Читать книгу: «Рассказы»

Вступление

Эти рассказы – не художественный вымысел, а отражение реальной жизни.

Люди, события, диалоги – всё это было, слышалось, наблюдалось.

Я попытался сохранить живую интонацию времени и характеров.

Если вы улыбнётесь, вспомните своё – значит, рассказ удался.

Зам инициатор

Высшее начальство на заводе бывало разным. Рабочие подмечали это с наблюдательностью. Генеральные директора и их первые замы колесили на служебных автомобилях. Заместитель же обычного ранга ходил с одного совещания на другое, то в городской администрации, то в партийных комитетах. Суть его должности сводилась к бесконечным заседаниям, редко приводившим к переменам.

Запомнился мне один заместитель—Петр Акимович Шкаф. Человек скромный, незаметный, но сообразительный. Он понимал: если хочешь работать эффективнее, создавай условия сам. И однажды, перед важным совещанием, он поднял трубку и без лишних эмоций произнес:

Тоня, найди Женю. Пусть заводит машину.

Женя управлял ассенизационной бочкой на базе ГАЗ-51—той самой, что очищала выгребные ямы общих туалетов во дворах устаревшего жилья для рабочих.

Идея оказалась удачной. Шкаф приезжал вовремя, пусть и на специфическом транспорте. В райком партии он явился с небольшим опозданием. Через открытое окно первого секретаря было видно, как ассенизационная бочка маневрировала на парковке.

Шкаф занял место, надеясь остаться незамеченным. После заседания партийный руководитель пригласил его к себе.

– Это недопустимо! – раздавался выговор. – Должность обязывает соблюдать границы.

Шкаф выслушал стоя, не спорил—лишь кивнул, выразил понимание и ушел без лишних слов.

На заводском дворе перемены в его настроении заметили сразу. Сегодня он курил больше обычного. Поздоровавшись, как всегда, бросил окурок и закурил новую папиросу. Две затяжки—и он ушел в свой кабинет. До чего же нелегко живется начальству.

Запах маслины

Есть уроки, которые не входят в школьную программу, но передаются от родителей – через походы, костры, запах свежего дерева. Эта история – о человеке, который учит не только предмет, но и отношение к жизни. И о том, насколько важны такие учителя – особенно сейчас.

Я люблю своих соседей и радуюсь, что оказался среди таких израильтян. Натана я встречаю на прогулках почти каждое утро. Щуплый, невысокого роста непоседа, он обычно бежит трусцой рядом со своей воспитанной овчаркой. Я думал, что знаю о нём всё: он преподаёт в школе, женат на обаятельной Ноаме, они растят троих мальчишек. Старший недавно ушёл в армию – а ведь, кажется, ещё вчера я был на празднике его бар-мицвы.

За него я не волнуюсь. Такие ребята умеют преодолевать трудности. Их учат этому с малых лет. Помню, самому младшему, Авишаю, было года три, когда мы – с десяток соседей и столько же детей – отправились пешком на экскурсию в пустыню, что прилегает к нашему городу. Наступила ночь. Редкие факелы освещали утрамбованную тропу, по которой когда-то передвигались караваны наших предков. Мы остановились у высохшего колодца той эпохи – сделали небольшой привал.

Позже, на стоянке под открытым небом, развели костёр. До чего же вкусной оказалась запечённая на его углях картошка! Организаторы – среди них и Натан – заранее привезли туда дрова и продукты. Туризм – его любимое хобби. Об этом говорили его глаза: в тусклом лунном свете они сияли, как у человека, который точно знает, зачем он здесь. Интерес к путешествиям и к истории родных мест он с упорством передаёт своим детям.

В ранние утренние часы летних каникул они – в касках и наколенниках – сопровождали папу на велосипедах, как гусята. Он знал: сила и выносливость сами по себе не появляются. Их надо прививать вместе с любовью к животным, к растениям, ко всему живому.

А сегодня утром я увидел Натана на тротуаре – у кучи недавно обрезанных веток. Он распиливал их ручной пилой. Я остановился:

– Заготовки для костра? Снова хочешь печь картошку?

Натан выпрямился, подошёл, пожал руку:

– В этот раз цель другая. Кто-то выбросил нестарое дерево маслины. Я делю его на удобные для обработки части.

Он показал десяток аккуратно сложенных поленьев длиной от двадцати до сорока сантиметров. Одно из них он взял в руки и протянул мне:

– Понюхай. Чувствуешь запах маслин?

Он поднёс к моим ноздрям свежий срез. Древесина действительно пахла. Тонкий, терпкий аромат. Натан не скрывал восхищения: он давно полюбил работу с таким деревом – оно идеально подходит для поделок. Рассказывая, он вдруг пригласил меня к себе домой – показать готовые изделия.

Я увидел тарелочки, шахматные фигуры, шкатулки, декоративные ложки. Всё – его рук дело. Этому мастерству он обучал своих учеников в школе. А ещё он учил их любить жизнь и всё хорошее, из чего она состоит.

Если бы такие же уроки получали дети по обе стороны границ – учились бы уважать труд, заботиться о живом, чувствовать вкус простых радостей, – возможно, и мир вокруг стал бы намного тише и приветливее.

Мы, шофёры

Верность профессии часто путают с упрямством, но время расставляет всё по местам. Этот рассказ – не о победе, а о выдержке. О дороге, которая оказывается длиннее, чем казалось в начале, и о том, как сквозь трудности вырастают семья, уважение и тишина в доме.

К израильтянам моего круга я отношусь с уважением – в том числе за то, что здесь не принято гнушаться любой работы. Разозлить кого-то нелегко: у нас никто не голодает. На нашей улочке с одно- и двухэтажными домиками живут семьи из разных уголков бывшего Союза. Мирное соседство, уважение, ни крика, ни громкой музыки.

В этой идиллии я начал сомневаться, когда здесь поселилась новая семья – Семён с женой и двумя детьми. Внимания на местные обычаи они не обратили. А сам Семён, худой, рослый, лет тридцати, сразу сказал:

– Работать на хозяев не пойду. Я водитель.

Он купил старенький микроавтобус, будто собранный из списанных деталей. С раннего утра до позднего вечера Семён возил людей по городу за небольшую плату. А по ночам сам чинил автобус – стучал, ругался. Мотор выл так, будто за окном садился вертолёт.

Соседи вздрагивали, удивлялись, но не злились: у Семёна маленькие дети. Жена по многу часов проводила в кухне небольшого ресторана. Жили бедно. Её скромной зарплаты едва хватало на выплату ссуды и мужнины долги за запчасти. А он упорно продолжал: гнал автобус, как в последний раз.

Семён боялся, что жена устанет от нужды и уйдёт к толстяку – хозяину ресторана. Тот не раз намекал, что не прочь приютить Далию с детьми. И хотя слова звучали в шутку, Семён принимал их всерьёз.

Чтобы не допустить беды, он часто менял разваливающиеся микроавтобусы. Но каждый следующий оказывался хуже предыдущего. Наконец дорожная полиция запретила ему выезжать на этих машинах. Только тогда он сдался – устроился на завод. Платили немного, но стабильно.

Шли годы. С долгами расплатились. Во дворе задымили шашлыки, послышался детский смех. Теперь детей стало четверо. Пришёл и душевный покой: вряд ли теперь кто-то позарится на многодетную женщину. Улица снова обрела тишину.

А однажды, в один из летних вечеров, к их дому подъехал новенький двадцатиместный автобус. Из него, держась за руки, вышли Семён и Далия. Нарядная, уверенная в себе пара – и в свои пятьдесят выглядели неплохо.

– Мы, шофёры, без дороги, как моряки без моря – жить не можем, – сказал мне Семён.

– Пусть резвится, я теперь спокойна, – улыбнулась Далия. – Долги закрыты, старший сын после армии учится в колледже.

А потом она добавила, что мужу понадобилось двадцать лет, чтобы по-настоящему понять: в свободном мире конкуренция – жёстче, чем казалось. Новый автобус не его – принадлежит успешному владельцу автосервиса. У него Семён теперь работает по найму, с хорошей зарплатой.

Так он вернулся к дороге. В бесшумной машине, с кондиционером, без ночных ремонтов. Он остался верен профессии, но уже без упрямства – с пониманием, что верность делу – это не про отказ от компромиссов, а про путь, который нужно пройти до конца.

Зеленая шляпа

В советские годы у мужчин в Украине была своя мода – носить фетровую шляпу. Надевали её с чем угодно: с плащом, курткой, а то и с футболкой. Всё это, вероятно, стало возможным благодаря массовому производству головных уборов – дешёвых, доступных, одинаковых. Когда-то, до революции, судя по иллюстрированным книгам, шляпы носили только именитые адвокаты да врачи – с тростью и в карете. Советская власть, уравнивая всех, будто бы разрешила: теперь можно. Шляпа – для народа.

Народ уровняла, но своих чиновников выделяла и она— зарплатой, одеждой в том числе. Были кожаные бушлаты, кепки, пыжиковые шапки, коверкотовые плащи – знаки особого положения. В конце 80-х Дмитрий Алексеевич Нечипоренко тоже достиг уровня пыжиковой шапки. К 55 годам он возглавлял инженерное подразделение при одном из киевских министерств – то, что сегодня назвали бы «айтишным». Дмитрий Алексеевич гордился этим – и не без основания. Жил он в трёхкомнатной квартире в центре города, в добротной сталинке, не в «хрущёвке» на отшибе. Особой гордостью была просторная кухня.

По вечерам кухня превращалась в кабинет. На цветастую клеёнку стола перекочёвывали из скоросшивателей горы листов. Они были исписаны цифрами, пояснениями под графиками и таблицами. Эти бумаги Дмитрий Алексеевич приносил из офиса в портфеле, а утром уносил обратно – уже с собственными расчётами и выводами. Работать в спальне было неудобно, комнаты занимали сыновья и супруга со своими тетрадками.

Работы становилось всё больше. Министерство расширяло штат, и теперь на кухне всё чаще собирались хозяина помощники. Иногда их было четверо, иногда пятеро – все за тем же столом. В периоды аврала им подавали ужин: два батона, борщ, котлеты – всё горячее, всё по-домашнему. Кухня напоминала солдатскую столовую, только управлял ею не старшина, а Татьяна Юрьевна Зубарева – супруга хозяина, завуч и учитель математики.

Татьяна Юрьевна управлялась без слов: чуть поднятая бровь, взгляд – и всё становилось на свои места. Так она общалась и в школе с учениками. Казалось, её никто не слышал, но слушались все. Борщ в полуведёрной кастрюле на плите казалось, тоже варился самостоятельно, но самом деле и он пребывал под ее все видевшем взглядом.

После ужина мужчины надевали фетровые шляпы. Все – серые, только оттенками различались. И лишь один – в зелёной. Его звали Гошей. Возрастом он не отличался от остальных, но в их ряды не вливался. Слегка прихрамывал. Был профессором психологии, преподавал в университете. С мужчинами перебрасывался словом-двумя. Зато с Татьяной Юрьевной они разговаривали часами. Педагогам, наверно, было о чём.

Но Гошу и Татьяну связывало не только родство профессий. Они знали друг друга с юности, жили в одном дворе. Таня бегала в школу или в танцевальную студию – в ситцевом платьице с белыми горошками. А Гоша ловко гонял мяч, раскачивался на турнике, забирался на деревья, лишь бы попасться ей на глаза. Однажды упал – повредил колено. Более двадцати операций – и навсегда осталась хромота. Таня жалела его и одновременно ощущала, что в этом мальчике – особое чувство, чистое и самоотверженное.

Когда отца Татьяны переводили по работе в Житомир, вещи их семьи занимали едва ли не полвагона – баулы, чемоданы. Но вдруг и среди них появилась знакомая улыбающаяся физиономия – Гоша. Думали, что приехал на вокзал проводить, а он поехал с ними. Потом помог расставить мебель, устроиться. Приезжал к Тане по выходным – даже когда в её жизни появился другой.

В десятом классе рядом с ней за партой оказался отличник Дима. Решал задачи за неё и за подругу, чинил авторучки, говорил: «Теперь твои пальчики останутся чистыми». Его забота оказалась крепче подростковой романтики. Они вместе поступили в институт, поженились, родили детей. Дима быстро продвигался по службе – стал Дмитрием Алексеевичем. Татьяна – уважаемым учителем.

А Гоша… остался другом семьи. Приходил с визитом – в зелёной шляпе, с улыбкой, иногда с пирогами. Уже не писал стихов, хотя раньше – писал. Когда Татьяну положили в больницу после тяжёлых родов, и даже родные могли приезжать только по выходным, он появлялся каждый день. Привозил вареники в банке, завернутой в полотенце. Передавал через окно – палата была на первом этаже. Мальчишки в коридоре кричали хором: «Опять зелёная шляпа!»

А он стоял и ждал. Иногда рассказывал о новых увлечениях – чтобы развеселить. Тогда же он приносил Тане листочки с четверостишиями из юности. Она помнила два:

В шестнадцать влюбился до боли в печёнке,

И думал: как только остепенюсь —

На Тане, загадочной яркой девчонке,

На удивление маме – женюсь.

В этом платьице из ситца

Мне Татьяна ночью снится.

До чего же классно в нём

Таня видится мне днём!

Потом жизнь шла своим чередом. Дмитрий Алексеевич добился многого – стал руководителем в Киеве, получил квартиру. Татьяна воспитывала сыновей, получала грамоты и признание. А Гоша… женился, потом развёлся. В третьем браке родились дочери. Он заботился о них, как мог. А потом пришли 90-е годы. Советская империя рухнула. Заводы встали. Страна изменилась.

Без работы тогда оказались миллионы рабочих и служащих. В Украине, теперь государстве нового формата, не нашлось элементарной занятости и годами преуспевавшему Дмитрию Алексеевичу с его друзьями. Им больше всего не повезло неперспективным возрастом: до выхода на пенсию оставалось от трех до пяти лет. В таких кругах было не принято резко менять профессию и статус. Поэтому друзья Дмитрия Алексеевича, и он сам, увидели в себе оскорбленных и униженных граждан.

По старой привычке они продолжали собираться в квартире вчерашнего начальника. Теперь дни, недели и месяцы бежали за играми в преферанс и шахматы. Заодно, все ругали новую власть и диктовавших ей свою волю олигархов. Деньги теряли покупательную способность. Для самоуспокоения обедневшие пенсионеры с трудом собирали десяток, другой гривен на бутылку самогона. Закусывать вообще приходилось рукавом.

Татьяна Юрьевна в числе первых оправилась от болезненных ударов новой реальности. Она поняла, что выход надо искать в торговом бизнесе. Не исключаю и того, что первым к этому пришел ее старший сын. Успешному выпускнику университета пришлось начинать чуть ли не с губной помады. Наездившись по миру, в поисках удачных сделок, он оказался в списке влиятельных олигархов. За совмещение в офисе сына должностей бухгалтера и советника, теперь Татьяне Юрьевной выдавали в конверте денежное пособие в гривнах и долларах.

Разумеется, она стала лучше одеваться, «чтобы солидней выглядеть в новых деловых кругах». Дмитрий Алексеевич относился к этому по-своему. Он отыскал бедствовавшую родню по отцовской линии в селе, которое находилось в часе езды электричкой. Туда он теперь отправлялся один-два раза в неделю, загрузив продуктами сумку на колесах – «кравчучку». Ничего плохого в том бы не было, если бы домой Дмитрий Алексеевич не возвращался «под капитальной мухой».

Татьяна Юрьевна всеми силами старалась оградить мужа от алкоголя. Его врачи ведь видели в том смертельную отраву. Дмитрий Алексеевич проявлял недовольство. В запретах жены ему виделось что-то другое. Отвоевать право на выбранной им территории он пытался запомнившейся жене фразой «Тебе меня не понять с той поры, как ты стала носить горностаевую шубку. А известно ли тебе, что на деньги, вырученные от продажи только одного ее рукава, можно двое суток кормить все село, в котором живут мои родственники?».

Опасения Татьяны Юрьевной оказались ненапрасными. Управлять собой по части водки Дмитрий Алексеевич уже не мог. Сердце его не выдержало. Татьяна Юрьевна осталась одна в квартире, потому что ее сыновья уже давно проживали в своих семьях. Они приезжали к маме в основном по праздникам. Татьяна Юрьевна сходила с ума от одиночества.

Так бы могло и случиться, если бы на протяжении и этих лет с ней по-прежнему не находился на связи Гоша. Он ей звонил по телефону и изредка навещал, в неизменной зеленой шляпе, все заметней припадая на больную ногу. Однажды у Татьяны Юрьевны появилось опасение, что запил и Гоша. Тогда он впервые попросил у нее взаймы три сотни долларов, а в Украине это были немалые деньги.

Татьяна Юрьевна успокоилась, когда узнала, что деньги предназначались для оплаты частных педагогов, которые должны были подготовить старшую дочь Гоши к вступительным экзаменам в вуз. Гоша приходил за долларами и при поступлении младшей дочери. А Татьяна Юрьевна уже и не рассчитывала на возвращение денег. Откуда им было взяться у пенсионера. И все же Гоша предстал перед Татьяной Юрьевной с немалой пачкой. Из его разъяснения следовало, что это итог благополучного трудоустройства дочерей.

– Мог вернуть и меньше, потому что я не записывала, сколько давала, – вырвалось у Татьяны Юрьевной.

– Но, записывал я, – ответил Гоша и предъявил блокнот с пометками.

Гоша пережил Дмитрия Алексеевича на 11 лет. На четвертом из них он остался вдовцом. В ту пору возросло внимание, которое он оказывал Татьяне Юрьевной. Он приезжал к ней чаще, все в той же зеленой шляпе. Однажды Гоша предложил Татьяне Юрьевной выйти за него замуж. Решительный отказ его не обидел. Только из-за резкого обострения болей в колене они перешли на общение по телефону. Давно уже не блистало и здоровье Татьяны Юрьевны. К финишу приближалась и ее жизнь. В итоге она состояла из многих лет и дней. Гоше Татьяна Юрьевна была признательна за то, что он ей облегчал самые сложные из них.

Тайна Урюпинска

Эту историю мой приятель рассказывал мне на протяжении нескольких вечеров. В итоге мы пришли к выводу, что ее огласка могла бы посодействовать мужчинам. В начале двухтысячных им пришлось развернуть упорную борьбу за свое равноправие с женщинами. Тогда феминистские центры стран западного мира и США, в частности, с легкостью превращали в серийного насильника едва ли не любого неугодного им мужчину.

Страдали, главным образом, богатые представители сильного пола. Для этого было достаточно жалобы на явление даже двадцатилетней давности. С этой точки зрения то, что услышал, я уже не мог не описать. Руководствуясь соображениями этики, я изменил имена персонажей, занимаемые должности и места их проживания. Урюпинском я назвал город, численность населения которого превышала миллион.

Итак, Игорь Богомолов главный персонаж пострадавшей стороны. За его порядочность рассказчик был готов поручиться. Он хорошо его знал, потому что он обучался в одном классе с его сыном. Они и в институтах одновременно обучались, только разным профессиям. Далее их жизненные пути и расходились, и пересекались.

Богомолову к началу разворачивания драмы исполнилось 42 года. Его рост был чуть выше среднего, и он отличался спортивным телосложением. Шапка волос цвета соломы созревшей пшеницы. Голубые глаза. Белозубая улыбка. Он выглядел лет на пять моложе своих лет. Многие путали его с популярными актерами. Но этим Игорь не гордился по известным для тех лет соображениям.

Тогда немало известных актеров не только Урюпинска страдали от безработицы. Игоря же вполне устраивало его служебное положение. Мог ли он даже подумать о том, что кто-то завидует подобным ему людям. А завистников было немало, включая Лену, которая тогда и не знала о его существовании. Выпускница высшего учебного заведения только открывала счет третьему десятку лет своей жизни.

Злило ее больше всего то, что ее диплом товароведа не впечатлял ни одного работодателя. Так вот, Лену следует запомнить в качестве главного персонажа с обвиняемой моим приятелем стороны. Броской красотой девушка не отличалась. Но, стройная фигурка и личико идеальной формы конечно не вызывали отвращения. Ну, а дальше обо всем по порядку.

