же ты хороша! – нежно прошептал он, продолжая сжимать ее в объятиях, когда оба замерли в сладкой усталости. – Немудрено, что Гай возжаждал получить тебя в свою постель!

Эллен напряглась, испуганно открыла глаза и, вспомнив, как он ответил Гаю Гисборну, посмотрела на Робина.

– Ты ведь не послал бы меня к нему, окажись мы не здесь, а в Веардруне?!

Робин глубоко вздохнул и потерся горячей щекой о такую же горячую щеку Эллен.

– Как ты могла задать мне подобный вопрос?! – спросил он с таким укором, что Эллен стало совестно. – Никогда не было в традициях Рочестеров приказывать служанкам разделять с кем-либо ложе, даже если на нем возлег сам король. А ты, к слову сказать, не служанка. Ты моя женщина, Нелли. Впредь избавь меня от подобных сомнений!

Она его женщина… Эллен было отрадно услышать эти слова, пусть в голосе Робина и прозвучал упрек. Она успокоилась и прильнула губами к его руке.

– Я так люблю тебя! – вырвалось у нее.

Робин промолчал, и Эллен поторопилась загладить допущенный промах. Он не терпел, когда она слишком явно обнаруживала свои чувства, и всегда пресекал любые, пусть даже невольные, признания в любви.

Утром Гай, едва встав с кровати, предложил Робину сразиться, пока Эллен готовит завтрак.

– Давай, – согласился Робин. – Как ты желаешь биться – с одним мечом или с двумя?

– С двумя? – перепросил Гай и окинул Робина оценивающим взглядом. – Значит, ты и здесь не оставлял занятий? Пожалуй, начнем с одним.

– Как скажешь! – легко согласился Робин.

Они вышли во двор, сбросили куртки и рубашки, и Гай увидел, что Робин ничуть не уступает ему в сложении: сухой, легкий, мускулистый, без единого намека на полноту или вялость. Если облик Гая Робина сегодня уже не удивил, то Гай был поражен. Узнав, что Робину приходится заниматься черным трудом, он ожидал найти в нем стать землепашца, но никак не воина.

Вилл подал знак, и противники начали поединок. Появившийся возле Вилла Алан понаблюдал за боем и недоверчиво спросил Вилла на ухо:

– Он, что, превосходит Робина?!

– Как тебе такое в голову пришло? – осведомился Вилл, не спуская глаз с брата и гостя. – Не только не превосходит, но сильно уступает.

– Тогда почему они так долго сражаются? – не унимался Алан.

– Робин изучает его, заставляет показывать как сильные стороны, так и слабые места. Как только он их изучит, поверь, все закончится очень быстро. Ты и глазом не успеешь моргнуть, – усмехнулся Вилл.

Он как в воду глядел. Уловимо только для опытных и зорких глаз Вилла Робин вдруг подобрался, сделал молниеносный выпад, и меч Гая улетел в сторону, а сам Гай, не удержавшись на ногах, упал на траву.

– А ты все-таки наглец, Рочестер! – протянул он, запрокинув голову и глядя на Робина смеющимися глазами. – Я легкомысленно подумал, что измотал тебя, а это ты тянул с окончанием поединка!

Рассмеявшись, Робин протянул руку, которую Гай крепко ухватил и прыжком вскочил на ноги. С восхищением глядя на Робина, он покачал головой:

– Да! Мне еще тренироваться и тренироваться, чтобы приблизиться к тебе! Жаль, я не могу заниматься вместе с тобой!

– Отчего же? Еще раз, Гай? – хмыкнул Робин.

– И с двумя мечами, – в тон ему поддакнул Гай и от души расхохотался: – Нет, Робин! С меня довольно позора. Тешить всю округу тем, как я вновь грянусь на землю, не испытываю никакого желания!

– Тогда умываться и завтракать? – предложил Робин.

Фыркая и разбрызгивая воду, они умывались у дождевой бочки, и Гай подумал, что ради такого утра он и сам не прочь переселиться в Локсли, лишь бы каждый день начинался именно так. Бросая в лицо и на плечи пригоршни холодной воды, он спросил:

– С кем же ты занимался? Тебе ведь необходим не просто противник, а равный по силам!

– С братом, – ответил Робин и краем глаза поймал тень, мелькнувшую на лице Гая при упоминании о Вилле.

Эллен принесла полотенца, и Гай не удержался, чтобы не посмотреть ей вслед.

– До чего же все-таки хороша! – искренно воскликнул он и посмотрел на Робина. – Ты спишь с ней?

Теперь он заметил не тень, а холодок отчуждения, чуть высветливший глаза Робина, и понял, что перешел границу дозволенного. Сердце неприятно царапнула мысль, что эту границу устанавливает Робин, а не он.

Они завтракали втроем, и Гай, оживленно рассказывая Робину новости Ноттингемшира, снова намеренно не замечал Вилла. Ему казалось, не будь у Робина брата-бастарда, им было бы легче сдружиться. Но Вилл стоял между ними неодолимой преградой: именно брата Робин одарил самой крепкой и сердечной дружбой, о которой он, Гай, мог только мечтать.

Завтрак, как долго он ни длился, – точнее, как его ни затягивал Гай, – подошел к концу, и у Гая больше не осталось предлога задержаться в доме Робина. Он принял очень собранный вид человека, которого ждут дела, и спросил:

– Как мне выбраться на проезжую дорогу, чтобы вновь не плутать по лесным тропам?

Он надеялся, что Робин захочет проводить его, но Вилл, давно заметивший, что брат утомился долгим обществом Гая, предложил свою помощь. Гай недовольно скривился, поймал быстрый прохладный взгляд Робина, и тут же согласился.

– Лорд Уильям, – сказал он так, словно каждое слово давалось ему с трудом, – не будешь ли ты столь любезен оседлать не только своего коня, но и моего? Мне надо сказать твоему брату несколько слов наедине. С твоего позволения, конечно, Робин!

Робин склонил голову в знак согласия, и Вилл вышел из дома. Эллен хлопотала в кухне, перемывая посуду. Робин и Гай остались в трапезной одни, и Робин вопросительно посмотрел на Гая.

– Вчера ты не пожелал говорить со мной о своих планах, – без обиняков начал Гай, – и я не стану расспрашивать о них и сегодня: ты все равно ничего не скажешь. Но, зная тебя, я уверен, что однажды ты сделаешь попытку вернуть себе то, что принадлежало тебе по праву рождения и чего ты лишился по вине сэра Рейнолда и моего покойного отца. Так вот, если тебе понадобится моя помощь, я к твоим услугам, Робин, в чем бы ты ни нуждался. В моем разуме – а я неглуп, – в моей дружине, в деньгах, в чем угодно – я все предоставлю в твое распоряжение.

– Благодарю тебя, Гай, – сдержанно ответил Робин. – Могу ли я что-то сделать для тебя из признательности за твое предложение?

Гай долго молчал, не сводя с Робина глаз, потом коротко кивнул:

– Да. Позволь мне иногда навещать тебя.

– Если хочешь, – с прежней сдержанностью сказал Робин. – Но, боюсь, тебе не придется по нраву гостить в обычном селении.

– Я хочу видеть тебя, – возразил Гай, – а до селения мне нет дела.

Робин улыбнулся и кивнул: Гай не понял, что пренебрежительным отзывом о Локсли, приютившим графа Хантингтона, он выстроил между собой и Робином еще одну невидимую стеночку, сохранив все былые, разделявшие их в прежние годы.

