Читать книгу: «Лампёшка»
Copyright text and illustrations © 2017 by Annet Schaap
Original title Lampje
First published in 2014 by Em Querido’s Uitgeverij, Amsterdam
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2019
* * *
Моей младшей сестре Мириам
Детям, которыми мы были
Лету, когда мы валялись на сене и читали, читали…
– …и станешь ты пеной морской!
– Пусть! – сказала русалочка, побледнев как смерть.
– А ещё ты должна мне заплатить за помощь, – сказала ведьма. – И я недёшево возьму!
Ханс Кристиан Андерсен. «Русалочка»
И умчится со мною
Сорокаорудийный
Трёхмачтовый бриг.
Бертольт Брехт. «Трёхгрошовая опера»
Цитата из «Русалочки» Х. K. Андерсена приведена в переводе А. Ганзен.
Цитата из «Трёхгрошовой оперы» Б. Брехта приведена в переводе С. Апта.
Часть 1. Маяк
Спичка
От берега отходит узкий перешеек, на дальнем его конце, как зуб на ниточке, – остров, точнее полуостров. На полуострове стоит высокая серая башня – маяк, луч его по ночам описывает круги над маленьким приморским городком. Благодаря маяку корабли не расшибаются о скалу, торчащую посреди бухты. Благодаря маяку ночь не кажется слишком тёмной, а бескрайняя земля и безбрежное море – слишком бескрайними и безбрежными.
В доме у маяка живут смотритель Август с дочерью. При доме есть небольшой сад и кусочек каменистого пляжа, куда прилив всегда что-нибудь да вынесет. Раньше Август с дочерью просиживали там, под блуждающим высоко над головами лучом, целыми вечерами. Август разводил костёр, а из бухты на шлюпках приплывали пираты. Они рассаживались вокруг огня, ели жаренную на костре рыбу и всю ночь распевали песни – застольные, кручинные, а порой и жуткие, про тайны морские, от которых девочку охватывали вместе дрожь и радость, и она забиралась к маме на колени.
Но пираты к ним больше не заплывают, и отец её больше не разводит костров.
С наступлением сумерек маяк уже должен гореть. Зажигает его всегда девочка. Каждый вечер она взбирается по шестидесяти одной ступеньке наверх, открывает ржавую дверцу светового колпака, запаляет фитиль, заводит вращающий линзу механизм, закрывает дверцу – и готово.
Когда она была совсем маленькая, эта работа давалась ей с трудом, но теперь её руки окрепли, а ноги легко взбегают и сбегают по ступенькам дважды в день. Или трижды, если она забывает спички. Такое случается, и тогда её отец ворчит:
– Темнеет уже, а маяк ещё не горит! Что, если корабль собьётся с пути, – а, дочь? Что, если он наткнётся на скалу и я буду виноват, хотя на самом деле – ты? Живо наверх! Или мне самому идти? Ну, так и быть…
Он поднимается с кресла.
– Да иду уже, иду, – бурчит девочка и вынимает из выдвижного ящика коробок спичек. Она встряхивает его и по звуку понимает: спичка осталась всего одна.
«Завтра надо купить ещё, – думает она. – Не забыть бы».
Попробуй не забудь! Ведь в голове вечно крутится столько всего: песни, истории, то, чему ей ещё нужно научиться, то, что она хочет забыть, но что упорно не забывается. Когда что-то хочешь запомнить, оно часто улетучивается из памяти, а когда не хочешь вспоминать – как ни старайся, не выкинешь это из головы.
Поднимаясь по лестнице, она придумывает трюк. Что там надо было запомнить? Ах да, спички. Она мысленно берёт полный коробок и кладёт на стол, который стоит у неё в голове, прямо посередине. На столе – лампа, свет от неё падает прямо на коробок, так что первым, что она увидит, проснувшись утром, будут спички. Хотелось бы надеяться. Что за лампа? Так себе, обычная лампёшка. С зелёным эмалированным абажуром и стёршимся золотым ободком. Та, что стояла раньше на тумбочке у маминой кровати.
А вот об этом девочка хотела бы забыть.
– Придумай другую лампёшку, Лампёшка, – говорит она себе, ведь Лампёшка – ещё и её имя.
Вообще-то зовут её Эмилия. Но так звали и её маму. А отцу и прежде не нравилось, что на его зов всегда откликались обе, а теперь он это имя и слышать больше не хочет. Вот и прозвал дочь Лампёшкой.
– Но светила из тебя не выйдет, Лампёшка, – говорит он каждый раз, когда она что-нибудь забывает или обо что-нибудь спотыкается – бывает, что и с тарелкой горячего супа в руках.
Лампёшка поднимается наверх с последней спичкой. Нужно быть осторожней, нельзя, чтобы спичка погасла раньше, чем займётся огонь, ведь тогда… Погибшие корабли, разъярённый отец. И ещё неизвестно, что хуже.
Она подкручивает фитиль и немного распушает его, чтобы поскорей загорелся. Потом вынимает из коробка спичку и строго на неё смотрит.
– Ты уж постарайся! А не то…
А не то – что? Чего больше всего боится спичка? Потухнуть? Переломиться посередине? Нет, вот чего!
– …а не то брошу тебя в море, – шепчет Лампёшка. – И ты так промокнешь, что никогда больше не загоришься.
Но это, конечно, пока спичку не вынесет на берег… На какой-нибудь горячий пляж, и она высохнет на солнце, и тогда…
– Лампёшка! – голос гремит у неё в ушах, хотя отца и дочь и разделяет шестьдесят одна ступенька. – Фитиль! БЫСТРО!
Обычно в это время отец давно уже похрапывает в своём кресле. Но как раз сегодня ему не спится. Девочка чиркает спичкой. Не искра, а смех один. Ещё раз. Загорается аккуратный огонёк, пахнет серой. Вот, молодец! Она прикрывает огонь другой рукой, подносит спичку к фитилю. Ну, давай же! Огонёк медлит, потом нерешительно разгорается.
– Огонёк мой, гори, фитилёк мой сожри… – напевает она, не сводя глаз с яркого пламени. Узел, который завязался было у неё в животе, ослабляется.
Закрыть дверцу, завести механизм, и готово.
– Спички нужны – одна, две, три… – мурлычет она, спускаясь по ступенькам. – Не забыть бы!
Но она всё-таки забывает.
Шторм
И, разумеется, на следующий день разражается шторм. Лютый.
Весь день стоял полный штиль, а теперь беспокойно надрываются чайки и не переставая воют псы. Они чуют опасность, предупреждают хозяев и тревожно всматриваются в небо.
К концу дня тучи на горизонте сгущаются. Небо над морем становится свинцовым, солнце прячется.
– Сумерек сегодня не будет, – шепчет солнце. – Я ухожу.
За окном всё погружается во тьму.
По другую сторону стекла перед пустым выдвижным ящиком стоит побелевшая от страха девочка.
Целый день она искала на скользких камнях мидий – они вкусные и не стоят ни гроша. Для кур она насобирала морских червей, а для очага – прибитые к берегу коряги и положила их сушиться в саду. Потом она ещё поискала, не вынесло ли море какую-нибудь необычную раковину или бутылку с посланием, но ничего не нашла. Наконец, подняв глаза, она обнаружила, что уже стемнело и пора зажигать маяк. И тут девочка вспомнила то, о чём за весь день не вспоминала ни разу.
Тьма за окном бесшумно сгущается. У города ещё есть время, но совсем чуть-чуть: можно успеть снять с верёвки развешенное бельё и захлопнуть ставни. Запереть лавки, позвать с улицы детей.
– Ма-а-ам, я ещё немножечко!..
– Никаких «немножечко»! Домой, живо!
Совсем чуть-чуть: старые рыбаки ещё успеют покивать и, блеснув глазом, пробормотать: «Да-а-а… нынче опять громыхнёт. Как тогда-то… и тогда-то… Как тогда на Пасху… и как тогда в феврале, в нордкапский шторм, когда по небу летали овцы, а корабли швыряло о берег… Хотя так-то, конечно, уже не заштормует… Или заштормует?» Они маленькими глотками прихлёбывают молоко. В старину было страшно, ясное дело, – а ну как бывает и хуже? А ну как самое страшное ещё впереди?
Поднимается ветер.
– Лампёшка? Лампёшкагдетытам? – У отца все слова липнут друг к дружке. – Лампёшкагоритмаяк?
– Сейчас-сейчас, – бормочет Лампёшка. – Вот только спичек куплю.
Она обматывает шею шарфом, хватает корзинку и выбегает из дома. Ветер рвёт дверь из рук и захлопывает за спиной.
– Спасибо, ветер, – говорит Лампёшка: со штормом лучше повежливей. И она припускает через сад, по скользкой каменистой тропинке – в город.
Волны накатывают на каменистый пляж, одна выше другой.
От полуострова к берегу ведёт перешеек – узкая тропка из камней, неровная, как плохие зубы. Камни торчат над водой даже в прилив. Лампёшка перепрыгивает с камня на камень. Ветер дует ей в лицо, тянет из рук корзинку с отрезком замши внутри. Замша – это чтобы спички не промокли на обратном пути, ведь ей ещё возвращаться. Девочка старается не думать об этом. Впрочем, ветер и так выдувает из головы все мысли.
– Спасибо-спасибо, ветер!
«Вообще-то ветер – мой друг», – надеется она.
Друг пытается опрокинуть Лампёшку в море. Башмаки уже промокли и скользят на камнях. Время от времени она хватается за вбитые вдоль перешейка столбики, чтобы перевести дух.
Уже близко, думает девочка, – но тропинка еле видна. В лицо летит песок и всё, что ветер подобрал на пляже. По щекам бьют водоросли, ветки, обрывки верёвок.
– Это тебе подарочки, Лампёшка. Гляди!
Она проводит рукой по волосам, стряхивая мусор. Милый ветер, злой ветер! Не нужно мне подарков, ничего не нужно. Кроме спичек.
Ветер, похоже, сердится, начинает швыряться дож-дём. Миг – и Лампёшка промокла до нитки. А он ещё обдувает её холодом…
– Хватит! – задыхается девочка. – Уймись, ветер! Лежать!
Ветер не собака, никого не слушает. Он снова разгоняется и – у-у-у-у!
Но вот и пристань, и базальтовые ступеньки. Лампёшка оскальзывается, падает, ушибает колено, но хватается за перила и вытягивает себя наверх, на берег.
В порту канаты бьются о мачты. Шум и грохот – как от целого оркестра: дробь барабанов, вой духовых и первые громовые удары литавр. Лампёшка бежит, не слыша собственных шагов. Шторм пытается сбить её с пути, но она знает дорогу даже во тьме.
На улице никого. Дома стоят крепко, не боятся, что их сдует. Деревья роняют листья и ветки. Мимо с грохотом катится железное ведро. Все ставни на запоре, лавки закрыты.
Улицы, переулки. Осталось немного, но тут дождь леденеет, и ветер швыряет горсть града ей в лицо. Ай-ай! Лампёшка прикрывает лицо руками и бежит дальше. Вот и улица, где находится лавка мистера Розенхаута. Ветер в последний раз пытается вырвать у девочки из рук корзинку.