Так и Игорь Богомолов тоже не сразу добился впечатлявших результатов. Выпало и на его долю немало проблем лихих 90-х. Перед распадом Советского Союза его, выпускника строительного института, направили на работу в авторитетную проектную организацию. Там он быстро зарекомендовал себя оригинальным архитектором. Но без работы остался и он. Друзьям его покойного отца удалось втиснуть Игоря в аппарат уже рассыпавшегося областного комитета комсомола. Этого было достаточно для знакомства с важной властной верхушкой.

В ней раньше других унюхали приближение полного развала Советской империи. Тому предшествовало нараставшее кооперативное движение с массовым бегством за большей зарплатой ведущих специалистов заводов и фабрик. Самые крупные предприятия тогда закрывали по этой причине. Миллионы людей оказались без работы и собственных сбережений. Чтобы выжить, одна их часть промышляла в кооперативах, а вторая в челночных поездках за границей.

К челночникам подключился и Игорь Богомолов, правда, с несколько иным подходом. За кордоном он скупал большими партиями дешевую помаду, зубную пасту, носки и лифчики. Дома у него забирали товар перекупщики, а он отравлялся в следующий рейс. К началу 1993 года его список состоял из автомобилей и компьютеров. Товарооборот уже исчислялся сотнями тысяч долларов. Тогда Игоря и встретил один из бывших замов секретарей обкома. Теперь он занимался обустройством города в новых условиях.

К концу разговора Богомолов уже знал об основных проблемах и том, что их разрешением занималось обновленное руководство. В нем сохранялся старый костяк. Обновленные частные предприниматели появились в сферах культуры, производства, торговли и спорта. В числе тех, кто медлил, оказались строители. Богомолову предложили впрячься в скрипучую телегу. Вот где оказался уместным миллион долларов на его банковском счету.

Он обладал двумя другими важными преимуществами. Он обладал неким опытом проектировщика и принадлежал к старой элите, потому что работал в обкоме комсомола. Вот почему он начал с того, что

возглавил проектную организацию. Сначала она занялась разработкой проектно-сметной документации по обустройству современных офисов для руководителей городских служб и хозяев частных компаний. Вскоре здесь приступили к проектированию и возведению объектов в жилых поселках для элитных семей.

Таких поселков было всего три. Они находились на расстоянии 18–22 км от Урюпинска. Под них были отведены экологически чистые зоны на берегах рек, у границ с заповедниками. Благоустроенные по западным стандартам поселки состояли из трех-четырех улиц. Их застраивали добротными двухэтажными вилами с немалыми приусадебными участками. Внешне схожих между собой зданий там не было.

Высококачественные дверные и оконные блоки из алюминия, пластика и особого дерева, как и особые отделочные материалы, сюда привозили, главным образом, из Финляндии. Деловые связи с ее крупнейшими строительными компаниями в Урюпинске зародились еще в советские времена. Они существенно расширились теперь, в годы снятия ограничений политического и экономического характера.

В окружении Богомолова появилось немало финских предпринимателей. Взаимное доверие укреплялось, расширялись объемы совместной работы. На том этапе строительная компания Богомолова расширилась до неузнаваемости. Заодно с финскими строителями, она приступила к застройке окраин Урюпинска. Росли и сбережения Богомолова на банковских счетах.

С деньгами надо было что-то делать. По совету хорошего приятеля он их вложил в приватизацию завода по производству масляных насосов. Понадобились и здесь давние служебные связи. Завод находился в одном из районных центров. Его помещения были закрыты уже около двух лет. Они состояли из трехэтажного корпуса для администрации и двух железобетонных одноэтажных производственных корпусов.

Не меньшей ценностью являлась немаленькая территория. Без людей его оборудование превращалось в груды ржавеющего металла. Его Игорь и сдал в металлолом за бесценок. Около года спустя здания выхватили в наем торговые предприниматели. Выручаемые и здесь деньги пополняли капитал расширяемой строительной компании Богомолова.

На этом этапе уже велась активная застройка высотными многоквартирными домами обветшавшего центра Урюпинска. В деловой суматохе Игорь умудрился жениться и развестись с одной из сотрудниц. Скорее всего, потому что делом они продолжали заниматься и в домашних условиях. Дети в том браке не появились. С бывшей женой он не враждовал. Напротив, он создал для нее прекрасные условия для проживания и труда.

Деловая жилка Игоря продолжала пульсировать. В статусе крупного бизнесмена он не мог не выкупить виллу в одном из поселков для зажиточных горожан. Свои доходы он продолжал вкладывать в недвижимость. Теперь это были большие дома в центральной части города. Сдача в наем под офисы первых этажей тоже была очень выгодной.

Повседневная занятость на непростой работе, когда ты уже разменял пятый десяток, вызывала желание побыть какое-то время наедине с самим собой после окончания работы. И тогда он задумывался, кому копить-то. Находился и ответ. В его положении все ведь можно оставить людям. Возникали и другие подобные вопросы, в которых ему виделось прощание с молодостью.

Новый толчок жизненной активности в нем снова разбудили друзья. Тогда он уже был управляющим комбинатом. На мальчишнике в ресторане по случаю его дня рождения собрались в основном помощники и несколько руководителей, которые представляли лицо городского бизнеса. Они и предложили Богомолову новый путь карьерного роста.

Он заключался в выдвижении его кандидатуры в меры города на приближавшихся выборах! Это они уже обсудили и одобрили в соответствующих кругах. Мнение одно: накопленный Богомоловым опыт следует использовать для блага всех горожан. Тогда Игорь и вспомнил, что его отец предсказывал подобную карьеру, когда проталкивал его в городской аппарат комсомола.

Сомнение вызывало лишь маленькое пятнышко в личном досье сына. В родословной его мамы имел место еврейский след. Чтобы замаскировать его, Игорь даже пошел в церковь для свершения обряда крещения. Заодно, он и фамилию Неверов поменял на Богомолов, по совету священника. Игорь не был верующим, поэтому и новый выбор воспринял без потрясения.

На начальном этапе перестройка сделала заметный шаг в сторону демократизации общества. Она нанесла серьезный удар и по антисемитизму на государственном уровне. Скорее всего, и по этой причине новые планы Игоря претворялись в жизнь без особых потуг. Во всяком случае, 2000-й год Богомолов встречал в роли уверенного в себе мэра города. На этой волне он не переживал и тогда, когда разворачивалась подготовка к его переизбранию на второй срок.

Первая каденция прибавила и солидности его внешнему виду. Он медленнее не только двигался, но и разговаривал, чтобы не обронить необдуманную фразу. Так, а могут ли себя вести иначе люди, рядом с которыми на протяжении рабочего дня постоянно находится охранник или шофер? Они ведь даже двери открывали босу при выходе из мэрии и при входе в автомобиль.

А вот Лена к 2000 году еще только получила диплом бакалавра по торговому делу в университете. Она тоже делала ставку на свои хорошие способности. А еще в ее ушах звучали назидания мамы о том, что без высшего образования в этой жизни не добиться чего-то солидного. Сейчас, когда Лена вспоминала слова мамы, она злилась, потому что после долгих поисков ей пришлось смириться с небольшой зарплатой продавца одежды в крупном торговом центре.

Сначала она не собиралась опускать руки, потому что закончила столичный вуз, да и оценки были выше большинства ее подружек. Надежды на назначение старшим товароведом, или заведующей отделом рухнули к концу второго года работы, потому что хозяин торгового центра назначил товароведом родственницу без диплома.

Полное разочарование наступило оттого, что здесь все схвачено на многие годы вперед. А ведь Лена так мечтала проживать в роскошной вилле с черным Мерседесом и проводить отпуска на лучших международных курортах Пальмы-де-Майорки или Гавайи. Так одной из ее подруг по комнате в общежитии университета удалось осуществить заветную мечту еще на последнем курсе.

Лена об этом вспомнила, когда однажды после работы села перед зеркалом хозяйки съемной квартиры. Прежде всего, ее вывод сводился к тому, что внешне она ничем не уступала соученице. На следующий день Лена отправилась к стилисту. Такого результата она не ожидала. За него было не жалко выложить почти половину зарплаты.

На такси Лена доехала до центрального клуба фитнеса. В киоске у ворот она купила входной билет и глянцевый журнал. В душный июльский вечер пересохло горло, но бутылочку воды Лена не купила, потому что в кошельке оставались считанные рубли. Прогуливаясь по аллее небольшой парковой зоны, она делала все, что запомнила из рассказов подружки студентки.

Летние площадки для игр в волейбол, городки и теннис, справа и слева от спортивно-оздоровительного комплекса ярко освещали прожекторы. Там тренировались мужчины и женщины в дорогой спортивной одежде. Лена понимала, что бедняков не могло быть в таком месте. Чтобы лучше рассмотреть происходившее, она присела на скамью, неподалеку от девушки-сверстницы. Та тоже рассматривала такой же журнал.

– Чудо-юдо, – тут же услышала Лена, – страницу журнала хотя бы переверни и пересядь на следующую скамью, или забыла элементарные здешние правила?

Новенькой в таких делах Лене, конечно, хотелось совсем другого отношения к себе. Разумеется, она не ответила грубиянке, но расстроилась настолько, что по ее щеке скатилась слеза разочарования. Девушка на скамье оказалась более человечной, чем Лене показалось. Она разъяснила ей здешние правила охоты на папиков. Так называли уже немолодых мужчин, которых им хотелось привлечь своей готовой на многое свежестью молодости.

И не важно, что в большинстве случаев они были с лысинами и немаленькими животами. Главное, чтобы их карманы отвисали от толстых кошельков с деньгами. От столь откровенного инструктажа Лене стало не по себе. Она понимала, что не являлась принцессой, которая явилась на танцевальный бал изысканных юнкеров, но и не думала, что это дело поставлено здесь на конвейер.

Кроме того, Лена вдруг обнаружила, что потеряла кошелек с остававшимися там деньгами. Это означало, что она не сумеет вернуться домой на такси. Разумеется, больше всего ее волновало отсутствие папика, на подготовку к встрече с которым она фактически потратила все деньги. Огорчение нарастало. По ее щеке снова скатилась горячая слеза.

– Ты должна быть готова к тому, что здесь клюет не каждый вечер – как на рыбалке, – сказала коллега.

Она спрятала свой журнал в роскошную сумку, поднялась со скамьи и направилась в сторону выхода. По щекам Лены слезы покатились градом. Она едва успевала промокать их надушенным дорогими духами платочком. Спустя несколько минут, и она направилась к выходу. На автобусной остановке стрелки часов на столбе показывали, что до девяти вечера оставалось менее 10 минут. Лена расстроилась еще сильней.

Удастся ли ей убедить водителя автобуса, что потеряла кошелек? А если нет, то, что она будет делать посреди ночи на глухой окраине города? Здесь и сейчас не было живой души? Прикидывала она и время, за которое пешим ходом доберется до больших огней города. В те минуты и поднялся электрический шлагбаум у ворот фитнес клуба. Из-за них медленно выезжал на проезжую часть черный «Мерседес».

На считанные секунды загорелся его дальний свет. Яркие лучи еще больше расстроили находившуюся в состоянии отчаяния Лену. А машина поравнялась с ней и притормозила. За рулем Лена увидела слегка улыбавшегося Игоря. На нем ладно сидел мышиного цвета спортивный костюм фирмы «Адидас». Он приоткрыл правое окошко и спросил:

– Вам, в какое направление?

Это было привычное время возвращения домой мэра города. Лена растерялась и назвала номер автобуса, которым она пользовалась, добираясь на работу. Игорю это ни о чем не говорило. Он давно не пользовался общественным транспортом. А тем временем Лена пришла в себя и назвала микрорайон и улицу, на которой проживала. Из центра города она добиралась на работу минут за 20.

С направлением Игоря это не совпадало, но он, все равно, предложил девушке сесть в машину. В другой день он бы так не поступил, но сегодня у него было отличное настроение. В знак этого Игорю просто захотелось сделать что-нибудь хорошее другому человеку. Случайно на автобусной остановке таким человеком оказалась Лена.

Так, по окончании часовой тренировки на теннисном корте и оздоровительного массажа, состоялось знакомство 42-летнего Богомолова с 22-летней Леной. Тогда еще не был запущен на нынешние обороты маховик сексуальных скандалов, которые в одно мгновенье безжалостно разрушают и уродуют жизнь мужчин. А тем временем, Лена полностью пришла в себя и вспомнила слова о неудачном клеве ушедшей перед ней коллеги.

Теперь она уже думала, что судьба все же решила пожалеть ее за муки, которые она пережила в этот вечер. Собрав в кулак всю силу воли, Лена тут же изобразила на своем лице ослепительную белозубую улыбку – результат ее долгих тренировок у зеркала. Она повторяла ее несколько раз, пока не поняла, что симпатяга за рулем «Мерседеса» даже не смотрит в ее сторону.

В то самое время Игорь снова погрузился в свои размышления. Сейчас он раскладывал по полкам памяти сегодняшнее судебное разбирательство, которое завершилось в его пользу. Разговор о петиции немаленькой группы городских активистов, которую возглавлял один из адвокатов. Ему удалось собрать подписи нескольких сотен горожан под требованием удержать миллионы рублей от строительной компании, которую раньше возглавлял Богомолов.

В начале 90-х мэрия за бесценок продала строителям квадратные километры очень дорогой земли в центре города. Сегодня она застроена не сотней ли многоэтажных домов. Они-то и принесли строителям многомиллионные прибыли. Тяжба о возвращении в скудный городской бюджет большой части прибылей продолжалась долго.

Адвокатам Игоря не сразу удалось доказать, что кажущаяся дешевизна земли не учитывает не только благоустройство десятков улиц города. На них, заодно с многоэтажными жилыми домами, построили культурные и торговые комплексы, новые школы, детские сады, игровые площадки и скверы. Огромных денег потребовало отселение ветхих построек. Не было для этого у города потребных денег в бюджете. То, что его расходы покрывали за счет прибылей строителей, удалось доказать документально.

Чтобы доказать не всегда очевидные факты, работникам правосудия потребовалось рассмотреть много материалов в архивах, не без участия дорогих встречных адвокатов. В ходе разбирательства Богомолов и близкие ему люди в очередной раз убедились, что так выражалась реакция противников решения Игоря включиться в предвыборную гонку на вторую каденцию. Из этого также следовало, что надо привыкать к оговорам тех, кто хотел бы вернуть себе насиженные когда-то места в городских службах.

Этим объяснялось хорошее настроение Богомолова в тот вечер. Им и было продиктовано желание сделать что-нибудь хорошее кому-то другому. С такими мыслями он и открывал Лене правую от него дверь. В те минуты он, конечно, не думал вникать в настроение совершенно незнакомой девушки. Найдя ее весьма симпатичной, но заплаканной, Богомолов отключился от собственных мыслей.

Он решил успокоить девушку, а для этого стал рассказывать ей, как с удовольствием посещает фитнес клуб на протяжении семи лет. По ходу рассказа он спросил, давно ли сюда приходит девушка. Лена, приняла Игоря за разговорчивого водителя большого начальника. Ему она откровенно рассказала о первом посещении этого места и неудачах в поиске достойного места работы.

Преследовавших ее в последнее время неприятностей скопилось много. Сегодня они ее буквально достали, и она должна была, поделиться тем, что накипело, с кем бы то ни было. Лена продолжала бы свою исповедь и дальше, но машина Богомолова уже застоялась у подъезда дома, в котором она снимала угол у одинокой хозяйки двухкомнатной квартирки.

Лена это поняла по вторичному движению руки Игоря, направленному к ручке ее двери. Она приоткрылась в следующее мгновение. Лене пришлось выйти, хотя ей этого так не хотелось. Внимание и сопереживание в глазах подобравшего ее мужчины показались ей настолько естественными. Богомолов, в свою очередь, с сочувствием глядел в след девушке, которая даже забыла его поблагодарить за услугу.

В нем, конечно, заговорило что-то мужское. Он обратил внимание на красивую фигуру и легкую походку девушки. У нее была короткая стрижка, которая отражала ее хороший вкус. А еще Игорю вспомнились сообразительные, похожие на черные маслины, глазки на вытянутом смуглом личике. Тогда же в его голове появилась оригинальная идея, и он окликнул необычную попутчицу, когда она уже поднялась на первую ступеньку крыльца:

– Девушка, вернитесь на минуту! Я хотел предложить вам мою визитку.

Игорь подал ее из открытого окошка и предложил позвонить ему дня через два на предмет предложения подходящего места работы.

А еще подумалось Игорю, что такая симпатяга могла бы усилить команду его избирательного штаба, прибавить ему привлекательности, по крайней мере. А в общем, Игорь продолжал расширять сегодняшнее желание, сделать что-то хорошее случайному человеку. Подобные ощущения приходили к нему не впервые, а сегодня он торопился реализовать его, как можно быстрее.

Лена позвонила на третий день утром. В этот раз она разговаривала сбивчиво и даже заикалась. Это являлось следствием того, что дома она просмотрела визитку и поняла, что два дня тому назад сидела рядом с мэром города, а не с его шофером.

– Извините, что так рано, но я привыкла к точности, – сказала Лена больше для того, чтобы убедиться, что в трубке прозвучит знакомый голос.

К счастью, тем же голосом ей предложили приехать сегодня к семи вечера в избирательный штаб, адрес которого она тут же записала.

– Спасибо, Игорь Юрьевич, – сказала Лена, кладя трубку; имя и отчество она прочитала в визитке.

Местом их второй встречи оказалась просторная комната при клубе одного из микрорайонов города. Там на длинном узком столе лежали газеты и журналы. Вокруг, на светлых деревянных стульях, сидели мужчины и женщины – человек 20 разного возраста. Игорь Юрьевич сидел в самом конце, за приставным канцелярским столиком, рядом с сейфом.

Когда появилась Лена, он встал, вышел ей навстречу и представил присутствовавшим людям. Возражений не было. После рассмотрения еще нескольких организационных вопросов участники совещания утвердили бюджет расходов на предстоявшее мероприятие. В заключение Лене, новоиспеченному секретарю избирательного участка, торжественно вручили ключи от комнаты и от сейфа.

В ходе разговора Игорь Юрьевич успел заглянуть в ее паспорт и красный диплом товароведа торговли. Уходя, он подчеркнул в личном разговоре, чтобы из этой комнаты не ушел обиженным ни один человек. Дома Лена еще долго приходила в себя от свалившейся радости. Это встречи с какими людьми ее ожидают. Важно и то, что на протяжении полугода ее ежемесячная зарплата будет в два раза больше той, что она получает, а позднее ей подберут что-нибудь более солидное, связанное с профессией.

Новое дело Лена освоила играючи. Не зря в глазах избирателей и агитаторов преобладала доброжелательная улыбка. А для поддержания в комнате идеального порядка Лена даже покупала за свои деньги освежители воздуха. На вечерние встречи с избирателями приходили симпатизировавшие Богомолову артисты, писатели и журналисты. Их хорошие отзывы о мэре можно было найти в газетах и журналах, которые лежали на столе.

Так действовало то, что Богомолов узрел в Елене с первого взгляда в своем «Мерседесе». А она к концу избирательной кампании знала почти все не только о нем, но и о его бывшей жене. Этого было достаточно, чтобы снова и снова убедиться, что счастливый случай свел ее не только со знаменитостью, но и с порядочнейшим человеком. Лена не сомневалась, что наращивать свою преданность интересам Богомолова ее обязывало даже только то, что он спас ее от унизительной зарплаты в магазине.

Наконец, она купила в рассрочку спортивную форму и годовой абонемент на посещение секции тенниса в фитнес клубе. С первой тренировки молодой тренер, красавец кавказских кровей, стал засыпать ее изысканными любезностями. Только Лена на них даже не реагировала. Куда более важными для нее были тренировки. Они уже трижды совпали с графиком Богомолова.

