Читать книгу: «Рассказы. Сборник»

Почтальонша.

Утро начинается с петухов.

Анна просыпается от собственного дыхания – тяжёлого, с присвистом. В комнате уже светло, занавеска колышется от сквозняка. Дом старый, родительский. Мать умерла пять лет назад, отец ещё раньше. Осталась одна в этом доме с большими окнами, скрипучим полом и печкой, которую она так и не научилась топить как следует.

Зеркало в прихожей она занавесила старым платком. Не смотрится в него по утрам.

На почту идти пешком через всё село. Пятнадцать минут не спеша. Лето, пыльно, пахнет нагретой травой и коровами. У крайнего дома сидит баба Нюра на лавочке, греет кости на солнце.

– Анюта! – кричит вслед. – Зайдёшь? Погоди, я тебе творожку вынесу!

– Вечером, баб Нюр, – отмахивается Анна. – После работы забегу.

Она знает, что не забежит. Творожок прокиснет, баба Нюра обидится, и завтра у окошка будет разговор про то, как молодёжь совсем не та пошла, слова доброго не дождёшься. Но сегодня сил нет даже на творожок.

Почта – одноэтажное здание из силикатного кирпича, крашенного зелёной краской, которая облупилась ещё при прошлом президенте. Внутри пахнет бумагой, сургучом и пылью. Анна открывает дверь своим ключом, одевает старую потертую жилетку в подсобке. Жилетка трещит по швам, но она уже привыкла.

Окошко приёма выходит в небольшой зальчик с двумя стульями и столом, где пенсионеры заполняют квитанции. Анна садится на свой стул (стул старый, деревянный, не скрипит, слава богу), включает компьютер, раскладывает накладные. Рабочий день начинается.

Первый – дядя Коля Сорокин, шестьдесят восемь лет. Пришёл за пенсией, как всегда, к открытию. Анна помнит его молодым, с усами, каким он работал на ферме. Сейчас усы седые, руки трясутся. Он подаёт паспорт через окошко, долго копается в барсетке, ищет сберкнижку.

– Ты погоди, погоди, – бормочет он. – Куда ж она запропастилась?

Анна ждёт. Она знает, что книжка у него во внутреннем кармане пиджака, он всегда туда её кладёт. Но подсказывать нельзя – обидится.

– Нашёл, – дядя Коля выдыхает с облегчением. – Вот, Анюта, принимай.

Она принимает. Отсчитывает деньги – двенадцать тысяч четыреста семьдесят рублей. Дядя Коля берёт их трясущимися руками, долго пересчитывает, шевелит губами. Теряет счёт, начинает сначала.

За его спиной уже стоит баба Рая.

– Колюня, ты долго ещё? – голос у бабы Раи скрипучий, как несмазанная телега. – Мне к фельдшеру надо, я по-быстрому.

Дядя Коля не слышит. Он считает.

Анна смотрит на его пальцы – кривые, в узлах, с тёмными пятнами. Эти пальцы когда-то держали вилы, доили коров, обнимали жену, которая умерла десять лет назад. Теперь они считают мятые тысячи, которые через неделю разойдутся по аптекам.

– Всё верно, – наконец говорит дядя Коля. – Спасибо, дочка.

Он уходит, шаркая валенками (хотя на дворе июнь, валенки он носит круглый год, потому что ноги болят). Баба Рая подходит к окошку.

– Здравствуй, Анечка. Ты мою квитанцию посмотри, я что-то запуталась.

Баба Рая – бывшая учительница математики. Анна помнит, как в третьем классе та вызывала её к доске, и она боялась таблицы умножения больше, чем самого страшного сна. Теперь баба Рая путается в показаниях счётчика и тычет пальцем в квитанцию, где всё написано крупными цифрами.

– Тут всё правильно, – говорит Анна. – Пятьсот восемьдесят три рубля.

– Ой, а почему так много? В прошлом месяце пятьсот два было!

– Вода подорожала.