– Ну отдай, чего ты? Такая хорошая корзиночка, ею можно кидаться, унести далеко-далеко, в другую страну, или…
– Не трожь! – кричит Лампёшка и крепче сжимает ручку корзинки.
Ах, так?! На тебе ещё граду – блямс!
Но она уже на месте: вот бакалейная лавка. Ящики с овощами убраны внутрь, свет не горит. Ставни заперты, дверь тоже. Неудивительно: кто ж в такую пору отправится за покупками?
– Я! – кричит Лампёшка. – Это я! Мистер Розенхаут! Отоприте!
Ветер уносит её слова – может, она их и не кричала вовсе? Девочка сама теперь не уверена. Она колотит в дверь.
– Мистер Розенхаут!
– Глупышка, пискля! Никто тебя не услышит, и не надейся. Я сдую твой голос, я сдую тебя, я передую тебя надвое. А все спички, что ты зажжёшь, потушу – мне это раз плюнуть, ха!
Её друг, который никакой не друг, покатывается со смеху.
«Он прав, – думает Лампёшка. – Разве мне с ним сладить?» Ей холодно, ноги дрожат. Неужели придётся возвращаться? Без спичек?
Она кричит ещё раз, изо всех сил:
– Мистер Розенхаут!
В глубине магазина загорается огонёк. Кто-то идёт к двери со свечой в руке. Это бакалейщик, мистер Розенхаут, в халате и в намотанном на шею шарфе. Узнав Лампёшку, он ускоряет шаг, отодвигает засов и открывает дверь. Мощный порыв ветра вдувает Лампёшку в лавку. Подвешенный над дверью колокольчик трезвонит как сумасшедший.
– Здравствуйте! – дрожащим голосом произносит девочка. – У вас ещё остались спички?
– Дверь, дверь! – кричит мистер Розенхаут, и вместе они толкают дверь против ветра.
Наконец им удается её захлопнуть, и тут же воцаряется тишина. Град стучит в окна, но теперь это снаружи. Лампёшка отдувается, с её платья стекает вода.
– Ты что, девочка, с самого маяка сюда пришла, в такой шторм?
– Спички кончились. А маяк надо зажечь.
Мистер Розенхаут пугается:
– Он ещё не горит?! Конечно, надо зажечь! Тем более сегодня! Но обратно в такой шторм тебе нельзя.
– Надо, – отвечает Лампёшка. – Иначе никак.
Девочка пытается говорить уверенно, но из горла вырывается какой-то странный писк. Она выжимает свой шарф и замечает, что стоит в большой луже.
– Пойдём-ка наверх. – Бакалейщик кладёт руку на её мокрое плечо. – Дам тебе сухую одежду, тёплого молока… Ох, да ты вся продрогла! Нельзя же так…
Она сбрасывает его руку.
– Мне надо обратно! Два коробка, пожалуйста. Запишите на наш счёт… если можно.
– Беда!.. – Мистер Розенхаут качает головой. – Пропадёшь ведь!
Но и сейчас он прежде всего бакалейщик, и его руки уже копаются в шкафу.
– «Ласточка»? Высшего качества? Но сперва тебе нужно согреться. Не понимаю, как можно ребёнка в такую погоду…
– Фредерик! Кто там? – доносится сверху голос миссис Розенхаут.
– Это Лампёшка, за спичками.
– Лампёшка с маяка?
– Послушай, сколько Лампёшек ты знаешь?
– Пускай поднимается сюда!
– Я уже и сам сообразил.
Вздыхая и качая головой, мистер Розенхаут забирает у Лампёшки насквозь промокший шарф, вешает его на бочку с маслом и отдаёт девочке свой. Шерсть царапает её мокрую щёку.
– Башмаки оставь тут, мокрое снимешь наверху, а там уж мы найдём тебе что-нибудь…
– Нет, спасибо, – говорит девочка. – Мне надо домой.
Шарф соскальзывает на пол, но она его не поднимает, а заворачивает спички в замшу и кладёт в корзинку. И выбегает на улицу.
Корзинка
Тем временем Август, чертыхаясь, ковыляет по комнате.
Он вывернул на пол все выдвижные ящики, вывалил из шкафа всю одежду. На полу валяются кастрюли и рубашки, чашки и сухой горох. Спичек нет. Нигде.
Он проклинает Лампёшку и себя самого. Очаг только что погас, плита холодная как камень. Он швыряет в угол бесполезную керосинку. Поднимает, опять швыряет. В окно барабанит град. Что же делать? А что тут поделаешь. Ну куда запропастилась эта девчонка?
Он карабкается по лестнице, подпрыгивая на здоровой ноге шестьдесят один раз. Девчонки нет и наверху. Ветер едва не перекидывает его через ограждение.
Волны бьются о башню. Волны высотой с дом, огромные зелёные чудища – они хотят поглотить, своротить всё на своём пути. За башню он не боится, он боится за корабли, которые ветер в этой непроглядной тьме несёт в бухту. Сквозь вой ветра ему уже чудится хруст корабельных носов. Это он виноват. Нет, виновата девчонка, эта дрянная девчонка. Да где же она?
Август пытается пронзить тьму глазами. Прошу тебя! Пожалей меня. Прошу тебя, не свались в море, вернись домой целой и невредимой. Прошу…
Он отгоняет эти мысли презрительной усмешкой. Проси не проси – его самые заветные желания никогда не сбываются, а сбывается то, чего он больше всего на свете не хочет. Как будто до него есть кому-то дело!
Так пропади оно всё пропадом! Пускай корабли искрошит в щепки, ему-то что! Пускай эту дрянную девчонку унесёт ветром…
Дрянная девчонка продирается сквозь шторм к дому. Во всяком случае, пытается.
С ветром она больше не разговаривает. Они уже давно не друзья, он дует ей прямо в лицо.
Лампёшка еле продвигается вперёд. Спотыкаясь, она пересекает площадь, усеянную листьями и ветками, и добирается до порта, до пристани.
Перед базальтовыми ступеньками Лампёшка в испуге останавливается. Ветер загнал море на ступени, почти до самого верха. Тропу к маяку можно разглядеть только по белой пене, которая бурлит вокруг камней. Неужели придётся плыть?
Она смотрит на маяк, чернеющий на фоне тёмного неба. Внутри отец, наверное, сердито ковыляет кругами – она видит, какой он злой, какие свирепые взгляды кидает на дверь, она ясно видит эту дверь, ручку двери, надо лишь протянуть руку и дотронуться до неё…
Она прижимает корзинку к груди и ступает в воду.
Поначалу всё не так плохо, поначалу Лампёшка ещё нащупывает столбики, а её ноги находят под водой камни. Ветер свистит:
– Здравствуй, здравствуй, подружка! Вернулась? Пришла наконец со мной поиграть? Маячника дочь, скажи, не робей: неужто ты моря и ветра сильней?
– Да! – Лампёшка пытается перекричать шторм. – Представь себе! Я – сильнее!
Она упрямо перебирается с камня на камень. Вокруг клокочет тёмная вода, поднимается всё выше, кусает холодом её лодыжки, колени, бёдра. Сердце Лампёшки бьётся как безумное.
Подняв глаза, она видит, что преодолела уже полпути. Самый опасный отрезок ещё впереди, но половина пройдена.
– Видишь, ветер?! Всё равно ты меня не…
Ветер выхватывает у неё из рук корзинку. Подбрасывает высоко, крутит над головой, просто из вредности, и уносит – вместе со спичками. Подальше, за море, на берег чужой, пусть будет подарок девчушке другой… Лампёшка видит, как крошечная точка исчезает в тёмном небе. Она визжит от ярости, и ветер заливает ей рот морской водой, солёной и холодной, а она и так продрогла, и всё потеряно. И слёзы тоже солёные – никакой разницы.
Она смотрит вперёд, потом назад. Маяк так же далеко, как и берег, такой маленькой девочке в таком большом море не добраться ни туда, ни туда. Но домой теперь, без спичек, можно и не возвращаться.
Вода поднимается всё выше, и её ноги отрываются от камней. Плавать она умеет, но не пытается.
«Мама, – думает она, – я уж лучше к тебе. Отцу, конечно, будет грустно, но он и так всегда грустный».
Она тонет.
Лампёшка не чувствует, как к ней подплывают холодные тела, как её хватают холодные руки. Облака зелёных, как водоросли, волос колышутся в волнах. Смешки, хихиканье:
– Ах, бедняжка, детёныш, утопший детёныш…
Её голову поднимают над водой, её тащат к маяку, на полуостров, и бросают на камни:
– В нашей воде двуногим не место!
Там, у двери своего дома, и лежит теперь Лампёшка, а тем временем в бухте гибнет корабль.
Скала
И, как всегда, на следующий день вновь встаёт солнце. Вода в бухте лежит неподвижно, словно пристыжённая:
– Волны? Да как можно!
– Шторм? – еле слышно шепчет ветер. – Нет-нет, я тут ни при чём!
Он ласкает лицо девочки, будто поглаживая рукой.
– Мама… – Лампёшка приходит в себя. – Мама… Я умерла? – в замешательстве спрашивает она.
Мама у неё в голове тихо смеётся:
– Нет, девочка моя. Ты не умерла.
– Нет? – Лампёшка почти разочарована. – Правда не умерла?
– Правда. Твоё время ещё не пришло. Разве ты не слышишь криков чаек? Не чувствуешь запаха воды? Ты всё ещё здесь.
Лампёшка чует запах солёной воды, слышит ор птиц. В спину ей врезаются камешки, платье мокрое насквозь. Она приоткрывает глаза и сквозь ресницы видит прямо над собой высокую серую башню – маяк, а ещё выше – облака. Она не знает, как сюда попала, но всё остальное помнит.
– Я опоздала, мама.
– Да, милая девочка. Ты опоздала.
– Папа сильно разозлился?
– Да, сильно.
– На меня.
– И на тебя тоже. И на меня. И на себя.
– Но что я могла поделать?! – кричит девочка облакам. – Я так старалась. Правда старалась!
– Знаю. Ты очень смелая.
– Недостаточно смелая.
– Ещё как достаточно! Храбрее моей дочери никого не сыскать. Ну же, вставай, иди в дом. Ещё простудишься тут.
– Да, простужусь, – говорит Лампёшка и на минуту зажмуривается. – Страшно простужусь, а потом умру. И буду с тобой.
Она видит, как мама качает головой.
– Нет, этому не бывать. Вставай, милая.
Лампёшка вздыхает и с трудом поднимается. Она замёрзла, всё тело затекло и покрыто синяками. Девочка ступает на крыльцо и открывает дверь.
– Папа?
В комнате темно, по полу рассыпано содержимое шкафов и ящиков. Дверь печки распахнута, а отцовское кресло опрокинуто и валяется посреди носков, гороха, золы. Самого отца нигде нет, только в закутке, где стоит его кровать, видны скомканные одеяла.
Горох хрустит под ногами. Лампёшка, оскальзываясь, подходит к лестнице.
– Папа? Ты там?
Неужели он взобрался наверх? А как же нога?
Август стоит наверху, опираясь на перила, белые от птичьего помёта, красные от ржавчины. Он всматривается в море. Лампёшка останавливается рядом. Они молчат, мягкий ветер треплет им волосы.