А в части предвыборной борьбы Лена проявила свои особые бойцовские качества во втором туре. Противостоявшим Богомолову сильным соперникам все же удалось добиться второго тура голосования. Зато еще более весомой оказалась заключительная победа. За нее Богомолов не только пожал, но и поцеловал руку Лены на виду у всех после объявления итогов. Спустя пару дней он позвонил в штаб, который уже сворачивал работу и пригласил Лену в свой кабинет!

Там он сообщил ей, что об обещанном трудоустройстве не забыл и предложил два места на выбор. Одно – в большом супермаркете города, а другое – на базе, которая снимает в аренду помещения принадлежавшего ему завода. Там и там это были неплохо оплачиваемые должности заместителя заведующего отделом. С премиальными новый заработок должен был превысить тот, что она получала в штабе, с перспективой роста.

В конце разговора Лена поняла, что эта встреча может оказаться для нее последней. Чтобы такое предотвратить, она решилась, возможно, и на бестактность:

– Игорь Юрьевич, – Лена произнесла голосом, который не узнавала, – вы сделали для меня что-то невероятное.

– Мелочи, – перебил ее Богомолов, – я уверен, что вы достойны большего и надеюсь, что докажите это на новой работе.

Притом мэр протянул Лене два листика бумаги с номерами телефонов и именами ответственных лиц в местах трудоустройства

– Спасибо, – прозвучал все тот же неузнаваемый голос, – но могу ли я, Игорь Юрьевич, пригласить вас на обед в ресторан, в знак искренней благодарности за все?

Наступила затянувшаяся пауза. На это время у Лены остановилось сердце. Затем оно заколотилось, не 200 ли ударами в минуту, когда Богомолов перевел на нее взгляд, в котором просияло что-то, напоминавшее едва заметную улыбку. Видно было, что растерялся и он.

– Лена, – произнес Богомолов, – вы решили взять на себя мою роль мужчины. Ведь и вы сделали для меня немало. Извините и спасибо, что подсказали. Поэтому приглашаю я.

О таком развороте Лена не могла и подумать. В ее душе заиграли солнечные зайчики, когда мэр связался по телефону с шофером. Ему он велел отвезти Лену домой. А ее спросил, достаточно ли ей времени, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок до 20–00. В это время он подъедет к подъезду ее дома.

Игорь прибыл на минуту раньше назначенного срока. Он был без водителя и охраны. Лена уже ожидала его на тротуаре. На ее длинных стройных ногах были туфли на высоких каблуках. Недорогие одежды скрашивала ладная девичья фигура. Слабый запах цветочных духов подчеркнул торжество момента.

Богомолов предложил отправиться в небольшой загородный ресторан под названием «15-й километр». Сама поездка по добротной асфальтной дороге в две полосы доставляла удовольствие. Ее окружали многолетние деревья. В мягком свете фар их листья светились золотом осени. В просторном дворе ресторана стояло десятка полтора дорогих машин.

Свой автомобиль Богомолов поставил на свободном месте. На него указал встретивший его работник. Он же проводил его и Лену в небольшую комнату с двумя столиками. Один из них был накрыт темно-бордовой скатертью. На ней сияли натертые до блеска бокалы, тарелки, мельхиоровые вилки и ножи. Голубой кувшин с фирменным напитком стоял в окружении нескольких бутылочек колы и минеральной воды.

Игорь и Лена с уселись на полумягкие стулья с чехлами из ткани цвета скатерти. В помещении было тепло, звучала приятная танцевальная музыка. Пока им готовили рыбные блюда, Богомолов рассказывал, что сегодня, провел первое заседание муниципального совета, где представил двух своих замов из партий, которые вошли в коалицию. Лена этого не понимала. Ее голова шла кругом от совершенно других мыслей.

На путях дальнейшего завоевания внимания необычного мужчины пока Лена утешала себя единственным совпадением желаний в предпочтении рыбной еды. В той, что им сегодня подавали небольшими порциями, присутствовала вяленная, жаренная, тушенная и фаршированная рыба. Гарниры состояли из свежих и отваренных овощей. Пару кусочков хлеба принесли только Лене, по ее просьбе. Богомолов обошелся несколькими ложками белоснежного риса.

Никогда ранее Лена не видела такого изобилия вкуснятины. Вопреки желанию съесть все без остатка, она откушивала от каждой порции по небольшому кусочку и отодвигала тарелку в сторону. Богомолов, наоборот, демонстрировал неплохой аппетит, хотя всей порции тоже не съедал, чтобы попробовать все, что подавали. Лена не смогла устоять только перед пирожными, которые им подали вместе с кофе по-американски.

Спиртного Богомолов не заказывал. Ему предстояло вести машину. А в своей должности он не мог себе позволить даже и мелкого нарушения. В знак солидарности Лена тоже отказалась даже от Шампанского. В умении Богомолова сдерживать себя от спиртного и не скупиться на чаевые официанту Лена обнаружила его дополнительные важные качества, что еще больше разжигало ее интерес.

Ее настроение то поднималось, то падало. Ну, какой же толк от всего хорошего, что подмечала, если в пути домой Богомолов снова продолжал разговоры о деле, а незадолго перед высадкой Лены у подъезда назвал ее по имени отчеству. Из-за этого она была готова лопнуть от горечи. Богомолов остановил машину на самом пике ее разочарований. Вдруг он перегнулся через ее коленки, открыл дверь и сказал:

– Ну что, Леночка, спасибо за вечер. Я надеюсь, что мою визитку с номером телефона ты еще не выбросила?

– Нет, а что? – вырвалось у Лены.

– Дал бы визитку другую, чтобы позвонила о результатах трудоустройства, да и для повторения совместного ужина, если соскучишься по компании.

По ступенькам лестничной клетки Лена летела, как на крыльях. В те минуты она даже забыла о потертостях на ногах из-за не разношенных новых туфель. Учащенные удары сердца оглушали ее и причиняли приятное легкое головокружение. Наконец, по ее щеке скатилась горячая слеза радости. Судя по всему, план действий оказался верным. Сейчас ей предстояло не упустить его дальнейшего развития.

С этими мыслями она улеглась в постель, но долго не могла уснуть. О, как бы ей сейчас пригодился человек, с которым можно было бы поделиться, да еще и получить разумный совет. Гадалкам и предсказательницам Лена не доверяла. Идея, снова довериться книге, пришла на ум под самое утро.

И все же на первом месте сейчас оставалось трудоустройство. С него начался следующий день в огромном городском магазине, соответственно записке Богомолова. Собеседование было коротким. Оно закончилось показом рабочего места Лены. Теперь это был солидный канцелярский стол, с календарем, папкой для бумаг и телефонным коммутатором. После этого ее повели по торговым залам и представили продавцам. Условия оплаты Лене назвали в конце. Общий заработок действительно соответствовал предсказаниям Богомолова.

Приступить к работе Лена могла с сегодняшнего дня, и она воспользовалась этим предложением. Новое дело понравилось и тем, что большая его часть была связана не с торговыми залами, а с оптовыми поставщиками товаров. Пока она знакомилась с работниками местных баз, а в будущем ей предстояли командировки в другие города. Не исключались заграничные поездки.

На работе Лена нашла ответ и на мучившие ее вопросы из области ее сердечных дел. На следующей недели, когда она разговаривала с продавцом подведомственного ей отдела мужской одежды, к ней подошла ярко одетая сверстница. Дождавшись окончания служебного разговора, она приблизилась вплотную к Лене и по-свойски коснулась ее плеча:

– Так клюнуло там? – спросила сверстница, подмигнув.

– Вы о чем? – спросила Лена, потому что была уверена, что ее с кем-то перепутали.

Сверстнице не оставалось ничего другого, кроме, как напомнить Лене об их встрече на скамье в фитнес клубе на поисках подходящего «папика». Сначала Лена хотела послать подальше навязчивую особу. Но в ту минуту она вспомнила, что так и не докопалась до истины в заумных теоретических выкладках в читальном зале. Девушки обменялись номерами телефонов. Спустя несколько дней Лена и обратилась за советом и не пожалела.

На основе их разговора Лена связалась с Богомоловым раньше, чем планировала. В канун субботы она сообщила ему, что у нее уже есть, о чем рассказать, а главное – она не в силах дождаться очередной встречи. Богомолов привез ее в тот же ресторан. Притом, на этот раз они заняли столик в общем зале. Намного скромнее выглядела и сервировка, хотя не было похоже на то, что из-за стола можно было уйти голодным.

Богомолов пояснил это рассекречиванием их встреч, а еще тем, что его организм склонен к быстрому набору веса. После этого приходится подолгу исходить потом на теннисной площадке. Так что и сегодня Лене было с Богомоловым хорошо и совсем не скучно. На этот раз он не только внимательно слушал о ее новом месте работы, но и задал несколько вопросов, которые касались ее детства и лет студенческой поры.

Но, черт возьми, в пути домой снова больше говорил Богомолов. Когда его машина остановилась у подъезда Лены, он снова перегнулся через ее коленки, чтобы открыть дверь «Мерседеса». Но в этот раз, когда он вернулся в изначальное положение, Лена отстегнула ремень, чуть привстала и поцеловала Богомолова в губы. На них еще оставался запах капучино. Пока он учащенно моргал, Лена выскочила из машины. Высокие каблуки ее туфель застучали по асфальту.

– Позвонишь? – услышала Лена голос Богомолова из приоткрытого окошка.

Она остановилась перед самыми ступеньками, повернулась лицом в его сторону и кивнула в знак согласия.

На этот раз Лена позвонила на четвертый день. Богомолов встретил ее у подъезда сразу после сокращенной тренировки на теннисном корте, и они поехали ужинать в солидный городской ресторан при новой гостинице «Интурист». Зал был почти пустым. Здесь играл маленький оркестр, и распевалась немолодая огненно-рыжая певица.

Видимо, многолюдно здесь становилось позднее. Тех часов они и дождались. Этим тоже подчеркивалась открытость их встреч. В тот раз он даже рассказал ей, что был женат. В свою очередь, Лена призналась, что уже слышала об этом. Богомолов поведал ей и о том, что больших угрызений совести не испытывает, потому что своим уходом не осложнил жизнь маленьким детям, которых у них не было, вопреки мечте о большой многодетной семье.

Повидав на своем веку немало хорошего и плохого, Богомолов лишь сейчас пришел к выводу, что семья это главное в жизни человека. Ему, в частности, опротивело возвращаться с работы в пустую квартиру. Вот почему теперь он больше всего завидовал тем мужчинам, которые торопились с работы в такой дом. С полноценной семьей Богомолов связывал и возможность дальнейшего карьерного роста.

Разговор затянулся. К его завершению Лена больно щипала бедро, чтобы не выкрикнуть от распиравшей ее радости. Ее план удался. Демонстрация неброской женственности с тактикой преимущественного молчания, наконец, открывали ей дверь в яркое будущее с экстравагантным мужчиной, который был старше ее всего на 19 лет.

Открывали, но пока еще не открыли. В сложившейся реальности она обретала все большую уверенность, что следовало скрывать и дальше. Эти мысли не покидали ее и в машине, когда они возвращались с ужина. Лена и сейчас не заметила, что они уже остановились у ее подъезда. Богомолов молчал. Ему было приятно наблюдать за задумчивым взглядом попутчицы.

– Стоим? – спросила Лена, оправившись от смущения, и снова крепко поцеловала Богомолова.

– Так это серьезно? – спросил он и чем-то напомнил ей мальчишку, а не солидного мужчину.

– Серьезней не может быть, – ответила Лена и отстегнула ремень безопасности.

В тот миг Богомолов перетащил Лену к себе на колени и обнял ее с такой силой что у нее затрещали ребра. Быстро опомнившись, он резко оттолкнул ее. Солидные люди себя так не ведут. Он вспомнил, что вчера еще сомневался. Сейчас он сделал глубокий вдох и сказал:

– Ну, вот что, если это действительно серьезно, то сейчас ты идешь собирать свои вещи. Заодно, объявишь хозяйке, что съезжаешь от нее на постоянное место жительства.

Притом Богомолов достал свой портмоне и извлек из него несколько крупных купюр.

– Заплатишь хозяйке за преждевременный разрыв договоренности. А я, если не решусь на все это сегодня, то завтра могу и передумать: большая разница в возрасте остановит.

– Тогда я действительно потороплюсь, – ответила Лена и вышла из машины.

А Богомолов припарковал машину и выскочил вслед за ней. Он понял, что новое положение обязывало его вести себя иначе. Они появились перед хозяйкой вместе. Немолодая женщина оказалась сговорчивей, чем Богомолов предполагал. В ближайшую субботу он представил новую избранницу своей маме. Восторга в ее взгляде он почему-то не обнаружил. А вот ему самому так хорошо еще не было.

Теперь они появлялись вместе не только на теннисной площадке фитнес клуба. Лена обзавелась репертуарами местных театров, включая театр оперы и балета. Встречи с актерами, которые восхищали зрителей многих других городов страны, добавляли положительные эмоции. Лена получала удовольствие и от того, что появлялась перед публикой в одеяниях из самых солидных магазинов. На них посматривали, Лена понимала, что и на нее тоже.

Спустя полгода, за ужином, с преобладанием салатов из свежих овощей, Лена объявила, что забеременела. В тот вечер Богомолов носил ее на руках. На радостях он порвал на мелкие кусочки их билеты в кино. Через месяц они обвенчались и расписались. Благополучное появление двух мальчиков приобщило Богомолова к списку самых счастливых людей мира.

Когда роженицу с малышами доставили домой, там ее ожидали две няни. В дальнейшем они меняли друг друга через каждые 12 часов. Лену ожидал и другой сюрприз – новый кроссовер 2000 года «Хонда». В новых условиях она стала набирать лишний вес. Богомолов тут же отправил жену к лучшему диетологу города проконсультироваться. Заодно, с ней активно работали массажисты и их общий тренер по теннису.

Это был молодой человек почти двухметрового роста. Ранее он три года подряд добивался звания чемпиона города. В прошлом году он оставил большой спорт из-за травмы колена. Сбалансированное питание и физические нагрузки вернули Лене ее первоначальную форму. Теперь материнство способствовало дополнительному проявлению в ней важной изюминки принадлежности к прекрасному полу.

А близнецы Богомоловы подрастали и крепли изо дня в день. И если сначала их отец боялся даже прикоснуться к крохам, то год спустя, он с нетерпением дожидался выходного дня. Няню, которая с утра пораньше вывозила мальчиков во двор вилы в сдвоенной коляске, их папа усаживал на скамью, сам катал их и разговаривал с ними, как со взрослыми. Немного позднее папа стал засиживаться с ними даже у песочницы. Именно о таких мелочах подлинной жизни Богомолов мечтал на протяжении последних 15 лет.

Что же получалось? А то, что Лена в корне изменила жизнь мера города. Это ведь она постепенно ввела в нее систематические приемы гостей, притом, не только в праздники и дни семейных торжеств. С пятью-шестью семьями сотрудников мужа они встречались еженедельно, в вечер с субботы на воскресенье. И это не было обременительно в условиях круглосуточного присутствия в доме наемной прислуги.

Вскоре все хорошевшая Лена превратилась в светскую даму благородных кровей. Ничего удивительного в том не было. Ее обслуживали лучшие портнихи, массажисты и парикмахеры. От такого ухода она становилась похожей на манекенщицу с осиной талией. Лена смотрелась особенно эффектно в длинных платьях из полупрозрачных тканей. Не плохо смотрелся и сам Богомолов. В его натренированном теле далеко не каждый замечал 19-летнюю разницу в возрасте.

Богомолов отвез Лену на Мальдивы, как только бабушки и няни согласились взять на себя круглосуточный контроль ухода за окрепшими малышами. В местах, которые напоминали подлинное чудо, Лена одинаково восхищалась, как большими шикарными отелями, так и мелкими бунгало на морской воде. В связи со спецификой своей работы Игорь не мог надолго уходить в отпуск. По этой причине продолжительность семейного отдыха не превышала десяти дней. Недостаток восполнялся еще двумя-тремя поездками в году в другие, разумеется, не менее известные места.

Так было целесообразней и ему самому отходить от перегрузок в работе, связанных с немалой нервотрепкой. В большом городе проблем хватало. Редкостью здесь не являлись и ночные побудки. Не из-за них ли появились бессонница и тревожные сновидения. Больше всего донимали сны о прошедших выборах. Элементарный анализ говорил, что и повторная победа базировалась на ненависти горожан к прежнему руководству.

В газетах и на телевидении продолжали вспоминать о взяточничестве и кумовстве. Игорю и на этот раз повезло с его опытной в таких делах командой. Ее возглавлял Виктор Батурин, известный в городе адвокат. Их дружба продолжалась еще со времен, когда Богомолов являлся образцовым руководителем международной строительной компании. Это ей принадлежала инициатива многоэтажной застройки большинства кварталов старой части города.

Тогда и СМИ отмечали умение Богомолова добиваться выгодных субсидий иностранных банков. С них начинались и первые шаги горожан в использовании ипотеки, которая привела к массовой покупке жилья. Удачный опыт ширился. Многоэтажная застройка сводила к минимуму использование важных в гористой местности пахотных земель. А Батурин теперь являлся первым замом Богомолова.

Возвращение во снах к событиям минувших дней, говорило Богомолову, что в его работе было не все так гладко. Это подсказывало, что подводные льдины продолжали плавать где-то рядом, потому что у людей, которые занимают подобные должности, спокойной жизни не бывает. Из этого следовало, что радость, которую она дарила ему сейчас, надо было использовать сполна.

На данный час Богомолов продолжал тешить себя полноценным семейным образом жизни. За это он был готов уступать Лене и далее во всех ее притязаниях, которые сводились, главным образом, к украшению их быта. Няни и хороший личный автомобиль являлись в том важной основой.

Богомолова устраивали и совместные субботние обеды, включая, выезды на природу в летний период. Его жена их обустраивала так, что при всех обстоятельствах он оставался мэром города, прежде всего. Поэтому для решения служебных проблем он мог не только удалиться в другую комнату, но и отправиться на место происшествия.

Правда, прерывать часы отдыха не хотелось, когда на отдельные мероприятия женщины приглашали небольшие джазовые группы, которые состояли четырех-пяти участников. В их составах присутствовал и певец, который брал на себя и функции тамады. Мэр же не мог нарадоваться пребыванию в центре внимания его неотразимой Лены.

Этому, безусловно, способствовали постоянно обновляемые дорогие наряды, грациозная фигурка, удивительно легкое кружение в старомодном вальсе матери двух богатырей любимых мальчиков мэра. Им едва исполнилось по два года, а Лена объявила об очередной беременности, вскоре после возвращения с Мальдив.

На четвертом месяце она сообщила, что у них снова будет двойня мальчишек. А вот это вознесло Богомолова с земли на небо. В ту минуту лишенный рассудка супруг подхватил жену на руки, и только ее звонкая пощечина остановила его безостановочное кружение с ношей. Так выражалась радость по поводу претворения в жизнь заветной мечты о большой семье. С этого дня Богомолов сдувал с Лены каждую пылинку.

На удивление легко произошло и очередное пополнение семьи Богомоловых. А их друзья снова только и говорили об удивительном сходстве малышей и родителей. Усталость не одолевала их и на этот раз, потому что их дом пополнился дополнительными служанками сразу после возвращения Лены из роддома.

А мама теперь уже четверых мальчиков снова приступила к интенсивным занятиям спортом. И полугода ей не понадобилось, чтобы снова облачаться в одежды из ее гардероба. После этого Лена снова приступила к возобновлению совместных ужинов с самыми близкими друзьями. К тому времени ее обслуживал десятиместный микроавтобус с персональным водителем и двумя нянями. Так они выезжали на прогулки и осмотры у врачей

Чего еще недоставало преуспевавшей во всех сферах жизни счастливой семье? «Только одного, – отвечал ее глава сам себе, –только дочери». Лена и тогда не возразила бредившему большой семьей мужу. Больше того, года через три она снова забеременела. Увы, и пятым оказался мальчик, но было и это дите воспринято в качестве драгоценного подарка судьбы.

На такой счастливой ноте завершалось десятилетие этого супружества Богомолова. В то самое время Игорь Владимирович еще дважды успешно переизбирался на волне все той же успешной многоэтажной застройки города. В ее основе оставалось стабильное участие солидной международной компании, которая положительно зарекомендовала себя в Скандинавии.

