Читать книгу: «Мусорный ветер»

Глава 1. Пыль на ветру

Воздух над московским мегаполисом всегда был одного цвета — серовато-бурого, как старая марля на окне больничной палаты. На дворе пятидесятые годы 21-го века. Егор Соболев стоял у панорамного окна лабораторного корпуса НИИ «Прогресс» на двести двадцатом этаже и смотрел вниз, на город, расчерченный невидимыми границами. Отсюда, с высоты, границы эти были слишком явными, чтобы их игнорировать.

Прямо по курсу, километрах в пятнадцати, сиял в утренней дымке купол «Рай-сити-7» — идеальная полусфера диаметром в четыре мили, накрывавшая район бывшей Рублёвки. Всего куполов было девять. «Рай-сити-1» — Нью-Йорк. «Рай-сити-2» — Токио. Дальше Лондон, Сингапур, Пекин, Шанхай. «Рай-сити-7» накрывал район бывшей Рублёвки — тот самый, который сиял сейчас перед Егором. «Рай-сити-8» стоял под Петербургом. «Рай-сити-9» проектировался в Дубае, и именно над его системами Егор работал последние полтора года в «Прогрессе». Каждый купол был автономным миром. Каждый — крепостью для тех, кто мог себе её позволить. Смесь передовых космических технологий и уникальных инженерных решений, применённых не для освоения Марса или Луны, а для того, чтобы спрятаться от разрушающегося мира на самой Земле. Какая ирония.

Там, под фильтрованным светом искусственного солнца, жили те, для кого Егор проектировал автономные системы жизнеобеспечения. Роевые уборщики, способные за считанные минуты очистить любой уголок от пылинки. Климат-контроль, предсказывающий желания жильца за полчаса до того, как тот их осознает. Сады, парящие на магнитных подвесах.

А здесь, снаружи купола, ветер гонял настоящую пыль — взвесь из измельчённого бетона, непереработанного пластика и бог знает чего ещё. Каждое утро Егор включал свою квартиру на двадцатиминутную самоочистку и всё равно вечером чувствовал скрип на зубах. Город внизу жил своей жизнью — и жизнь эта была страшна. Улицы, заваленные мусором, который не вывозили месяцами. Очереди к пунктам раздачи базового пайка. Дети в рваных респираторах, играющие среди ржавых остовов машин. Смог — вечный, жёлто-серый, от которого слезились глаза и першило в горле.

— Соболев, ты оглох?

Он обернулся. В дверях лаборатории стоял Алик Завьялов, руководитель отдела, его бывший научный руководитель, а теперь — человек, чью фамилию Егор в последние месяцы всё чаще вспоминал с глухим раздражением. Алик был в идеально отглаженной рубашке, с голографическим браслетом-органайзером на запястье и с тем особым выражением лица, которое появляется у людей, научившихся смотреть на коллег как на показатели KPI.

— Глуховат, — спокойно ответил Егор. — Пыль забивает.

— Оставь лирику. Совет директоров утвердил твой отчёт по «Чистому листу-4». Поздравляю.

Он выдержал паузу, явно ожидая реакции. Егор молчал.

— Там сумма, — продолжил Алик, понизив голос. — Тебе уже перечислен гонорар за внедрение системы в «Рай-сити-8». А работа над «Рай-сити-9» — это выход на принципиально новый уровень. Квартира в куполе, доступ в Совет через год, патентный пул на твоё имя. Ты понимаешь, что это значит?

Внутри у Егора что-то коротко зазвенело — как струна, которую перетянули. Гонорар. Тот самый. Плата за вход в клуб избранных. Он вдруг увидел себя со стороны: человек, которому выдают пропуск в вечность, пока остальные дышат пылью. И понял, что больше не хочет стоять в этой очереди.

— Понимаю, — сказал Егор. — Это значит, что ещё десять тысяч человек будут жить в стерильной сказке, пока остальные миллионы дышат вот этим.

Он кивнул в окно. Алик проследил его взгляд и скривился.