Внизу, привалившись к подножию скалы, что высится посреди бухты, лежит корабль. Льнёт к камням, как хворое дитя к матери. Нос разнесён в щепки, мачты переломаны и торчат во все стороны. Паруса безвольно поникли. Повсюду плавают доски, бочки, обломки корабля. С берега доносятся крики, в порту отчаливают и причаливают шлюпки.
Лампёшку пронизывает ледяной холод, она закусывает губу. Это она виновата. Это всё из-за неё.
Она поднимает глаза на отца. Рыжеватые, уже седеющие волосы, щетина на подбородке. Глаза красные. Неужто всю ночь не спал? Лампёшка пробует украдкой уловить запах его дыхания, но чует только соль и ржавчину. Он ужасно рассержен на неё, это понятно. Может, он больше ни слова ей не скажет, до конца жизни.
Но Август всё же заговаривает с дочерью.
– Слушай меня. – Его голос скрежещет, будто он очень давно им не пользовался. – Запоминай хорошенько. Я всю ночь пытался починить линзу. Механизм линзы.
– Он что, сломался? – удивляется Лампёшка. – Вчера ещё работал.
Она хочет посмотреть, что там такое с линзой, но отец сжимает её руку – крепко.
– Нечего там смотреть! – говорит он. – Слушай. Слушай и повторяй за мной. Мой отец…
– Э-э-э… мой отец… – повторяет Лампёшка.
– Всю ночь пытался…
– Всю ночь пытался…
– Починить линзу.
– Починить линзу. А кому я должна буду это говорить?
– Любому, кто будет задавать вопросы. Починить удалось только к утру, но было уже поздно.
– А… – говорит Лампёшка. – Но…
– Повтори.
– Починить удалось… э-э-э… только к утру, но…
– Было уже поздно.
– …было уже поздно. Но ведь это неправда, механизм работал. Выходит, это враньё?
Отец бросает на неё грозный взгляд.
– А что мне прикажешь говорить? Что моя дочь, вот эта самая девчонка, забыла купить спички, что это она виновата?
– Нет, – пищит Лампёшка.
– То-то же. Запомнила, что отвечать?
Девочка кивает, и отец отпускает её руку.
– А можно сказать, – говорит она, – что я тебе помо-гала… э-э-э… подавала отвёртки, плоскогубцы разные?
– Можно, – отвечает Август. – Мне всё равно.
– А ещё мы можем перепачкать руки, чтобы было похоже, что мы…
Отец хватает её за плечи и трясёт.
– Это тебе не шутки!
– Я и не говорю, что шутки, – шепчет Лампёшка.
Она смотрит на свои руки, вцепившиеся в перила. Смотрит сквозь ограждение на разбитый корабль в бухте. А что, если там утонули матросы?
– Ну что, запомнила?
– Да, папа.
– Тогда повтори.
– Э-э-э… мой отец… э-э-э… всю ночь пытался починить маяк… то есть линзу… она сломалась, починить удалось только…
– К утру.
– …к утру. Но было уже поздно.
– Вот так и скажешь.
Отцовские руки всё ещё сжимают её плечи, ей больно, но Лампёшка молчит. Она надеется, этим он хочет сказать, что рад, что она не утонула и благополучно вернулась домой. А в том, что её порой память подводит, нет ничего страшного. С кем не бывает, и с ним тоже, так ведь? Она не виновата.
И, может быть, Август действительно хочет всё это сказать.
Но не говорит.
Вина
Август молча сидит на стуле, положив обрубок ноги на табуретку. Лампёшка принесла чаю – но он не пьёт чай, а потом тарелку с едой – еда так и стоит нетронутая. Девочка научилась не приставать к отцу, когда он такой, держаться подальше, не попадаться на глаза.
Потому что скажи она что-нибудь, или зашуми, или засмейся… В последнее время стало хуже, иногда она даже рада, что вместо ноги у отца обрубок, что она быстрее его, может спрятаться и переждать, пока его не отпустит, пока не вернётся его обычный взгляд и он снова её не увидит.
Август так зол, что внутри у него всё дрожит. И ещё он напуган. Кораблекрушение – это серьёзно. Будут искать виноватого, без этого не обходится. А с виной как? Вина – она как протухшее яйцо, которое перебрасывают из рук в руки, подальше от себя. Никому не хочется его ловить, никому не хочется, чтобы вся мерзость вылилась именно на него.
Он мысленно представляет себе яйцо, перелетающее из одних рук в другие. Хозяин судна обвиняет перевозчика. Перевозчик, потерявший груз, перебрасывает яйцо капитану. Капитан винит во всём стихию. Такой шторм! Такие высокие волны! И эта проклятая скала посреди бухты! Всё так, но скалу на скамью подсудимых не посадишь. Не выжмешь досуха, капля за каплей, чтобы вернуть все деньги… Только пальцы себе переломаешь.
Но кто же, кто же тогда поймает яйцо, кому достанется вина? Минуточку!.. А маяк-то не работал! Халатность городского начальства! Мэр бросает сердитый взгляд на своего заместителя, заместитель в ужасе смотрит на начальника порта, а начальник порта оглядывается вокруг и ищет того, кто… И внезапно все они поворачиваются в одну и ту же сторону.
Смотритель маяка! Ну конечно! Вот кому достанется яйцо! Август видит, как оно летит к нему, сейчас расшибётся. Он уже чует мерзкий запах.
Как же невыносимо хочется выпить, но всё уже выпито. Осталась одна ржавая вода.
Днём Лампёшка отправляется по каменистой тропе в город за новым коробком спичек. Как же ей не хочется снова туда идти… но надо. Нельзя, чтобы и следующая ночь прошла в темноте.
В порту необычная суета, причаливают и отчаливают большие и малые шлюпки. На берег выгружают обломки корабля, сундуки, бочки. Приглядываться Лампёшка боится, но утонувших матросов вроде не видать. Зато много ловкачей и воришек, в тени пирса доверху нагружающих свои судёнышки всем, что плавает на волнах. Над головами кружат чайки, выхватывают всё съедобное.
Лампёшка поднимается по ступенькам и быстро шагает сквозь портовую толчею. Она боится – вдруг кто-то её узнает, вдруг закричит: «Эй, а ты разве не… Почему маяк ночью не горел? Вы что там, с ума посходили?»
На улице, где находится бакалейная лавка, поспокойнее. За прилавком стоит миссис Розенхаут. Она на две головы ниже своего мужа, её маленькие глазки холодно смотрят на Лампёшку.
– Ах, жива всё-таки. – Похоже, жена бакалейщика не особо этому рада. – А ведь муж мой, Фредерик, вчера за тобой побежал. Ты слыхала, как он тебя звал? Нет, не слыхала? А он побежал. В бурю, в град. И всё, чтобы обмотать тебя шарфом. И, ясное дело, сам простудился, такой уж он у меня. А ты, выходит, и знать про то не знаешь?
Лампёшка качает головой. Со второго этажа доносится кашель мистера Розенхаута.
– Теперь вот лежит в постели и хрипит. А лавкой кто будет заниматься? И вдобавок за ним ухаживать?
Можно, конечно, ответить «Вы, наверное» – но девочка благоразумно сдерживается.
– Два коробка «Ласточки», будьте добры, – говорит она. – Запишите, пожалуйста, на наш счёт.
Жена бакалейщика склоняется над прилавком:
– На ваш счёт, говоришь? Опять! А ты знаешь, сколько там всего уже записано?
Лампёшка пожимает плечами. Примерно знает, но не точно. Много. Покупки за несколько недель. В последнее время денег совсем нет.
Миссис Розенхаут мгновенно достает откуда-то листок бумаги, словно приготовила его заранее, и подталкивает к ней.
– Вот, – говорит она. – Читай-ка. Думаю, сама ужаснёшься.
Лампёшка смотрит на слова, написанные на листочке. Видит в паре мест букву «Э» – первую букву своего имени. Видит, как чёрточки и точечки медленно расплываются и перетекают друг в друга. Она не хочет плакать. Она не хочет разговаривать с этой женщиной, она хочет получить спички, пойти домой и зажечь маяк. И потом юркнуть в постель.
Миссис Розенхаут забирает у неё листок и прочищает горло.
– Картофель, – начинает она. – Два с половиной мешка. Восемь литров молока, восемь! Бобы. Шесть буханок хлеба, три булочки с изюмом… Какие могут быть булочки, когда вы даже за хлеб заплатить не в состоянии, – ума не приложу! И это я ещё не дошла до спиртного. Там целый список.
Лампёшке хочется всё бросить и выбежать из лавки. С мистером Розенхаутом договориться легко, он просто записывает её покупки, когда у неё нет денег, и всё. А иногда и не записывает – по секрету от жены. Лампёшка вздыхает.
– Я завтра заплачу, – говорит она. – Честное слово. Но мне нужны спички, миссис Розенхаут. Нужно зажечь маяк.
Сверху доносится какой-то грохот, затем опять кашель.
– Зажечь, конечно, нужно, – отвечает миссис Розенхаут. – Но почему за наш счёт, вот что ты мне объясни!
Лампёшка не отвечает, да и что тут ответишь?
Миссис Розенхаут снова берёт в руки список.
– Тут уже записано: три коробка спичек, причем самых дорогих.
Ну и не надо, думает Лампёшка. Пусть будет ещё одна тёмная ночь, пусть погибнет ещё один корабль.
– Да ты вообще знаешь, сколько стоит…
– Хил! – доносится с лестницы голос мистера Розенхаута. – Дай девочке коробок спичек!
– С чего это вдруг?
– Сейчас же!
Лампёшка видит, как по лестнице спускаются большие босые ступни и пижамные штаны в синюю полоску.
– Совсем ты сдурела!
– Я? – кричит женщина. – Я сдурела?! Сам ты сдурел, вот что! Шарфы раздаёт! Мало того, что пол-лавки уже раздал, так ещё и… Нет уж, раз слёг, то и лежи наверху!
Мистер Розенхаут спускается вниз и, покашливая, заходит в лавку.
– Ещё и босиком! – Женщина показывает на его ноги. – И без шарфа. И всё ради какой-то… Но я молчу, уже молчу…
– Кхе! – грозно кашляет мистер Розенхаут. – Вот и молчи, и будет прекрасно!
Он берёт большой коробок спичек и протягивает его девочке:
– Бегом домой! – Он кладёт руку ей на плечо и легонько подталкивает к двери. – Уже смеркается.
Лампёшка бросается к выходу, мимо полки со звенящими бутылками спиртного, но это пусть отец сам покупает, а она рада, что отсюда вырвалась.
– Я всё запишу! – доносится из лавки голос миссис Розенхаут. – Получается четыре коробка спичек. Четыре!
Взобравшись на башню, девочка зажигает лампу. Её руки слегка трясутся. Она не смотрит на корабль, который всё ещё лежит в бухте. Её взгляд скользит в другую сторону, к городу, к порту, где вода мирно облизывает берег. Там в сумерках можно различить какое-то движение.