Не по этой ли причине в Урюпинске все еще не уменьшалось число официальных гостей. Многочисленные делегации из разных городов приезжали изучать опыт широкого использования банковской ипотеки для продажи относительно дешевого и качественного жилья. Нашумевшее явление легло в основу приглашения Богомолова на должность заместителя министра по строительству.

Его уговаривали долго, но он решительно отказался, увидев в приглашении запоздалый для его возраста ход. В числе главных причин фигурировала и его многодетная семья. Она ведь корнями приросла к местной земле, ее климату и родне, которая помогала ставить малышей на ноги.

Многого от нее не требовалось. Бабушки с той и другой стороны появлялись в доме Богомоловых редко. Матери Богомолова мешали преклонный возраст и проблемы нездоровья. Мать Лены вообще проживала в другом городе. Важно было само наличие бабушек в понимании малышей.

Удержали Богомолова от переезда в столицу и доводы близких друзей. А они сводились к тому, что в его малоперспективном возрасте лучше оставаться лицом №1 в городе на периферии, чем начинать с должности заместителя министра в столице. А еще там ему будет сложно управлять его частной собственностью, которую он переписал с немолодой мамы на жену. Не прислушаться к советам опытного зама он не мог.

Да и вообще Богомолова уже все больше восхищало умение простых людей удовлетворяться малым для своего полного счастья. Недавно он засмотрелся на действия их садовника. До чего же ловко он владел бензопилой при подстрижке кустарников. Затем он с таким вдохновением подметал прогулочные тропинки. Казалось, что в руках его была не метла, а кисть, которой он писал картину на огромном холсте.

А какое удовольствие выражало его лицо, когда на только что скошенном травяном газоне он расстелил белое вафельное полотенце и приступил к завтраку. Он состоял из ржаного куска хлеба, луковицы и нескольких ломтиком сала. Процесс тщательного пережевывания впечатлял настолько, что Богомолову казалось, что он сам наслаждался каждым глотком необыкновенной вкуснятины. Чашку кофе садовнику заменила пол-литровая бутылка молока.

Эту картину Богомолов вспоминал и в своем кабинете в конце рабочего дня, когда перед ним на столе лежала немалая гора бумаг. Для их рассмотрения ему требовалось еще часа два. Раньше он это делал быстрее. Судя по всему, он устал. Еще отчётливее он это стал ощущать на теннисном корте. С него Богомолов был вынужден уходить раньше из-за появившейся боли в коленях.

Снижался и аппетит. В том Богомолов усматривал приближение старости. По настоянию Лены он обратился к врачу. Обследование выявило сложное заболевание артрит. Назначенные таблетки преднизолона и физиотерапия купировали боли. Но Богомолов стал набирать лишний вес. Играть в теннис ему запретили вообще.

«Без комплексов!», – приказал себе Богомолов. Он понимал, что в 50-летнем возрасте у людей могут проявляться и более тяжелые проблемы. Но ведь современная медицина научилась притормаживать их развитие. Чтобы оградить от неприятных раздумий Лену, Богомолов чаще приглашал ее в театры и киноконцертные залы.

Он знал, что женщины любят появляться в таких местах в красивых нарядах и драгоценностях. Поэтому сам предлагал жене походы в лучшие магазины не только их города. Продолжались и их поездки на отдых за границу по два-три раза в год. Но даже при этом Богомолова считал себя в неоплатном долгу перед женой, которая одарила его пятью сыновьями.

Его жена была достойна большего. А деньги его не смущали. Кроме солидной зарплаты, на счет Игоря Владимировича продолжали поступать доходы за аренду приватизированного завода и других помещений. К тому времени на заводской территории еще и расширили производство безалкогольных напитков. С возраставших доходов он помогал и бывшей жене, сохраняя хорошие отношения.

Увы, недавно рентген обнаружил у Богомолова прогрессирующее поражение колена с повреждением состояния хряща. Боли усиливались. Продолжение лечения было связано с подбором авторитетных платных специалистов. Советоваться с ними приходилось в узком кругу, чтобы меньше тревожить жену. По этой причине Лене и на отдых за границу пришлось отправляться самой. Уже в первой такой поездке она поняла, насколько некомфортно женщине без полноценного мужчины.

Раньше Богомолов никогда не задумывался над поговоркой о том, что беда одна не приходит. Он вспомнил о ней, когда вслед за ошеломлением врачей, на него снова посыпались неприятности на работе. Фактически, три каденции подряд большинство горожан предпочитали его в качестве мэра. А он продолжал застраивать город благоустроенными домами и обновлять дороги.

Построенный по его инициативе кардиологический центр, по уровню технической оснащенности не уступал такому же столичному учреждению. Только все это вместе взятое люди забыли, когда несколько местных газет возобновили публикации старой истории «о грязной сделке строителей с муниципалитетом». В прессе опять выдвигались требования привлечь к ответственности руководство строительной компании за использование под новое строительство дорогих земельных участков, которые ей, якобы даровали за гроши».

Соответственно новым пересчетам жалобщиков, строительная компания, хозяином которой тогда являлся Богомолов, обогатилась миллионами долларов. Так вот, их и сегодня требовали вернуть в бюджет города. Читатели и слушать не хотели, что те огромные деньги строителям пришлось потратить на снос старого жилья и расселение проживавших в нем горожан.

На этот раз газетчики якобы разыскали живых свидетелей и добавили свежие архивные данные. На деле и сейчас воры кричали «Держи вора!». Крик, тем не менее, набрал такую силу, что Игорь решил подать в отставку. В том своем непростом состоянии у него не было сил на очередное глубокое погружение в протухшее болото.

Прощание с коллективом было, мягко говоря, сухим. Это можно было объяснить и тем, что Богомолов существенно обновил его, соответственно требованиям окрепшей оппозиции. Знал он и о том, что в России не принято выражать любовь руководителю, который уходил не на повышение. Богомолов столкнулся и с антисемитизмом. Как оказалось, он продолжал сохраняться, правда, на бытовом уровне.

– Наконец-то, в кабинете хозяина исконно русского города исчезнет так долго задержавшийся запах еврея, – услышал Игорь.

Неизвестно кому принадлежавший полушепот заставил содрогнуться, когда он выходил из кабинета. Тогда он умышленно тихо закрыл дверь, чтобы услышать продолжение разговора, а, главное, увидеть своих «доброжелателей».

– Ну, какой же Игорь Владимирович еврей. По паспорту он русский, а к тому же еще и прошел обряд крещения в церкви. Разве ты не видел крестик на его груди?

– Темный ты, Громов, а потому и не ведаешь того, что жид крещеный, что вор прощенный.

Такие слова были хуже пощечины. А антисемитами оказались два немолодых рабочих. Они подкрашивали панели стен коридора и озвучивали подробности, на которые не скупилась желтая пресса. Богомолов успокоил себя тем, что в советские времена ненавистники евреев были намного опасней, потому что восседали в высших властных структурах.

Как хорошо, что в нынешних условиях от них, как и от перегрузок, Богомолова был способен оградить себя самостоятельно. Спустя несколько дней, когда он пришел в разросшуюся строительную кампанию, с которой начинал неплохо удавшуюся карьеру, его сразу назначили техническим советником. Так и вряд ли там могли поступить иначе с держателем почти 30% акций компании.

Не утомлявшая занятость и вполне сносная зарплата давали Богомолову возможность вплотную заняться восстановлением здоровья. После обнаружения прогрессирующего поражения колена, лечащий врач напоминал о хирургической операции, с заменой поврежденной части протезом. Лену он отправил на три месяца за границу. Она уже не первый раз уезжала в Египет, Израиль или Турцию, чтобы сохранить падавшую и ее физическую форму – тоже по рекомендации врачей.

Не трудно представить радость дня ее возвращения. Но вдруг, катастрофа, иного слова нет. Вместо привычного телефонного звонка, Богомолов получает сообщение, которое вообще отменяет встречу в аэропорту. Он читает и не может поверить написанному. Его жена уже не вернется в их дом. Она полюбила другого мужчину, и ее беременность превысила трехмесячный срок. Их совместных детей она заберет, как только определится с жильем и другими деталями.

Немногим позднее Богомолов узнает, что отцом будущего ребенка является и ему хорошо знакомый 27-летний тренер по теннису. Богомолов сжал зубы так, что услышал их скрежет. Он даже не представлял к кому обратиться за дельным советом: такой стыд и позор. А сколько ему еще предстояло пережить. Обратился бывшему заму адвокату, с которым не порывал связей. Так надо было подумать и о детях, чтобы не допустить нервного срыва мальчишек. Помогла состарившаяся болезненная мама.

Кто, как не Богомолов понимал, что жизнь способна преподносить самые непредвиденные сюрпризы. Ответа не было лишь на вопрос – почему такой сюрприз выпал именно ему? Объявившая Богомолову развод Лена не выходила на общение с ним почти два года, а он приступил к действиям несколько дней спустя. В их перечне нашлось место и трогательной заботе о самой Лене.

Вернуться с затянувшегося времяпровождения на курорте ей пришлось к маме в небольшой районный центр. Там, в 40 км от Урюпинска, они проживали в двухкомнатной квартирке. Шестым ребенком Лены тоже оказался мальчик. А его отец сбежал в неизвестном направлении.

Почти еженедельно няни отвозили ей на микроавтобусе пятерых старших сыновей. Близнецам старшим исполнилось по девять с половиной лет, младшим по шесть, трехлетнего возраста достиг младшенький пятый. Привозивший их водитель выгружал там немалые сумки с продуктами и передавал деньги в конвертах.

На втором году жизни прижитого на стороне мальчика в крошечной квартирке бабушки стал еще более заметен недостаток элементарного комфорта, особенно в дни приезда пятерки от Богомолова. Предвидя это, он сделал капитальный ремонт в одной из своих пятикомнатных квартир и укомплектовал ее добротной мебелью. Там Лену встречали ее старшие дети с няней. При надобности к ним приезжал в микроавтобусе водитель.

Только после этого Богомолов позволил себе заняться самим собой и отправился в Израиль. Там он уже договорился о замене деформированного сустава. До этого Богомолов приезжал в эту страну много раз, в том числе, дважды вместе с Леной.

Игорь знал о существенных успехах Израиля не только в области медицины. Он с уважением относился и к системе его туризма. Все виды услуг были здесь дорогими, но их набор был широким и надежным. Так что Игорь приехал в Тель-Авив, как к себе в Урюпинск. Там проживало много его товарищей детства, соученики и сотрудники из советского прошлого.

Из аэропорта в Тель-Авив его вез знакомый таксист, который разговаривал по-русски. В новом Мерседесе работал кондиционер и был хороший обзор дороги. Время было ранним, солнце недавно появилось на горизонте. Игорь любовался мелькавшими за стеклами ухоженными овощными и цитрусовыми плантациями. Местами широкое асфальтное шоссе пересекали сложные транспортные развязки в нескольких уровнях.

В городе водитель обратил внимание почтенного пассажира на небольшие электронные табло на автобусных остановках. Они заменяли расписание движения автобусов. Справа от номера маршрута светилась цифра. Она отсчитывала минуты, которые оставались до прихода автобуса на остановку. Питание табло осуществляла энергия солнца.

В течение нескольких свободных вечеров Игорь встречался с друзьями, врачами и инженерами, в их общем прошлом. Многим из них не удалось найти работу по специальности. Они смирились с 12-часовыми сменами у заводских станков. Те же из них, кому достались даже рядовые должности по профессии, ощущали себя счастливцами, равных которым не было в мире. Всех вместе взятых объединяла нескрываемая любовь к Израилю.

Они гордились тем, что их маленькая страна не только сытно кормила своих граждан, но и продавала немало излишков урожая в десятки куда более крупных стран мира. Но, кроме сельского хозяйства, Израиль мог гордиться своими высокими достижениями в медицине, экспортом высоких промышленных технологий, информатикой и электроникой.

Километровыми шагами, как отмечала пресса, развивалась израильская стартап-индустрия, нацеленная на создание новых продуктов или услуг. В их основе лежали высокоэффективные программы местных разработчиков. Здесь их давно широко использовали в аптеках, банках, поликлиниках и в торговой сети. Это подтверждалось и тем, что в Израиле уже тогда было трудно найти семью, в доме которой не было компьютера или мобильного телефона. Вместе с тем, шик был чужд основной массе граждан этой страны.

Они проживали в относительно скромных квартирах и не разъезжали на дорогущих автомобилях. На одной из встреч с Игорем оказался мужчина его возраста. Это был учитель истории советских времен. Ему заменили коленные суставы на обеих ногах пять лет тому назад. В Израиль он приехал инвалидом колясочником. К концу первого года, после операции, он сделал полную побелку в своей квартире и заменил плитку на полах и стенах в ванной комнате.

С той поры такого вида ремонт жилья стал его основным приработком. Вернуться к преподавательской работе в Израиле ему не светило. История СССР здесь никого интересовала. Его жене, учительнице русского языка и литературы, тоже пришлось довольствоваться должностью кассира в супермаркете. Но и с такими заработками они сумели обзавестись неплохой квартиркой со вторых рук на периферии.

Друзья Игоря организовали для него встречу с бывшим учителем не только для того, чтобы укрепить в нем веру в успех предстоявшей операции. Так планировалось убедить его и в том, что жизнь можно начинать заново и в его возрасте.

Я не намерен утверждать, что именно поэтому операция Игоря прошла удачно. Предположу, однако, что и ей благодаря, он прооперировал колено второй ноги после почти годичного перерыва. По истечению еще одного года Игорь не хромал, хотя для страховки еще опирался на опорную палку. Правда, для этого он прошел непростой процесс реабилитации.

Об игре в теннис, разумеется, пришлось забыть. Под наблюдением хирурга он оставался на протяжении трех лет. За это время Игорь пять раз отправлялся в Израиль, где все больше сближался с приятелями и родственниками. Ему пришлось выслушать немало разных советов. Сын моего приятеля, один из самых близких товарищей Игоря с детства, настаивал на его репатриации в Израиль. Он был уверен, что нечего Игорю делать в стране, где не изжит антисемитизм, а талантливых граждан не оценивают по достоинству.

Его товарищу виделось в Израиле более надежное место для сохранения здоровья 54-летнего Игоря. Лучшей ему казалась и перспектива для обустройства пятерых его сыновей, учитывая получение образования в университетах Израиля. Известно о более широких возможностях выбора места работы за границей у специалистов с израильским дипломом.

Железные доводы друга Игоря не переубедили. Он так и остался верным собственным принципам, потому что не был готов поменять статус успешного бизнесмена в России, на кисть маляра или форму охранника супермаркета в Израиле. Богомолов знал лучше друга, на что он способен. И детям его строить нормальное будущее будет легче в тех местах, где они появились на свет.

Со своими новыми планами он не стал делиться даже с мамой. Не зря в Урюпинске он продолжал скрывать все, что случилось в его семье. Вернувшись домой, он приступил к осуществлению задуманного. Вскоре Игорь вернул своих детей и их маму в здание его усадьбы. С ними был и шестой, уже почти четырехлетний мальчик.

Богомолова это не смущало. Он хотел видеть своих детей ежедневно, а не по расписанию. Причём речь шла не просто о созерцании, а о повседневной причастности к их воспитанию – дети так быстро взрослели. Можно предположить, что это тоже было заранее согласовано с Леной. Не исключены и другие мотивы – например, желание вернуть в своё распоряжение всё, что некогда нажил, а потом переписал на жену.

На этом пора завершить волнующий рассказ приятеля о реальном происшествии, дополненном моими личными догадками и незначительным художественным домыслом. В глазах приятеля и его сына Лена однозначно соблазнительница, разрушившая жизнь верного мужа и преданного отца.

У меня самого возникали колебания. Вспоминалась логика – сердцу не прикажешь. Ведь на ее основе действия Лены можно сравнить и с поступками Анны Карениной из романа Льва Толстого. Логику свою приходилось уточнять тем, что методы достижения цели в рассматриваемом происшествии были другими с самого начала.

Немировский обоз

Война началась 22 июня 1941 года, на шестом году моей жизни. Именно тогда, услышав слово «война» и увидев слёзы матери, я вдруг понял, что детство закончилось.

Когда в местечке объявили о начале войны, моего отца призвали на фронт в числе первых. Вскоре после этого почтальон принёс телеграмму от брата мамы Ефима. Он напоминал о смертельной опасности и настаивал на немедленной эвакуации. Сам он был призван тоже в начале войны, но из Москвы.

И месяца не прошло, как враг оккупировал украинское местечко Немиров. В нём проживало 10 тысяч человек. Половина из них была евреями. В нашем доме сразу узнали, что полное уничтожение евреев являлось одной из главных целей гитлеровцев. Мама и бабушка из-за волнения ломали пальцы. Они не видели выхода из западни.

Мама обратилась за помощью в военкомат. Там на телеграмме написали: «Содействовать семье военнослужащего» – и поставили рядом печать начальника учреждения. Что делать дальше, ни мама, ни бабушка не имели понятия. За помощью они решили обратиться к родне моего отца. В Немирове проживали его 76-летняя мама Ципора, старший брат-инвалид Арон, младшая сестра Бейла и их семьи.

В один из первых дней июля перед нашим домом остановились две конные упряжки. В считанные минуты на меньшую одноконную телегу погрузили наши вещи. Их упаковали в четыре узла, связанные из простыней. В них находились только предметы первой необходимости, включая еду. Повседневного корма требовали и кони – в телегах он занимал треть места. Среди узлов большей телеги сидела бабушка Ципора – больные ноги её не слушались. Рядом усадили мою трёхлетнюю сестру Шелю.

Планом «начальника обоза» дяди Арона предусматривалось бегство как можно дальше на восток. Наше конечное прибежище он видел в Донецке (тогда он назывался Сталино). Там проживала его старшая сестра Соня с семьёй. Дядя Арон считал, что наши доблестные воины туда врага не допустят – о чём всё время передавали по радио ещё до начала войны. В пути его сомнения усиливались изо дня в день.

Наш обоз медленно передвигался в потоке, который уже не вмещался на проезжей части дороги. Её половину занимали отступавшие на восток остатки воинских подразделений. Их танки и пушки немцы уничтожили в самом начале войны. У них закончились даже патроны для винтовок. Живыми им надо было выбраться в места восстановления боеспособности.

Враг атаковал с неба. Под массированными бомбёжками с пулемётными очередями оказывались и мы. Спрятаться в открытом поле было негде. «Мессеры» улетали, когда заканчивались боеприпасы. Многие не выжили – спасала только слепая удача. Кроме того, наступали на пятки быстро продвигавшиеся мотострелковые части гитлеровцев.

Командиры, руководившие отводом воинских подразделений, могли противопоставить врагу лишь разрушение мостов через реки и глубокие рвы. А так как не видно было конца потоку гражданского населения, ему перекрывали движение, когда по мосту пробегали последние парни в гимнастёрках. Несколько раз и нас останавливали в считанных десятках метров от переправы. В таких случаях моя 26-летняя мама подбегала к замыкавшему воинскую колонну офицеру и предъявляла заверенную печатью телеграмму. Это срабатывало. Подгоняя лошадей, участники Немировского обоза трусцой пробегали по уже пустому мосту.

Наша удача закончилась в начале второй половины пути. В одной из воздушных атак бабушка спряталась с маленькой Шелей под телегой. Испугавшаяся взрыва лошадь рванула, и колесо телеги наехало на ножку ребёнка. Тяжёлая травма потребовала квалифицированного медицинского ухода. Нам повезло: грамотный фельдшер оказался неподалёку, в селении, соседствовавшем с железнодорожной станцией.

Здесь и разошлись наши пути. Лечение ванночками и компрессами на травах затянулось. Немировскому обозу пришлось добираться до Сталино в усечённом составе. Мы с Шелей остались с мамой. Именно она, став взрослой, первой начнёт поиски…

О том, что постигло его участников, мы узнали спустя немало лет. Наша семья вернулась в Немиров в начале 1944 года. На ноги становились заново долго. Мы были не одни из тех, кто не досчитался многих родственников. Информация оставалась закрытой. Наведением справок о том, что произошло, занялись спустя годы.