Гай подал на прощание руку. Ему очень хотелось обнять Робина, но он сдержал порыв. Не все сразу. Робин дружелюбен с ним, отлично понимает, что попал в зависимость от Гая, а зависимости он не терпит. Значит, чтобы дружба между ними окрепла, надо ему дать понять, что он, Гай Гисборн, стоит доверия Роберта Рочестера. Для этого прежде всего нужно уверить Робина в том, что слово чести Гая Гисборна не пустой звук.

Приняв рукопожатие Робина, Гай вышел из дома во двор, где его ждал Вилл верхом на своем коне и с конем Гая в поводу. Лицо Гая мгновенно приняло замкнутое, высокомерное выражение. Он молча забрал поводья из руки Вилла и вскочил в седло. Вилл махнул ему рукой, предлагая следовать за собой.

Почти всю дорогу они молчали. Виллу было не о чем разговаривать с Гаем, а Гай не считал для себя допустимым унизиться до беседы с Виллом. Но любопытство оказалось сильнее надменности, и Гай, не выдержав, спросил:

– Да разве такое возможно, чтобы наследник Рочестеров все эти годы жил в такой глуши? Правду ли он говорил?

– У моего брата и лорда нет привычки лгать. Ваши сомнения в его честности оскорбительны, сэр Гай.

Отповедь Вилла заставила Гая наконец уделить больше внимания провожатому. Подчеркнуто медленно он повернул голову в сторону Вилла и смерил его колючим и откровенно враждебным взглядом. Теперь, когда Робина не было рядом, Гай мог позволить себе не таить своего истинного отношения к Виллу. Его лицо сковала маска холодного высокомерия – та самая, которая испугала Эллен. Но Вилл никогда не заблуждался в отношении Гая к нему и не удивился разительной перемене, произошедшей в вынужденном попутчике.

– Надеюсь, сэр Гай, – спокойно продолжил он, – вы не забудете данное слово чести и сохраните втайне место пребывания моего брата.

Гай осадил коня и смерил Вилла злым, негодующим взглядом.

– Как смеешь ты, жалкий бастард, сомневаться в словах благородного лорда? – отчеканил он. – Твоему отцу, как и брату, вольно было считать тебя равным себе. Но, Вилл, – и в голосе Гая прозвучала презрительная снисходительность, – для прочих ты был и останешься бесправным и никчемным ублюдком, которого не слишком знатная девица, считай, простолюдинка, прижила на графском ложе. Поэтому помни, всегда помни свое истинное место!

Во времена Веардруна Гай немедленно и жестоко поплатился бы за подобное оскорбление. Но Вилл научился смирять гордость, и, как ни трудно ему было оставить без надлежащего ответа слова Гая, он почел разумным поступить именно так. В руках выкормыша шерифа Ноттингемшира невольно оказалась жизнь Робина, а ею Вилл дорожил неизмеримо больше собственного самолюбия. Поэтому он сказал совершенно спокойным тоном, по которому никто, кроме тех, кто хорошо знал Вилла, не понял бы, какая ярость клокотала в его груди:

– Я знаю свое место, сэр Гай. Оно рядом с братом.

– Верный пес Роберта Рочестера? – желчно рассмеялся Гай.

– Так и есть, – подтвердил Вилл, оборвав его смех, и посмотрел Гаю прямо в глаза: – Того, кто причинит ему хотя бы малейший вред, я убью голыми руками и безо всякого колебания.

В янтарных глазах Вилла отразилась угроза, и теперь уже Гай предпочел промолчать, хотя у него на языке вертелись обидные слова. Удовольствовавшись его молчанием, Вилл указал рукой на широкую проезжую дорогу, до которой они добрались незаметно для Гая. Поручение Робина было исполнено, Вилл, подняв коня на дыбы, повернул его в обратную сторону и, не простившись с Гаем, помчался назад в Локсли.

– Зря ты ему доверился! – сказал он, вернувшись и обнаружив Робина у себя дома.

Робин качал на коленях маленького Дэниса, и тот от восторга хлопал в ладоши, когда крестный подкидывал его особенно высоко. Увидев брата и услышав его сердитый возглас, Робин передал мальчика Барбаре.

– Еще, крестный! – запротестовал Дэнис. – Давай еще поиграем в лошадки!

Одно движение брови Вилла, и Дэнис тут же смолк, безропотно позволив бабушке унести себя.

– У меня был другой выход? – спросил Робин, внимательно глядя на брата.

Вилл хмыкнул и выразительно провел ребром ладони по горлу.

– Замечательно! – невесело рассмеялся Робин. – Он оказался моим гостем, а я перерезал бы ему глотку!

– Иной раз стоит поступиться гостеприимством, чтобы не потерять свободу, а то и саму жизнь! – упорствовал Вилл.

– Он дал слово чести, – с усталым вздохом напомнил Робин.

– Хотел бы я знать, насколько нерушимо это слово, да вот проверять это не испытываю ни малейшего желания! – не унимался Вилл.

– Поскольку ни ты, ни я не знаем, чего стоит его слово, надо принять необходимые меры предосторожности, – сказал Робин. – Прежде всего в отношении Клэр. Ей больше в Локсли не место.

Он кликнул сестру, которая все еще гостила в доме старшего брата, и, когда Клэренс с готовностью прибежала на зов и забралась к нему на колени, сказал, погладив ее по голове:

– Мы с тобой сегодня отправимся в гости, Клэр. Сейчас вернемся домой, Эллен нас покормит, соберет твои вещи – и сразу в дорогу.

У Клэренс загорелись глаза в предвкушении путешествия, да еще в обществе любимого брата.

– В гости к кому?

– К Эдрику и Тиль. Соскучилась по подружке?

Посмеиваясь над сестрой, радостно закружившейся и захлопавшей в ладони, ни Робин, ни Вилл не сказали Клэренс, что она покидает Локсли не на несколько дней, а надолго, может быть, навсегда.

Эдрик, открыв на стук ворота, увидел Робина, сидевшего верхом на коне и державшего перед собой сестру, и на миг обомлел, но тут же взял себя в руки. Учтиво поклонившись, он посторонился, давая Робину проехать во двор, и накрепко запер ворота на засов. Робин спрыгнул с коня и, сняв с него Клэренс, поставил на ноги. Девочка тут же бросилась на шею Эдрику, который подхватил ее и крепко прижал к груди.

– Как же вы подросли, леди Клэр! Совсем уже скоро невеста!

Из дома на голоса выбежала Тиль и, радостно ахнув, прыгнула Робину на грудь, но угодила ему коленкой в живот, прежде чем он ее поймал. Робин невольно поморщился, но тут же рассмеялся и расцеловал Тиль.

– Тиль, что за вольности с его светлостью? – одернул дочь Эдрик.

Высвободившись из объятий мужчин, девочки бросились обнимать друг друга, защебетав на весь двор:

– Я скучала по тебе!

– А я-то как скучала!

– Быстро идите обе в дом! – проворчал Эдрик и посмотрел на Робина.

Насколько радостным и добрым было его лицо, пока он разговаривал с Клэренс, настолько оно стало сдержанным и бесстрастным теперь. Робин понял, что наставник не забыл обиду. Слова Эдрика только подтвердили мнение Робина:

– Ваше появление, милорд граф, означает, что вам понадобилась от меня какая-то услуга?

Робин подавил вздох, шагнул к Эдрику и стиснул его в объятиях.

– Упрямый старый друг! А ты не думаешь, что я тосковал по тебе? Даже по твоим выговорам и попрекам? – шепнул он Эдрику на ухо.

