Читать книгу: «Голос. Первая часть»

ПРОТОКОЛ. ГЛАВА ПЕРВАЯ

Анна Михайловна вошла в кабину за пять минут до начала. Ровно, как всегда. Ее личный протокол начинался задолго до того, как секретарь суда откроет официальный протокол.

Воздух в кабине пах пылью, прибитой химическим освежителем, и холодом работающий на износ электроники. Герметичный аквариум.. Три стула, три пары наушников, три микрофона. Консоль с кучей непонятных кнопок, которыми управлял техник за стеклом, но основное – свой микрофон, свой регулятор громкости и стакан воды без газа. Всё было предсказуемо. Предсказуемость была броней.

Она аккуратно подвесила пиджак на спинку стула, поправила строгую белую блузку. Ничего яркого. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Идеальный переводчик – призрак. Его не замечают, замечают только сбой.

Анна надела наушники. Матовые черные амбушюры мягко прижались к ушам, отрезав внешний мир. В них было тихо – ровный, густой фон тишины, который скоро заполнится словами. Она проверила микрофон, прошептав стандартную фразу на русском: «Тест, раз, два, три». В наушниках у контролера ее голос должен был прозвучать четко, без хрипов. Ей кивнули, всё в порядке.

Через звуконепроницаемое стекло кабины зал суда казался немой пантомимой. Медленно заполнились ряды для публики: пара журналистов с каменными лицами; несколько человек, чьи глаза были пусты от горя или горячо от ненависти – родственники. Анна избегала встречаться с ними взглядом. Она смотрела на пустую скамью подсудимых; на стол обвинения, уставленный папками; на возвышение, где скоро появится судьи. Архитектура власти и вины. Она была ее частью; мельчайшим, но незаменимым винтиком.

Сегодня было первое заседание по делу №447. Прокуратура против Ярослава Ковача. Анна пролистала предварительные материалы неделю назад. Обвинения в преступлениях против человечности. Убийства, пытки, депортации населения во время конфликта в Прикарпатье. Сухие юридические формулировки, за которыми стояли горы тел, сожженые дома, сломанные судьбы. Она прочла их, сделала пометки по терминологии, закрыла папку и пошла заваривать чай. Так и надо было делать. Видеть текст, а не картины. Слова, а не жертв.

В зале наступила тишина. Вошли судьи – две женщины и мужчина, в темно-бордовых мантиях. Их лица были отполированы беспристрастностью до блеска. «Все встать. Суд идет».

Потом ввели его.

Ярослав Ковач. Пятьдесят с небольшим, седина аккуратно пробивалась на висках. Одет в тесный, немного мешковатый пиджак и брюки, купленные, вероятно, адвокатом. Он шел не быстро, но и не медленно. Его шаг был… обычным. Таким, каким идут в кабинет к стоматологу – с легкой неохотой, но без драмы. Он сел, поправил манжеты. Поднял глаза и обвёл взглядом зал. Его взгляд был не вызовом, а скорее оценкой, холодной, почти научной. Он скользнул по стеклу кабины переводчиков, но не задержался. Призраков не замечают.

Сердце Анны билось ровно. Пульс – 68. Она отслеживала такие вещи – контроль.

Председательствующая судья, миссис Элмс, заговорила по-английски, низким, грудным голосом, отточенным годами в судах.

«Международный трибунал номер семь настоящим объявляет открытым слушание по делу Прокуратура против Ярослава Ковача. Подсудимый, вам зачитываются обвинения…»

Вот он, момент. Анна вздохнула, и в ту же секунду, когда судья сделала паузу, её голос, спокойный, чуть низковатый, абсолютно лишённый индивидуальности, прозвучал у русскоязычных участников процесса, включая самого Ковача.

«Международный трибунал номер семь настоящим объявляет…»

Она работала. Её сознание разделилось, как это было тысячи раз. Одна часть ловила английскую речь, мгновенно расщепляла её на смыслы, отбрасывая оболочку акцента, интонации, лишних частиц. Другая часть – ретранслятор – тут же собирала эти смыслы в идеально грамотные, четкие русские предложения. Она не думала. Она была живым проводом. Светодиод на пульте перед ней горел зеленым – идет трансляция. Она была включена.

Читали обвинения. Длинный, монотонный список ужасов. …умышленное убийство… пытки… незаконные депортации… использование гражданских лиц в качестве живого щита…

Голос Анны звучал так, будто она диктовала инструкцию к стиральной машине. …умышленное убийство… пытки… незаконные депортации… Никакой дрожжи. Никакого вопроса в конце фразы. Твердо; ясно, профессионально.

Ковач слушал, слегка наклонив голову, как будто ловил незнакомую мелодию. Раз-два он что-то помечал в блокноте. Его адвокат, полный мужчина с нервными движениями, шептался с помощником. Аня не переводила шепот – это не протокольно.

Потом слово дали обвинителю. Он встал, молодой, амбициозный, с идеальным пробором. Его речь была выстроена как удар тарана. Он начал не с фактов, а с философии.