Первой среди нас период молчания преодолела моя сестра Шеля в начале 1970-х годов. Тогда её семья уже проживала с бабушкой, мамой и отчимом в Москве. Возможно, на склоне лет они изложили Шеле больше подробностей своего военного лихолетья. Сестру уже мучила неясность судьбы родни, без которой нам бы не удалось выбраться из превращавшегося в смертельную ловушку Немирова. Из того, что в Немирове после окончания войны не появился никто из них, явствовало, что живых и среди них не осталось. Под вопросом оставалась судьба семьи Сони из Сталино, к ней и направлялись все мы в июле 1941 года.

К счастью, она нашлась относительно быстро – по запросу Шели в Красный Крест. Мы тут же обменялись с ней письмами. Я оформил отпуск и вылетел в Донецк. Нашу обоюдную радость представить трудно. В родне по отцовской линии выжила лишь эта семья. К началу войны семья тётушки Сони состояла из пяти человек, включая мужа и трёх их дочерей. Мы просидели за волнующими воспоминаниями до поздней ночи. Тогда я услышал, что встретиться с родней из Немировского обоза семье тёти Сони не пришлось. Все они уже находились в сельском украинском доме. Погреб его смелых хозяев оказался прибежищем на всё время оккупации для еврейской семьи.

Кое-что о трагической судьбе родни из Немировского обоза в семье Сони услышали от соседей, вернувшись домой по окончании войны. Дальнейшие подробности собирались по мере расследования злодеяний фашистов правительственной комиссией. Гитлеровские войска вошли в город 21 октября 1941 года. Здесь сразу всех евреев взяли на учёт, заставили надеть нарукавные повязки и стали выгонять на черновые работы. По распоряжению городской управы на них была наложена контрибуция: сначала 3 млн рублей, затем её подняли до 8 млн. У тех, кто не имел денег, отнимали имущество – мебель и одежду.

С тяжёлой работы возвращались не все. Немалая часть евреев бесследно исчезала. Из данных хранимого в архиве уголовного дела по обвинению преступников, виновных в издевательствах над евреями (№ 60 090, в 8 томах), и других материалов стало известно, что в марте 1942 года было дано указание начальникам полиции и бургомистрам районов свозить всё еврейское население в «гетто» – в Белый Карьер.

Наполовину разрушенных домов и землянок было мало. Большинство страдальцев там оказались под открытым небом. Их первыми истребляли полицейские и гестаповцы. Они сбрасывали трупы в ствол шахты № 4/4 бис. Несколько местных источников приводят цифру в 20 тысяч жертв. Среди них оказались и мои зверски замученные родственники.

Эти имена я произношу как молитву. Вот кто был замучен:

Безрозум Ципра Ароновна, 76 лет, мать моего отца Моисея

Безрозум Арон Абрамович, её сын, 58 лет

Безрозум Бейла Мойшевна, жена Арона, 47 лет

Безрозум Рахель, их старшая дочь, 24 года

Безрозум Хая, средняя дочь, 20 лет

Безрозум Соня, младшая дочь, 8 лет

Маленькая Бейла, дочь Ципоры, 48 лет

Маленький Янкель, муж Бейлы, 56 лет

Маленькая Бузя, их дочь, 18 лет

Маленький Изя, сын, 15 лет

Маленький Семён, сын, 12 лет

Приехав в Израиль, я и Шеля направили этот список в Мемориальный центр памяти жертв Холокоста Яд Вашем. Их память живёт в нас. Мы выжили, чтобы рассказать – и никогда не забывать.

Лурики Мони

Уровень жизни обычных граждан бывшего СССР высоко не поднимался. Представим его в виде лесенки: он прыгал среди нижних ступенек, а временами и вовсе проваливался в пропасть.

Помогало вынырнуть лишь одно – бравурные марши и симфонии героико-патриотического жанра. Под такую музыку граждане чувствовали праздники «в буднях великих строек». Заводская колонна на первомайской демонстрации без духового оркестра казалась немыслимой.

Музыкантов поддерживали. Чтобы их стало больше, партия расширяла сеть музыкальных школ и консерваторий. Возникала прослойка утончённой интеллигенции, не вполне приспособленной к обычной работе – постоянные репетиции и выступления требовали времени и сил.

Причины падения уровня жизни объяснялись войнами и неурожаями. Особенно тяжело стало в годы развала СССР. С 1982 по 1985 год страна хоронила Брежнева, Андропова, Черненко. Шла война в Афганистане, изнурительная холодная война с Западом.

Молодой Горбачёв стал генсеком в 1985 году и сразу столкнулся с кризисами. Экономика держалась на сырье. Он объявил курс на ускорение роста.

Начало перестройки совпало с катастрофами: Чернобыль, гибель теплохода «Адмирал Нахимов», землетрясение в Армении. После падения цен на нефть валютная выручка сократилась вдвое.

СССР решил менять плановую систему на рыночные отношения. В 1986-м был принят Закон об индивидуальной трудовой деятельности. Страну наводнили кооперативы. Там платили в разы больше, чем на заводах, и люди уходили с предприятий. Связи разрушались. Как говорил Черномырдин: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Армия безработных росла. В неё попали рабочие, инженеры, люди искусства. Театры закрывались – не до зрелищ, когда не на что хлеб купить.

Скрипачу Моне (так звали Эммануила Исааковича) дежурный на проходной театра оперетты сказал, что его ждёт дирижёр.

– Эммануил Исаакович, – маэстро был сух и немногословен, – театр закрывается. Первым делом увольняют совместителей. Деньги получите в день зарплаты.

Моня ждал такого поворота, но новость всё равно ударила. Едва пришёл в себя в троллейбусе – перед глазами прокручивалась вся жизнь.

После консерватории он попал в симфонический оркестр Днепропетровска. Зарплата 120 рублей казалась неплохой – столько же получали инженеры. Конкуренция среди музыкантов была огромной. Моня занимался 16 лет – школа, училище, вуз. Шесть-семь часов в день он сливался со скрипкой.

Потом армия. Два года без музыки показались вечностью. Вернулся в звании лейтенанта запаса и снова влился в любимое дело.

Благодаря старанию получил полставки в трёх местах: в театре оперетты, музыкальном училище и школе для одарённых детей. Доход перевалил за 250 рублей. Он женился – по совету друзей и коллег. Но брак развалился через год. Все говорили: Моня был весь в музыке.

Когда понадобилась хорошая скрипка, коллеги помогли найти инструмент с тёплым звуком. Такие продавались из чердаков и чуланов – работы мастеров, иногда музейного уровня. Моня мечтал о такой скрипке не один год. Она стоила 3500 рублей – половину цены «Жигулей». Без помощи родителей не обошлось. Они уже многое имели, а он только начинал.

Карьерный рост шёл быстро. Вскоре он занял место второй скрипки в большом симфоническом оркестре.

Мост, по которому Моня шёл в светлое будущее, начал рушиться. За увольнением из театра последовало сокращение ставки в музыкальной школе.

Времени стало больше. Он стал читать газеты, журналы, посещать встречи с перестроечными кумирами – Коротичем, Поповым, Евтушенко. Под их влиянием Моня быстро сменил точку зрения.

Но новые взгляды не кормили. Обсуждение будущего состоялось и на дне рождения Юры Маленького. Моня слушал и лишь по просьбе Юры сказал: грядут непростые времена, придётся меняться.

Однажды, выходя из метро, Моня услышал, как его окликнули. К нему подошёл невысокий мужчина в чёрном плаще и тёмно-зелёной шляпе.

– Владимир я, – протянул он руку. – Знакомились у Юры на дне рождения.

– Теперь вспомнил, – ответил Моня. – Тогда вы были в тенниске и без шляпы. Что нового?

– Юра рассказал, как у вас всё сложилось. Полагаю, многим предстоит то же. Есть идея – раскрутка цветных фотографий. Это, как жвачка и кофе, когда-то. Люди купят фото даже тогда, когда на хлеб не хватает. Главное – правильно подать.

Владимир предложил Моне поработать с ним в кооперативе. Он преобразовал свою фотолабораторию и искал толковых агентов. Моня, по словам Юры, произвёл впечатление человека, умеющего убеждать.

– Фотографы – тоже психологи. А вы, я думаю, подходите. Хотите – подумайте и позвоните.

Сначала предложение Владимира вызвало у Мони протест. Он не хотел быть тем, кто навязывает что-либо. Но потом поехал к Юре, чтобы всё выяснить.

Юра, вопреки фамилии Маленький, был крупным и добродушным. Его семья жила трудно, выживала на случайных заработках и помощь родителей. Работу приносил Володя – тот самый фотограф. Он организовывал массовые съёмки в школах и садах. Это и называли «луриками».

Я невольно связываю фотографов конца 80-х и 90-х годов, тех, кто с иронией называл своё занятие «луриками», с музыкантами-любителями, игравшими на похоронах и тоже прибегавшими к этому словцу. Мне самому приходилось слышать от них: «Сегодня сопровождаем двух луриков». В этой краткой фразе – и цинизм, и усталость, и попытка упростить неизбежное.

Фотографы, окунувшиеся в «лурики» ради заработка, начинали чаще всего с простой, но мрачной работы – изготовления подкрашенных, часто вручную, портретов для траурных рамок. Это было не творчеством, а ремеслом на грани с ритуальной услугой. Всё сводилось к одному: увековечить взгляд человека, которого уже не было, так, чтобы он «подходил» к рамке на комоде или к плитке на кладбище. И всё это делалось в полумраке домашних фотолабораторий, где химический запах фиксажа мешался с ощущением чужой утраты, ставшей рутинной.

Юра немного занимался фотографией раньше, а теперь осваивал её несколько серьёзней. Моня в тот вечер впервые увидел всё оборудование: фотоаппарат, бачки, реактивы, кюветы. Слушал внимательно.

На следующий день Моня пришёл снова – практиковаться. Он взял отпуск на основном месте. К тому времени стало известно, что филармония, где он работал, сгорела. Это был знак. Он решил: «лурики» стоит попробовать всерьёз.

Утром Моня пошёл в библиотеку. Он читал про агрессивный маркетинг и видел в этом подход, похожий на изучение партитур: сначала теория, потом – точная подача.

Моня был убеждён: профессия музыканта – не просто работа, а призвание. Он считал, что любой образованный человек должен знать классическую музыку. Но теперь приходилось всё чаще думать о выживании.

В разговоре с Владимиром (в сквере у метро «Пушкинская») тот подробно рассказал, как бизнес разваливается: клиентов нет, денег нет. Надо изменить мышление людей – убедить, что память важнее хлеба. Дело предстояло существенно расширить, включив в него детсады, школы, а потом – каждый подъезд жилого дома.

Владимир явно говорил языком маркетинга. Моня не остался в долгу. Он пересказал прочитанное, цитировал Цезаря и Суворова. Сошлись на том, что главное – умение быстро находить подход к клиенту. Моня загорался медленно.

Владимир говорил убедительно. Он объяснил: хорошие фотографы простаивают. Родители не тратят деньги на фото. Но это нужно переломить – показать, что снимки важнее хлеба, потому что сохраняют память.

Моня слушал. Владимир объяснял: цветные портреты можно делать даже со старых фото, даже если они выцвели. Художники и ретушёры смогут восстановить лицо, дорисовать костюм.

Владимир говорил, как режиссёр. Моня – как артист. Он процитировал Юлия Цезаря, Суворова, теорию маркетинга. Было решено – начинать.

Через несколько дней Моня пришёл в лабораторию с саквояжем. Он разложил на столе всё: софит, коврики с рисунками (корабль, танк, ива), головные уборы – от шлема танкиста до короны Снегурочки. Всё это ему досталось от костюмеров театра.

Моня объяснил: нужны образцы. Без них никто не поверит, за что платит. Он хотел участвовать в первых съёмках, чтобы научиться всему самостоятельно. Владимир колебался, но согласился – наполовину за счёт Мони.

Всё окупилось. Образцы работали. Заказчики были довольны. Особенно – портретами со старых фото. Ретушёры превращали стариков в красавцев, пририсовывали фраки и платья. Моня вспоминал солдат, что снимались в чужих мундирах для фото «на память».

Несколько месяцев дело шло в гору. Но в один момент Моня начал слышать от заведующих: «Вы не первые». Рынок заполнился.

Он не сдался. По справочнику нашёл детсады в соседнем Кировограде и отправился туда. В кабинете заведующей сел, раскрыл саквояж, показал фото и атрибуты. Сначала его приняли за строгого санврача – настолько внушительным был вид. Когда он сказал, что просто фотограф, женщина облегчённо выдохнула.

Он рассказывал с жаром: вот пилотка, вот венок, вот коврики – всё для фото, которые будут как открытки с кинозвёздами. Обещал низкие цены, минимальный залог, гарантии.

Сработало. Женщина согласилась и тут же позвонила коллеге в соседний сад. Моня торжествовал. Теория подтверждалась практикой.

Через час он уже был в новом детсаду, потом в третьем. За неделю обошёл все девять и снял гостиницу. Вернулся в Днепропетровск с почти восьмью тысячами заказов.

Одиннадцать месяцев он работал без остановки. Но по ночам ему снилась оркестровая яма. Он скучал по коллегам, по музыке.

Старые места ждали его – оркестр, школа. Но Владимир не отпускал: направлял то в один город, то в другой. В конце концов, Моня решил открыть своё дело. Владимир не обрадовался и выставил жёсткие условия. Пришлось уйти в другой кооператив.

Новый кооператив оказался слабым. Фотографы были неопытные. Фото выходили тусклыми, с голубым отливом. Моня нервничал – имя бригады могло пострадать.

Но объём заказов рос. Он набрал команду из шести-восьми человек. Каждый работал на сдельной основе. Проезд, жильё, питание – за свой счёт. Кто заработал – того и деньги. Всё устраивало, пока был спрос.

Моня создал и бригаду музыкантов. Удобно: можно подменять друг друга между «луриками» и основной работой. Люди нуждались, а он регулировал расценки и поощрял лучших.

Передовиком стала Тамара, флейтистка. Она следила за реквизитом, заказывала костюмы, договаривалась с заведующими. Её уважают, она мотор бригады. Даже плохие фото никто не возвращал – она умела уладить всё.

Потом пришла Лена – соседка по лестничной клетке. Ей было около пятидесяти. Летом она с мужем работала на железной дороге: он проводник, она буфетчица. Зимой подрабатывали, как могли.

Жили они скромно. Иногда Лена приходила к Моне – то за солью, то отдохнуть от скандала с мужем. Однажды увидела у него реквизит – и сразу предложила помощь.

Моня не отказал. Обучил её сам. Лена быстро втянулась, стала передовиком. Лучше всего у неё шли заказы на портреты со старых фотографий. Её губы, чёрная бурка и уверенность действовали безотказно – даже в глухих деревнях.

Несколько позднее Моня принял в свою бригаду Лену. К музыке она отношения не имела, но являлась его соседкой по лестничной клетке. Ей тогда было лет 50, и она тоже отличалась своей расторопностью и яркостью. Лена подключалась к делу в основном в зимнее время, что объяснялось её занятостью в летние месяцы на железной дороге, заодно с мужем.

Её Фёдор работал проводником купейного вагона. Лена управляла вагоном-рестораном того же поезда и совмещала роль буфетчицы на маршруте Днепропетровск – Владивосток. В эту сферу занятости оба перешли 11 лет тому назад с машиностроительного завода. После окончания техникума Фёдор там 16 лет отработал мастером на сборке, а Лена – столько же нормировщицей.

Они проживали в одной небольшой комнате при общежитии для семейных рабочих, которую получили, когда Лена родила дочь. Поняв, что отдельная квартира им светит не скоро, Лена с Фёдором подались на железную дорогу по совету добрых людей. Оказалось, что не прогадали. Деньги на первый взнос в строительный кооператив на неплохую двухкомнатную квартиру собрали в течение шести лет, разумеется, благодаря наварам к зарплате, как велось.

Вот так они и оказались соседями по квартирам с Моней – дверь в дверь. Хозяйственная неразбериха в стране привела к сбоям в работе и на железной дороге. Когда людям недостаёт денег на хлеб, они сводят к минимуму и свои путешествия. Из-за этого Фёдору с Леной стали сокращать летние месяцы занятости, что их неплохо кормило. Начальство это объясняло и отсутствием денег на содержание подвижного состава.

И хотя этим практичным супругам пока ещё не приходилось тратить последние копейки, они своевременно поняли, что из того немногого, что есть, ничего не останется, если запас не пополнять новыми поступлениями. А ведь его значимость существенно возросла ещё три года тому назад, когда их дочь поступила в университет.

К соседу Моне Лена заходила и тогда, когда Фёдор швырял в неё бутылку из-под пива. Но такие явления были исключительно редкими, потому что «крупнотоннажная» Лена могла постоять за себя и сама. Однажды, когда она воспользовалась для самообороны сковородкой, Фёдору пришлось оформить больничный лист и отлежать десять дней на койке.

В дальнейшем, чтобы не доводить обстановку до таких крайностей, Лена и забегала к Моне на часок, пока Фёдор успокоится. В ходе таких посиделок они немало рассказали друг другу о своей жизни. Однажды Лена прибежала тогда, когда её сосед напутствовал в поездку на «лурики» одного из новых членов своей бригады.

На столе тогда были разложены образцы фотографий, головные уборы, верхняя одежда и коврики. Моне пришлось рассказать и Елене, о чём речь, как только его сотрудник вышел. Мечтавшая о заработке безработная соседка тут же предложила Моне свои услуги.

Так, а мог ли он отказать в прошении соседке, которая трижды угощала его вкуснейшими варениками с капустой? Конечно, нет. Более того, он сам и обучил её элементарным основам фотографирования. Вскоре Лена проявила себя передовиком производства. Она больше занималась сбором старых фотографий для цветных портретов.

Лена, как многолетний работник железной дороги, хорошо ориентировалась в многообразии маршрутов. Она первой отправилась в зауральскую глубинку. Когда она появлялась перед её жителями с ярко накрашенными губами, в пальто с пышным воротником из чернобурки, ей было достаточно нескольких слов, чтобы убедить глубокого старика или старушку увидеть себя молодыми на большом цветном портрете, за не такие большие деньги.

Итак, руководимая Моней необычная бригада продолжала набирать обороты под вывеской кооператива, как оказалось, весьма сговорчивого председателя. К счастью, он не ставил перед собой задачу стать миллионером, а потому давал возможность своим коллегам работать без надрыва. Хотя за его спиной и говорили, что он занимался отмыванием денег.

Вот уже, кто точно не замахивался на большие деньги, так это Моня. Но, если бы он даже этого захотел, то добиться такого на этом виде заработка было невозможно. Это могли бы подтвердить все те, кто им хоть немного всерьёз занимался. Моню же ещё и сдерживал невероятный страх оказаться за решёткой, чем самым он бы пригвоздил к позорному столбу всю свою фамилию. Ее честью он очень дорожил.

Чтобы такого не допустить, Моня старался вести своё дело как можно более прозрачно, даже в условиях, которые этому не соответствовали. С этой целью бригадир настойчиво требовал от своих сотрудников раздавать заказчикам отпечатанные в типографии нумерованные квитанции. Он лично контролировал систематическую передачу в кассу кооператива причитавшейся ей части прибыли.

Фактически, это была договорная цифра, потому что ни Моня, ни его шеф в бухгалтерии ничего не понимали. Но её величину определял специально принятый на работу профессиональный бухгалтер. Вот ему и предстояло постоянно «регулировать отчётность так, чтобы не обойти стороной государство и не привести к разорению бизнес». С главбухом постоянно контактировали и Лена, и вездесущая Тамара.

Однажды, помешавшийся на «луриках» бригадир поймал себя на мысли, что такой женщине, а ко всему ещё и неплохому музыканту, он мог бы доверить и самого себя. Не оставаться же ему холостяком на всю оставшуюся жизнь. К этим размышлениям Моня возвращался всё чаще, и образ неутомимой женщины стал появляться в его и без того коротких снах. Моня понял, что влюбляется не в шутку, когда проснулся среди ночи и стал размышлять о плюсах даже того, что потенциальная невеста на 12 лет старше него.