Тот, сперва пытавшийся деликатно высвободиться, не выдержал и сам крепко сжал Робина в объятиях, задохнувшись от избытка чувств:

– Мальчик мой! Да я все эти годы ни днем ни ночью не находил себе ни места ни покоя, думая о тебе!

– Но не смог переломить гордость и навестить меня? – шутливо упрекнул Робин и услышал в ответ:

– Кто бы пенял мне за гордость, граф Робин?!

Слегка отстранив Робина, Эдрик всмотрелся в него придирчивым и любящим взглядом.

– Возмужал! И еще больше стал схож с отцом. Вы с лордом Уильямом не оставили ратных занятий? Нет? Ну, я проверю, на что ты нынче способен! А пока идем в дом: и тебе, и леди Клэр надо перекусить с дороги!

Клэренс быстро расправилась с едой: ей не терпелось предаться играм с давней и вновь обретенной подружкой. Робину было только на руку, что сестра убежала из-за стола, – можно было поговорить о ней с Эдриком без помех. Он вкратце рассказал Эдрику о внезапном объявлении в Локсли Гая Гисборна, о его пребывании у него дома и о намерении укрыть сестру как можно надежнее, не испытывая судьбу – сдержит Гай данное слово или нет.

Выслушав Робина, Эдрик удрученно хмыкнул.

– Манеры лорда Уильяма всегда оставляли желать лучшего, но сегодня я согласен с ним всей душой. Нельзя было выпускать молодого Гисборна из Локсли живым.

– Эдрик! – протянул Робин, недоверчиво глядя на наставника, которого знал как самого строгого блюстителя обычаев и традиций.

– Он же Гисборн, мальчик мой! – в сердцах воскликнул Эдрик. – В твоих глазах одно его имя должно было стать ему смертным приговором.

– Волей случая он оказался моим гостем, не выказал враждебных намерений, напротив, предлагал помощь, когда для меня наступит время заявить о своих притязаниях. Да, в былые времена он докучал мне навязчивостью и выводил из себя пренебрежительным отношением к Виллу. Тех старых чувств довольно, чтобы я поступил с ним жестоко и подло? – медленно проговорил Робин.

– Нет, – признал Эдрик. – Но подумай о том, кем он воспитывался. Сначала отцом, который был лютым врагом графа Альрика. Потом шерифом Ноттингемшира, который своими руками сплел сеть заговора против твоего отца. Как ты думаешь, какие плоды должно было принести воспитание этих людей?

– Гнилые, – не стал спорить Робин. – Но он очень сам по себе, Эдрик. Его никак нельзя назвать послушной куклой в руках сэра Рейнолда, и я буду признателен тебе, если ты выведаешь о нем все, что возможно.

– Я сделаю это, – кивнул Эдрик и внимательно посмотрел на Робина: – Леди Клэр ты намерен оставить у меня?

– Если нет способа спрятать ее надежнее, чем в Маласэте.

Эдрик надолго задумался и хлопнул себя ладонью по лбу:

– Робин, мне пришла в голову отличная мысль! Что если я обращусь за помощью к барону Невиллу, отцу твоей нареченной? Он отправил дочь воспитываться в монастырь, и я могу попросить его сделать то же самое для леди Клэренс! Она растет, скоро станет девушкой, ей не помешает должное воспитание. Сэр Гилберт вряд ли забыл меня, и, думаю, он не откажет, если я объявлюсь во Фледстане и попрошу позаботиться о моей дочери, которую мне тяжело воспитывать без матери. Я рыцарь, мать Тиль была благородного происхождения. Конечно, это не то положение, которое достойно дочери графа, каковой является леди Клэр, но сама идея мне кажется неплохой.

Теперь задумался Робин. Странно, что дороги судьбы вдруг привели его к отцу девочки, с которой он был обручен. Но план Эдрика ему понравился, и Робин его одобрил.

– Я завтра же утром отправлюсь во Фледстан, оставив Тиль и леди Клэр под твоим присмотром. Заодно разузнаю и о молодом Гисборне, – решительно заявил Эдрик.

Он вернулся в Маласэт через три дня, совершенно довольный собой и тем, как уладил дело с Клэренс. Гилберт Невилл сразу признал его, хорошо принял, подробно расспрашивал о падении Веардруна и о судьбе молодого графа. Эдрик, дороживший жизнью Робина больше собственной, ответил уклончиво, не сказав ни правды, ни лжи. Дескать, он не видел гибели молодого графа, но и самого Робина со дня падения Веардруна не видел тоже. Узнав суть просьбы Эдрика, барон Невилл принял самое горячее участие в судьбе его дочери, как ему была представлена Клэренс. Он дал Эдрику рекомендательное письмо настоятельнице Кирклейской обители, где воспитывалась леди Марианна, и настоял на том, что сам будет платить за проживание и воспитание девочки. Невилл даже предложил Эдрику, когда придет время забрать леди Марианну во Фледстан, взять вместе с ней и Клэренс.

– Я согласился. Почему бы нет? Фледстан – более приемлемое место для леди Клэренс, чем Локсли. А если к тому времени твоя участь переменится, ты заберешь их обеих в Веардрун.

– Обеих? – удивился Робин, внимательно слушавший рассказ Эдрика.

– Конечно! И сестру, и невесту, – удивился в ответ Эдрик и вдруг нахмурился: – Стой-ка! А ты часом не женился на простолюдинке, последовав дурному примеру братца?

– Нет, Эдрик, – рассмеялся Робин, – женитьба не входит в мои ближайшие планы.

– Это хорошо, – одобрил Эдрик. – Только не вздумай дать обет безбрачия, граф Робин! От твоих чресл должны народиться законные потомки славного рода Рочестеров!

– Как ты умеешь изъясняться! – развеселился Робин. – Я почувствовал себя прямо-таки племенным жеребцом! Ну а моя другая просьба? Тебе удалось что-то узнать?

Эдрик задумчиво покачал головой.

– Да, лорд Робин, удалось. Многое поведал сэр Гилберт, да и на постоялых дворах крепкий эль развязывал людям языки.

– И что же? – нетерпеливо спросил Робин.

Эдрик неопределенно пожал плечами и так же неопределенно хмыкнул:

– Сдается мне, ты был прав, сказав, что он очень сам по себе. Непростой человек этот молодой лорд Гисборн. Говорят, у него незаурядная воля, он умен, властолюбив, богат, но не расточителен, весьма скромен в отличие от своего опекуна, который окружает себя непомерной роскошью. Сэр Рейнолд представил его королю и отрекомендовал самым лестным образом: сказал, что несмотря на очень молодой возраст сэр Гай живо интересуется делами Ноттингемшира и неплохо справляется с поручениями, которые дает ему шериф.

– Пока я не услышал ничего, что обрисовало бы Гая с дурной стороны, – заметил Робин.

– Подожди! – усмехнулся Эдрик. – Я ведь еще не закончил. Сэр Гилберт, например, уверен, что шериф взрастил в лице молодого Гисборна соперника, о чем сам пока не ведает. Сэр Гай поставил себя так, что никто из ноттингемских ратником не смеет ослушаться его воли. Приказ Гисборна значит для них не меньше приказа самого шерифа. Но и у сэра Гая есть собственная дружина, а вот она куда интереснее ратников Ноттингема! Представь себе стаю молодых, отменно обученных бойцов, для которых существует только одно: исполнение воли сэра Гая. Командует ими молочный брат Гисборна, преданный господину без оговорок. Ратников сэра Гая весьма опасаются ратники шерифа. Это о чем-то тебе говорит?