Цепочка людей семенит уже по каменистой тропе перешейка. В вечернем свете фигурки кажутся почти чёрными. Это мужчины в шляпах и с тросточками. Последней идёт женщина в платье. Она ступает неуверенно, оскальзывается на неровных камнях и немного отстаёт от других. Когда она подходит ближе, Лампёшка узнаёт её: это учительница из той школы, куда девочка ходила недолго. «Как же её зовут?» – пытается вспомнить Лампёшка. Вереница медленно приближается к маяку.
Лампёшка чувствует, как у неё сводит живот. Вот чего они с отцом весь день ждали и боялись, внезапно понимает она. Она несётся вниз, почти скользит по гладким ступеням.
– Пап, там идут…
– Вижу, – огрызается Август. Он стоит у окна спиной к ней. – К себе комнату, быстро!
– Но…
– И не выходи, пока я тебя не позову, поняла? – Отец захлопывает дверь у неё за спиной. – Ты всё запомнила? Всё, что я тебе утром говорил? – шепчет он в щёлку.
«Что же он говорил?..» – думает Лампёшка. Ах, да!
Пощёчина
Август стоит, опираясь на трость. Нога дрожит, но садиться он не желает: не хочет быть ниже чужаков, которые разгуливают по его дому.
Толстый шериф взял с собой двух помощников, двух молодых пареньков, – оба в прыщах и с жёлтыми, как пакля, волосами. Они расхаживают всюду как у себя дома, лапают всё подряд. Им позволено. Август не может взять и выгнать их взашей.
Дамочка в сером платье ничего не лапает. Просто стоит и смотрит на него и на всё, что есть в комнате, словно ей к такой гадости и прикасаться-то противно. От этого Августу не по себе.
Что он будет им говорить? Главное – не терять спокойствия. Ровно дышать. Не заводиться. Не грубить. Отвечать «да, сэр». Иначе будет только хуже.
«Да, сэр. Конечно, сэр. Приношу свои глубочайшие извинения, сэр, это больше не повторится». Не кричать, не сквернословить. Со всем соглашаться.
Когда-то об этом твердила ему Эмилия: «Не кричи, Август. Не бей посуду, милый. А шерифа – тем более…»
А теперь её нет в живых, так что приходится помнить самому. Август вздыхает. Получается у него не очень, но он старается. Для Лампёшки.
– М-да… – ведёт свою речь шериф. – Вот я и говорю. Ну и шторм, а? Такой забудется нескоро. А тот корабль? Бабах о скалу! Слыхал?
– Видал, – говорит Август. – С башни было видать.
– Ещё бы… – шериф качает головой. – Ещё бы… А ведь на башню, пожалуй, поди залезь, с твоей-то ногой. Бабах! Хрясь! Разнесло надвое! Чудо, что никто не утоп. Знаешь, сколько стоит такой корабль, Ватерман?
– Понятия не имею, – отвечает Август. Он поворачивается и выхватывает что-то из рук желтоволосого помощника. – Не трожь!
Это зеркало Эмилии, оно висит тут на гвоздике, висит ещё с… да всегда висело. Его место – тут. Август вешает зеркало обратно и видит в нём своё отражение: лицо белее белого, в широко распахнутых глазах – страх. Главное сейчас – дышать.
Помощник вопросительно смотрит на шерифа. «Прикончить его? – означает этот взгляд. – Сразу? Или попозже?»
«Попозже, – кивает шериф. – Времени у нас предостаточно».
Главное – дышать. «Да, сэр. Что вы сказали, сэр?» Только бы Лампёшка не высовывалась из своей комнаты!
– Пять тысяч долларов стоит такой корабль, не меньше. – Шериф медленно кивает. – У меня таких деньжищ нет. А у тебя?
Август усмехается.
– Откуда? Вы мне столько не платите.
– А ведь и правда: мы же тебе платим! – говорит шериф. – Напомни, за что, собственно?
– За то, что я зажигаю маяк.
– Верно! Ты сам это сказал.
– Что особенно важно в бурю! – Один из помощников подходит к начальнику и так же, как тот, кивает. В руках у него ящичек с чайными ложками.
– Верно… – повторяет шериф. – В точности так. А какая буря разразилась вчера! Ой-ой-ой! – Он потирает руки. – И что… горел маяк?
– Нет, сэр.
– Почему?
Август вздыхает. Он повторял это уже дважды.
– Потому что сломалась линза, механизм линзы… Я всю ночь пытался…
– Да-да, ты уже говорил.
– …и починить удалось только к утру. И было уже…
– Поздно, – заканчивает за него шериф.
– М-м-м… да. Мне очень жаль. Это больше не повторится.
Лицо шерифа приближается к лицу смотрителя. Шериф уже выпил сегодня, чует Август. Ох, как же ему самому хочется выпить!
– Мой помощник только что побывал наверху, – говорит шериф. – Линза исправно работает.
– Да, теперь да. Но вчера не работала, я всю ночь…
– И часто такое случается?
Август пожимает плечами.
– Бывает. Это ж старьё.
– А нам об этом известно? Ты хоть раз уведомлял об этом мэрию? Посылал письмо? Просил заменить?
– Что, я ещё и писать обязан уметь? Смотритель маяка – вот я кто.
– Да, смотритель. И обязанность у тебя всего одна. Зажигать маяк. И гасить его. И как, зажёг ты его вчера?
– Конечно.
– Спичкой.
– Чем же ещё?
– И всё-таки он не горел.
– Так я же говорю, это потому что…
– Да, да. Механизм и всё прочее.
Август бросает взгляд на дверь, что ведёт в комнату Лампёшки. Приоткрылась? Или ему кажется? Не выходи, девочка. Пожалуйста!
– Август Ватерман, посылал ты вчера свою дочь Эмилию за спичками? О-о-очень поздно? Когда уже давным-давно стемнело?
– Нет, клянусь! – Для пущей убедительности Август набирает побольше слюны и плюёт на пальцы. Слюна стекает на пол. Серая дамочка в углу неодобрительно фыркает.
– Тогда как ты объяснишь, что, по словам миссис Розенхаут, твоя дочь заходила в лавку и взяла у бакалейщика коробок – я цитирую – «спичек высшего качества»?
– Это вы у миссис Розенхаут и спросите.
Дверь всё-таки приоткрылась, видит Август. «Не выходи, – думает он. – Сиди у себя».
– Я свою дочь никуда не посылал.
Шериф оглядывает комнату.
– А где она, кстати, твоя дочь? Унеслась на крыльях ветра? Утонула? Сбежала?
– Нет, она…
– Я здесь.
Дверь распахивается, и Лампёшка входит в комнату.
Отец угрожающе шагает к ней:
– А ну, убирайся, не лезь…
– Нет-нет, девочка остаётся. – Шериф кладёт руку Августу на плечо. Недружелюбно, угрожающе. – Ну-ка, малышка, расскажи, что случилось прошлой ночью?
Лампёшка набирает в лёгкие побольше воздуха. Она старалась, она хорошо запомнила свои слова. Ну, вперёд!
– Мой отец, – говорит она, – всю ночь пытался починить линзу – она сломалась, – и… э… починить удалось только к утру, но…
– Было уже поздно, да, – заканчивает за неё шериф. – Ну и ну, вот это история! А потом ты пошла за спичками.
– Нет…
– Миссис Розенхаут так говорит.
– А-а-а… – тянет Лампёшка – Ах, да, и правда. Или нет, это было раньше, до того как…
– А почему, собственно? Твой отец забыл их купить? И послал тебя? В такую бурю? Похвально, Ватерман, ничего не скажешь!
– Нет! – выпаливает Лампёшка. – Нет, это я забыла, я сама виновата, во всём виновата…
Щёки её горят, но глаза полны решимости. Она поможет отцу. Ему не придётся отвечать за всё в одиночку.
– Ты виновата? – переспрашивает шериф. – Разве ты – смотритель маяка?
Лампёшка мотает головой.
– И где же был смотритель?
– Тяжко ему с такой ногой на верхотуру… – лепечет Лампёшка. – К тому же он был… у него… Он ужасно устал.
– А ну замолчи, девчонка!
Лампёшка видит, как отец сжимает и разжимает кулак. Обычно ничего хорошего это не предвещает.
– Дай дочери договорить, Ватерман. Рассказывай, малышка. Устал? Или напился?
Лампёшка неуверенно смотрит на него. Шерифу врать нельзя.
– Так как же? Отвечай! Напился? Так, что не мог работать?
Лампёшка переводит взгляд с отца на шерифа и обратно.
– Э-э-э… – Она кивает и одновременно пытается помотать головой, но у неё не получается. – Да-а-а… не-е-ет… – произносит она. – Точнее… – Она уже не понимает, нужно ли говорить или лучше молчать. – Но это неважно, я ведь ему помогаю каждый день, только вчера вот спички купить забыла, так что это я виновата…
Глаза Августа заволакивает красная пелена. Издали, из прошлого, доносится до него голос Эмилии: «Милый, не надо. Будет только…» Но он не знает, может ли быть хуже. Его выдала собственная дочь! Шериф, этот телёнок-переросток, разгуливает со своими помощниками по комнате, как у себя дома. Та баба в углу пялится на него, точно ничего омерзительней в жизни не видела… Он сжимает в руке трость.
– А теперь – ВОН ОТСЮДА!
Из его рта вырывается оглушительный крик, рука с грохотом обрушивает трость на стол, чашки подпрыгивают, а один из помощников шерифа взвизгивает от испуга. Второй снова схватил зеркало Эмилии, но Август выбивает его у парня из рук. Зеркало разбивается, осколки разлетаются по комнате. Ах, как же Августу хочется и самого шерифа жахнуть по башке – по этой безмозглой башке с телячьими глазами. Конечно, шерифа бить нельзя, это глупо, но ему всё равно…
– Перестань! – кричит Лампёшка голосом матери. – Перестань, папа!
И вместо шерифа он бьёт её.
Бьёт тростью по щеке. Щека сначала белеет, а потом вспыхивает, из уха вытекает струйка крови, но злость из Августа ещё не вышла, он уже заносит трость для следующего удара, и тут…
– Позор! – звенит голос учительницы, чьё имя Лампёшка забыла. – Позор! Как вы смеете! – Она подлетает и отбирает у него трость. – Собственного ребёнка! Животное!
Она оборачивается к шерифу и его людям.
– А вы стоите и ничего не делаете. Он дочь свою убивает, а вы и пальцем пошевелить не удосужитесь!
– Что вы, мисс Амалия, мы… – начинает шериф, – как раз собирались…
– Да-да, собирались, когда уже слишком поздно. – Она поднимает глаза к потолку, словно там сидит кто-то, кто с ней согласен. – Я вам уже рассказывала, шериф. А теперь вы и сами видите. Но я больше не намерена это терпеть. Ни минуты! Не такой я человек!
Наволочка
Лампёшка прижимает ладонь к щеке. Позже разболится не на шутку. А пока всё у неё внутри дрожит от испуга. Она сделала всё не так, сказала не то. Взглядом она ищет глаза отца. Хочет объяснить: «Я же помочь хотела!» – хочет, чтобы он посмотрел ей в глаза и снова увидел её, так бывает всегда, после каждого взрыва. Иногда через полчаса, иногда спустя несколько дней. Но он всякий раз потом жалеет, что сорвался. Вслух не признаётся, не может себя заставить. Говорит глазами.