Первый из них включал важную возможность выработки единого подхода к тематике «музыка, прежде всего». Плюс второй виделся в исключительной хозяйственности женщины, что опять же открывало ему путь без препятствий к занятиям музыкой. Не главный ли плюс Моня увидел в том, что дети Тамары уже являлись школьниками. Благодаря этому ему даже не придётся обрекать себя на бессонные ночи, которые выпадают на долю родителей практически всех новорождённых ребят.

По причине неудачно сложившегося первого брака, Моня продолжал мучиться в затянувшихся рассуждениях о плюсах и минусах нового варианта. Когда же, наконец, он решился сделать предложение, его буквально сразила неожиданная новость. Тамара оказалась на третьем месяце беременности от его товарища и сотрудника по симфоническому оркестру – Миши Вассермана, скрипача-альтиста, с которым они вместе учились на струнном факультете.

Видимо, Миша раньше обнаружил так много преимуществ Тамары. А теперь он, не ведая о душевных муках Мони, не переставал рассказывать ему, какая это женщина, которая не только перечитала сотни книг, но и обладала ценнейшим жизненным опытом. Окончательно расстроившемуся Моне оставалось только сожалеть и упрекать самого себя за невезучесть.

А Миша с Тамарой первыми в бригаде Мони выехали на «лурики» за пределы Украины. Им первым пришлось начинать прочёсывание жилых домов в поиске желающих заказать портрет – собственный или кого-то из родственников. «Лурики» этого направления оказались дополнительной алмазной жилой. По мере их раскручивания, дополнительно к сухарям, так называло первые заработки большинство, появилась надежда на кусочек масла.

В то самое время в бригаде Мони появились и такие люди, которые могли отправиться на «лурики» в Челябинск и вернуться оттуда без единого заказа. Из жалости к одному из них, кстати, хорошему музыканту, Моня даже оплатил его расходы на дорогу из важного для него «фонда развития дела». Бригадиру этот случай в очередной раз напоминал, что для достижения цели человеку мало высокой эрудиции. Заодно с ней ему нужно хотя бы немного удачи.

Этот вывод могли бы подтвердить всегда высокие результаты работы всё той же пары – Тамары с Мишей. Они по-прежнему возвращались из каждой поездки с самым большим количеством заказов. Было и другое мнение. Их успех связывали с редким умением убеждать клиентуру.

Успех передовиков решила превысить ещё новенькая в бригаде – Лена. И она добилась поставленной цели. А тогда её опыт стал предметом изучения для некоторых членов бригады. Так его представлял контрабасист Вячеслав, который тоже недавно приобщился к «лурикам». Главным для Лены было заставить жильца той или другой квартиры открыть ей дверь, в которую она стучала.

Дверь закрыть хозяин уже не мог, потому что этого ему не позволял сапог Елены, который занимал на пороге определённое положение. В то самое время Лена и приступала к уговорам. Так вот, в исключительно редких случаях она уходила из такой квартиры, чтобы не оформить заказ на три, а то и на пять цветных портретов.

В итоге Моня и Елену вскоре представлял членам своей бригады в качестве образцового мастера агрессивного маркетинга в области «луриков». Притом приводился пример о размещении заказа на подкрашиваемые портреты в доме родителей и ещё у доброго десятка их родственников, когда Елена приехала их проведать в деревне. В том не было чего-то сверхъестественного, потому что качество подрисованных портретов существенно улучшилось.

Поднимались и показатели стабильно работавшей бригады Мони. В том он видел и свой собственный вклад – работу непосредственно с коллективом, что в шутку любил называть научной организацией труда. О ней он тоже вычитал в библиотеке, когда знакомился с основами агрессивного маркетинга.

А в результате Моне удалось увеличить и деньги фонда развития бригады. На них он закупил дополнительные софиты, фотоаппарат с широкоформатным объективом и вышел на нового специалиста, который взялся за печатание цветных фотографий лучшего качества.

Не смешно ли, что и им оказался сотрудник Мони по симфоническому оркестру. Об этом он узнал лишь тогда, когда Славик привёл его в маленькую двухкомнатную квартирку на четвёртом этаже, в доме без лифта. Под её потолками, в комнатках и кухне, были натянуты бельевые верёвки, на которых сушились десятки плёнок и сотни фотографий.

А своего коллегу Моня узнал спустя минут пятнадцать, когда тот вышел из ванны с пачкой только что отпечатанных цветных снимков.

– Привет, Моня, – худощавый высокий мужчина лет 45 подал ему чуть влажную руку после того, как поставил на стол заполненную фотоснимками пластиковую посуду.

– Привет, Табак, – с почтением ответил Моня, глаза которого округлились от удивления.

Коллегу Моня назвал приклеившейся к нему кличкой, что подтверждали и его жёлтые пальцы курильщика. Об условиях оплаты договорились быстро после того, как Табак представил на обозрение образцы своей работы. Они были ненамного лучше изобиловавших голубизной фотографий предыдущего мастера, но на портретах Табака всё же краснел вишенкой галстук на подрисованном пиджаке. Посетовал и Табак на плохое качество отечественных материалов.

С мнением титулованного оркестранта нельзя было не согласиться, тем более что в сфере музыки он давно занимал солидную должность первой скрипки. В оркестре подобных ему специалистов по возрасту и уровню исполнения было не более десяти. Дирижёр называл каждого из них по имени и отчеству. Так он обращался бы и к 45-летнему Табаку, если бы за ним не числился несмываемый грешок – час от часу он уходил в запой, который мог продолжаться целую неделю.

Когда Моня появился в оркестре, он не сразу понял, что дирижёр называл отлучки Табака «отъездами в командировку или в кратковременный отпуск за свой счёт». Так в коллективе старались прикрыть «хроническую слабость» талантливого музыканта. К сожалению, они были присущи советским людям на многих серьёзных должностях. А заменить Табака музыкантом, равным ему по мастерству, не позволяла невысокая зарплата, которую предусматривало спущенное сверху штатное расписание.

А он ведь и вправду был необыкновенным музыкантом, что подтверждал блестящей игрой, когда находился в нормальном состоянии. Талант Табака ярко проявился ещё в его студенческие годы. Тогда он это доказал на одном из союзных музыкальных конкурсов, жюри которого возглавлял выдающийся скрипач 70-х – Леонид Коган.

О том, что Коган уговаривал педагога Табака отдать ему этого студента в его класс, Моне рассказала его сотрудница по музыкальному училищу. Она являлась соученицей успешного конкурсанта тех лет. Моня вспомнил об этом, когда они вышли из закуренной квартиры Табака. Её неприглядный вид подпольной фотолаборатории напомнил в очередной раз, насколько всё изменилось в худшую сторону в государстве.

Музыканты, певцы, работники сцены из окружения Мони – а речь шла о сотнях людей с особо утончённым восприятием мира, в силу их профессий – теперь занимались чем угодно только для того, чтобы они и их семьи не голодали. Так, с другой стороны, не каждому из них повезло так, как Моне и Табаку.

В конце концов, всё познаётся в сравнении. И здесь возникал вопрос: было ли им намного лучше до обрушения экономики, к которому привела перестройка, как многие ошибочно считали? Что явно ненамного, могли бы подтвердить, честно говоря, тот же Табак и другие неплохие оркестранты. Они и тогда промышляли не только музыкой. Одни подшивали в свободное время джинсовые брюки, другие приторговывали косметикой и одеждой, вернувшись из заграничных гастролей.

Табак подрабатывал на тех же фотографиях и занимался перепродажей инструментов, струн и волоса для смычков. Он также брал деньги за их замену с тех, кто сам не умел этого делать. К таким музыкантам тогда относился Моня, потому что он зарабатывал дополнительную копейку на самой музыке. Для этого он подряжался на работу в нескольких местах и едва успевал бегать с одного в другое.

Большинство людей, тем не менее, не переставали тосковать по минувшим временам. Моня в такие минуты всё ещё успокаивал себя тем, что продолжал видеть во всём, что происходило, временные проблемы. Вот почему к поездкам по разным областным и районным центрам огромной страны ему виделось всего-то очередное, важное для выживания дело. Более того, он продолжал относиться к его осуществлению с присущей ему полной самоотдачей.

Скорее всего, поэтому Моню быстро начинали раздражать все те, кого ему не сразу удавалось убедить в том же самом. Так в новых условиях отрабатывалось его собственное совершенство, и временами ему даже начинала нравиться его новая работа. Более того, он и в ней старался отыскать какой-нибудь ключик для творчества. Тогда он и обнаружил, что говорить с земляком-собеседником на одном языке – ещё не означало полного взаимопонимания.

В пору своего обучения в вузе он, конечно, слышал о множестве диалектов в разных регионах Украины – колоритных языковых примесях из повседневной речи. Сейчас, в своей новой реальности, Моня с интересом открывал для себя самого, что узвар – это не что иное, как компот из сухофруктов, булка хлеба и песок – это батон и сахар, а шухлядка – это шкафной ящичек.

Вскоре, вырабатывая в себе аналитический подход к новому образу жизни, Моня разделил свой немаленький блокнот, которым он пользовался в поездках, на две части. В одной из них фигурировали записи под названием «лурики», а другая часть стала неким словарём местных диалектов. Так, под подзаголовком ХАРЬКОВ появились слова:

Ампулка – стержень с чернилами для шариковой ручки.

Тремпель – плечики для одежды.

Чинка – бритвенное лезвие.

Змейка – молния на одежде.

За подзаголовком ДОНБАСС можно было прочитать:

Лайба – так здесь называют велосипед. Иногда лайба может употребляться по отношению к недорогому автомобилю.

Тормозок – таким словом называют небольшое количество еды, которую труженик берёт на работу или, когда отправляется на рыбалку.

Порожняк – в обиходе употребляется в значении «ерунда».

После того как новыми словами и выражениями Моня исписал всё отведённое для них в блокноте место, он купил новую общую тетрадь. Теперь он решил, что отведёт в ней ещё и место записям оригинальных поговорок и частушек. В его представлениях любая работа должна была приносить человеку не только деньги, но и удовольствие.

Новые интересные для Мони увлечения то расширялись, то сворачивались, потому что намного больше времени и усилий требовали усложнявшиеся уговоры руководителей школьных и дошкольных учреждений. Они всё чаще не хотели слушать и его предложения о массовых съёмках – грубо отшивали (слово из его предыдущих записей, которое означало – унизительно отказывали).

В таких случаях Моне уже мало помогал его солидный вид, на усиление которого почти не действовали парадный костюм и модный галстук.

– Расплодились, как мухи на навозной куче! – так и ответила на предложение Мони маленькая женщина с раздутыми щеками хомяка и шарообразной фигурой, которая возглавляла небольшой детский сад в Брянске.

– Как вас изволите понимать? – не сразу отреагировал не привыкший к такому обращению Моня, когда ему даже не предложили присесть.

– А так и понимать, что вы здесь третий за минувшую неделю с одним и тем же желанием заработать.

Моня тогда лишь заморгал чаще обычного и ощутил неприятную резь нерва под переносицей. Ведь под воздействием агрессивного маркетинга он уже сам слепо верил в то, что не просто зарабатывает себе на сухари с маслом, но и делает действительно очень важное дело для народных масс.

Не сразу он понял и то, что к новому виду его заработков подключалось всё больше конкурентов. А, возможно, и наоборот – он подключался к ним. А, кроме того, на существенно расширившемся рынке «луриков» возникла ещё одна проблема. Её ему озвучил Табак, когда он пришёл к нему забирать очередную партию фотографий. Табак тогда развёл руки и сказал, что фотобумага исчезла во всех магазинах, даже на условиях переплаты.

Одновременно в торговой сети начались осложнения с продажей химикатов для обработки фотоплёнки и фотобумаги. В том не было ничего удивительного. Уже не первый год требовались солидные связи, чтобы купить в магазине не только стиральную машину или холодильник, но и пару трусов, носков и просто кусок мыла.

В этот раз на очередном дне рождения Юры гостей оказалось намного больше обычного. Другой была и сама атмосфера. В тот раз гости разделились на три группы и о чём-то непрерывно говорили. Там Моня впервые услышал и анекдот: «Я не знаю, о чём вы говорите, но ехать надо». Обсуждались возможные направления бегства для советских евреев – Америка, Канада и Израиль, что и соответствовало количеству групп.

Моня уже знал, что в предоставлении им права на свободный выезд конгресс и руководство правительства США уже окончательно додавили Горбачёва, но он сам ещё не был готов к такому разговору. Поэтому Моня лишь непрерывно курсировал от одной группки к другой.

В конце вечеринки он подошёл к Владимиру и от него тоже услышал, что его фотодело остановлено на полном серьёзе. Не исключается и полный роспуск кооператива, а пока его члены отправлены в отпуск с заданием искать бумагу и химикаты, которые могли залежаться в магазинах периферии.

На следующий день Моня оформил отпуск в симфоническом оркестре. Два дня спустя он появился в доме своих родителей, вся жизнь которых прошла в Чернигове – городе его детства. Вечером, за ужином у родни, Моня попытался затронуть разговор о настроении на бегство участников дня рождения Юры. Но здесь эта тема никого не заинтересовала, потому что в центре внимания была Ира, младшая сестра Мони.

В ближайшие дни, если не часы, ей предстояли роды, и за столом говорили, главным образом, о байковых пелёнках, коляске и других предметах для новорождённого. Это тоже являлось серьёзной проблемой в условиях пустых магазинов. К тому же она усложнялась тем, что в родительском доме было не принято покупать такие вещи заранее.

Моня всё же дождался затянувшейся паузы за столом, чтобы разбавить «предродовую повестку дня» не менее волновавшей его темой отсутствия фотобумаги и химикатов у фотографов Днепропетровска. Услужливый зять Миша позвонил по этому поводу своему соученику – фотолюбителю, чтобы просто навести справку.

Коллега пообещал поинтересоваться, но ответил поздно, почти перед сном. Из того разговора следовало, что его брат, военнослужащий, видел очень много лежавшей без движения фотобумаги на складе воинской части, в которой он работал. За результатом брат велел приехать завтра с утра на проходную по названному им адресу.

А среди ночи у сестры Мони начались схватки, и её увезли в роддом. Там, под дверью, её родители и свекровь уже пятый час ломали руки от волнения, а появлявшаяся в ней немолодая няня в белом халате поздравляла с новорождёнными всех, кроме них. Притом родители странно переглядывались друг с другом с немым вопросом в глазах: «А где же будущий папа?» Никто из них тогда и подумать не мог, что в столь ответственный час Моня мог отвлечь мужа своей сестры на поездку в воинскую часть за фотобумагой.

Озабоченный же опасностью остановки собственного бизнеса, Моня, в свою очередь, не мог подумать, что вокруг могло быть что-нибудь более важное, чем его проблема. А тем временем, в условленном месте появился прапорщик. Он рассказал, что обнаружил на базе излишки не только цветной фотобумаги, но и плёнки, проявителя и закрепителя. Общий вес излишков превышал 100 килограммов, и всё вместе взятое было оценено всего в 17 рублей – по стоимости макулатуры! Это была великолепная новость.

Но была и новость плохая. Столь низкая цена на определённый макулатурой товар была связана с тем, что срок его годности истёк ровно месяц тому назад. Моня, тем не менее, руки не опустил. К этому времени он уже обрёл некоторый опыт в новом деле, и, исходя из него, сказал себе, что рано отчаиваться, потому что речь шла ни о продуктах, и ни о лекарствах.

Для подтверждения своего вывода он решил отправиться на телеграф, чтобы связаться с Владимиром по телефону. Их взаимоотношения уже наладились, потому что «кидалы» в бизнесе становились привычным явлением. Моня же, по старой привычке, доверял Володе больше других. Для поездки общественным транспортом до телеграфа и назад Моне потребовалось три часа, с учётом времени ожидания в очередях. Звонку Мони обрадовался и Владимир, когда услышал его сообщение об обнаруженных фотоматериалах. Не страшил и его месяц истечения срока годности, потому что таким временем он пренебрегал даже в сроках годности лекарств наших дней.

Кроме того, Владимир был уверен, что изначально некачественные материалы не могли попасть в воинскую часть. Названная же для оплаты исключительно низкая цена говорила, что товар можно брать, не раздумывая. В заключение, чтобы полностью исключить опасения, Владимир посоветовал уточнить наименование фабрики-изготовителя.

Со всеми сомнениями было покончено, как только Моне стало известно, что весь товар поступил из-за границы. И этот факт в очередной раз вызывал риторический вопрос – почему в стране, в которой делали ракеты, покорявшие космос, не могли наладить производство качественных цветных фотоматериалов?

То же самое можно было сказать о стиральных машинах, пылесосах, холодильниках и о многих других товарах, так важных для нормальной жизни простого человека. Ответ напрашивался только один: о людях обыкновенных в верхах просто никто не задумывался, потому что во главе самых важных забот руководства всегда оставались пропаганда величия строя и усиление собственной безопасности.

Но мы продолжаем разговор о «луриках» конца 80-х. Как уже отмечалось, тогда советских фотолюбителей выручали только цветные плёнки ORWO и Foma из ГДР и Чехословакии (были такие социалистические страны на карте Европы). Вслед за ними шли венгерская плёнка Forte. К материалам Kodak, Fuji или Agfa, вообще, имело доступ ограниченное количество фотографов, которые были приближены к внешнеторговым организациям, как и репортёры центральных журналов и других издательств.

Вот и получалось, что снимать «достижения социализма» приходилось на фотоплёнку, созданную на фабриках государств с капиталистическим прошлым. А ведь цветной фотографический процесс был существенно сложнее чёрно-белого – как в процессе съёмки, так и в обработке. Количество стадий проявления в нём было больше, он был более требователен к температуре, и это касалось также процесса печатания фотографий. А, кроме того, печатание форматных цветных фотографий требовало весьма дорогостоящего оборудования и материалов.

Чем глубже Моня вникал в совершенно новую для него информацию, тем с большим уважением он проникался и к Владимиру, и к Табаку – к их способностям свободно оперировать такими объёмами технической информации. Удивительным сочетанием способностей Табака – и в музыке, и в технике – Моня просто восхищался. Он сам был человеком совершенно другого склада. В собственной односторонней заточке на музыку он видел, прежде всего, результат раннего отдаления от дома.

Именно там, у дедушек и отцов, дети начинают перенимать опыт должного обращения с автомобилем, молотком, пилой, фотоаппаратом. Моня из-за музыки покинул отчий дом в том самом важном для приобщения к ремеслу юном возрасте. А если в редкие часы он отдыхал от музыкальных упражнений в общежитиях учебных заведений, то он их использовал для чтения книг.

После музыки они заняли второе место в жизни Мони, и он с одинаковым удовольствием поглощал художественную прозу, стихи и пьесы. Он ощутил себя на вершине блаженства, когда оказался ещё и артистом оркестра театра оперетты, на глазах которого режиссёр творил те чудеса, что заставляли сердца зрителей выпрыгивать из груди от радости или замирать от волнения.

Для Мони то были золотые времена, когда в театре он себя ощущал, как дома, а дома – как в театре. По поводу второго сравнения над Моней любил посмеяться Юра.

– Почему бы и нет, – шутил его друг, – дома Моня себя ощущает среди тех же театральных декораций, которых желательно не касаться из-за их ветхости. Попробуйте приоткрыть штору на его окне – и она упадёт вам на голову, потому что Моня прикрепил её на соплях, как говорится.

После этого Юра ещё и призывал их общих друзей организовать субботник, чтобы, как положено, собрать и прикрепить у Мони в квартире и мебель, и всё остальное – в целях даже собственной безопасности. В итоге, тот же Юра разряжал обстановку заявлением о том, что все мы разные. Притом Моня, со своими причудами, способен дать фору многим из нас в других сферах жизни.

По мере раскрутки «луриков» Юра не раз заново оглашал последнюю фразу в качестве свидетельства собственной дальновидности.

