Читать книгу: «Тысячелетие»

Глава 1

Антон Теплов

ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Не тот поворот

Спор у них начался ещё на кольцевой, и к полуночи дошёл до обычной стадии — оба говорили тихо и вежливо. Как сапёры.

— Я не против фена как класса, — сказал Лёша, не отрываясь от трассы. — Я против фена в контексте. Ты мне полгода рассказывала, что плёнка на твоих выкройках — это «предательство эпохи», а сама везёшь в десятый век фен и пауэрбанк.

— Фен для гостей. Для гостей можно всё, это закон фестиваля.

— «Закон фестиваля», — повторил Лёша. — База. А мои кроссовки ты в багажник завернула в тряпку, как улику.

— Потому что они неонацистского цвета, Лёш.

— Они неоновые.

— Вот именно. Десятый век неона не знал. Не позорь меня перед тётей Валей.

— Которая раз в год приезжает из Мурома и всех строит?

— Которая читала мой курсач и написала «грамотно». У тебя в жизни есть человек, который написал про тебя «грамотно»? Вот. А у меня тётя Валя.

Лёша хмыкнул и перестроился вправо, пропуская фуру. Фура обдала их боковым ветром, «Нива» качнулась, и из багажника что-то глухо стукнуло — то ли сумка с палаткой, то ли Лёшина самодельная гиря, которую он вез «для поддержания формы», потому что форму, по Лёше, нельзя ставить на паузу даже на два дня. Лиза это называла «культ тела в десятом веке». Лёша называл это «дисциплина». На этом у них сходились все споры и не сходился ни один.

Они были вместе третий год, и до сих пор никто из знакомых не мог внятно объяснить, как это работает: она — истфак, четвёртый курс, человек, который может сорок минут говорить о разнице между «требой» и «жертвоприношением» в летописной лексике; он — самбист, мастер спорта, человек, который на вопрос «как тебе XI век?» честно ответил: «Тёплый». При этом работало. Лиза теоретизировала на эту тему один раз, после третьего бокала на чужом дне рождения: мол, у них комплементарность, она даёт смысл, он — опору. Лёша, выслушав, сказал: «Можно проще. Ты мой краш, я твой. Всё». И это было проще, и это было правда.

На фестиваль под Муром они собирались с зимы. Для Лизы это был не просто фестиваль — полевой сезон: её диплом назывался «Обрядовый календарь и культ Перуна на Руси до крещения», и научрук, человек сухой, как пергамент, вдруг сказал в мае: «Езжайте, Елизавета. Книжки вы и без меня прочтёте. Поезжайте и потрогайте». Она ехала трогать. В рюкзаке у неё лежал блокнот с разлинованными графами — «обряд / время / участники / реквизит / лексика» — и диктофон, и три запасные ручки, потому что ручки имеют свойство заканчиваться именно тогда, когда старичок из Владимирской области начинает рассказывать, как его бабка «грома кормила».

Собиралась Лиза сама и долго, потому что сборы для неё были частью полевой работы. Рубаху она сшила ещё в марте — лён, кроила по выкройкам из альбома находок, а выкройки, чтобы не сели и не поехали, клеила на плёнку, за что Лёша обзывал её изменницей эпохи, а она отвечала, что эпоха ей простит, а вот кривая пройма — нет. Плащ был шерстяной, тяжёлый, правильным прямоугольником, и застёгивался пока на булавку — на обычную булавку из швейного набора, — и это Лизу всю весну подъедало: булавка на таком плаще смотрелась, как пластиковая молния на кольчуге.

Накануне выезда звонила тётя Валя. Тётя Валя жила в Муроме лет тридцать, работала в музее и говорила по телефону так, будто ведёт экскурсию: громко, медленно, с расстановкой.

— Лиза. Вы когда выезжаете?

— Завтра вечером. К рассвету будем.

— Вот этого не надо, — сказала тётя Валя. — Езжайте днём. Дороги у нас, ты знаешь, какие.

— Тётя Валь, там же прямая трасса.