Но прежде чем отец успевает на неё посмотреть, Лампёшка чувствует у себя на шее холодную ладонь, которая толкает её вперёд, в другую комнату. Мисс Амалия, вот как её зовут, вспоминает Лампёшка.
Мисс Амалия переступает через порог вслед за девочкой, пригибаясь, чтобы не удариться о притолоку. Перья её шляпки скользят по потолку.
– Пара платьев, – говорит она. – Смена белья, ночная рубашка. Носки.
Лампёшка поднимает глаза на учительницу. Это ещё зачем?
– И что-нибудь воскресное, конечно… – Мисс Амалия поворачивается к полке, на которой Лампёшка хранит одежду, и, увидев тощую стопку, нетерпеливо щёлкает пальцами. – Дай-ка мне чемоданчик. Я сама всё упакую.
– У меня нет чемоданчика, – шепчет Лампёшка.
Зачем чемоданчик? Она что, возвращается в школу?
– Тогда корзину. Или сумку.
Лампёшка качает головой. Мисс Амалия быстрыми руками обшаривает полки, раздражённо вздыхает и скидывает всё, что находит, на кровать. Лампёшкины платья, её криво связанные носки. Старую фланелевую ночнушку.
– Это взять?
– Я что, ухожу? – спрашивает Лампёшка. – Буду ночевать в другом месте?
– Да, детка.
Мисс Амалия нетерпеливо засовывает одежду в наволочку. Тоже старую и потрёпанную.
– Побудешь поначалу у меня. Пока не найдётся решение.
Она опять тянет Лампёшку через порог, обратно.
Шериф с помощниками снуют по комнате, перетаскивая вещи. Они опустошили шкафы и свалили в угол всё вперемешку. Кастрюли, чашки, хлебницу. Сверху – криво закатанный ковёр. Один из помощников возвращается со двора с двумя возмущённо кудахтающими курицами в руках и выпускает их в комнату. Повсюду валяются осколки маминого зеркала. Отец, съёжившись, сидит в кресле. Смотрит в пол, не на неё. Он всё ещё злится, это ясно. Лампёшка подбирает осколок зеркала.
– Фу, детка, брось, порежешься ещё, – говорит мисс Амалия.
Она трясёт Лампёшкину руку. Внезапно девочка вспоминает: когда ученики в классе вертелись или хихикали, учительница била их по пальцам. И когда из школы пришлось уйти, Лампёшка втайне обрадовалась.
– Бросила?
Лампёшка послушно кивает, но зажимает осколок в кулаке. Тот слегка врезается ей в пальцы.
«Мама, – думает она. – Что же это творится?»
– Тогда пойдём. – Женщина хватает Лампёшку за запястье и тянет к двери. – До завтра, шериф. Джентльмены.
Джентльмены прикладывают руки к шляпам.
– Мисс Амалия, – бормочут они.
– Не стоит меня благодарить, – говорит учительница, особенно напирая на слово «благодарить».
– Ах, простите, – спохватывается шериф. – Большое спасибо! Что бы мы без вас делали?
– Вот и я частенько задаю себе этот вопрос, – отвечает мисс Амалия и тянет Лампёшку за порог, в ночь.
Девочка оглядывается и бросает последний взгляд на комнату. Отец сидит в тени, его почти не видно. Глаз он не поднимает.
План мисс Амалии
Лампёшка лежит, уставившись в темноту широко раскрытыми глазами. Мисс Амалия постелила ей на диване и, туго подоткнув со всех сторон накрахмаленные простыни, потушила свет и сказала: «А теперь спи спокойно». Но Лампёшка не спит.
В комнате пахнет чем-то ужасно чистым – хозяйственным мылом, что ли? И почти пусто: только стол и стулья с прямыми спинками, шкаф, на стене распятие, в углу большие часы, которые ужасно громко тикают – всю долгую бессонную ночь.
Лампёшка выпрастывает из-под крахмальной простыни руку, хочет прижать её к щеке, но кладёт на подушку: больно. Языком она то и дело трогает чувствительное место на внутренней стороне щеки, ощущая вкус крови. А перед глазами у неё стоит отец. Она вспоминает, как он на неё смотрел, что сказал и что потом сделал. Поговорить бы с ним! Послушать бы его дыхание! Или хотя бы храп. Ведь завтра она уже будет дома?
Дома, где не осталось мебели. Неужели они всё забрали?
Ах, не страшно, сидеть можно и на ящиках, а есть – с дощечек, она поищет на пляже. Когда вернётся домой и всё будет как прежде. Когда скажет папе правильные слова и он перестанет на неё сердиться. Когда придумает, какие слова – правильные.
В другой руке под простынёй Лампёшка сжимает осколок.
– Мама, я не знаю, как всё исправить.
– Тс-с-с! Спи, милая. Завтра – новый день.
В темноте раздаётся шорох, и Лампёшке на ноги прыгает кто-то тяжёлый. Кот мягко ступает прямо по телу девочки, ложится и прижимается носом к её здоровой щеке. К счастью, мылом от него не пахнет, пахнет просто котом. Урча, он устраивается поудобнее, и она чувствует щекой его тепло и мягкую шёрстку – всю долгую бессонную ночь.
Мама была права: наутро наступает новый день.
– Когда мне можно домой?
Лампёшка сидит за обеденным столом, перед ней на тарелке – маленькие квадратные бутерброды. Аппетита у неё нет.
– Домой? – Поверх чашки с чаем мисс Амалия бросает взгляд на Лампёшку и её распухшую щёку и качает головой. – Хорошо, что ты наконец оттуда вырвалась.
Девочка пытается прикрыть щёку ладонью.
– Но когда мне можно…
– У меня назначен приём в мэрии, чтобы это обсудить.
– Что обсудить?
– Что нам с тобой делать. Куда тебя лучше всего пристроить.
– Я домой хочу.
– Будут учтены интересы всех причастных. В первую очередь твои, разумеется.
– Я домой хочу.
– Ребёнок не всегда хочет того, что для него лучше, – говорит мисс Амалия, аккуратно надкусывая квадратный бутерброд.
Как только учительница уходит, Лампёшка подбегает к зеркалу в ванной и рассматривает себя. Синяк, конечно. Уже слегка позеленел по краям, а посередине щека красная и опухшая. Ну и хорошо. Хорошо, что она не дома. Что папе не приходится это видеть.
– Я очень зла на твоего отца, – раздаётся у неё в голове мамин голос.
– Да, но, мама, – возражает Лампёшка, – он не хотел.
– Ах, не хотел?!
– И ему наверняка стыдно.
– Надеюсь, он обливается слезами от стыда, – сердито говорит мама. – Бедная моя девочка! Бедная твоя щека!
Под ногами крутится кот. Лампёшка сажает его к себе на колени и гладит, гладит всё утро, гладит так, что его тёплая шерсть потрескивает.
Мисс Амалия возвращается в приподнятом настроении. Она принесла письмо, которое всё разъяснит. Учительница раскрывает листок бумаги и кладёт его на стол перед девочкой:
– Вот, посмотри. Всё отлично устроилось.
Она снимает шляпку и уходит с ней в прихожую.
Лампёшка сидит, уставившись на белый лист с чёрными буквами, и наглаживает кота у себя на коленях. Немного погодя чайник на кухне начинает петь, и вскоре мисс Амалия входит в комнату с чайным подносом.
– Ну, детка, что скажешь?
– Когда мне можно домой?
Учительница ставит поднос на стол.
– Там же всё написано.
Лампёшка чувствует, что краснеет. Она наглаживает кота ещё сильнее и упирается взглядом в стол.
– Ах, да! – спохватывается мисс Амалия. – Ну конечно, ты ведь совсем недолго в школу ходила… М-да, теперь уж ничего не поделаешь.
Она берёт письмо.
– Так и быть, прочту тебе.
Лампёшка хочет слушать, но не может. Она думает обо всём подряд: о сегодняшнем дне, о прошлом, о тех двух неделях в классе, в тесном душном кабинете, много лет назад, где она тоже не понимала, что ей говорят, и только ужасно боялась. Как сейчас. Когда же её всё-таки отпустят домой?
– Пять тысяч долларов, – внезапно доносится до неё голос учительницы. – Даже с лишком. А пять тысяч за ваши вещички никто не даст.
Вздрогнув, Лампёшка выпрямляется на стуле. Кот возмущённо спрыгивает на пол.
– Пять тысяч?.. У нас и близко столько нет!
– Конечно, нет, – соглашается мисс Амалия. – И ни у кого нет. Поэтому их придётся отработать, тут уж ничего не попишешь. Но работать-то ты можешь?
– А что мне нужно будет делать? Где работать? Не… не дома?
– Нет, это невозможно. Нет, конечно.
– Здесь? У вас?
– Здесь? – Мисс Амалия разражается смехом. – Придёт же такое в голову! Конечно, нет. Я же объясняю: всё устроилось. Ты будешь работать в усадьбе господина Адмирала.
– Где-где?
– В Чёрном доме, недалеко от города, – знаешь, поди. Удачное совпадение: как раз вчера оттуда приходили и спрашивали, нет ли…
– В Чёрном доме?
Лампёшке вспоминается считалочка, которую она когда-то слышала на рынке. Дети прыгали через скакалку и припевали:
Чёрный дом, жуткий дом,
Чудовище есть в доме том…
– Но там ведь живёт чудовище!
– Что за чушь! – Мисс Амалия принимается разливать чай. – Господин Адмирал – чрезвычайно уважаемый человек. Чрезвычайно. Иначе мы никогда не определили бы в его дом ребёнка. – Она пододвигает к Лампёшке расписанную цветами чашку. – Ну же, детка, не хмурься. То, что девочка твоего возраста поступает на работу, – самое обычное дело, не так ли? К тому же я выхлопотала тебе выходной – полдня по средам после обеда, очень даже неплохо, можешь меня поблагода…
– Но сколько мне придётся там жить?
Мисс Амалия начинает подсчитывать.
– Предположим, тебе будут платить по доллару в день, выходит пять тысяч дней. Но если ты хорошенько постараешься со своей стороны, а твой отец – со своей, то получается уже половина. А половина – это всего лишь…
Она смотрит на Лампёшку так, словно та снова сидит за партой. Но Лампёшка не смогла бы решить эту задачку, даже если бы в её голове не творился такой кавардак.
– Две с половиной тысячи дней!
– Но это ужасно долго, – лепечет Лампёшка.
– Всего семь лет.
Семь лет? Ужасно, невыносимо, бесконечно долго!
Мисс Амалия размешивает сахар, позвякивая ложечкой.
– Ничего, они пролетят одним мигом, конец уже виден.
Но, как Лампёшка ни глядит, всё, что она видит, – это бесконечная вереница дней. Дней без отца, без маяка, без всего, что ей знакомо. В доме, где живёт чудовище. Она отодвигает чашку и качает головой.
– Я не смогу.
– Придётся, детка. – Мисс Амалия аккуратно складывает письмо и кладёт его в конверт. – А теперь допивай чай и собирайся, сразу и отправимся.