– Стремление к большей власти естественно для молодого, полного сил и самолюбивого человека, каким мне представляется Гай, – сказал Робин, внимательно глядя на Эдрика. – Но ты почему-то усматриваешь зло в его стремлении к власти.

– Усматриваю, лорд Робин. Дело кроется в жестокости Гая Гисборна, – твердо ответил Эдрик. – Не так давно сэр Гай, не колеблясь, предал огню дома тех, от кого сэр Рейнолд недополучил подати в назначенный срок.

– Год выдался неурожайный, задержка в уплате податей объяснима. Слишком много людей не заплатили в срок. Неужели он сжег дома всех?

– Нет. По одному в каждом селении для урока остальным. И надо признать, такой наглядный урок оказался действенным: недостающие подати собрали быстрее, чем ожидал сам сэр Рейнолд. Но сжечь дома, Робин! Даже шериф в беседе с Гилбертом Невиллом посетовал на излишний пыл и горячность молодого Гисборна. А вот Невилл сказал мне, что не считает сэра Гая чересчур горячим человеком. Напротив, он назвал его чрезвычайно хладнокровным. И свои, и чужие дела сэр Гай устраивает с одинаково точным расчетом. Ты слышал что-либо о старшем брате шерифа?

– Только то, что шериф унаследовал все имущество старшего брата.

– Не совсем так, – вздохнул Эдрик. – Вернее, не совсем просто ему досталось наследство. Брат умер, но его дочь, племянница шерифа, здравствовала. Она-то и стала наследницей, а сэр Рейнолд – всего лишь ее опекуном, пока малолетняя девочка вдруг не выпала из окна, насмерть разбившись о мощеный двор. Вот тогда сэр Рейнолд и стал наследником брата.

– Ты хочешь сказать, девочку попросту выбросили из окна? – недоверчиво спросил Робин. – И это злодеяние совершил не кто иной, как Гай?!

– Его не было в тот день даже в Ноттингемшире, – ответил Эдрик, но, прежде чем Робин успел вздохнуть с облегчением, усмехнулся: – Вот только на поминальном пиру по усопшей племяннице сэр Рейнолд выпил лишнего. Видать, на радостях, что получил такой солидный куш! И спьяну сболтнул, что наследством всецело обязан воспитаннику.

Робин насторожился и впился глазами в Эдрика:

– Что означали слова шерифа?

Эдрик пожал плечами в знак того, что большего не знает и рассказал лишь то, что узнал. Они в долгом молчании пили вино, пока Эдрик, задумчиво прищурив глаза, не сказал:

– Я хорошо помню сэра Гая, когда он был мальчишкой-подростком. Все время вертелся возле тебя! Дай ему волю, он ел бы из твоих рук. И ревновал тебя, бешено ревновал к Виллу. Не мог понять, почему тот ближе тебе, чем он сам. Возможно, он сдержит данное слово, но не честь явится тому порукой. Узнав, что ты жив и где находишься, он получил власть и над тобой, и над шерифом. Над сэром Рейнолдом он станет посмеиваться в душе и наслаждаться превосходством. А вот тебя он в покое не оставит – вновь начнет домогаться твоей дружбы, незримо держа над тобой меч, который может опустить в любой момент. Твоя зависимость от его молчания покажется ему залогом успеха в том, в чем раньше его преследовали неудачи.

Заметив, как Робин сверкнул глазами, Эдрик ласково рассмеялся:

– Да, ты не терпишь зависимости ни от кого. Даже от меня не стерпел, хотя знал и знаешь, что я люблю тебя всем сердцем. Разве что от самого короля!

– Король? – усмехнулся Робин и рассказал Эдрику о нечаянной встрече с Генрихом в аббатстве Ярроу.

Эдрик слушал его с возраставшим волнением, даже привстал с табурета, забыв о кубке, который сжимал в руке. Закончив рассказ, Робин приготовился выслушать гневный выговор и упреки, но Эдрик молчал, не сводя с него глаз. Шумно выдохнув, он наконец обрел дар речи:

– Вот значит, как оно! Король знает, что ты жив, и даже удостоверил твое право на графский титул!

– Отблагодарил за то, что я всю ночь лечил его царственный зад! – не удержался Робин и вот тут поймал укоризненный взгляд Эдрика.

– Жизнь среди простонародья на тебя дурно влияет, лорд Робин. Но даже простые люди отзываются о короле с большим уважением, чем сейчас это сделал ты, – строго заметил Эдрик и глубоко вздохнул: – Я рад, что ты очистил себя и покойного графа Альрика от подозрений в измене. Потому король и даровал тебе право на отцовский титул, что больше не считает виновным ни одного из вас. Я вижу, ты приготовился выслушать от меня упреки. Дескать, почему не последовал за королем сразу! Стоило бы упрекнуть, Робин, но не могу: передо мной сразу встает лицо твоего отца. Я любил графа Альрика, был предан ему каждой каплей крови, за всю свою жизнь я не встречал человека благороднее и честнее, чем он. И вот так, в порыве гнева… Нет, сынок, я бы тоже не смог простить.

– Генрих ответил, что он король и не обязан ни перед кем отчитываться в своих деяниях, – тихо сказал Робин.

– Когда-нибудь отчитается. Перед Всевышним, – так же тихо ответил Эдрик и, вернувшись к насущному, живо спросил: – Ты последуешь его зову, когда он пришлет за тобой?

– Когда пришлет, тогда и решу, – спокойно сказал Робин. – Пока, как видишь, он во мне не нуждается.

– Наказывает тебя за гордыню, – усмехнулся Эдрик, – заставляет ждать. Ты же отказался сразу от предложения служить ему ради возвращения владений Рочестеров – вот и получи! И все же, Робин, как бы то ни было, Генрих – великий король! Ты не знаешь, какая смута царила в стране, пока царствовал Стефан Блуаский, а я те времена застал. Генрих не только усмирил мятежных баронов, привыкших к войне с королем и друг с другом, он дал людям законы, суды, создал великую империю!

– Посмотрим, уцелеет ли империя Генриха после его кончины, – ответил Робин. – Если да, тогда я с тобой соглашусь.

Завершая разговор, Робин осведомился, довелось ли Эдрику повидать Реджинальда. Все время, пока Эдрик рассказывал о визите во Фледстан, Робин думал о давнем друге. Но Эдрик покачал головой.

– Нет. Молодой лорд с полгода как при дворе короля. Сэр Гилберт сказал, что в письме сын обещал проведать его и сестру, но не указал, когда.

Разумеется, усмехнулся Робин, как Реджинальд может знать, когда Генрих позволит ему отлучиться? Что ж… Каждому положен свой путь, и он от чистого сердца пожелал Реджинальду удачи – она не будет лишней для того, кто оказался на опасно близком расстоянии от короля.

****

На следующий день Эдрик повез Клэренс в обитель, где ей предстояло воспитываться вместе с дочерью Гилберта Невилла. Узнав, что она не вернется в Локсли и расстается с Робином невесть на сколько, Клэренс разрыдалась.

– Я не хочу расставаться с тобой! – твердила она, вцепившись в Робина. – Не хочу!

– И я не хочу, Клэр, – с грустью ответил Робин, вытирая ее зареванное лицо, – но, кроме желаний, существуют обязанности. Ты вступила в возраст, когда должна получить воспитание, необходимое каждой благородной девице. В обители есть и другие девочки. Я уверен, ты найдешь там подруг, а твой нрав послужит залогом того, что монахини не будут к тебе слишком строги. Там же воспитывается и дочь барона Невилла, так что у тебя появится достойное общество.