— Демагогия. Ты инженер, а не политик. Твои рои — лучшее, что создано в этой стране за последнее десятилетие. Ты хочешь, чтобы они чистили улицы в Химках?

— Они могли бы чистить свалки. Полигоны. Перерабатывать отходы. Знаешь, сколько редкозёма захоронено только в Московской области? Миллионы тонн. А мы делаем роботов, которые подбирают лепестки роз в купольных садах.

Алик снял очки — старомодный жест, означавший, что разговор переходит в режим «офф-рекордс».

— Егор, я скажу тебе то, чего не должен говорить. Твои разработки по уборке лепестков — это побочный продукт. Основной интерес Совета — автономия. Они хотят, чтобы система работала вообще без участия человека. Чтобы купол мог существовать десятилетиями, если снаружи начнётся коллапс. Ты понимаешь, о чём речь?

Он понимал. «Рай-сити» строили не для того, чтобы в них жили счастливые люди. Их строили как ковчеги. Как убежища для тех, кто успеет запрыгнуть в последний вагон. И его роевые системы, способные к самообучению и самовоспроизводству, должны были стать замком на двери этого ковчега.

— Я увольняюсь, — сказал Егор, неожиданно для самого себя.

Алик моргнул. Явно не ожидал, что угроза, которую он сам же и сформулировал, приведёт к такому немедленному результату.

— Ты понимаешь, что не сможешь публиковаться? Патенты принадлежат «Прогрессу». Разработки тоже. Ты уйдёшь без всего.

— Значит, начну с нуля.

— Кто тебя возьмёт? — Алик почти кричал. — После такого демарша? Ты станешь токсичным, Соболев!

Егор подошёл к столу, взял свой планшет — гибкий прямоугольник из тканого дисплея размером с носовой платок. Старенькая модель, на сгибах уже пошли трещины защитного слоя. Он свернул планшет в тугую трубочку, привычным движением зафиксировал магнитной клипсой и сунул в нагрудный карман. Отключил его от сети института прямо так, не разворачивая — управляющий чип на одежде считал жест. Потом снял с пальца корпоративное кольцо доступа — простое серебряное кольцо, которое на самом деле содержало персональный квантовый ключ.

— Я не хочу быть токсичным, — сказал он. — Я хочу быть полезным.

И вышел.

Лифт спускался двести двадцать этажей. Егор смотрел на бегущие цифры и думал о брате. Илья лежал в своей капсуле уже четвёртый год. Дышит через трубку, питается внутривенно, а его сознание блуждает где-то в дешёвой ВР-надстройке «Эдем-Лайт», которую Егор оплачивал из своих денег. Авария на монорельсе, врачебная ошибка, частичное поражение спинного мозга. Шансы на восстановление были — нейроимпланты, стволовые клетки, целый комплекс терапии. Но всё это стоило денег, которые в «Прогрессе» платили только за работу на элиту.

Ирония заключалась в том, что его нанороботы, способные манипулировать материей на молекулярном уровне, теоретически могли бы восстановить повреждённые нейроны Ильи. Но «Прогресс» не занимался медициной. «Прогресс» занимался сервисом для избранных.

Двери лифта открылись на первом этаже. Егор шагнул в вестибюль, залитый дежурным светом, и тут же нагрудный карман завибрировал. Он вытащил планшет, развернул. Экран вспыхнул, и знакомый голос ИИ-ассистента — казённо-вежливый, с интонациями, купленными корпорацией у обанкротившегося стартапа ещё в тридцатых, — произнёс: «Входящий вызов. Корпоративный приоритетный канал. Отправитель: Trans Global Resources. Принять?» Он хотел сбросить — с какой стати TGR выходит на него, да ещё по закрытой линии? — но что-то заставило принять вызов.

На экране возникло лицо — женщина лет пятидесяти, с резкими, словно вырезанными из тёмного дерева чертами. Короткая стрижка, дорогой пиджак без опознавательных знаков.

— Егор Андреевич Соболев? — голос сухой, деловой.

— Допустим.

— Меня зовут Марта Райнер. Я представляю совет директоров Trans Global Resources. Только что мы получили информацию, что вы покинули «Прогресс». Это правда?

