Читать книгу: «Хранитель мертвых букв»

Глава 1: Накладная

Артём Семёнов. Двадцать лет. Инкассатор.

Нет, не так. Не инкассатор еще. Пока только старший в экипаже. Но «инкассатор» звучит солиднее. Тверже. Как бронежилет под униформой. Меня зовут Артём Викторович Семёнов. Я родился 12 марта 2002 года в Самаре, в роддоме на улице Медицинской. Иронично, да? Родился среди врачей, а взрослеть пришлось с пустотой внутри. Родителей не помню. Они разбились на «семёрке» по дороге из Тольятти, когда мне было три. Меня вырвало с заднего сиденья – так сказала потом бабушка. Чудо. Единственное, наверное, в моей жизни.

Бабушка, Галина Петровна, дорастила. Сухая, строгая, с глазами цвета старого льда. Не целовала на ночь. Говорила: «Жалеть себя – слабость. Мир тебя уже один раз пожалел, второго шанса не будет». Она и отправила меня в армию, как только исполнилось восемнадцать. Не в университет, куда я кое-как пробился бы на бюджет, а по контракту в Нацгвардию. В Отдельную дивизию оперативного назначения. «Там тебя хоть хоть чему-то путному научат, Артём. Порядку. А то ходишь, словно тень, сам себя не чувствуешь».

Она была права. Армия дала то, чего не было: форму. Не просто камуфляж, а внутреннюю форму. Чёткие правила: если приказ – выполнять. Если пост – не сходить. Если товарищ – прикрыть. Это было просто. Понятно. Я служил в Ростове-на-Дону, охранял какие-то склады. Не стрелял ни разу. Но научился главному – гасить внутри себя всякий шум. Страх, сомнение, тоску. Превращать их в молчаливое, механическое действие. Бабушка умерла за месяц до моей демобилизации. Инфаркт. Один в пустой хрущёвке. Я приехал на похороны в увольнительной. Соседка сказала: «Она не жаловалась. Говорила, ты теперь на ногах, крепкий». Крепкий. Да. Как бетонный столб. Пустой внутри.

После армии надо было как-то жить. Опыта – ноль. Образования – школьный аттестат. Но в графе «особые навыки» можно было смело писать: «Умею не думать. Умею выполнять. Умею терпеть». Это оценили в частной службе безопасности «Щит-Самара». Взяли водителем-телохранителем к Михаилу Леонидовичу Старостину, владельцу трёх частных клиник и сети аптек. Не криминальный авторитет, а респектабельный бизнесмен. Пенсионер, бывший хирург. Ему нужен был не громила, а молчаливый парень с армейской выправкой, который не будет болтать и сможет, в случае чего, принять удар на себя. Фигурально. В основном моя работа сводилась к тому, чтобы в идеально отглаженном чёрном костюме возить его на «шестисотом» Мерседесе с тонировкой на встречи, в театр, на дачу. Стоять у машины, смотреть по сторонам. Носить портфель. Быть тенью. Родной статус.

Платили хорошо. Невероятно хорошо для парня с моего района. Снял однокомнатную на окраине, купил нормальные ботинки. Жил от получки до получки, копил на курсы… на какие, сам не знал. Просто копил. Будто заполнял ту пустоту внутри чем-то материальным, бумажками с водяными знаками. Они казались надёжнее чувств.

Михаил Леонидович был ко мне хорош. Строг, но справедлив. Иногда, в долгих пробках, рассказывал про медицину, про то, как спасал людей. Я молча слушал. Мне казалось, он видит во мне не телохранителя, а что-то вроде последнего пациента – того, кого уже не вылечить, но можно хотя бы поддерживать в стабильном состоянии.

Сегодня, 14 мая 2022 года, у нас был простой маршрут. Утром – от его особняка в Загородном парке до офиса в центре. Потом – на встречу с инвесторами в ресторан на набережной. Вечером – обратно на дачу, в Васильевку. Всё по графику. Всё как всегда.

Я сидел за рулём, чувствуя под пальцами дорогую кожу. В зеркале заднего вида – седая голова Михаила Леонидовича, погружённая в чтение документов. Я смотрел на дорогу, на пыльные от весеннего ветра улицы Самары, на знакомые вывески. Ничто не предвещало.

А пустота внутри, та самая, с трёх лет, тихо и привычно ныла. Как зажившая кость перед дождём. Я думал, это просто я. Оказалось – нет. Это мир готовился сломаться. И моя пустота была всего лишь точной его копией, сделанной заранее.

Глава 2: Последний Груз

14 мая 2022 года. 14:17.

Шум стал первым. Не взрыв, а именно шум. Глухой, тяжёлый гул, идущий сквозь асфальт и кузов «Мерседеса», будто землю где-то рядом разорвали гигантской когтистой лапой. Потом машину качнуло. Не от удара воздушной волны, а от резонанса – будто сам воздух задрожал.

Я автоматически жму на тормоз. Мы на выезде с Московского шоссе, перед мостом через реку Самара. Впереди – обычная для субботы пробка. Сзади – тоже.

– Артём? Что это? – Голос Михаила Леонидовича из-за спины ровный, но с лёгкой натянутой стрункой озабоченности. Он отрывается от бумаг.