– А вдруг она противная, эта дочь лорда Невилла? – пробурчала Клэренс, все еще всхлипывая.

Но по ее заблестевшим глазам Робин понял, что Клэренс уже мысленно в Кирклейской обители, пытается представить будущих подруг, жизнь монастырской воспитанницы – новую, неизведанную, пугающую и манящую.

– Только накрепко запомни, – строго сказал Робин, глядя сестре в глаза, – для всех ты дочь Эдрика. Леди Клэренс из Маласэта. Даже во сне не обмолвись, что ты из Рочестеров.

Проникнувшись серьезностью его тона и взгляда, Клэренс вдумчиво кивнула.

– Не сомневайся во мне, брат! – сказала она и для убедительности прижала ладони к груди: – Я не выдам ни себя, ни тебя. Только не забудь обо мне и найди меня, когда придет время! Я буду очень скучать по тебе, – и, чтобы доставить Робину удовольствие, добавила: – И по Виллу тоже. Передай ему привет от меня, а Дэниса и Элизабет поцелуй и скажи, что это я просила поцеловать их.

– Непременно, сестричка, – улыбнулся Робин, с нежностью глядя на Клэренс.

Похожая в детстве на маленького ангела, она не только подросла, но и подурнела. Однако любящий взгляд Робина видел в нескладном подростке красавицу, в которую сестра превратится, достигнув юного возраста.

– Она немного поплакала, прощаясь со мной, – рассказывал Эдрик, вернувшись из обители, – но уже косила глазами в сторону сада, где гуляли другие воспитанницы. Леди Клэр – молодец! Она твердо запомнила твой урок и иначе как отцом меня не называла.

Робин улыбнулся, гордясь стойкостью маленькой сестры. Вспомнив упоминание о других воспитанницах, он спросил, видел ли Эдрик среди них леди Марианну. Насупив брови, тот минуту подумал и с досадой передернул плечами:

– Нет, лорд Робин, в точности не скажу. Там было много девочек, и которая из них дочь барона Невилла, без подсказки не угадаешь, а спрашивать я не решился. Вы почему ею заинтересовались?

– Просто к слову пришлось, – ответил Робин.

– К слову? – не обманулся его равнодушным тоном Эдрик и ухмыльнулся: – Раз ваша помолвка состоялась, решили не искать другую невесту? Оно и лучше. Я хоть не буду видеть кошмарных снов, как вы возлагаете графский венец на голову простолюдинки!

– Ох, Эдрик, – протяжно вздохнул Робин и рассмеялся: – Ты верен себе!

– Во всем. И особенно в том, что касается чести Рочестеров, – отрубил Эдрик, показывая всем своим видом, что шутки на эту тему считает неуместными.

Прежде чем проститься с Робином, Эдрик заставил его выдержать непростую и долгую тренировку – с одним мечом, с двумя, с одним мечом и ножом во второй руке. Когда Робин взмок, Эдрик опустил клинок и одобрительно похлопал воспитанника по плечу:

– Недурно, милорд, очень недурно! Я наведаюсь как-нибудь в Локсли рассказать вам новости о леди Клэр. Заодно посмотрю на вас с лордом Уильямом. Продолжайте занятия, и из вас получится непревзойденный воин! Вот только, Робин, не лучше для вас с лордом Уильямом покинуть Локсли и поискать другой безопасный приют? Поразмысли над этим и посоветуйся с братом.

****

Робин возвращался из Маласэта в Локсли и всю дорогу думал над тем, что рассказал Эдрик о Гае Гисборне. История с племянницей шерифа, кроме пьяной обмолвки сэра Рейнолда, не имела под собой никаких оснований, чтобы вменять в вину Гаю гибель девочки. Хотя пьяный болтает то, что трезвый крепко хранит в молчании. И все же причин считать Гая убийцей, да еще ребенка, Робин не видел. Сожженные для устрашения дома – иное дело. Для подобной жестокости он не находил оправданий. Зачем вообще понадобилось занимать ум Гаем Гисборном, который никогда не был близок ему? Затем, честно признал Робин, что Эдрик прав: Гай получил над ним тайную власть, а он, Робин, попал в зависимость от молчания Гая, и эта зависимость ему очень не нравилась. Она раздражала, и по мере того как Маласэт отдалялся, а Локсли приближалось, Робин приходил к выводу, что не только Клэренс нуждалась в другом, более надежном пристанище. И он, и Вилл должны оставить Локсли и поискать себе другой приют. В отношении себя Робин не видел никаких причин, чтобы не сняться с места, а вот у брата была семья. Барбара, наверное, предпочтет остаться, но жену и сына Вилл захочет взять с собой. Куда они отправятся и какое жилище Робин может предложить брату, чтобы и мальчику, и Элизабет там было удобно? Он не сомневался в Элизабет – она последует за мужем, не считаясь с комфортом, не боясь трудностей, но по некоторым признакам Робин подозревал, что жена Вилла ждет ребенка. И Дэнис слишком мал, чтобы рисковать его жизнью.

Протяжный раскат грома вывел Робина из задумчивости. Посмотрев на небо, он увидел, как с дальнего края ему навстречу быстро наползает низкая черная туча, которую то и дело прорезали яркие стрелы молний. Робин заметил вдали амбар для сена и погнал коня галопом, надеясь оказаться под крышей раньше, чем хлынет ливень.

Срезав поворот, он увидел женщину, которая тоже спешила в сторону амбара, и узнал Мартину. Робин не видел ее со дня свадьбы, и вот им довелось повстречаться. В сердце вспыхнула короткая боль, как от старой, но зажившей раны. Он предпочел бы избежать встречи, но Мартина обернулась на стук копыт, да и бросить ее одну на дороге, когда вот-вот должен начаться дождь, Робин не смог. Мартина тоже узнала его, и ее лицо озарилось такой нежной улыбкой, словно они расстались только вчера.

– Забирайся на коня мне за спину, – скомандовал Робин, протягивая Мартине руку. – Быстрее, если не хочешь промокнуть!

Мартину не пришлось просить дважды. Крепко ухватившись за руку Робина, она с его помощью неуклюже забралась на лошадь, и Робин вновь поднял коня в галоп. Он почувствовал, как Мартина крепко обвила руками его стан и прижалась головой к его плечу. Первое было объяснимо, если она не хотела упасть с крупа лошади, но второе Робин посчитал излишним, хотя не мог отрицать, что ему приятно ее прикосновение.

Дождь накрыл их до амбара. Робин оглянулся: позади сияло солнце, а впереди сгустилась серая мгла, пронизанная частыми косыми струями. Мир поделился на две половины. Мартина приняла это оглядывание на свой счет и крепче прижалась к его спине.

Остановив коня, Робин низко пригнулся, велев Мартине сделать то же самое, и, оставшись верхом, завел лошадь в амбар. Спешившись, он снял Мартину с коня и подал ей плащ, который был убран в седельную сумку и потому остался сухим. Мартина укуталась в него поверх насквозь промокшего платья и опустилась на слежавшееся прошлогоднее сено. Робин остался стоять в дверях, за которыми неумолчно шумел ливень.

– Что ты пытаешься разглядеть? – спросила Мартина.

Не оборачиваясь, Робин едва заметно передернул плечами.

– Жду, когда пройдет дождь или хотя бы утихнет.