У Лампёшки из глаз брызжут слёзы, их не сдержать. Она плачет в свой чай, плачет, пока складывает вещи, плачет, когда выходит на улицу. Плачет, пока мисс Амалия тянет её за собой – через город, мимо порта, по горбатым улочкам, всё дальше и дальше от моря – плачет не переставая, пока они не выходят на лесную дорогу. Город остался позади. Тут она стихает – все слёзы выплаканы.
Взаперти
Ветер несёт издалека запах моря. И ещё кое-что: стук молотков. Кто-то вбивает в дерево здоровенные гвозди.
Лампёшка не знает, что это за стук, – а это толстыми брусьями заколачивают дверь маяка. Август остался внутри и выйти наружу уже не сможет. Заперт с семилетним запасом спичек, которыми он каждый вечер должен зажигать лампу на башне.
– Это с моей-то ногой?
– До твоей ноги нам нет никакого дела, Ватерман. А каждое утро свет положено гасить.
– Это я и так знаю, я уже десять лет этим занимаюсь.
– Твоя дочь занималась, а это не одно и то же.
Шериф смеётся собственной шутке. Его помощники тоже хихикают, продолжая забивать гвозди.
– А что мне есть? Или я спички жрать должен?
– Еду тебе будут приносить каждый вечер, – отвечает шериф. – Но никаких деликатесов, ха-ха, не надейся.
Август выглядывает в дверное окошко. Но оно маленькое, через него мерзавцев не достанешь.
– А как же моя дочь?
Ответа нет.
– Как она будет без меня? Что с ней станется? Эй! – Август бессилен, ему остаётся только плеваться в стоящих под окошком людей. Огромными, полными ненависти плевками. – Эй! Я вас спрашиваю!
Последний удар молотком, и помощники торопливо собирают инструменты. Брезгливо морщась, они стирают августовы слюни со своих воротников и по тропе возвращаются в город.
Август шлёт им в спину проклятия.
– Отвечайте! Когда я увижу мою дочь?
Шериф не замедляет шага.
– Это ещё надо заслужить, Ватерман! – кричит он через плечо. – Вот заслужишь, тогда и посмотрим.
Марта
Чёрный дом построили недалеко от города, на прибрежном утёсе, – с видом на бухту. Но в последние годы деревья в саду так разрослись, что совсем закрыли море, и теперь из окон видны лишь ветви да листья чёрного плюща, обвивающего дом. Надо бы кому-нибудь хорошенько их подрезать, но никто этим не занимается. В зарослях плюща всё шуршит и копошится: там совы и пауки, жуки и ночные птицы.
А люди-то в доме живут? Не похоже. Сердито и угрюмо повернулся дом спиной к морю, ставни закрыты, двери заперты, вокруг – высокая чугунная ограда с заострёнными прутьями. «Не суй свой нос куда не надо, – говорит дом. – Не подходи!»
Чёрный дом, жуткий дом.
Чудовище есть в доме том.
Лампёшка, спотыкаясь, бредёт по ухабистой дороге. Мисс Амалия намного выше её, и, чтобы не отставать, девочка то и дело переходит на бег. Наволочка с одеждой бьёт её по ногам, и Лампёшка чуть не падает.
А в голове у неё не умолкает считалочка:
Тебя порвёт и загрызёт,
И кровь рекою потечёт
Будь ты трус или храбрец,
Страшный ждёт тебя конец!
И вот они у ограды. Высокие ржавые прутья заросли вьюнами, крапивой и бог знает чем ещё. Мисс Амалия дёргает ворота. Те не поддаются.
– Заперто… – сердито говорит она и дёргает ещё раз. – И ни звонка тебе, ничего. Как же туда попасть?
В кустах раздаётся шорох, и по другую сторону ограды внезапно появляется человек – худой, в длинном плаще из порыжелой кожи. Не говоря ни слова, он отпирает ворота и, впустив посетителей, запирает опять.
– Благодарю вас, – громко говорит мисс Амалия. Из кустов испуганно вспархивают птицы. – Скажи «спасибо», Эмилия.
– Спасибо, – бормочет Лампёшка, оборачиваясь, но человек уже исчез.
Они шагают к дому по тропе между двумя высокими живыми изгородями. Мисс Амалия звонит в дверь, другая её рука крепко держит Лампёшку за плечо. Где-то далеко, в глубине длинного коридора, дребезжит колокольчик. Они ждут, но никто не открывает. Учительница нетерпеливо звонит ещё раз. Снова треньканье колокольчика, потом то ли вой, то ли лай. И чей-то сердитый голос. Но приближающихся шагов не слыхать.
– Да что же это!
Пальцы учительницы нетерпеливо барабанят по воротничку Лампёшки. Мисс Амалия пытается заглянуть в прорезь почтового ящика на двери; когда и это не удаётся, отступает, спускается с крыльца и задирает голову:
– Я же ясно слышу: там кто-то есть.
Лампёшка тоже задирает голову: сквозь плющ на неё таращатся три этажа чёрных окон. Словно злые глаза.
«Уходи, девочка, – говорит дом. – Тут тебе не место. Здесь живут секреты – тёмные, жуткие…»
– Люди! – Мисс Амалия возвращается к прорези почтового ящика. – Кто-нибудь мне откроет? Я стою тут с ребёнком!
Она раздражённо оборачивается к Лампёшке, словно это её вина.
Может, не откроют, надеется Лампёшка. Тогда, глядишь, ей не придётся здесь жить. Ведь деньги можно и по-другому заработать – дома, например, или в лавке у мистера Розенхаута, если она очень аккуратно и без ошибок будет…
В замке поворачивается ключ, большая дверь медленно, со стоном, приоткрывается, в дверной щели появляется женское лицо. Сердитое и с красными глазами.
– Наконец-то! – восклицает мисс Амалия. – Добрый день! Я…
– Нам ничего не нужно, – бормочет женщина. – Приходите на той неделе. – Она хочет захлопнуть дверь.
– Минуточку! – Мисс Амалия ухватилась за ручку и держит дверь. – Я вам не мясник. Я девочку привела. Вот эту. Эмилию Ватерман. В точности так, как договорено, вот письмо…
Женщина снова пытается закрыть дверь.
– Вы очень не вовремя, – говорит она. – Нет-нет!
Мисс Амалия машет белым конвертом.
– Это письмо – для господина Адмирала, и я бы хотела с ним…
– Хозяина нет дома.
– Когда он вернётся?
– Когда, когда… Нескоро. – Женщина делает ещё одну попытку закрыть дверь. – Я же говорю: вы не вовремя, сегодня никак нельзя.
– Ну, знаете ли… не вовремя! – Мисс Амалия резко распахивает дверь. – По меньшей мере, вы могли бы нас впустить! На этот холм пока заберёшься… Эмилия, проходи.
Она проталкивает Лампёшку мимо изумлённой экономки внутрь, в Чёрный дом.
Девочка ступает в прихожую. Там холодно, в темноту уходит длинная вереница дверей. Стены на ощупь холодные и влажные, Лампёшка проводит по ним пальцем, на нём остаётся белый налёт. Мисс Амалия тут же шлёпает её по руке.
– А ну не трогай! Что о тебе подумают?
Женщина в чёрном не смотрит ни на Лампёшку, ни на её палец. Она берёт письмо из рук учительницы и рассеянно уходит с ним куда-то в глубь дома.
– Я передам хозяину, – говорит она, – когда он вернётся. Но сейчас его нет. И вы явились не вовремя.
– Может, и не вовремя, – разносится по коридору голос мисс Амалии. – Но я оставляю эту девочку здесь, под вашей опекой… миссис…
– Марта, меня Мартой зовут.
Она сердито указывает посетителям на выход, но мисс Амалия ещё не договорила.
– И я уверена, уважаемая Марта, что у вас найдётся, чем её накормить и куда уложить. Не так ли? И, возможно, какая-нибудь одежда, потому что у девочки в гардеробе одни лохмотья. Стыдиться тут нечего, но и любоваться, конечно, тоже не на что. Сможете устроить?
Марта удивлённо смотрит на неё:
– Вы что, собираетесь…
– Одним словом, всё изложено в письме. Поручайте ей побольше, она справится, от работы ещё никто не умирал.
– Не нужна мне никакая девочка. Что мне с ней делать?
– Ну как же… – Мисс Амалия проводит взглядом по потолку. Всё в паутине, в углах черным-черно. – Лишняя пара рук вам явно не помешает. Разве нет? Будет вам подмога с… генеральной уборкой, скажем так.
Марта гневно вспыхивает.
– Это не то, что… Это из-за того, что…
– Меня это совершенно не касается… – Мисс Амалия жестом показывает на пыль, грязь, потрескавшуюся плитку под ногами. – Мне всего лишь показалось, что тут будут рады любой помощи.
– Всё, всё свалилось на мои плечи! – Голос Марты срывается. – Все сбежали, никто тут не задерживается, а уж теперь и…
Из глубины коридора опять доносятся те же звуки. То ли плач, то ли лай, то ли… что?
Лампёшка проверяет, не выпал ли из кармана осколок маминого зеркала. Она проводит по нему пальцами. Нет, мама! Нет-нет! Здесь я оставаться не хочу.
Марта делает пару шагов по направлению к звукам.
– Довольно! – кричит она. – Ленни, приструни их! – Воцаряется тишина, и экономка, тряся головой, возвращается к посетителям. – Я же говорю вам: вы не вовремя! – По её щеке стекает злая слеза. – Мне ещё переодеться надо, не в этом же идти на похороны! – Она кивает на свой замызганный фартук. – И помощи ни от кого не дождёшься!
– Так вот же! – радостно восклицает мисс Амалия. – Эмилия как раз и поможет. Она послушная девочка.
Учительница похлопывает Лампёшку по плечу.
– Я уверена, ты здесь приживёшься, Эмилия. Семь лет пролетят как один день.
– Что?! Какие ещё семь лет? – Марта переводит взгляд с Лампёшки на учительницу.
Хоть Лампёшка и терпеть не может мисс Амалию, сейчас ей больше всего хочется прижаться к учительнице всем телом и попросить забрать её с собой, обратно, в чистый дом с ласковым котом.
– Но если здесь живёт чудовище, – тихонько говорит она, – оно же меня съест?
Мисс Амалия добродушно смеётся, смех эхом отражается от стен.
– Ты и вправду ещё ребёнок, Эмилия. Работай, не ленись, и все страхи улетучатся. – Она поворачивается к двери. – Можете меня не провожать, – говорит она Марте, которой и в голову не приходило её провожать. Учительница бросает последний взгляд на Лампёшку. – А ты, девочка, можешь меня не благодарить. Не ради этого стараюсь…
Она открывает дверь и выходит на крыльцо. На мгновение на плитку прихожей падает закатный луч и выхватывает тысячи кружащихся в воздухе пылинок. Потом дверь захлопывается.
Девочка оборачивается, но Марты уже нет. Лампёшка осталась одна. Она понятия не имеет, что ей делать, куда идти.
Часть 2. Чёрный дом
Похороны Йозефа
Лампёшка шагнула в первую попавшуюся приоткрытую дверь. Кухня – просторная, тёмная и не очень чистая. Никого здесь нет: ни чудовища, ни Марты – ни души. В печке горит огонь, от него слабо веет теплом, потолок низкий, с чёрными грубыми балками. Куча немытой посуды – на столе, у раковины, даже на полу. Наверное, надо её перемыть и расставить по местам, ведь это её работа. Начать, что ли? Или подождать? Чем раньше начнёшь, тем быстрее пролетят семь лет.