Он усмехнулся про себя. Информационные сети корпораций работали быстрее, чем лифт.

— Допустим, — повторил он.

— Мы хотели бы предложить вам работу. Проект связан с переработкой отходов. Полный карт-бланш, бюджет не ограничен, никаких куполов и розовых садов. Взамен — результат. Вы заинтересованы?

Егор остановился посреди вестибюля. Сотрудники «Прогресса» обтекали его с двух сторон, кто-то оборачивался. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что он всё ещё может вернуться, отозвать заявление, извиниться перед Аликом. Что предложение от неизвестной TGR может оказаться ловушкой, или разводкой, или чем похуже.

Но тут в его памяти всплыло лицо Ильи — таким, каким он видел его в последний раз: бледным до синевы, с дышащей трубкой во рту и тонкой ниточкой слюны, стекающей на подушку. И он сказал:

— Заинтересован.

Марта Райнер коротко кивнула, словно и не ожидала другого ответа.

— Шаттл до нашего хаба отправляется через сорок минут. Посадочная площадка Б-12, Северный терминал. Данные для пропуска уже отправлены на ваше устройство. Не опаздывайте, господин Соболев. Мир, который вы знаете, скоро начнёт меняться. Мы хотим, чтобы вы были в числе тех, кто им управляет.

Экран погас. Егор свернул планшет и пошёл к выходу. Ветер снаружи нёс мусорную пыль, но ему вдруг показалось, что в этой пыли, если присмотреться, можно разглядеть что-то вроде золотых крупинок.

До Северного терминала он добрался за двадцать минут, успев купить в автомате пайку синтезированного кофе — горького, но горячего. Планшет в кармане пискнул, подтверждая получение пропуска: индивидуальный QR-код, привязанный к его биометрии.

Посадочная площадка Б-12 оказалась частным сектором — ни одной государственной маркировки, только лаконичная эмблема TGR: схематичное изображение земного шара, опоясанного тремя стрелками замкнутого цикла.

Шаттл уже ждал — компактный, игольчатой формы, явно военного образца, переделанный под гражданские нужды. Егор поднялся по трапу, нашёл своё место у иллюминатора и впервые за последние часы позволил себе выдохнуть. И вместе с выдохом — вспомнить.

Его детство пришлось на середину двадцатых, когда весь мир сходил с ума от больших языковых моделей. Нейросети рисовали картины, писали дипломы, ставили диагнозы. Каждые полгода очередной техногигант обещал, что вот-вот — и появится Он, Artificial General Intelligence, сильный искусственный интеллект, который решит все проблемы человечества: энергетический кризис, голод, болезни, войны. Егор рос на этих обещаниях и верил. Python он выучил ещё в школе — это был язык, на котором говорили с AGI. А на втором курсе проходил курсы отказа — обязательный предмет для всех инженерных специальностей. Там учили, от каких заказов нужно отказываться, даже если предлагают большие деньги. Военные применения автономных систем, нейротоксины, социальное манипулирование через AGI — всё это шло под грифом «недопустимо». Егор выучил этот список как устав и долгое время верил, что профессиональная этика — это просто. Пока не оказался в «Прогрессе» и не увидел, как деньги и статус переписывают уставы. Поступил в МФТИ с чётким планом: стать инженером-нанотехнологом, дождаться, пока AGI совершит прорыв в материаловедении, и вместе с ним построить мир без отходов. Мир, где любая свалка превращается в источник ресурсов, а каждый человек ценен не кошельком, а самим фактом своего существования.

AGI действительно создали. В двадцать девятом. И он действительно совершил революцию — в производительности труда. Поначалу он не отменял людей, а усиливал их. Один промпт-инженер в паре со специалистом по машинному обучению заменял целые отделы: аналитиков, копирайтеров, логистов, даже младших юристов. Зарплаты взлетели до небес, университеты спешно запускали курсы «нейрокоммуникаций». Был короткий золотой век, когда человек с ноутбуком и AGI-терминалом стоил дороже, чем сотня обычных сотрудников.