Мартина надеялась, что ему надоест так бесцельно стоять. Судя по туче, обложившей все небо, дождь зарядил надолго, и что Робин мог увидеть сквозь белую стену низвергавшихся потоков воды? Ей очень хотелось, чтобы он сел на валы сена рядом с ней, и она мысленно звала его, неотрывно глядя ему в спину. Почувствовал Робин безмолвный зов или нет, но все равно остался неподвижным. Тогда она поднялась и сама подошла к нему.

Робин услышал за спиной шорох сена, шелест платья Мартины, но не обернулся. Не выдержав, она склонила голову, едва ощутимо прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза. Он все равно не обернулся, лишь сложил руки на груди и выпрямился, отстраняясь от Мартины. С укором посмотрев на него, она еле слышно вздохнула.

– В той стороне луг, где мы с тобой встречались по вечерам в прошлом году, – тихо сказала она.

– Ты с него и шла, когда начался дождь? – спросил Робин, по-прежнему стоя спиной к ней.

– Да. Я люблю гулять по этому лугу, – спокойно и просто сказала Мартина. – Прихожу туда так часто, как позволяют дела по дому. Даже осенью, даже зимой.

– Зимой там можно встретить волков.

– Я не боюсь их.

– Напрасно.

Робин замолчал, но Мартина не ждала от него слов. Ей было хорошо просто стоять рядом с ним, слышать его дыхание, вдыхать запах тела, который она различала сквозь его куртку и рубашку, насквозь пробитые дождем. Его присутствие, такое близкое в эту минуту, кружило голову. Она больше не была невинной девицей и сейчас четко осознавала, что с ней происходит, когда он рядом, меньше чем в шаге от нее. Она хотела его, хотела до боли. А он стоял так, словно ничего не замечал: ни ее волнения, ни дрожи, ни частого неровного дыхания.

– Я слышал, ты не так давно родила? – вновь заговорил он.

– Три месяца назад, – ответила Мартина, – дочку. Мы назвали ее Агнес.

– Красивое имя, – она услышала теплую улыбку в голосе Робина, – Мартин, наверное, надеялся на сына?

– Он обрадовался дочери, – совсем тихо сказала Мартина.

– Три месяца, – задумчиво повторил Робин и, повернув голову, искоса посмотрел на Мартину: – Не слишком ли дочь мала, чтобы ты оставляла ее одну ради прогулки?

– С ней моя мать, и, если бы не дождь, я давно бы уже была дома.

Думая о своем, Робин негромко вздохнул и наконец-то отвернулся от двери, оказавшись с Мартиной лицом к лицу. Встретившись с ее глазами и заметив в них ожидание, он вопросительно приподнял бровь:

– Марти?

Вместо ответа она, не сводя с него глаз, положила ладони ему на грудь. Робин замер от неожиданности и медленно покачал головой.

– Пожалуйста! – с жаркой мольбой выдохнула Мартина. – Прошу тебя!

Он посмотрел на нее с жалостью и очень мягко, но непреклонно ответил:

– Нет.

Поддавшись невыносимому отчаянию, Мартина прильнула к его груди, обвила руками его шею и осыпала поцелуями лицо. Робин стоял неподвижно, не отвечая ни на объятия Мартины, ни на поцелуи, но она услышала, как его дыхание невольно участилось.

– Я прошу тебя! – повторила она. – Мы здесь одни, никто не узнает. Пожалуйста, не мучай ни меня, ни себя. Ведь ты сам хочешь этого, я же чувствую! Неужели так трудно: уступить себе и подарить капельку счастья мне?!

Сверкнув потемневшими глазами, Робин резко снял с себя руки Мартины и отступил на шаг.

– Говоришь, никто не узнает? Что я хочу тебя и мучаю? А разве недостаточно, что будем знать ты и я? Да, Марти, я мужчина, а какой бы мужчина не захотел женщину, да еще такую красивую, как ты, оказавшись с ней наедине, когда она предлагает себя?

– Тогда почему ты отказываешь мне в том, чего хочешь сам?!

Она вновь вскинула руки, чтобы обнять его, но Робин перехватил их, крепко стиснув в запястьях.

– Потому, что Мартин – мой друг, и я никогда не посягну на его честь. Вспомни, что ты замужем, родила дочь!

– Да, я замужем, – усмехнулась она. – Но каждую ночь с Мартином я спасаюсь только одним: закрываю глаза и представляю: это ты, а не он. Пока я не стала женщиной, то не знала, что есть разница: делить постель с любимым мужчиной и с нелюбимым. Когда я думаю, как бы все могло быть с тобой… И вдруг наша неожиданная встреча, гроза, амбар – все как подарок судьбы!

Мартина обессиленно закрыла глаза и горько покривила губы. Робин, ошеломленный ее признанием, воскликнул:

– Марти, в какой ад ты превращаешь не только свою жизнь, но и Мартина! Одумайся!

– Пыталась. Бесполезно, – неожиданно спокойно сказала Мартина. – Сил хватает лишь на то, чтобы удержать на губах твое имя, которое уличит в обмане. Я все равно изменяю мужу – не наяву, так в мыслях. Но хотя бы один раз, Робин, один раз пусть все произойдет!

Не в силах выдерживать ее умоляющий взгляд, Робин отвел глаза в сторону.

– Нет, Марти. Нет. Если честь мужа для тебя стоит дешево, вспомни о гордости.

– Гордость? – повторила Мартина и горько рассмеялась. – У меня ее не осталось. Ты растоптал мою гордость в ночь, когда я приходила к тебе перед свадьбой. Если бы ты видел свое лицо, глаза, взгляд! Выставил за порог, не дав сказать ни слова, а теперь напоминаешь о гордости?

– Я не зажимал тебе рот ладонью, – холодно ответил Робин. – Ты сама выбрала слова, которые мне сказала, и тебе их продиктовала именно гордость. Она никуда не делась, Марти, и ты не вправе меня ни в чем обвинять.

Потерпев поражение, Мартина без сил опустилась на сено и уронила руки на колени. Глядя перед собой невидящими глазами, она прошептала:

– Ты – гибельный омут, Робин. Влечешь, затягиваешь, и спасения нет, – вскинув на него глаза, она невесело рассмеялась: – Как я жалею, что останавливала тебя, а не уступила однажды, на том самом лугу!

Поймав его мгновенный взгляд, она неожиданно поняла: в том, что он оставил ее нетронутой, нет ее заслуги. Сдержанность Робина целиком зависела от его воли, а не от мнимой власти над ним, которую Мартина себе приписала. Наверное, лицо выдало ее мысли, потому что Робин усмехнулся и устало спросил:

– Что-то стало для тебя яснее, чем раньше? Неужели ты действительно считала, что держала меня на коротком поводке? – Оглянувшись на дверь, он сказал: – Дождь прекратился. Отвезти тебя домой?

Она не ответила, и Робин, повернув голову в ее сторону, увидел, что Мартина неотрывно смотрит на него исподлобья и в ее изумрудных глазах горит едва ли не ненависть.

– Лучше так, Марти, – не смутившись выражением ее взгляда, одобрительно кивнул Робин. – Для всех лучше, и прежде всего для тебя. Так отвезти тебя домой?

– Благодарю, но я сама доберусь, – глухо сказала Мартина, швырнув ему плащ.

Рассмеявшись, Робин ловко поймал его прежде, чем он попал ему в лицо, и вскочил на коня.

– Как знаешь. Доброй тебе дороги!

Пригнувшись к шее коня, он выехал из амбара и послал лошадь в галоп. Метнувшись к дверям, Мартина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, потом приглушенно зарыдала и медленно пошла в другую сторону по луговой тропке.