Какое-то время Лампёшка стоит, переминаясь с ноги на ногу. Ничего не происходит. Никто не появляется.
Лампёшка кладёт наволочку со своими вещами на стул, берёт со стола чашку и подходит к раковине. Её глаза уже ищут кран, чайник, тазик, но тут за спиной скрипят половицы и на кухню заходит Марта. Обе они вздрагивают от испуга. Лампёшка роняет чашку, и та, с отбитой ручкой, подкатывается прямо к ногам Марты. Лампёшка закусывает кулак:
– Ой, простите, пожалуйста! – Мисс Амалия словно брюзжит ей в ухо: «Что о тебе подумают?» – Я… я хотела помыть посуду…
Экономка непонимающе смотрит на Лампёшку, будто совершенно забыла о её существовании.
А она и забыла. Она меряет кухню шагами и бормочет себе под нос. Ребёнок на кухне, откуда ни возьмись! Можно подумать, за день на неё мало всего свалилось! Сперва этот ночной вой, потом пригоревший завтрак, и никого, кто бы решился подняться в комнату наверху. А сама она боится, а Йозефа больше нет… Как же она теперь, без Йозефа? А сейчас вот ещё и девочка появилась откуда ни возьмись, белая как полотно, с посиневшей щекой и с наволочкой этой…
– Так я помою посуду? – спрашивает девочка.
Ещё чего не хватало!
– Ах, не до тебя мне! Я всё тебе расскажу, но не сейчас. Не сегодня. Сегодня нам надо… надо… – Марта хочет присесть, но не садится, хочет расплакаться, но не плачет. Уж лучше рассердиться.
– Ну же, девочка, чего стоишь? Вон из моей кухни и живо к себе в комнату! – Она толкает Лампёшку к двери.
– Мисс, я не знаю, где моя комната.
– Марта! Мартой меня зовут!
– Марта.
– Да… откуда тебе знать? – Марта раздражённо взмахивает рукой. – Наверх по лестнице, вторая дверь налево… нет, третья, возьми себе лучше ту комнату – там постелено. А теперь с глаз долой, нам надо… мне ещё надо переодеться. Чего застыла?
Деревянные ступени скрипят, третья дверь слева тоже. Лампёшка заходит в свою комнату и оглядывается. Здесь холодно и слегка пахнет плесенью. Стул, столик, шкаф.
Выходит, здесь ей придётся жить. Одной. Семь лет. Она мотает головой. Держать эту мысль в уме ещё можно, но понять – нет.
Незавешенное окно выходит в сад. Из окна видна широкая заросшая лестница, а за ней – джунгли изгородей, кустов, крапивы и суковатых деревьев, тянущих ветви во все стороны. Малюсенький кусочек неба. Ни моря, ни горизонта. Начинается дождь, сначала мелкий, потом сильный.
Но в комнате стоит ещё и кровать – медная, блестящая, с мягким белым покрывалом. Оно намного мягче и намного белее, чем дома. Лампёшка проводит по покрывалу рукой, приподымает уголок и слабо улыбается – впервые с тех пор, как вошла в этот дом. Какая белизна! Какая чистота!
– Я помою ноги, – шепчет она постели. – Чтобы тебя не замарать.
На улице хлопает дверь. Лампёшка подходит к окну и, опираясь локтями на подоконник, смотрит вниз. Двое мужчин выносят из дома чёрный гроб. Впереди шагает худой человек в длинном плаще – тот, что отпер им с учительницей ворота. Позади – высоченный, здоровенный парень. Дождь барабанит по крышке гроба, оба носильщика тут же промокают до нитки.
Марта тоже выходит из дома, раскрыв зонтик и набросив на плечи чёрную шаль. Она сердито машет тем двоим. Ну же, шевелитесь! Вперёд!
Маленькая процессия спускается с парадного крыльца по лестнице. Один из носильщиков высокий, другой обычного роста, им приходится держать гроб наперекос. Марта суетится сзади, пытается прикрыть зонтиком здоровенного парня, но не дотягивается.
Тот, что идёт впереди, худой и в плаще, едва не роняет гроб. Марта визжит:
– Разиня! Поосторожней!
Она забегает вперёд и подставляет плечо под гроб. Зонтик падает в траву, прямо под ботинок парню, и троица скрывается за изгородью.
Лампёшка ждёт и ждёт, но они не возвращаются. Зонтик так и валяется в траве. Постепенно сгущаются сумерки, наступает ночь.
Она не знает, как зажечь лампу, – спичек нигде нет. В доме мёртвая тишина.
И никто не приносит ей поесть.
Ночь
Заболев, мама Лампёшки потеряла голос. Ходила она уже давно с трудом, опиралась на руку дочери, а когда и это стало не по силам, просто больше не вставала. Руки её слабели, она часто роняла вещи, а потом и язык перестал её слушаться: понять, что она говорит, было уже невозможно. Никто не знал, в чём причина. Но ничего поделать было нельзя. Странные звуки шариками выкатывались у неё изо рта, речь походила на лепет пьяного или бормотание сумасшедшего. И она замолчала. Лежала на подушке и всё смотрела, смотрела.
Но голос её по-прежнему звучал у Лампёшки в голове. А когда мама умерла, голос остался. Обычно он обращается к ней ласково. Иной раз строго.
– А ну-ка, живо! – говорит мама сейчас. – Надела ночнушку, помыла ноги – и в постель! Хватит копаться!
Девочка не обижается: когда мама строгая, ей, Лампёшке, кажется, что за ней по-прежнему кто-то присматривает. Стягивая платье, она находит в кармане осколок зеркала. Девочка проводит по нему пальцем и кладёт на прикроватный столик. Она наклоняется, чтобы развязать шнурки, но тут в коридоре раздаются какие-то звуки. То ли шарканье, то ли сопение. Лампёшка вздрагивает и испуганно поднимает голову, но звуки затихают. Может, послышалось?
Ей не хочется думать о чудовищах, её голову распирает от всего того, о чём ей не хочется думать. Но на улице стемнело, за окном ничего не видать – как тут удержишься? Лампёшка сдаётся и начинает думать. О своей собственной кровати. О том, как вокруг маяка шепчет море. И как храпит по ночам отец. Лампёшка теребит неподдающиеся шнурки и так сильно не думает об этом, что ей кажется, будто она всё это слышит. А может, так оно и есть?
Она слышит, как в глубине дома кто-то храпит.
Или рычит.
– Мама? Это же не чудовище, правда?
Мама смеётся.
– Чудовище? Нет, конечно, что за глупости?! Почему тогда оно не сожрало Марту и тех двоих, что несли гроб?
«А кто, собственно, лежал в том гробу?» – задумывается Лампёшка. Может быть, девочка, такая же, как она? А сама она – следующее лакомство для чудовища, для монстра, который питается только девочками? Когтистого и клыкастого, с мохнатыми лапами… с шестью мохнатыми лапами… и без капли жалости… Что только не приходит ей на ум!
Лампёшка дёргает всё сильнее, но шнурки не развязываются. Узелка в темноте не видно, руки дрожат. И пахнет в комнате теперь как-то иначе. Похоже на дохлую протухшую рыбу.
Так пахло от единственного чудовища, которое она видела своими глазами. Его поймал один рыбак, и поглазеть на улов сбежалось полгорода: клубок чёрных змей на верхней палубе, посерёдке – два больших мёртвых глаза. В толпе ужасались – «ах», «ой!», «фу!», – а воздух темнел от мух.
А что, если это чудовище не издохло? Что, если у этих мёртвых рук есть мышцы… и они утянут её за собой, в ночную мглу?
– Довольно, Эмилия! – вмешивается мама. Если мама зовёт её Эмилией, значит, шутки кончились. – Хватит. Разувайся, мой ноги и немедленно спать.
– Да, но, мама, я и вправду что-то слышала.
– Глупости! Чудовищ не бывает.
Рычание перерастает в хриплый лай. Где-то далеко. Или уже ближе?
Лампёшка боится мыть ноги. Боится раздеваться. Даже в постель лечь боится. Вместо этого она заползает под кровать – в одном башмаке и в одном носке. Если оно всё-таки проникнет в комнату, то, глядишь, и не найдёт её.
Лампёшка не спит. Опять.
Она лежит на холодном полу, поворачивается к своему страху то одним боком, то другим, и прислушивается. Лай приближается, и вдруг уже рядом, в коридоре, – тяжёлая поступь чьих-то лап, цокот длинных когтей. Грозные звуки уже у самой двери, девочка съёживается, отползает в дальний угол и прижимается спиной к стене.
Ну почему она не проверила, запирается ли дверь? Так сюда может ворваться кто угодно! Но лапы удаляются, цокот исчезает в глубине коридора. Снова воцаряется тишина.
Лампёшка отправляется искать ракушки – на пляже у себя в голове. Ей попадаются прекрасные: розовые, зелёные, мокрые и блестящие. Она смывает с них песок и кладёт на валун сушиться на солнце.
Когда на валуне уже не остаётся места, она наконец засыпает.
Семь лет… День первый
– Вот тебе и на! – восклицает чей-то голос, и Лампёшка просыпается. Пространство под кроватью залито бледным утренним светом. У кровати топчутся чьи-то ноги, на них чулки в рубчик и чёрные туфли.
– Вот тебе и на! – повторяет голос. – Так это мне всё-таки приснилось? Или нет?
Ноги подходят к окну, кто-то трясёт раму за ручку. Окно не открывается.
«Чьи же это ноги? – думает Лампёшка. – И почему я не дома? Ах, да! Ах, да – Марта».
– Что ж, может, оно и к лучшему, – говорит Марта.
Она подходит к стулу, на котором лежит Лампёшкина наволочка, и вытряхивает её. Девочка видит, как её одежда вываливается на пол. Один носок клубочком откатывается подальше.
– Всё-таки нет… – бормочет Марта. – Девочка всё же была. Но где она тогда? Не может же быть, чтобы её… В первую же ночь? Нет, не может быть…
– Здесь я, – подаёт голос Лампёшка и выползает из-под кровати.
Боже, как же Марта пугается! Словно Лампёшка – змея или крокодил какой. Или чудовище. Марта хватается за сердце и ловит ртом воздух.
– Это всего лишь я, – успокаивает её девочка.
– А вот этого я не люблю! – сердито отвечает женщина. – Когда прячутся и выползают из углов. В этом доме лучше так не делать, ясно? – Она порывисто подходит к Лампёшке и окидывает взглядом её платье. – Ты что, на полу спала? Прямо в одежде? Ну и ну!
«Мне было страшно, – хочет ответить Лампёшка. – Я что-то слышала в коридоре». Ей хочется спросить: здесь правда живёт чудовище? Его не держат на привязи? Оно меня съест – для этого меня сюда взяли, да? На языке вертится миллион вопросов. Но в утреннем свете такие разговоры кажутся нелепыми. И взгляд у Марты уж очень суровый, едва ли не грознее вчерашнего. И глаза по-прежнему красные.
– А другой одежды у тебя нет?