– В сложной обстановке, в среде знакомых мне музыкантов, – заключал Юра, – именно Моня повернулся лучше других, а в результате, они получают приработки от него, а не наоборот. Чем это пояснить? С моей точки зрения – так и тем, что дипломы с отличием на финише обучения, как правило, получают те студенты, всестороннее развитие которых не вызывает сомнений.

И, действительно, ни у кого не вызывала сомнений расторопность Мони и на новом поприще «луриков», когда потеряла всякий смысл предоставленная ему возможность становления на ноги в качестве музыканта сразу в четырёх местах занятости. Так ведь ему и здесь не просто давались лучшие варианты в изыскании массовых заказов, фотоматериалов и самих специалистов по цветной фотографии. В ближайшее время Моне предстояло сменить неплохой кооператив, под вывеской которого он работал до этого времени. К этому его подтолкнула трагедия – гибель в автокатастрофе председателя. Его водитель заснул за рулём в пути к одному из своих филиалов.

Ожидание в очередях всегда действовало Моне на нервы. Чтобы не раздражаться, он нередко уносился в воспоминания – как, например, во время доставки фотоматериалов из воинской части. В тот раз он даже не пожалел денег на такси, хотя это было редкостью.

По дороге он вдруг вспомнил, что давно пора было отправить зятя в роддом – ведь сестра должна была вот-вот родить. К счастью, всё закончилось благополучно: родилась девочка. Ира плакала от счастья, родители Мони – от облегчения. Сам Моня, в этот момент мечтавший лишь об упаковке фотобумаги, ощутил странное смешение чувств – радость, вину и усталость.

С возвращением в Днепропетровск началась настоящая гонка: нужно было срочно наладить производство, перераспределить оставшиеся материалы и заново сформировать командировки. Он действовал стремительно – в духе агрессивного маркетинга, которому теперь отдавал должное не только теоретически, но и на практике.

Но с уходом председателя кооператива, под чьим именем бригада существовала до этого, многое изменилось. Новый руководитель оказался человеком осторожным, сдержанным, и, главное, не склонным к риску. Он не препятствовал работе бригады Мони, но и не поддерживал её с прежней лёгкостью.

Моня быстро понял, что в новых условиях ему придётся снова искать выход. Надёжность кооператива стала шаткой. Он начал приглядываться к другим организациям – тем, где были связи, ресурсы и люди, готовые идти до конца. Одновременно с этим он занялся консолидацией своей команды: усилил дисциплину, пересмотрел маршруты, сократил непроизводительные расходы. По сути, он готовил почву для новой независимой структуры – своей собственной.

Так, постепенно, Моня всё явственнее ощущал себя не просто руководителем бригады, а предпринимателем. Пусть это слово ещё не звучало официально и даже вызывало опасения, он уже мыслил, как человек дела – человек новой эпохи, которая наступала на пятки ушедшей.

Решение назревало давно, и однажды утром Моня твёрдо сказал себе: «Хватит». Он понимал, что больше не может жертвовать качеством работы и доверием заказчиков ради чьей-то жадности или равнодушия. Значит, надо идти дальше – на свой страх и риск, но самому.

Он снова обзванивал старых знакомых – и фотографов, и лаборантов. Вспомнил и Табака. Тот, как всегда, ответил сипло, спросонок, но в голосе звучало оживление:

– А-а, Моня… Да, работаю. Печатал недавно для своих, а чё?

– Есть разговор. Нужно наладить стабильный выпуск. У меня снова завал заказов.

– Приезжай, поговорим.

Моня приехал к Табаку через два дня. Квартира всё так же пахла табаком, химикатами и чем-то немного кисловатым, как бывало у старых холостяков. Но на столе аккуратно лежали пачки свежих фотографий, и качество было заметно лучше прежнего – яркость, чёткость, цвета без лишней голубизны.

– Новые реактивы? – спросил Моня.

– Ага. Достал через брата – он у нас теперь завхоз в одной конторе. И бумага получше.

– Можешь печатать на постоянке? С нагрузкой?

– Зависит от оплаты.

– Будет. Но мне нужно, чтобы без сбоев. Устал перед заказчиками краснеть.

Табак закурил и, глядя в окно, кивнул:

– Ладно. С тобой – попробуем. Только ты тоже не пропадай, как в прошлый раз.

Так начался новый этап – фактически самостоятельное производство. Моня, хоть и не числился официальным руководителем, уже тянул на себя почти всё: заказы, приём заявок, реклама, логистика, работа с фотографами, контроль качества, обучение новичков.

Теперь всё держалось на нём.

Работы становилось всё больше. Моня уже не просто искал заказчиков – он выстраивал целую систему: разработал образцы анкет, учётные таблицы, сделал заготовки для договоров. Отдельный блокнот он отвёл под маршруты поездок, включая расписания электричек и автобусов. Он знал по памяти, в какой день недели и в какое время удобнее всего заходить в тот или иной детсад или школу, чтобы застать на месте заведующую.

Секрет успеха был прост: он работал без передышки. Уставал – до боли в ногах и рези в глазах от недосыпа. Но остановиться не мог. У него снова появилась цель, и теперь это была уже не просто борьба за выживание – он строил собственное дело, от которого зависели и его сотрудники, и десятки клиентов.

Отношения с коллективом стали напоминать музыкальный ансамбль. Каждый знал свою партию: кто договаривался о съёмке, кто вёл переговоры, кто забирал и развозил заказы. Моня дирижировал – мягко, но точно, стараясь держать темп. Особенно выделялись двое: Лена и Вячеслав.

Лена – всё та же соседка с железнодорожным прошлым – удивляла Моню напором и изобретательностью. Её фразы, произнесённые с раскрасневшимися щеками и грозной улыбкой, могли растопить любого завхоза. Часто после её визита количество заказов резко возрастало. Люди словно под гипнозом подписывались на портреты в рамочках, на виньетки, на групповые фото и даже на дубликаты.

Вячеслав, контрабасист, наоборот, был спокоен, рассудителен. Он брал не напором, а доверием. Мог двадцать минут говорить с родителями, объясняя, почему важно сохранить память о детстве. Иногда он брал с собой ноты – и играл для малышей перед съёмкой, чтобы расслабить их. Это действовало сильнее любого уговора.

Моня ценил обоих – и тихого Вячеслава, и ураганную Лену. Он понимал, что без таких людей бригада бы не выстояла. А она пока держалась.

В какой-то момент Моня понял, что бригада выросла настолько, что ей нужен был собственный «опорный пункт». Он договорился об аренде двух комнат в полуподвальном помещении районного Дома культуры. Здесь оборудовали небольшой склад с реквизитом, поставили письменный стол и две табуретки, повесили расписание командировок и график дежурств.

Теперь у каждого было место, куда можно было зайти, чтобы сдать отснятую плёнку, взять светильник, забрать костюмы, обсудить маршрут или просто согреться чаем между поездками. Уюта здесь было немного – облупленные стены, слабая проводка, сырость. Но для своих – место силы. Лена однажды даже повесила на дверь табличку: «Штаб».

Сам Моня большую часть времени проводил в дороге. Он объездил уже полстраны. Поездки становились всё длиннее. Иногда он возвращался с сотнями заказов, иногда – с десятком. Но всегда возвращался уставший и молчаливый. В такие дни он не шутил, не вспоминал музыку, не спорил. Просто сидел у стены в своём Штабе, пил чай и смотрел в одну точку.

Однажды, вернувшись с очередных «луриков», он обнаружил на столе письмо. Оно было от Тамары.

Писала она коротко: «Миша устроился на работу в оркестр в Одессе. Мы переезжаем. Спасибо тебе за всё. Ты был хорошим другом». И всё.

Моня долго сидел с этим листком в руках. Он не знал, что чувствует – обиду, досаду, опустошение? Кажется, всё сразу. Тамара давно перестала быть для него просто сотрудницей. Он знал это. Но не знал, что для неё – он остался «просто другом».

Он положил письмо в ящик стола. Взял термос, в котором остыл чай. И вышел на улицу.

Снег шёл мягко. На душе было пусто.

Через несколько дней Моня снова был в пути. Его маршрут проходил через два небольших города, затем – в райцентр, где он уже бывал раньше. Там его ждали, знали, называли по имени-отчеству. Он улыбался, вел переговоры, но внутри всё еще чувствовал холод.

Ночевал в дешёвой гостинице. Утром пил кофе из пластиковой кружки, ел булку с маслом и пытался навести порядок в мыслях. Тамары больше не было рядом – ни как человека, ни как вдохновения. Миша заменил его и в оркестре, и, как ни горько, в её жизни.

Но останавливаться Моня не собирался. Он заставлял себя работать даже больше, чем прежде – как будто только этим мог приглушить боль. Он планировал, созванивался с заведующими, выезжал на съёмки, проверял лабораторные плёнки. На ходу ел, на ходу засыпал. Ему уже не нужно было вдохновение – только движение вперёд.

А жизнь тем временем продолжала подкидывать новые вызовы. В одной из поездок, в шахтёрском городке, где с утра слышались гудки рудников, его подвёл фотоаппарат. В нем испортился транспортер плёнки. Съёмка сорвалась. Родители, стоявшие в коридоре детсада, начали роптать.

Моня перенёс съёмку на следующий день. Провёл ночь на вокзале – гостиниц не было. Утром нашёл фотомастера, отремонтировал аппарат, и всё же отснял группу. Но ехал домой с ощущением усталости, какой не чувствовал никогда прежде.

«Пора меняться, – подумал он, глядя в запотевшее окно электрички. – Или всё бросать и вернуться к музыке. Или построить что-то большее, стабильное. На одном энтузиазме долго не протянешь».

Он вернулся в Штаб. На стене кто-то прикрепил старую фотографию: Моня в костюме с фотоаппаратом на шее, сзади – дети в коронах и венках. Подпись фломастером: «Агрессивный Моцарт».

После поездки в шахтёрский город и ночёвки на вокзале Моня заболел. Сначала – насморк, потом – температура, а потом и вовсе не смог встать с кровати. Несколько дней пролежал дома, закутавшись в два одеяла, почти не вставая, глядя в потолок.

Это была первая остановка за долгое время. Всё тело болело от усталости, а в голове крутились не мысли, а обрывки фраз, телефонных разговоров, фрагменты музыкальных произведений и рекламных речей, произнесённых им за последние месяцы.

Когда температура спала, он понял: так больше нельзя. Работать до изнеможения – не значит работать эффективно. Нужно менять подход. Бригада уже не маленькая, и он не может тянуть всё в одиночку.

Он вызвал Лену, Вячеслава и ещё двух надёжных сотрудников к себе домой. Посадил их за кухонный стол и стал рассказывать свой план. Нужно создать чёткую систему: кто за что отвечает, кто в каком районе работает, кто с кем ездит. Нужно обучить ещё нескольких человек, ввести графики, организовать печатание в две смены. Словом – навести порядок.

Все слушали внимательно. Лена даже делала записи в своей толстой тетради в красной обложке.

– Нам нужен диспетчер, – сказала она. – Кто-то, кто будет сидеть на месте и координировать маршруты.

– И кто же это будет? – спросил Моня.

– А хоть бы и я. Мне зимой всё равно поездки тяжело даются.

Так Лена стала первым официальным диспетчером бригады. У неё была карта, телефоны, графики выездов, список контактов и даже старенький калькулятор, которым она пользовалась с царской гордостью.

Работа пошла стройнее. Моня почувствовал: впервые за долгое время он не в одиночку. Появилась команда. Люди, которым он мог доверять. Которые могли подхватить дело, если он вдруг снова свалится с температурой.

А ещё он почувствовал, что начинает возвращаться к себе. Не только как руководитель бригады, которая съела зубы на «луриках». Но и как музыкант. Иногда, по вечерам, он открывал футляр, доставал скрипку и наигрывал Баха. Медленно, почти шёпотом. Так, как будто просил прощения у своей настоящей жизни – за то, что так надолго от неё ушёл.

Зима выдалась суровой. Морозы сковали дороги, поезда опаздывали, автобусы отменялись. Но работа не останавливалась. Съемки шли, пусть и с перебоями. Ребята из бригады добирались до детсадов и школ, обмотавшись шарфами, с фотоаппаратами под мышкой и реквизитом в чемоданах.

В этот период Моня всё чаще оставался в Штабе. Он курировал заказы, разбирал привезённые плёнки, обзванивал клиентов, вёл записи, проверял качество. А по вечерам писал.

Да, именно писал. Наброски, заметки, наблюдения, диалоги. Иногда – почти рассказ. Он сам удивился, как легко ложатся фразы. Будто за эти месяцы в нём накопилось столько, что не поместилось бы ни в музыку, ни в речь.

Он писал о своих поездках, о людях, которых встречал, об их словах, привычках, страхах. Писал о странной стране, в которой можно было заказать портрет за полтора рубля, но нельзя было купить хорошую струну для скрипки. О стране, где культура умирала, а цветные фотографии становились делом всей жизни.

Иногда он зачитывал отрывки Юре, который по-прежнему называл Моню «наш Моцарт с базара».

– Слушай, – говорил Юра, – у тебя ведь почти готов роман. Назови его как-нибудь по-простому. Типа… «Лурики».

– А кто поймёт, что это?

– А вот пусть и поймут. Кто жил – тот поймёт.

Моня смеялся. Но в глубине души знал: Юра прав. Это не просто набор историй. Это – отражение эпохи. Его личной, и общей.

Однажды он наигрывал себе под нос простую тему, и вдруг понял, что это – не Бах, не Моцарт. Это – он сам. Его тема. Его музыка.

И тогда он встал, подошёл к окну и подумал, что, возможно, всё это было не зря.

К весне дела у бригады шли стабильно. Работали слаженно, как хорошо настроенный оркестр. У каждого – своя партия. Были дни, когда заказы переваливали за тысячу. Моня перестал бегать сам – теперь он больше координировал, обучал, проверял.

Он научился делегировать. И от этого, странным образом, даже стало легче дышать. Время от времени он позволял себе небольшие передышки – ездил в гости к родителям в Чернигов, на пару дней убегал в санаторий, брал с собой книжку, скрипку и пару бутербродов.

Но всё чаще его не покидала мысль: долго ли ещё будет держаться эта система? Он видел, как ломается страна. Как рушатся фабрики, исчезают поезда, глохнут театры. Всё больше людей уезжали – кто в Израиль, кто в Канаду, кто просто «куда глаза глядят».

Некоторые из его коллег тоже начинали задумываться об отъезде. Лена рассказывала, что у её дочери есть знакомые в Германии. Табак намекал, что в Венгрии ему предлагали место в оркестре.

Моня слушал это спокойно, с привычной уже внешней отстранённостью. Но внутри всё сжималось. Он понимал: времена меняются. Возможно, скоро и «лурики» уйдут в прошлое – как киноплёнка, как фотоувеличители, как газеты на серой бумаге. И тогда придётся снова искать себя.

Но пока он работал. Шли съёмки, приезжали заказы, звонили клиенты, в Штаб приносили чай, пахло плёнкой и сыростью.

Иногда он останавливался посреди суеты и думал: «Это моё. Пусть временное, пусть ненастоящее. Но – моё». И, в сущности, разве нужно было что-то ещё?

Заначка Мони выросла – уже не требовались расходы на развитие дела, да и часть налогов он скрывал. В масштабах их бизнеса суммы были небольшими: в лучшие месяцы оборот едва достигал 30 тысяч рублей.

Но даже с такой «подушкой» Моня нередко просыпался от дурных снов. Эти тревоги он обсудил с Владимиром, коллегой по смежному бизнесу. Тот признался, что ещё с советских времён ощущает подобное. Снимает напряжение таблетками и визитами к экстрасенсам.

Через день тот же «продавец покоя» принял и Моню. Посоветовал направить часть накопленного на благотворительность – помощь детям, больницам. Это, по его словам, работает не хуже лекарства.

Моня заинтересовался. Он стал читать о благотворительности в библиотеке. Крупными суммами не располагал, но разработал собственную небольшую программу. Для начала попросил Лену поехать с ним на рынок.

С приходом лета бригада работала особенно интенсивно. В городах, где раньше не было съёмок, теперь встречали охотно. Люди уставали от бедности, серости, вечного дефицита. А цветная фотография – пусть за рубль двадцать – была как маленький праздник.

Моня всё больше отдавал роли другим. В поездки теперь чаще ездили Лена, Вячеслав и ещё пара надёжных работников. Он сам сосредоточился на организации: контролировал производство, выстраивал маршруты, занимался закупками, связывался с новыми фотолабораториями.

Когда-то он думал, что фотография – временная мера. Теперь понял: это стало его жизнью. Не заменой музыке, нет. Но её продолжением – другим способом.

Однажды, в июле, он получил письмо. Из-за границы. С польской маркой и аккуратным почерком. Оказалось, писала Тамара. Она сообщала, что они с Мишей и детьми переехали в Краков. Миша устроился в оркестр, она – в школу. Детям нравилось. Писала тепло, даже с нежностью. Просила передать привет «всем нашим» и в конце приписала:

«Ты был лучшим, кто попался мне в те годы. Не злись, что я выбрала иначе. Может, так было нужно».

Моня перечитывал письмо несколько раз. В нём не было боли – только лёгкая грусть. Он понял, что давно простил её. И, может, сам бы поступил так же, окажись в её положении.

Он убрал письмо в ящик стола, достал скрипку и сыграл что-то совсем простое – несколько тактов, похожих на колыбельную. И понял: всё хорошо. По-своему. По-настоящему.

А за окном звенело лето. И жизнь – во всей её странности – продолжалась.

Моня слушал скучный рассказ приятеля, но мыслями был совсем в другом. Его не отпускало чувство одиночества – и оно подсказывало: пора искать нового помощника. Возможно, им мог бы стать ретушёр со своим необычным подходом к «лурикам» – хотя бы на то время, пока Лена вновь занята на железной дороге.

С этим предложением Моня и обратился к Владимиру в конце беседы. Согласие тот дал не сразу – лишь после уточнения, что речь идёт о десяти днях. И, главное, после слов Мони о том, что для ретушёра это будет урок: он услышит настоящую оценку своей работы от десятков заказчиков.

Решение Мони было не только практичным – оно отражало его характер. Даже во временном сотруднике он искал человека думающего, способного не только работать, но и рассуждать. В идеале – интересующегося музыкой или хотя бы хорошей литературой. К тому же, до него дошли слухи, что над ретушёром посмеивались – дескать, слишком уж много он читает.

После раздумий Моня решил оплатить из фонда развития проезд и продукты длительного хранения – и для себя, и для нового напарника. Продукты можно было купить только на рынке, где ещё встречались колбасы, копчёные окорока и даже гуляш в стеклянных банках.

Покупателей было немного – цены отпугивали. Но Моня всё ещё верил, что на рынке работают честные люди, приходящие в белых халатах. Он помнил, как годами они поставляли сюда по-настоящему качественный товар.

Первые впечатления Мони о попутчике оказались положительными. Тот был в меру разговорчив и не докучал расспросами.

Всю дорогу он либо дремал, либо читал свежий номер «Дружбы народов». Когда Моня поинтересовался, что там интересного, стало ясно: ретушёр – давний поклонник журнала. Он не только знал тираж – почти 800 тысяч, – но и упомянул, что в 1988 году издание будет отмечать полвека со дня основания.

К разговору о журнале они возвращались не раз. Моня с интересом слушал – оказалось, что на его страницах появлялись тексты, ранее невозможные к публикации. Именно они теперь задавали тон.

Ретушёр даже перечислил некоторые:

– «Дублёр» – глава о Сталине из «Карателей» Алеся Адамовича,

– роман «Вагон» Василия Ажаева,

– повесть «Овраги» Сергея Антонова,

– начало повести Леонида Лиходеева о Бухарине – «Поле брани, на котором не было раненых»,

– «Другие берега» Набокова,

– «Тридцать пятый и другие годы» Рыбакова – продолжение «Детей Арбата»,

– «Повесть о санаторной зоне» Хвылевого,

– «Маленькие портреты» Виктора Некрасова – о Твардовском, Волошине, Ахматовой.

Список впечатлял. Моня чувствовал, что не ошибся в выборе напарника. Он ценил не только трудолюбие, но и стремление думать, читать, чувствовать время.