Вернувшись домой, Робин сменил мокрую одежду на сухую, пообедал, вкратце рассказав Эллен, что Клэренс отныне станет жить в другом месте, и отправился к Виллу.

– Наконец-то! – поприветствовал его брат. – Я не знал, что и думать: ты отсутствовал больше недели! С Клэр все устроилось?

– Да, но есть еще кое-что, о чем нам с тобой надо поговорить. Не держи меня на пороге.

Робин хотел войти в дом, но Вилл неожиданно преградил ему путь.

– Не входи, – сказал он и, встретив удивленный взгляд брата, пояснил: – У меня сейчас Мартин.

– И что? – еще больше удивился Робин.

– А то, что он был в том амбаре. Тоже укрылся в нем от дождя, только опередив вас с Мартиной.

Глядя брату в глаза, Вилл выразительно поднял бровь. Лицо Робина стало жестким, в глазах вспыхнул огонек гнева.

– Вот как? Но он не увидел ничего, в чем мог бы меня упрекнуть!

– Это так, – вздохнул Вилл. – Зато услышал ваш разговор, и то, что открыл в собственной жене, его, как ты понимаешь, не обрадовало.

Робин крепко взял Вилла за плечо и заставил посторониться.

– Он сильно пьян, Робин, – предупредил его в спину Вилл. – Меньше чем за час выпил полный кувшин крепкого вина.

Робин прошел в трапезную, где за столом сидел Мартин, облокотившись и уронив голову на сомкнутые в замок пальцы. Между его локтей стоял наполовину опустевший кубок. Робин остановился прямо напротив Мартина, и тот, почувствовав неотрывный пристальный взгляд, медленно поднял голову и тяжело посмотрел на него из-под набрякших век.

– Тебе не следовало прятаться, – жестко сказал Робин. – Надо было сразу выйти на свет.

– Я задремал, проснулся от ваших голосов, – просто ответил Мартин. – Потом уже не смог заставить себя.

– Хотел убедиться, не предам ли я друга? – спросил Робин, гневно нахмурив брови.

Мартин покачал головой и провел ладонью по бледному лбу.

– Нет, от стыда. Я не сомневался в тебе. Но в ней я ошибся. Даже представить себе не мог, как сильно ошибся!

Вилл хотел напомнить Мартину, как пытался отговорить его от женитьбы на Мартине, но Робин поднял руку, предупредив намерение брата. Мартин и без слов Вилла олицетворял собой полное отчаяние. Робин сел рядом и положил ладонь на плечо Мартина.

– И все же тебе надо было обнаружить себя, – тихо сказал он.

Мартин с трудом повернул голову, посмотрел на Робина и усмехнулся:

– И тогда бы она не сказала того, что сказала, а я так бы и не знал, что она по ночам представляет тебя на моем месте. Ради этого, Робин? Думаешь, я был бы счастливее, не услышав ее признаний?

– Думаю, что со временем все могло бы измениться в лучшую сторону.

– Нет, – протянул Мартин и одним глотком допил остававшееся в кубке вино. – Я, конечно, не стану ей говорить, что слышал ваш разговор, но ничего не изменится, Робин. Для счастливых перемен мне надо стать тобой или хотя бы отчасти похожим на тебя.

– Я должен в чем-то оправдываться? – спокойно спросил Робин.

Мартин угрюмо усмехнулся:

– В чем? В том, что ты такой, какой есть?

Тяжело вздохнув, он улегся головой на стол и тихо захрапел. Вилл и Робин подняли его и перенесли на застеленный овечьими шкурами пол.

– Пусть проспится, – проворчал Вилл и, не сдержавшись, в сердцах добавил: – Одно слово: упрямая ослица!

– Два слова, – хмыкнул Робин. – Но я согласен с обоими. А теперь идем во двор – надо поговорить.

Бросив взгляд на Мартина, Вилл сказал:

– Он крепко спит и ничего не услышит. К тому же Мартин – наш друг.

– Мне надо рассказать тебе о Клэр, – ответил Робин, и Вилл, взяв брата за локоть, сразу же вышел вместе с ним из дома.

Робин открыл Виллу, где Эдрик нашел новый приют для Клэренс, рассказал все, что узнал от него о Гае Гисборне, и закончил тем, что и ему, и Виллу надо покинуть Локсли, не искушая судьбу. Вилл, запрокинув голову, долго смотрел в ясное, очистившееся от туч и промытое дождем небо и раздумывал над словами брата.

– Я никогда не заблуждался на счет сэра Гая, – наконец сказал он. – Мне понятна твоя тревога, Робин, но именно сейчас для нее нет оснований. Гай так долго и истово добивался твоей дружбы, что сдержит данное слово ради того, чтобы наконец получить то, о чем так долго мечтал.

– А когда он поймет, что я не могу исполнить его мечту? – усмехнулся Робин. – Как он поступит?

Вилл неопределенно пожал плечами в ответ:

– Робин, ты вправе располагать собой, а я должен быть подле тебя. Но сегодня я прошу тебя о снисхождении. Лиз утром сказала, что ждет ребенка. Как я могу взять ее в дорогу, да еще не зная куда?

– А я не могу оставить вас, – твердо сказал Робин. – Если я покину Локсли один, то не буду знать покоя от тревоги за тебя, Элизабет и Дэниса.

Прикусив губу, Вилл недолго подумал, потом вдруг рассмеялся и потрепал Робина по плечу:

– Иди домой и поспи с дороги. А вечером приходи ко мне, и мы все толком обсудим.

Робин так и сделал, но вечером, подходя к дому брата, с удивлением увидел, что улица полна народа. Возле дома Вилла собрались все жители Локсли – не только мужчины, но и женщины.

– Что означает этот сбор?! – недовольно спросил Робин Вилла.

Ответил ему Эрик. Подняв руку, он добился полной тишины и обратился к Робину:

– Вилл все рассказал нам, Робин. Это правда, что ты решил покинуть Локсли только потому, что здесь побывал Гай Гисборн и узнал, что ты жив?

Эрик вопросительно посмотрел на Робина, и тот молча кивнул, бросив на брата многообещающий взгляд.

– Тогда послушай нас, – продолжил Эрик. – Ты не для того дал нашим мужчинам оружие и обучил владеть им, чтобы теперь покидать нас. Твой отъезд означает неверие в то, что мы сумеем защитить тебя, случись беда. Если ты не веришь в нас, то к чему обучал? Зачем тратил деньги и время?

Мужчины селения подхватили слова Эрика стройным согласным гулом. Теперь уже Робин вскинул руку, прося тишины.

– Дело не во мне, – сказал он и вновь метнул на Вилла сердитый взгляд, догадавшись, что именно брату он обязан общим протестом. – Я не хочу навлечь опасность на Локсли, если Гай Гисборн все-таки откроет шерифу, что я жив и где меня отыскать.

– О какой опасности ты толкуешь?! – воскликнул отец Алана Патрик. – Мы вольные люди! Наша земля не принадлежит ни Гисборну, ни шерифу, подати мы платим исправно. Для нас нет никакой опасности, но для тебя она есть. Видит Бог, Робин, если ты в душе считаешь, что мы отступим перед ратниками сэра Рейнолда и позволим тебя захватить, тебе должно быть стыдно. Мы считали тебя больше своим другом, чем графом и лордом!

Как ни тревожно было на душе у Робина, его тронуло такое единодушие жителей Локсли.