Но промпт-инженеры догадывались, что и их скоро заменят. AGI учился понимать человека напрямую, без посредников. Зачем тебе инженер, формулирующий запрос, если машина сама понимает, что тебе нужно, по одному намёку?

Параллельно взлетели специалисты по кибербезопасности — защита данных стала главной валютой эпохи. Конкуренты охотились за чужими датасетами, корпорации строили частные облака, а «чёрные» хакеры продавали доступ к AGI-кластерам на теневых биржах. Говорили, что выпускник с дипломом дата-сейфти мог выбирать между десятком офферов прямо на выпускном.

Увольнения пошли не сразу. Косность управленцев и открытый саботаж исполнителей — тех, кто понимал, чем всё кончится, — тормозили прогресс. Но когда одни корпорации отчитывались о внедрении AGI и росте эффективности, другие воспринимали это как конкурентное преимущество, которое они не могли позволить себе упустить. Процесс пошёл лавинообразно. За три года рынок труда перекосило до неузнаваемости. Остались учёные, инноваторы, те, кто умел работать на стыке дисциплин и придумывать то, чего AGI не мог вообразить. Тонкая прослойка. Очень тонкая.

Остались и те, кто торговал своим присутствием — не в приватном смысле, а в социальном. Живые секретариаты для престижа: принять гостя, запомнить его привычки, улыбнуться в нужный момент. Адвокаты для суда: присяжным нужен был человек с харизмой, а не строчки из AGI-протокола. Амбассадоры брендов для рекламы: живому лицу верили больше, чем сгенерированному. Этих людей нанимали не за эффективность — за то, что они люди. Остальных рынок труда смело, как штормовой волной.

Экономика натужно скрипнула, перестроилась и выплюнула на обочину целое поколение. Людям оставили социальное пособие — ровно столько, чтобы не бунтовали, могли купить базовый набор товаров и безлимитный доступ к дешёвым ВР-развлечениям. «Бегство в капсулу» стало нормой.

Через несколько лет Егор начал работать в «Прогрессе». Пришёл сразу после аспирантуры, с горящими глазами и проектом роевых наносборщиков для переработки промышленных отходов. Ему выделили лабораторию, дали неплохой бюджет. Первые два года он честно пытался пробить тему утилизации, но заказчикам — сначала государственным, потом частным — нужно было другое. «Рай-сити» требовали всё более совершенные системы автономии: частицы пыли, способные самоуничтожаться по команде; молекулярные пылесосы, не оставляющие ни следа органики; роботы-ремонтники, которые чинят сами себя. Красивые, стерильные игрушки для тех, кто мог себе их позволить. А его проект переработки лежал под сукном — не потому, что плох, а потому что мусор был проблемой «снаружи», не касавшейся обитателей куполов. А кто платит, тот и музыку заказывает.

С каждым годом он всё острее чувствовал, как его идеалы крошатся в пыль — ту самую, что ветер носил за стенами лаборатории. Он оставался не ради денег. Он убедил себя, что, если сделать достаточно совершенную систему автономии, её можно будет обратить и на благие цели. Но разговор с Аликом расставил все точки: купола строились как ковчеги для избранных, и его технология должна была стать не мостом между мирами, а замком на воротах.

Когда Егор положил корпоративное кольцо на стол, он наконец почувствовал облегчение. Планшет в кармане, свёрнутый в трубочку, казался ему символом — его жизнь тоже можно свернуть и развернуть заново, на новом месте. С чистого листа.

Он откинулся в кресле и вернулся мыслями к Trans Global Resources. Что он знал о них? Одна из теневых корпораций, выросших на волне ресурсного кризиса сороковых годов. Занимались логистикой, потом — скупкой полигонов с отходами, потом — переработкой. Говорили, у них есть технологии, о которых государственные институты могут только мечтать. Говорили также, что методы их работы далеки от легальных. Но Егору сейчас было не до моральных дилемм.