– Есть.
Лампёшка указывает на валяющуюся на полу кучку. Марта выуживает из неё пару вещей – платье и сорочку.
– М-да… Это, конечно, никуда не годится. Сошью тебе что-нибудь. Ох, можно подумать, у меня и без того дел мало!
Она берёт Лампёшку за подбородок, поворачивает её лицо к свету и рассматривает щёку. Девочка чувствует, что краснеет, хочет отвернуться. Щека ноет сильнее, чем вчера, так всегда бывает.
– Прочла я то письмо, – говорит Марта. – Я просила совершенно о другом, но так уж они, видно, порешили. Со мной, конечно, никто не посоветовался… как обычно. – Она вздыхает. – Не уверена я, что это правильное решение… м-м-м… Амалия. Тебя ведь так зовут?
– Эмилия! – испуганно восклицает Лампёшка. – Меня зовут Эмилия.
Амалия! Ещё чего не хватало.
– Хорошо, пусть так. Мы завтракаем на кухне, Эми-лия. – Марта поворачивается к двери. – Ты собак боишься?
– Э… – колеблется Лампёшка. – А они большие?
Очень большие. Когда девочка заходит на кухню, они подбегают к ней, спотыкаясь и пуская слюни, и лают, обдувая её тёплым собачьим дыханием. Лампёшка, крепко зажмурившись, даёт им понюхать свои ладони. Псы легко могли бы их откусить, но не откусывают. Здоровенный парень, которого она вчера видела в саду, оттягивает их за ошейники и шлёпает по мощным головам. Его они тоже не кусают, а лижут ему руки, с облегчением видит Лампёшка. Псы позволяют ему себя отпихнуть, отходят, клацая когтями, к камину и лениво разваливаются на ковре. Так это они так цокали в коридоре прошлой ночью? Самые обыкновенные собаки, самые обыкновенные звери? Не чудища?
– Это мой сын Ленни. – Марта слегка подталкивает парня к Лампёшке. – Пожми ей руку, Ленни. – Парень, заливаясь краской, не двигается с места, и Марта повторяет просьбу, на этот раз погромче. – Ну же, не робей!
Ленни намного выше и крупнее матери, но взгляд у него как у ребёнка. На его щеках уже пробивается щетина, но он страшно застенчив и боится даже поднять на девочку глаза. Тогда Лампёшка сама берёт его большую руку и слегка пожимает её:
– Приятно познакомиться, Ленни.
Дверь за её спиной отворяется.
– Неужели, – сердито ворчит Марта. – Явился-таки!
Человек в кожаном плаще молча усаживается за кухонный стол, подтягивает к себе тарелку и наливает кофе.
– Это Ник. – Марта снимает с плиты кастрюлю и несёт её к столу. – Он вроде и сам разговаривать умеет, но по нему не скажешь. Ник, задержись ненадолго, хочу тебя кое о чём попросить.
Ник размешивает сахар в чашке. Услышал он Марту или нет – поди пойми.
– Это Ама… нет… Эми… Как там тебя?
– Эмилия, – отвечает Лампёшка. – Точнее, э-э-э… Лампёшка, так меня прозвали… – Она хочет сказать «дома», но у неё сжимается горло.
– А вот и перловка.
Марта со стуком ставит кастрюлю на стол и принимается раскладывать кашу.
Ложки дзинькают по тарелкам и позвякивают в чашках. Сидящие за столом отхлёбывают кофе, глоток за глотком. Чавк-хлюп-дзинь – все молчат. В глубине кухни повизгивают во сне псы.
Лампёшка толком не знает, куда смотреть: на чужие лица, на жующие рты, на большие голубые глаза Ленни, которые то поглядывают на неё из угла, то упираются обратно в тарелку. Марта кормит его, как маленького, а заметив, что девочка наблюдает за ними, бросает на неё ледяной взгляд. Лампёшка опять отводит глаза и рассматривает тарелку. Пятна на скатерти. Свою полную каши ложку.
Ну и гадость! Вслух она этого не говорит, но думать – думает.
– Это же перловка! – восклицает у неё в голове мама. – Раньше ты её обожала.
Лампёшка ей не верит. Каша капает с ложки. Как слизь.
– Я каждый день её тебе готовила, когда ты была малышкой, неужто не помнишь? Ну же, попробуй – м-м-м!
Худой мужчина напротив засовывает себе в рот огромные ложки этого варева, каша стекает у него с подбородка. Лампёшка опускает ложку в тарелку. Её желудок на замке, он не хочет эту кашу.
– Надо хоть немного поесть, – не сдаётся мама. – Ну давай же. Наберёшься смелости для нового дня.
«Для первого дня, – думает Лампёшка. – Это только первый день первого года из семи. Каждый день этот завтрак. Эти молчаливые люди. Эти жуткие псы. Эта гадкая каша».
– Ну что же ты? – говорит мама. – Куда подевалась моя храбрая девочка?
Лампёшка сжимает зубы и пытается сдержать слёзы, но одна всё-таки выскальзывает и падает в тарелку.
Кап.
В кухне так тихо, что все вздрагивают от неожиданности.
Ленни разевает рот. Его губа дрожит.
«О!» – показывает он пальцем и тут же начинает всхлипывать вместе с Лампёшкой. От испуга её собственные слёзы тут же высыхают.
– Ах, да что ж такое… – Марта со вздохом ставит чашку на стол. – Вот тебе и на… – Она развязывает салфетку у Ленни на шее и утирает его слёзы. – Приступай уже к работе, девочка. – Ленни шмыгает носом и всхлипывает ещё пару раз. – Ты же посуду хотела помыть?
Лампешка пожимает плечами и, дрожа, кивает. Не то чтобы очень хотела, но с чего-то ведь надо начинать.
– Я тебе тазик выдам. – Марта жестом показывает сыну, что надо высморкаться, и опять оборачивается к Лампёшке. – И поешь хоть немного: наберёшься смелости для нового дня.
Лампёшка поднимает на неё глаза, и Марта не отводит взгляда. Не такой уж он у неё и неприветливый. Потом женщина поворачивается к Ленни, который уже забыл плакать и теперь шлёпает ложкой по тарелке. Каша брызгами разлетается во все стороны. Марта пытается отобрать у него ложку. Это непросто: Ленни – сильный парень, а брызги – это так весело. С другой стороны стола за их борьбой наблюдает Ник. Он засовывает в рот последнюю ложку каши, соскребает с тарелки остатки и встаёт. Слегка подмигнув Лампёшке, он разворачивается и молча выходит из кухни.
– Постой! – кричит Марта ему вслед. – Ник, я хотела… ты должен…
Но его уже и след простыл.
Марта принимается сердито вытирать салфеткой кашу и сопли с лица Ленни. И со стола тоже: еда разлетелась повсюду.
Не самая приятная картина, но Лампёшка всё же съедает ложечку перловки. И ещё одну. Ей становится немного теплее. Пожалуй, вкус и правда напоминает ей о прошлом.
Вёдра и швабры
Так начинается жизнь Лампёшки в Чёрном доме. Один день, другой, третий ползут друг за дружкой, не столько страшные и мучительные, сколько скучные и тягучие.
По утрам, после мытья посуды, Марта вручает Лампёшке ведро, швабру и щётки и показывает, где начинать. Девочка надраивает плитку в длинных, продуваемых сквозняками коридорах.
Дом большой и запущенный, кругом вонь, во все щели врывается ветер, плесень цветёт пышным цветом, так что труд девочки по большей части напрасен. Только отмоешь кусочек пола, как псы тут же проклацают по нему грязными лапами. Лампёшка пока побаивается их, вскакивает и ждёт, пока они пробегут мимо, в сад, гонять крыс. Возвращаются они ещё грязнее прежнего и клацают по плитке обратно в кухню – спать и дожёвывать добычу.
Иногда из кухни выбегает Ленни – поглядеть на Лампёшку и попутаться у неё под ногами. Поначалу он тихонько жался в углу, но потом осмелел и теперь плюхается рядом с ней прямо на мокрую плитку и наблюдает за всем, что делает девочка. Слов его Лампёшка не понимает, но это не беда. Он шлёпает рукой по воде и, бывает, опрокидывает вёдра, но и это не страшно. Вскоре приходит Марта и отводит его обратно на кухню. Там, за столом, Ленни целыми днями возится со старыми газетами. Он разрезает их на кусочки, аккуратно обводя ножницами колонки, пока на столе не вырастает гора из букв и чёрно-белых фотографий, а потом снова складывает из них газету. Если один кусочек слетает на пол или теряется, Ленни ударяется в слёзы. Лампёшка помогает ему искать, это у неё хорошо получается. Она находит даже самые крошечные кусочки, затерявшиеся в пыльных щелях между половицами.
Днём девочке выдают другое ведро и чистую тряпку, и она смахивает древнюю пыль с ламп, карнизов и окон. На тряпку заползают нахальные пауки и карабкаются по её руке наверх, чтобы немного передохнуть, прежде чем браться за новую паутину. Лампёшка обычно не трогает их, иногда они целыми днями перебирают лапками у неё в волосах или за ухом.
Пауки жили и дома, на маяке, и их мягкие лапки её утешают. Лампёшка поёт им паучьи песенки, а вечером выпускает на волю в сад.
В саду она ищет, нет ли среди ветвей и кустов просвета, сквозь который видно море, виден маяк. Но не находит: кусты разрослись, а ветви деревьев достают до неба. Чем глубже в сад, тем непроходимей заросли: они жалят её крапивой, колют шипами ежевики. А в самой чаще – ограда.
«Через такую в жизни не перелезть, – думает Лампёшка. – Если я захочу уйти, как отсюда выбраться?» Прутья ограды высокие, неприступные. Однако вскоре она находит дерево с толстой веткой, которая почти достаёт до заострённых чугунных верхушек. Пожалуй, если осторожно, можно взобраться по ветке наверх, спрыгнуть с другой стороны, авось не расшибёшься, а потом…
Рядом с криком взмывают в небо чайки, и Лампёшка подскакивает от испуга. Она поворачивается и идёт обратно по заросшей сорняками лужайке, которая когда-то была газоном, мимо бассейна, вырытого посреди сада и засыпанного толстым слоем гнилых листьев. Ни в одном из окон Чёрного дома не горит свет. Только там, на самом верху, где торчит небольшая башенка, что-то мелькает. Или ей показалось?
Лампёшка останавливается и внимательно смотрит на башню, но ничего больше не видит. Наверное, это была занавеска или…
«Эта башенка! – вдруг приходит ей в голову. – Вот где должно быть достаточно высоко!»
Может быть, из башни поверх деревьев видно море?
Очень может быть… А если попросить разрешения, ей наверняка позволят сходить проверить. Почему бы и нет?
Лампёшка шагает дальше, на душе у неё полегчало.
Внизу, на кухне, зажигается свет. На столе уже, верно, дымится перловка – Марта редко готовит что-то другое. Девочка вздыхает.
Чудовище видит её из окна башни: белое пятнышко на тёмной траве. Оно провожает девочку глазами до крыльца и соскальзывает с подоконника. Оно не знает, кто это был, и ему наплевать. Чудовищу хочется есть.
Бесплатный фрагмент закончился.