До поэзии так и не дошли, но уже обсуждённого было достаточно, чтобы изменить мнение о человеке, который не нравился работникам фотолаборатории Владимира. Моня не спешил с выводами. Он знал, что у каждого может быть два, три «лица» – одно для дома, другое для работы, третье – для улицы. Он судил об этом со своей позиции: начитанного, наблюдательного человека.

Поэзия Пушкина занимала в его жизни особое место. Он знал наизусть целые поэмы. С Байроном мечтал познакомиться в оригинале – когда освоит английский. К прозе у него тоже было трепетное отношение. Особенно любил русских классиков, а больше всех – Гоголя. Мог без запинки воспроизвести страницы из «Мёртвых душ».

Иногда Моню тянуло к собственному творчеству. Но, стоило раскрыть чистую тетрадь, вдохновение улетучивалось. В лучшем случае его хватало на два-три листа. Это было раньше, в «добрые старые времена», как он их называл. И он всё ещё надеялся, что хоть что-то из них вернётся.

Но пока новая реальность требовала совсем других решений. И в ней он находил, чем заняться. Жизнь шла – и он шёл вместе с ней.

Чтобы подтвердить свои догадки, Моня отправился на телеграф – связаться с Владимиром. Их отношения наладились: «кидалы» становились обыденным злом, и Моне было проще доверять старому знакомому. На дорогу туда-обратно и очереди ушло три часа.

Владимир обрадовался звонку. Когда Моня сообщил о найденных фотоматериалах, тот лишь хмыкнул: месяц просрочки – ерунда, сам бы не обратил внимания даже в случае с лекарствами.

Кроме того, Владимир был уверен: в часть не попала бы совсем уж негодная продукция. А цена, по которой её предлагали, – практически даром – только подтверждала, что товар стоит взять.

На всякий случай он порекомендовал уточнить название завода-изготовителя. И как только Моня узнал, что фотоматериалы поступили из-за границы, все сомнения отпали.

Снова возник риторический вопрос: почему страна, способная запускать ракеты в космос, не могла производить нормальную фотобумагу?

То же касалось и стиральных машин, пылесосов, холодильников – простых, нужных вещей. Ответ был очевиден: о людях в высоких кабинетах никто особенно не думал. Главное – пропаганда и безопасность власти.

Река Исеть делила город на два района. С учётом количества адресов и размеров города – 27 км с севера на юг и 15 с запада на восток – Моня запланировал проживание в гостинице на 2–4 ночи.

Самым результативным оказался визит в Верхотурье – городок с населением менее девяти тысяч. А вот в Каменске-Уральском Моня, хорошо подготовленный, сразу поселился в подходящей гостинице. Шика не было, но и он, и ретушёр получили отдельные номера. В номере Мони даже оказался сейф – как раз для хранения собранных денег.

В этом городе Моня решил сосредоточиться на детских садах. Даже в индустриальной столице Урала он нашёл время, чтобы осмотреть достопримечательности.

Утром в гостинице он окончательно распределил обязанности. Он уже не был врагом сам себе – теперь делегировал и доверял. Раздачу готовых портретов, включая нарисованные, он поручил ретушёру. Моня выполнял часть заказов сам, но главное – хотел, чтобы помощник услышал обратную связь от клиентов.

Так как большинство родителей работали, основная нагрузка приходилась на вечер. Ретушёр, хоть и не был прежним энтузиастом, не отказывался от заданий и старался не подводить.

Пока ретушёр собирал оплату и раздавал готовые портреты, Моня отправился договариваться с новым детским садом. Там его встретила заведующая – сдержанная, строгая, уверенная в себе. Моня сразу понял: уговорить её будет непросто.

Когда она заявила, что им не нужно «новшеств», Моня решил усилить давление. Он разложил на полу фотоаппарат «Зенит», осветительный софит и рисованные коврики с видами природы.

– Какие ещё десять дней ожидания? Зинаида Фёдоровна, я приехал не с соседней улицы. «Работу нужно начинать прямо сейчас», —твёрдо сказал он.

Моня знал: логика в таких переговорах – лишь часть успеха. Главное – создать ощущение необходимости. Он подчеркнул, что каждая дополнительная поездка повысит стоимость фотографий. Сейчас же цена – всего рубль двадцать за штуку, с минимальным залогом в 25% от суммы заказа, который будет храниться у заведующей вместе с квитанцией.

Сработало. Возможно, не убедил, а просто утомил. Но результат был: при Моне заведующая позвала воспитательниц пяти групп и велела передать родителям – на следующий день детей нужно привести нарядными. Будет съёмка.

Так случилось, что, разнося фотографии почти по всем домам вдоль главной улицы, Рабинович одновременно вручил заказы двум соседкам, которые как раз беседовали у ворот. Получив конверты, они вскрыли их – и ахнули: в руках оказались почти одинаковые портреты.

– Ах ты ж шулер! Ах ты бездарь! Нас за людей не считаешь! – раздалось так громко, что на шум выбежали соседи.

Кто-то ещё получил свои фото – и тоже был возмущён. А в руках женщин уже появились скалки для теста – видимо, готовили вареники к приходу мужей. Рабинович и глазом моргнуть не успел, как оказался в центре разъярённой группы. Они кричали, как вороньё.

На его счастье, мимо проезжал таксист на «Волге». Он посигналил, женщины расступились, и Рабинович юркнул в машину. Мужская солидарность сработала вовремя. Правда, уехать с победой не получилось – под глазом у него красовался здоровенный синяк.

Рабинович взглянул на пустую четвертушку:

– Если бы не она, я бы просто умер от позора!

Моня был впечатлён. Конечно, он предвидел возможные сложности, но радовался, что временный сотрудник отделался относительно легко. Себя он успокоил тем, что недостающие в отчёте деньги – как раз стоимость проезда и этой злосчастной бутылки.

Инструктаж с выдачей нового задания пришлось отложить до утра. За ночь Моня успокоился. Он понимал: каждый по-своему переживает удары судьбы, особенно в системе, где человек постоянно оказывается беззащитным. Чтобы избежать подобных инцидентов впредь, он пообещал удержать стоимость «утешения» из зарплаты.

После завтрака, чтобы окончательно отключиться от неприятных размышлений, Моня направился к окошку регистратуры. На этот раз администрацию гостиницы представляла немолодая женщина в очках со светлой роговой оправой.

Он обратился к ней за разъяснениями по поводу проезда в местный парк культуры, который был отмечен в его записях незадолго до поездки. Моня знал, что разговор лучше начинать с восхитительных отзывов о городе и его жителях – это обычно располагало людей.

Женщина в очках улыбнулась и назвала номера двух автобусов, которыми удобнее всего добраться до парка. Только после этого она заметила, что сейчас парк переживает не лучшие времена.

Из-за кризиса на заводах в городской казне образовались большие недоборы. По этой причине в парке не хватало дворников и садовников, аттракционы были закрыты. Город постепенно приходил в запустение – меньше ремонтировали дороги, тротуары, поросшие бурьяном клумбы, выглядели уныло. Люди уезжали, специалисты покидали регион.

Если кто-то писал в центральной газете о массовых недовольствах в разных местах, власть реагировала: выделяла больше денег на строительство жилья, школ и поликлиник. Но если молчать, проблемы оставались незамеченными, становясь частью привычной реальности.

– Для обычных людей здесь никогда не было ничего особенно хорошего, – продолжала женщина в очках. – В этих краях наживались лишь хозяева заводов и приисков. Бедняки шли сюда на небольшие заработки.

Она рассказала, что Каменск-Уральский особенно пострадал от так называемой «Кыштымской аварии» в 1957 году – первой в СССР крупной радиационной катастрофы, которая вызвала заражение огромных территорий. Это привело к высоким уровням смертности и низкой продолжительности жизни.

Моня вспомнил Чернобыль и понял, что его желание прогуляться по парку окончательно исчезло.

Вместо прогулки по городу Моня отправился в читальный зал библиотеки. По дороге он купил общую тетрадь и ручку. В библиотеке предъявил паспорт и попросил материал о «Кыштымской аварии».

Перед ним положили толстую пачку свежих изданий. Еще недавно эти сведения были недоступны широкой публике, но теперь гласность открывала новые страницы истории.

Так в его тетради появился очередной перечень фактов о катастрофе. Оказалось, что из-за аварии облучению подверглись тысячи людей, а загрязнение распространилось на обширные территории.

Моня размышлял: какие еще скрытые трагедии есть в стране, о которых узнают только спустя десятилетия?

Моня и Рабинович завершили поездку, объехав все города, отмеченные в их маршруте. В итоге собрали крупную сумму денег, разделенную между двумя чемоданами – на случай возможной кражи.

В Днепропетровске Моня снова погрузился в знакомый ритм жизни: занятия музыкой, походы в библиотеку, тренировки по дзюдо. Он не забывал и о Лене, передав ей конверт с деньгами.

Но постепенно мысли о поездке все же возвращались. Он вспоминал разговоры с жителями небольших поселков Башкирии, их высокий уровень знаний, любовь к литературе и музыке.

Ему рассказали, что это во многом заслуга тех, кто когда-то оказался здесь на поселении после репрессий. Многие бывшие узники трудились на заводах, преподавали в школах, работали в библиотеках – и передавали культуру местным жителям.

Моня осознавал, насколько важны для него встречи с местными жителями, особенно с теми, кто перенес тяжелые испытания. Он видел, как их жизненные истории вплетались в историю страны.

Работа фотографа позволяла ему общаться с разными людьми, слышать их воспоминания, наблюдать их радости и печали. В небольших поселках Башкирии он встречал людей, которые знали русскую литературу и классическую музыку лучше, чем многие жители крупных городов.

Он узнал, что причиной этого была волна репрессированных, которые оказались здесь на поселении и передавали свою культуру местным жителям. Эти встречи сильно повлияли на Моню – он восхищался теми, кто сохранил силу духа, несмотря на обстоятельства.

Один из вечеров в Башкирии запомнился Моне особенно сильно. Он остановился в гостинице Стерлитамака, но администратор отказалась поселить его, предупреждая о грабежах в этом районе.

Поздним вечером к нему подошел пожилой мужчина в тюбетейке и предложил переночевать у него в номере. Моня принял приглашение, но во время разговора узнал, что совсем недавно у входа в гостиницу убили приезжего, чтобы завладеть его чемоданом.

Эта информация не дала Моне покоя всю ночь. Его саквояж с деньгами лежал под головой, а он вскакивал несколько раз, проверяя, что он на месте.

Утром он с облегчением покинул гостиницу и направился к вокзалу, чтобы как можно скорее уехать из Башкирии.

Моня чувствовал себя напряженно даже после того, как уехал из Башкирии. Он знал, что опасности могли подстерегать его и дальше.

Ночью в поезде он положил саквояж с деньгами под голову, но не мог уснуть. Его настороженность привлекла внимание человека в милицейской форме, который наблюдал за ним уже больше часа.

– Вставай, – неожиданно сказал тот, чуть толкнув Моню в плечо. – Тихо собирай вещи и следуй за мной.

Моня почувствовал тревогу. Он слышал о преступниках, которые выдавали себя за милиционеров. В его голове мелькнули мысли о том, что деньги могут исчезнуть, а его самого могут просто выбросить из вагона.

Когда он увидел, что человек держит в руке складной нож, сердце у него ухнуло вниз.

В узком вагонном тамбуре мужчина остановился, выглянул наружу и проверил часы.

– Давай сюда сумку, – приказал он, протянув руку назад.

Моня приблизился, подал саквояж, но в тот же миг резко ударил его по руке, выбил чемодан и вытолкнул грабителя из вагона.

Дверь хлопнула, поезд продолжал движение. Он остался один в тамбуре, с руками, дрожащими от адреналина. Ему потребовалось время, чтобы вернуться на свое место и осознать, что он только что спас свои деньги и, возможно, свою жизнь.

После этого случая он еще долго не мог успокоиться. Вернувшись домой, он рассказывал друзьям о поездке, но никогда не упоминал об этом эпизоде.

После возвращения в Днепропетровск Моня долго не мог избавиться от напряжения. Ночами он просыпался от тревожных снов, а днем чувствовал себя уставшим.

Он обратился к экстрасенсу, который помогал ему справляться со стрессом, но даже после нескольких сеансов не смог избавиться от постоянных воспоминаний о слоне и милиционере, которые преследовали его во снах.

О своих страхах он поделился с Леной, своей соседкой. Она внимательно выслушала его и предложила попробовать нумерологический анализ, чтобы понять, как цифры влияют на его судьбу.

После изучения его даты рождения, номера дома и квартиры Лена пришла к неожиданному выводу: Моня должен прекратить работу с «луриками».

– Судьба говорит, что испытывать удачу в третий раз не стоит, – уверенно сказала она.

Моня задумался. Может, пришло время все изменить?

Чтобы начать жизнь с чистого листа, Моня принял важное решение: он оформил документы на отъезд. Вскоре следом за ним уехала и его семья.

Спустя годы его отец случайно был найден через социальные сети, что помогло восстановить связь с родными.

На новом месте Моня сменил имя на Эммануил и полностью погрузился в музыку. Он открыл школу, где преподавал, собирал ноты авторских произведений своих учеников и организовывал концерты.

Теперь он жил той жизнью, о которой мечтал. Его окружали музыка, ученики и творчество.

Он иногда вспоминал советские «лурики» – с грустью и улыбкой одновременно.

Эммануил искренне радовался каждому шагу бывших сограждан в сторону демократии, но также опасался, что они могут снова вернуться к прошлому.

Спустя годы Эммануил продолжал преподавать, воспитывая новое поколение музыкантов. Он научился не просто учить, а вдохновлять.

Музыка стала его настоящим миром – местом, где он чувствовал свободу. Он уже не смотрел назад, а только вперед.

Его ученики выступали на сценах больших концертных залов мира, и он видел, что его работа имеет смысл.

Для тех, кто дочитал советскую историю Мони до конца, остается лишь молиться, чтобы такое не повторялось.

Шуня

В гетто Немирова оказалось около 10 тысяч евреев. Их фашистские оккупанты и их пособники свозили из окружавших Немиров селений. Немногим удалось вырваться из ада, и среди спасенных был Шуня из Брацлава. С этим молодым человеком мне довелось встретиться после окончания войны—ему было около двадцати лет, мне около десяти.

Осознание необходимости рассказать его историю пришло ко мне с годами. Я связываю этот момент с появлением государства Израиль и распадом Советского Союза. Лишь тогда подобные рассказы обрели место в исторической памяти моего народа.

Однажды в Беэр-Шеве я встретил Владимира Анапольского. Он тоже пережил Немировское гетто. Свидетельства спасения евреев для мемориала Яд ва-Шем он продолжал собирать и в своем пенсионном возрасте со стажем. Когда я рассказал ему о Шуне, Владимир посоветовал придать этой истории огласку—вдруг кто-то вспомнит детали, дополнит события.

Я не знал ни фамилии Шуни, ни точного имени. Возможно, Шуня—это всего лишь кличка. Я даже сомневался, было ли это имя записано в его паспорте. Однако, когда я узнал, что "Шуня" в китайском языке означает "гармония", это показалось мне символичным. Ведь и он был из тех, кто искал гармонию и спасение в хаосе войны.

В ноябре 1941 года лес неподалеку от Немирова был уже окрашен золотом осени, а ночные заморозки придавали траве хрусткую белизну. Когда появилось утреннее солнце, видимость улучшилась, и Шуня заметил, как по вытоптанной тропе к нему приближались двое мужчин в темной форме с белыми повязками на рукавах. Они разговаривали вполголоса, пока один остановился у старого дуба, чтобы «справить нужду», а другой присел на пенек.

Шуня затаился под кустами шиповника. Он слушал, как полицейские смеялись над тем, что нашли самогон в погребе старухи, которая приготовила его "на свои похороны еще до войны". Замерзший и ослабевший, Шуня не двигался. Но мучительный кашель выдал его.

"Стоять!"—крикнул один из мужчин.

Шуня поднялся на ноги. Он был истощен, ноги опухли от холода, ботинки расшнурованы. В голове пустота от пережитого ужаса: на его глазах мама и сестра погибли от взрыва фугаски. Он остался один и скитался без цели, пока не оказался перед полицейскими, которые тут же доставили его в гетто Немирова.

Это была зона за колючей проволокой, две улицы, заполоненные людьми. Он спал в глинобитной избушке, питался жидкой баландой, трудился, выкапывая свеклу. Постепенно силы вернулись, а с ними и желание выжить.

Среди узников он сблизился с парнем, который сказал: "При первой возможности надо бежать". Он знал, что кто-то помогает евреям спастись.

Ноябрь 1941 года стал месяцем первых массовых расстрелов. Три тысячи погибших—старики, дети, больные. Шуня чудом избежал этой участи, но понимал: следующая волна убийств неизбежна.

Однажды в швейной мастерской девушка, проверявшая качество готовых перчаток, наклонилась к его уху: "Беги, если хочешь жить.".

Вскоре он услышал еще одно сообщение: нужно ждать ночи и двигаться к местным нееврейским жителям. Они тайно помогали узникам попасть в румынскую зону—Жмеринку, Шаргород. Там тоже было гетто, но там не убивали.

Но побег был не бесплатным, как прояснилось. Те, кто рисковал переводить евреев, делали это не только из сочувствия. Это был их способ выживания. Они принимали оплату деньгами, драгоценностями, одеждой, обувью. Шуня же был гол, как сокол. У него не было ничего, чтобы предложить проводникам, а значит, он мог рассчитывать только на себя.

Перед окончанием рабочего дня он подошел к одному из двух полицейских и, скорчив болезненную гримасу, сказал, что должен "отлучиться под куст".

"Ну, что там?"—спросил через пару минут полицейский, стоявший в десяти шагах от Шуни, с винтовкой за спиной, вопреки правилам.

"Боли в животе! Еще минуту,"—простонал Шуня.

Он и не думал снимать брюки, медленно отползая. Затем Шуня приподнялся и бросился бежать.

"Стой! Стреляю!"—закричал полицейский.

Пуля пронеслась мимо. Шуня бежал зигзагами, как его учили.

Далее он переходил из леса в лес, добывая еду в селах, пока судьба не привела его в неухоженный двор с одинокой хозяйкой—Верой.

Она была молода, чуть прихрамывала, проживала в доме отца на дальней окраине села. Ее некогда светлые волосы подернулись дымчатым оттенком, а взгляд, несмотря на усталость, оставался твердым. Жила она в небольшом доме, который когда-то принадлежал её отцу—старому леснику. Окна хижины выходили на глухой край леса, где редко кто появлялся, и именно это спасало её от лишних глаз.

Шуня помогал ей по хозяйству, прятался, ночами таскал воду из колодца, оставлял хворост. Однажды она оставила для него еду. Затем сказала:

"Заходи в дом. Холод собачий".

Так он обрел убежище. Вера заботилась о нем, прятала, кормила. С течением времени они сблизились, и холодной зимой он впервые лег рядом с ней—просто, чтобы согреться.

А потом, незадолго до освобождения, она сказала:

"Я жду ребенка. Больше ко мне не возвращайся".

Его сердце сжалось. Но он понял: если он останется, Вера и малыш будут в опасности.

Позже Шуня воевал на фронте, был ранен, демобилизован, вернулся в Украину. Он искал знакомых, выживал, работал. А еще он тайно навещал дом Веры. Издалека, одним глазом, он видел Веру, сына и как-то передавал им деньги. Шуня снимал комнатку в доме моей бабушки.

Он стал хорошим кондитером. Когда я заходил в его комнату, он и со мной делился не только профессиональными секретами. Конечно, их большая часть пришла из разговоров бабушки и мамы. Они относились к необычному молодому человеку с большим уважением. Именно так я познал своеобразную историю Шуни. На мой взгляд, скромная женщина по имени Вера—тоже героиня. И ее имя достойно нашей памяти.

Послесловие

Память цепко держит детали.

А рассказы помогают их не только сохранить, но и поделиться с другими.

Спасибо тем, кто узнаёт в этих историях знакомые черты – значит, мы не так уж и далеки друг от друга.