– Останемся, брат, – негромко сказал Вилл, мгновенно уловив в Робине сомнение в назревавшем решении. – Со дня встречи с сэром Гаем прошла почти половина месяца. Если бы он выдал тебя сэру Рейнолду, тот на следующий же день прислал бы в Локсли если не ратников, то наемных убийц.

Робин решил остаться.

****

Дни шли, Гай о себе известий не подавал, в селении не видели чужих и подозрительных людей, и тревога Робина понемногу умерилась. Умерилась, но не исчезла, словно котенок, который спит, свернувшись клубком, но то и дело во сне выпускает острые коготки.

Теперь, когда Клэренс больше не было в Локсли, проживание Эллен в доме Робина могло вызвать толки. Эллен прекрасно понимала это, но помалкивала, надеясь, что Робин не вспомнит о приличиях. Но он вспомнил, и на следующий же день предложил ей вернуться в собственный дом. Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Дни Эллен по-прежнему проходили в доме Робина, занятые домашними заботами, но ее ночи стали одинокими. Очень редко он позволял ей вечером остаться, и никогда не приходил в ее дом сам. Эллен безумно тосковала по жарким ночам с ним, оставшимся в прошлом. Ей отчаянно не хватало его объятий. Из неопытной женщины, боявшейся домогательств и брезговавшей делить ложе с мужчиной, он воспитал в ней искушенную, страстную и пылкую любовницу, не смущавшуюся ни одной прихотливой любовной фантазии.

Она могла бы подыскать себе мужа, ведь была хороша собой и молода. Но ей никто не был нужен, кроме Робина. Она любила его страстно и самозабвенно. Днями ее сердечная тоска утолялась его обществом, а ночами Эллен рыдала в подушку, чувствуя, как горит всем телом, жаждущим именно его ласк. Понимал ли Робин, что происходило с его верной подругой и служанкой? Наверное, понимал, потому что, когда тоска Эллен становилась особенно нестерпимой, оставлял ее ночевать и, отмахнувшись от возможных сплетен, дарил ей себя без остатка, не давая уснуть до утра.

– Нел, так нельзя изводить себя, – однажды сказал он, когда она, склонив голову ему на плечо, лежала в его объятиях, боясь уступить сну хотя бы мгновение рядом с ним. – Тебе следует выйти замуж. Мужчины на тебя заглядываются, и стоит тебе только выразить намерение покончить, наконец, с твоим затянувшимся вдовством…

Эллен не дала ему договорить, мягко накрыв его губы ладонью, и Робин, вздохнув, поцеловал ее руку, прекратив увещевания.

****

Минула весна, а в июне в дом Вилла пришло горе. В течение последних двух лет Барбару то и дело мучила лихорадка. Робин приходил на помощь, когда болезнь укладывала ее в постель, между приступами заставлял пить укрепляющие отвары. Барбара подчинялась, глядя на Робина с ласковой снисходительностью, приводившей его в раздражение.

Однажды он не выдержал и резко сказал:

– Вы хотите поправиться? Вспомните: у вас есть семья! Сын, невестка, внук. Неустанная скорбь истощает силы.

Барбара печально усмехнулась в ответ:

– Да, мой лорд, я не стану скрывать, что в сердце продолжаю оплакивать графа Альрика. Но ты ошибаешься – дело не в скорби.

– Тогда в чем?

На это она предпочла промолчать.

Робин с тревогой наблюдал, как лихорадка приступ за приступом истощает силы Барбары. Она заметно осунулась, похудела. Элизабет тоже встревожилась и принялась готовить для свекрови самые разнообразные блюда, а во время трапез с мягкой настойчивостью уговаривала больше есть. Барбара старалась не огорчать невестку и скрывала пропавший аппетит, не давала себе спуску в домашних делах, хотя Элизабет перехватывала из ее рук любую работу, оставив ей лишь шитье и вязанье. Но лечение Робина и заботы Элизабет никак не могли привести к исцелению. Каждый приступ был сильнее и беспощаднее предыдущего. В начале июня Барбара снова слегла, и что бы ни делал Робин – один или с помощью Эллен – лихорадка не отступала.

– Придумай что-нибудь! – умолял его Вилл, с отчаянием вглядываясь в бледное до прозрачности лицо матери.

Робин тяжело вздохнул, вскинув покрасневшие от бессонных ночей глаза. Шли третьи сутки его непрерывного дежурства у постели Барбары, и он был на грани изнеможения – не столько физического, сколько душевного.

– Я не смогу ее спасти! – обреченно выдохнул он. – Вилл, мужайся: этот приступ – последний.

– Почему?!

Дернув плечом, Робин признался:

– Она не сопротивляется, и от этого все мои усилия бесполезны.

Вилл перевел на него взгляд и хрипло спросил:

– Ты хочешь сказать, ей все равно – выздоровеет она или нет? Быть такого не может! Она не такая! Сколько я ее помню, она никогда не сгибалась!

Робин угрюмо молчал, и тогда Вилл заставил себя успокоиться. Опустившись на одно колено, он стиснул ладони брата и, глядя ему в глаза, произнес:

– Скажи, в чем причина? Что ее уводит от нас, от меня?

– Полагаю, тоска, – тихо ответил Робин, – не оставлявшая ни на минуту тоска по нашему отцу. Твоя мать – волевая женщина, умеет скрывать свои чувства, чтобы не обременять ими ни тебя, ни Лиззи. Вот она и скрывала, а тоска тем временем подтачивала ее здоровье. Но, кроме тоски, есть что-то еще. Что – я не знаю! Спрашивал, но она не сказала…

Вилл порывисто прижался лбом к его плечу, и Робин, проглотив комок в горле, прильнул виском к голове брата.

На четвертый день Барбара не выходила из забытья и дышала с трудом. К вечеру она открыла глаза, но так и не пришла в себя окончательно. Возле ее постели собрались Вилл, Элизабет и Дэнис, но Барбара видела только Робина. Ее исхудавшая рука блуждала по его лицу, едва прикасаясь истаявшими пальцами к скулам, темным волосам, очерчивая глаза, линию рта, словно Барбара пыталась на ощупь увериться в том, кого видела. И когда уверилась, на ее бледных – едва ли не белых – губах появилось слабое подобие улыбки.

– Альрик!.. – услышали все ее слабый шепот. – Ты все-таки пришел ко мне!

Вложив руку в ладонь Робина, Барбара с бесконечной любовью посмотрела ему в глаза и робко спросила:

– Неужели я действительно ничего не значила для тебя, была только одной из многих и ты ничуть не любил меня? Даже когда мы были вместе?

– Вот оно что! – почти неслышно прошептал Робин. – Неужели все годы, покинув Веардрун, ты терзала себя этой мыслью?

– Нет, я верила, но потом… Ты ни разу не навестил меня, не вспомнил обо мне, овдовев. Умоляю, скажи мне правду! Я так устала!..

В ее глазах явь мешалась с миражом, который Робин хотел рассеять – сказать, что она ошиблась, приняв сына за отца. Но заметив, как Вилл резко отвернул голову в сторону, чтобы скрыть от всех лицо, услышав тихие всхлипывания Элизабет, он передумал. Взяв руку Барбары в свои ладони, Робин проговорил хрипловатым от волнения голосом:

– Я любил тебя! Ты была мне мила, и это чистая правда.

На губах Барбары замерцала несмелая улыбка. Слабо сжав его руку, она с глубоким раскаянием прошептала:

– Ты можешь простить меня за то, что я скрыла от тебя рождение сына? Помнишь, как ты рассердился, когда в первый раз повстречал его? Вернувшись за ним, ты почти ничего не сказал мне. Прости меня, Альрик!