Если TGR действительно даст ему карт-бланш на создание системы переработки, он сможет убить двух зайцев. Первый — решить проблему мусорного коллапса, который медленно, но верно душил мир. Второй — подобраться к той самой технологии, которая, возможно, поможет Илье. Потому что нанороботы, способные разбирать сложные полимеры и редкоземельные сплавы на атомарные компоненты, теоретически способны и на обратное — собирать биологические ткани.

Только теоретически. Но ради теории Егор и жил последние десять лет.

Двигатели шаттла взвыли, вдавили тело в кресло. В иллюминаторе проплыла Москва — бескрайнее серое полотно мегаполиса, к которому с западного края пристроился сверкающий купол «Рай-сити-7», словно немигающий глаз огромной мёртвой рыбины. А где-то в другом пригороде, в клинике «Вторая жизнь», лежал Илья. Егор мысленно пообещал ему, что вернётся. И не просто вернётся — принесёт шанс.

Шаттл взял курс на восток. «Мусорный ветер» начинал свой разбег.

Глава 2. Точка перелома

Шаттл снижался. Егор успел задремать — сказалась усталость последних недель, бессонные ночи над отчётами для «Прогресса», нервотрёпка с увольнением. Разбудил его тактичный сигнал ИИ-ассистента — на этот раз не голосовой, а виброимпульс прямо в нагрудный карман, где лежал свёрнутый планшет.

«Прибытие через пять минут. Местное время — одиннадцать сорок две. Температура за бортом — плюс восемнадцать. Вас ожидают в переговорной „Сигма“».

Егор развернул планшет, глянул на карту. Шаттл заходил на посадку над промзоной километрах в ста к востоку от Москвы. Бывший военный полигон, если верить подгрузившейся справке. Теперь — частная территория Trans Global Resources, обнесённая по периметру тройным забором с биометрическим контролем.

С высоты хаб TGR выглядел неожиданно лаконично: длинное трёхэтажное здание, похожее на распластанную по земле букву «Н», пакгаузы, тестовые полигоны, лабораторные ангары. Никакой помпезности. Крыши уставлены матовыми солнечными панелями, трубы явно выведены от газогенераторов. Над одним из дальних ангаров поднимался слабый, почти прозрачный дымок — что-то работало, что-то горело, что-то перерабатывалось прямо сейчас.

— Корпорация без вывески, — пробормотал Егор себе под нос. ИИ-ассистент на планшете услужливо подсветил справку: «Trans Global Resources основана в 2041 году. Формально независима. Основной пакет акций распределён между тремя офшорными фондами. Реальный бенефициар не раскрывается».

— Спасибо, я не спрашивал, — сказал Егор планшету и свернул его.

Шаттл мягко опустился на площадку. Трап подался вперёд, в салон хлынул воздух — удивительно чистый для промзоны. Либо TGR хорошо фильтровала свою территорию, либо ветер дул с нужной стороны.

На бетоне его уже ждали. Двое — мужчина в сером техническом комбинезоне без знаков различия и женщина-ассистент с планшетом-браслетом, на ходу считывающая его биометрию.

— Господин Соболев, добро пожаловать в хаб «Восток». Марта Райнер ожидает вас в переговорной. Прошу за мной.

Егор ожидал, что его проведут через главный вход, но вместо этого они обогнули основное здание и вошли через боковой шлюз — двойные двери с деконтаминацией. Внутри пахло озоном и машинным маслом. Коридоры были узкими, без окон; лампы дневного света мерцали с частотой, которую Егор машинально определил как дефектную — пятьдесят герц вместо стабильных шестидесяти.

— У вас проблемы с фильтрами питания в третьем секторе, — заметил он, просто чтобы что-то сказать.

Ассистентка обернулась. На её лице мелькнуло что-то вроде удивления — то ли от того, что гость заметил, то ли от того, что вообще подал голос.

— Учтём.

Переговорная «Сигма» оказалась круглой комнатой без единого окна. Стены — матовый пластик, стол — сплошная панель из переработанного композита, стулья — эргономика высшего класса. Над столом висел голографический проектор в форме кольца, пока отключённый. В воздухе ощущался слабый запах озона — работали ионизаторы.