Я уже смотрю в зеркало заднего вида, потом направо, на восточную окраину города. Там, за низкой рыжей дымкой смога от ТЭЦ, происходит что-то не так. Небо не просто светлеет. Оно вспучивается. Сперва ослепительно-белая вспышка, молниеносно прожигающая облака. Ещё доля секунды – и на её месте выпирает, растёт с невообразимой скоростью грязно-оранжевый, раскалённый шар. Он пожирает небо. Он беззвучен. Вся эта адская картина – в гробовой тишине, которая страшнее любого гула.

Потом звук настигает нас.

Это не «ба-бах». Это вселенский хруст, рёв и скрежет одновременно. Бьёт по барабанным перепонкам, по грудной клетке. Стекла в машине выгибаются внутрь, но не бьются – тонировка и бронирование держат. По кузову проходит судорога. Впереди, в пробке, бьют клаксоны от испуга, потом глохнут. У нескольких машин одновременно срабатывают сигнализации, заливаясь беспомощной, механической истерикой.

Я действую на автопилоте. Ноги уже выжимают сцепление, правая рука бросает «автомат» в «драйв», левая крутит руль. Надо съехать с моста. Мост – смертельная ловушка. Надо к берегу, к хоть какой-то низине.

– Держитесь! – бросаю я, уже не соблюдая субординацию, и бросаю машину на обочину, сминая отбойник.

И тут на нас накатывает вторая волна. Не ударная. Человеческая.

Они высыпают из машин. Сначала по одному, растерянно оглядываясь. Потом – толпой. Они не видят гриб, он ещё не поднялся – его закрывают дома. Они видят панику соседа и слышат вой сирен, который теперь прорезается из радиоприёмников. И они начинают двигаться. Непонятно куда. Просто отсюда.

Наш бронированный «Мерседес», пытающийся протиснуться против потока, становится фокусом их слепой ярости. В него бьют кулаками. Пинают. Кто-то швыряет бутылку. Она со звоном разбивается о лобовое стекло, оставляя мокрый след.

– Выезжай на тротуар! Дави забор! – командует Михаил Леонидович. Его голос режет панику, как скальпель. Он видел такое. Не такое масштаба, но видел толпу в истерике.

Я газу, колёса срываются в пробуксовку, машина кренится, съезжает на тротуар, сминая хлипкое ограждение из сетки-рабицы. Мы прорываемся метров на пятьдесят. И упираемся в стену из людей. Они уже не просто бегут. Они осатанели. В их глазах – животный ужас, который ищет виноватого. И виноватый – это мы. Чёрная дорогая машина. Символ другого мира, который их предал, обманул и теперь, видимо, взорвал.

Толпа смыкается. Наш капот, лобовое стекло – сплошное месиво из тел, кулаков, искажённых ртов. Машину раскачивают.

– Артём, слушай меня, – говорит Михаил Леонидович, и я в зеркале вижу, как он спокойно, почти clinically, складывает бумаги в портфель. – За мной не идти. Понял? Ты везешь в багажнике… кое-что для клиники. Экспериментальные антибиотики. Их нельзя бросать. Твоя задача – доставить их на дачу. В сейф. Это приказ.

– Нет, – хриплю я, одной рукой пытаясь дать задний ход, другой – нащупывая ручку двери. Моя работа – защитить его. Вот и всё.

– Семёнов! – он впервые обращается ко мне по фамилии, и это звучит как выстрел. – Я – твой работодатель. Это – последняя задача. Исполни её.

Дверь с его стороны срывается с петель под напором десятка рук. Я вижу, как его вытягивают наружу, как его серый пиджак мелькает в море тел.

Мой инстинкт кричит «В бой!». Но мое тело, десять лет приученное к дисциплине, к выполнению приказа, замирает на долю секунды. «Твоя задача – доставить груз».

Эта доля секунды решает всё. Я вижу, как его поднимают на руки. Не для спасения. Я вижу, как блеснул в чьей-то руке гаечный ключ. Потом – быстрое, резкое движение. И серый пиджак, и седые волосы исчезают в гуще тел.

Что-то во мне ломается. Тихо, беззвучно. Как перегоревший предохранитель.

Я бросаю взгляд на свой груз – на портфель на пассажирском сиденье. На багажник с «экспериментальными антибиотиками». Потом – на растерзанное пространство там, где только что был человек, который мне платил, которому я должен был прикрыть спину.

Приказ есть приказ.

Я с диким рёвом двигателя даю задний ход, сбивая с ног тех, кто стоит сзади. Потом бросаю машину вперёд, прямо на толпу. Люди разбегаются, падают. Кто-то бьётся о капот. Я не останавливаюсь. Я прорываюсь. Стекло покрыто паутиной трещин и тёмными брызгами. Я не смотрю по сторонам. Я смотрю только на дорогу. На дорогу к даче.

Мой последний груз – не в багажнике. Мой последний груз – это тишина, которая теперь навсегда поселилась у меня внутри. И чувство, что я только что, под рёв толпы и завывание сирен, похоронил там последние остатки того, кем был.