– Вода… – баба Рая вздыхает. – А мы в твоём возрасте из колонки носили, в вёдрах. И ничего, живые. А ты, Анечка, замуж-то не собираешься?

Анна натянуто улыбается.

– Некогда, баб Рай.

– Некогда, – передразнивает та. – А годы идут. Вон, Ленка Коршунова уже второго родила, а ты всё на почте сидишь.

Ленка Коршунова сидела с Анной за одной партой. Была худая, как щепка, и прыщавая. Аня тогда была покрупнее, но Ленка всё равно её дразнила. А теперь Ленка – стройная, с грудью, с мужем, с двумя детьми. Приходит иногда на почту за посылками, заказывает из интернета одежду и косметику. Смотрит на Анну сверху вниз, цедит «здрасьте» сквозь зубы и отворачивается.

– Заплатите пятьсот восемьдесят три, – говорит Анна бабе Рае, чтобы сменить тему.

Та лезет в кошелёк, долго копается в мелочи, достаёт мятую купюру, потом ещё одну, пересчитывает.

– На, держи.

Анна пробивает чек. Баба Рая уходит, но у двери оборачивается:

– Ты платок-то смени на окошке, выцвел совсем. Непорядок.

День тянется. Очередь то густеет, то редеет. Приходит Сергеич – вечно пьяный, но сегодня трезвый, потому что пенсию ещё не получил. Пришёл пораньше, надеется, что Анна даст в долг. Она не даёт – нельзя, учёт. Он вздыхает, садится на стул и сидит просто так, потому что дома делать нечего.

Приходит тётя Тоня, соседка через два дома. Когда-то она нянчила Анну, таскала на руках, поила парным молоком. Сейчас тётя Тоня с трудом ходит, опирается на палку. У неё муж в прошлом году умер, и она с тех пор сдала.

– Анюта, – говорит она тихо. – Переведи мне на телефон, а? Я сама не умею, а внучка звонила, просила денег положить.

Анна переводит. Тётя Тоня смотрит на неё с благодарностью и с какой-то старческой жалостью.

– Худая ты, – говорит она. – Или не худая, а усталая. Ешь нормально?

– Нормально, тёть Тонь.

– Ну-ну.

Тётя Тоня уходит, оставляя после себя запах старости и валерьянки.

В обед – затишье. Анна достаёт из сумки контейнер с гречкой и котлетой. Ест прямо на рабочем месте, глядя в пустой зал. Котлета холодная, гречка сухая. Но готовить дома нормально – себе дороже, всё равно одна.

За окном проходит молодой мужик с коляской. Анна его знает – Серёга Гаврилов, на год младше. В школе она была в него влюблена, тайком, со второго по девятый класс. Писала ему записки, которые не отдавала, рисовала сердечки в тетрадке. Он на неё внимания не обращал, дружил с тоненькими, с велосипедистками с косичками.

Теперь Серёга идёт с коляской. В коляске младший. Старший бежит рядом, лет пяти. Сам Серёга в шортах и футболке, загорелый, улыбается чему-то. За ним идёт жена, та самая Ленка Коршунова. Она что-то говорит ему, он оборачивается, смеётся.

Анна смотрит на них сквозь мутное стекло. Жуёт холодную котлету.

Проходят мимо. Даже не заходят на почту.

После обеда – дед Михей. Ему восемьдесят пять, он глуховат и всё время ворчит. Приходит за пенсией, подаёт паспорт и долго, мучительно расписывается в ведомости. Буквы у него прыгают, как блохи. Анна терпеливо ждёт.

– Держи, – говорит он, протягивая бумажку. – Ты мне мелкими, без тысяч. Мне на хлеб и молоко.

Она отсчитывает мелочь. Дед Михей берёт деньги, пересчитывает три раза, рассыпает половину на пол. С кряхтеньем нагибается, собирает. Анна хочет помочь, но из-за окошка не вылезти, да и неудобно.

– Чёрт, – бормочет дед Михей. – Руки не слушаются.