За столом их уже ждали четверо.

Марту Райнер Егор узнал сразу — та самая женщина с резкими чертами, звонившая ему в вестибюле «Прогресса». Она сидела во главе стола; теперь, вживую, было заметно, что она старше, чем показалось на экране планшета. Глубокие морщины у рта, седина на висках, цепкий взгляд — так смотрят люди, которые привыкли видеть насквозь и не ошибаться.

Рядом с ней — двое мужчин. Первый, лет шестидесяти, сутулый, с бледным лицом кабинетного учёного — высокий лоб, очки в тонкой оправе, узловатые пальцы пианиста, нервно постукивающие по столешнице. Второй — ровно противоположность: молодой, широкоплечий, с военной выправкой и шрамом через левую бровь. Похож на начальника службы безопасности. Четвёртым был человек, которого Егор никак не ожидал здесь увидеть.

— Карасёв? — вырвалось у него.

Виктор Карасёв, его однокурсник по МФТИ, гений математического моделирования, пропавший с радаров лет пять назад. Говорили, что он ушёл в частный сектор, но чтобы в TGR... Карасёв улыбнулся — открыто, почти по-детски — и развёл руками.

— Не ждал? А я, между прочим, тебя рекомендовал. Садись, Егор. Разговор будет долгий.

Егор сел. Ассистентка бесшумно вышла, двери закрылись. В комнате повисла пауза — плотная, как вата. Марта Райнер сложила руки перед собой и заговорила.

— Егор Андреевич, я сразу к делу. Вы ушли из «Прогресса» с громким хлопком, но без интеллектуальной собственности. Ваши патенты остались у них. Ваши разработки тоже. Единственное, что у вас есть, — это ваша голова и ваши идеи. Нас интересует и то и другое.

Она коснулась сенсора на столе. Голографическое кольцо над ними вспыхнуло, развернув объёмную диаграмму. Кривые, графики, цифры — мировая добыча редкоземельных элементов за последние тридцать лет.

— Взгляните. Некоторые данные закрытые, мы добыли их своими путями. К 2059 году — то есть через семь лет — разведанные запасы неодима, диспрозия и тербия упадут ниже уровня рентабельности. Слышите? Ниже. Это значит, что добыча станет дороже, чем переработка уже извлечённого сырья. А всё извлечённое сырьё, — она выделила голосом слово «всё», — лежит на свалках, в отвалах, на полигонах и в старых промзонах. Миллиарды тонн. Целая планета мусора, которая через семь лет станет золотой жилой.

Она замолчала, давая ему осмыслить. Егор смотрел на графики, и в голове у него щёлкало, как в хорошо отлаженном механизме. Он понимал, к чему она ведёт.

— Trans Global Resources — не просто корпорация по переработке, — продолжила Марта. — Это дочерняя структура «Экстрактум Групп», крупнейшего сырьевого холдинга планеты. «Экстрактум» добывает редкозёмы уже полвека. Они точно знают, когда залежи иссякнут. Они просчитали точку перелома с точностью до года. И они хотят быть не теми, кто останется с пустыми карьерами, а теми, кто первым поставит на поток дешёвую переработку.

— Они хотят контролировать новый рынок, — тихо сказал Егор.

— Именно. Тот, кто контролирует момент, когда переработка становится дешевле добычи, будет снимать сливки. Не только с переработки. С производства, с энергетики, с геополитики. Потому что редкозёмы — это всё. Ваши нанороботы, ваш телефон, — она кивнула на его карман, — спутники на орбите, батареи электромобилей, медицинские импланты. Мир без редкозёмов рухнет. А мир с дешёвым рециклингом получит вторую жизнь.

Голограмма сменилась другой диаграммой, уже знакомой Егору: цепочка переработки, от измельчения до молекулярной сортировки. Он увидел наброски своих собственных идей, те самые, что лежали под сукном в «Прогрессе». Только теперь они были дополнены, расширены, обсчитаны. Почерк Карасёва, без сомнения.

— Вы хотите, чтобы я построил рой, способный перерабатывать полигон за полигоном, — сказал Егор. — Автономный, самовоспроизводящийся, питающийся от энергии мусора.

— Мы хотим, чтобы вы построили систему, которая сделает добычу полезных ископаемых бессмысленной, — поправила Марта. — Полный рециклинг. Замкнутый цикл. Вы получаете лабораторию, команду, бюджет и полную свободу в рамках конечной цели. Мы не вмешиваемся в научный процесс. Нас интересует результат.

— И что взамен?

— Патентный пул на ваше имя. Пять процентов от будущей прибыли корпорации. И — это уже неофициально — доступ к медицинским разработкам наших партнёров. Мы знаем про вашего брата.

Егор вздрогнул. Он не говорил об Илье никому, кроме самых близких. Марта перехватила его взгляд и едва заметно качнула головой.

— Это не угроза, Егор Андреевич. Это предложение. Мы умеем собирать информацию. И умеем ценить мотивацию.

Тут подал голос человек со шрамом — начальник безопасности, представившийся как Глеб Тарасов.

— Вопрос к вам, господин Соболев. В своей последней работе в «Прогрессе» вы проектировали системы автономии для куполов. Нам нужны такие же, но для мусора. Способны ли ваши рои работать в неконтролируемой среде? Не в стерильном куполе, а на реальном полигоне, с переменной влажностью, агрессивной химией, радиационным фоном, нефтешламами и бог знает чем ещё?

Егор усмехнулся. Это был вопрос, который ему задавали на каждом втором собеседовании ещё в «Прогрессе», только в обратную сторону. Там спрашивали: «Способны ли ваши рои работать в стерильной среде купола?» А здесь — наоборот. Ирония.

— Мои рои изначально проектировались для полигонов, — ответил он. — Купольные системы — это адаптация, упрощение. В мусоре они будут чувствовать себя как рыба в воде. Проблема не в среде. Проблема в том, что никто никогда не давал мне ресурсов, чтобы построить полноценный прототип.

— Теперь дадим, — сказала Марта. — Виктор, покажи ему.

Карасёв поднялся, подошёл к стене. Коснулся сенсора — матовый пластик стал прозрачным, и за ним открылся вид на гигантский ангар. Там, за стеклом, высились горы мусора — настоящие горы, сортированные по фракциям: электроника, пластик, органика, металлы. Между ними сновали погрузчики, гудели дробилки, тянулись конвейерные ленты. В дальнем конце ангара Егор разглядел герметичный бокс с жёлтой маркировкой биологической опасности.

— Тестовый полигон, — прокомментировал Карасёв. — Двести тонн отходов в сутки. Пока работаем обычными методами — пиролиз, сепарация, ручная разборка. Твоя задача — заменить всё это роем. Чтобы ни одного человека, ни одного экскаватора. Только нанороботы.

Егор смотрел на ангар, и сердце у него заколотилось. Вот оно. То, ради чего он пошёл в науку. Не купола, не розовые сады, не золотые унитазы для элиты. Настоящая работа. Настоящая польза.

Но было и другое чувство — холодное, липкое, как испарина. Он слишком хорошо знал, как устроены корпорации. Если «Экстрактум Групп» вложила в TGR миллиарды, она не захочет делиться прибылью с человечеством. Она захочет монополии. И технология, которую он создаст, может стать не общедоступным лекарством от ресурсного кризиса, а оружием в руках тех, кто и так держит мир за горло.

— Я вижу, вы колеблетесь, — сказала Марта. — Это правильно. Вы учёный, а не наёмник. Поэтому скажу прямо: да, мы корпорация, а не благотворительный фонд. Да, мы будем зарабатывать на вашей технологии. Но посмотрите за окно, Егор Андреевич. Там, за периметром, свалки растут быстрее, чем леса. Воздух становится грязнее. Люди теряют надежду. Кто-то должен это остановить. Государства не справляются. Благотворительные фонды не справляются. А у нас есть ресурсы, чтобы справиться. Да, мы заработаем. Но мы и сделаем дело. Выбирайте.