Он собирает мелочь, прячет в карман штанов, застёгнутый на булавку. Уходит, но в дверях останавливается:

– Анюта, ты мою корову помнишь?

– Помню, дед Михей. Зорька.

– Зорька, – кивает он. – Умная была. Молоко давала, закачаешься. А теперь нет коровы. И молока нет. И денег нет.

Он уходит. Анна остаётся одна.

Ближе к вечеру приходит Тамара. Тамара – ровесница, учились в параллельном классе. Она не работает, сидит с детьми, но вечно суёт нос во всё. В очереди за пенсией для свекрови стоит с лицом скучающей королевы.

– Ой, Аня, – говорит она громко, на весь зал. – А я смотрю, стул-то под тобой аж прогибается. Тебе не пора в спортзал записаться? У нас в райцентре открыли новый, с бассейном.

Старушки в очереди переглядываются. Кто-то хихикает.

Анна краснеет. Руки, которые пересчитывают пенсию свекрови Тамары, начинают дрожать.

– Шесть тысяч триста, – говорит она глухо.

Тамара берёт деньги, пересчитывает (нарочно медленно, чтобы все видели, какая она хозяйственная), прячет в кошелёк.

– Ты подумай над моими словами, – говорит она на прощание. – А то так и просидишь всю жизнь в этом окошке, ни мужа, ни детей. Кому ты такая нужна?

Она уходит, цокая каблуками. В зале тихо. Старушки молчат, отводят глаза. Анна смотрит в монитор, видит там только своё отражение – расплывчатое, красное, с мокрыми глазами.

Последний посетитель – баба Шура. Самая старая в селе, девяносто два года. Она приходит не за пенсией (пенсию получает внучка), а просто так. Посидеть, поговорить. У неё никого не осталось – все умерли.

– Анюта, – шепчет она, присаживаясь на стул. – Дай мне конверт. Просто конверт. Я письмо напишу, хоть некому, а напишу.

Анна даёт конверт. Бесплатно, из своих. Баба Шура долго рассматривает его, гладит пальцами.

– Красивый, – говорит она. – С цветочками. Спасибо, милая.

Она сидит ещё минут двадцать, молча, потом с трудом встаёт и уходит. Дверь за ней закрывается медленно, со скрипом.

Шесть вечера. Анна закрывает ставни, выключает компьютер, пересчитывает кассу. Всё сходится до копейки. Всегда сходится. Деньги не любят ошибок.

Она снимает жилетку, вешает на гвоздь. Выходит, запирает дверь. Почта остаётся стоять в сумерках – зелёная, облупившаяся, с выцветшим платком на окошке.

Домой идти не хочется. Но идти больше некуда.

Она идёт мимо домов, мимо лавочек, мимо палисадников. Где-то играет музыка, где-то смеются дети, где-то пахнет шашлыком. Жизнь. У всех какая-то жизнь.

У калитки бабы Нюры она останавливается. Вспоминает про творожок. Смотрит на дом – там темно. Баба Нюра, наверное, уже спит. Или обиделась и не открывает.

Анна идёт дальше.

Дома темно и тихо. Печка холодная. Она проходит на кухню, садится за стол. В холодильнике пусто. Вчерашний суп, кефир, масло. Ничего не хочется.

Она сидит в темноте и смотрит в окно. Там, за окном, чужой закат. Чужие петухи. Чужая жизнь.

Завтра утром они запоют снова. И надо будет вставать. Идти на почту. Открывать ставни. Садиться на стул, который всё-таки скрипит, если пошевелиться.

Надо будет улыбаться дяде Коле, бабе Рае, деду Михею. Считать чужие деньги. Слушать про чужие болезни. Смотреть, как проходят мимо с колясками.

И так каждый день. И завтра. И послезавтра. И через год.

Анна кладёт голову на стол. Руки холодные. В доме тихо, только муха бьётся о стекло.

За окном темнеет. Она не зажигает свет. Сидит в потёмках, и кажется, что если сидеть вот так, долго-долго, то утро может и не наступить.

Но оно наступит. Оно всегда наступает.

Конец.