Читать книгу: «Ольга. Огненный венец»

Предисловие (карта)

Карта военных действий в Арране

Глава 1 Повелитель Бердаа

Город Бердаа, закавказская область Арран

Поздним утром, когда била церквей, возвестив службу третьего часа1¹, уже отзвучали, а до времени призыва к полуденному намазу2² было ещё далеко, жители Бердаа3³ потянулись на главную городскую площадь. Накануне глашатаи разнесли весть о поимке мятежников, дерзнувших выступить против новой городской власти. Самые любопытные, неравнодушные и при том имевшие избыток времени горожане шли на площадь ради зрелища суда и казни.

Посреди площади возвышался деревянный помост. С одной его стороны, стоя на коленях, ожидали приговора связанные по рукам и ногам нарушители порядка. С другой — на тахтэ — полукруглой скамье с мягким сиденьем — восседал в окружении стражи важный, богато одетый молодой человек. Внешность и головной убор выдавали в нём иноземца.

— Да будет известно всем, что постановил малик4⁴ Хулаг! — провозгласил на арранском5⁵ языке стоявший подле вельможи глашатай-толмач. — Нечестивцы, кинувшие камни в воинов-русов, будут наказаны тридцатью ударами палок. Жители зергеллер махаллеси6⁶, где произошло нападение, должны покинуть шахристан7⁷ до заката. Те, кто останутся, будут брошены в зиндан8⁸.

Хулаг — так, вторя аланам, искажавшим русское имя Олег, называли молодого вельможу в Бердаа. Русские воины прибыли в город на кораблях по реке Куре со стороны Гурганского9⁹ моря. Конница кавказских горцев — аланов, касогов, сарирцев-аваров и лазгов10¹⁰ — сопровождала корабельную рать по берегу. Несколько дней назад русско-кавказское войско отвоевало Бердаа у прежних хозяев — людей дейлемского11¹¹ полководца Марзубана.

Поговаривали, что русов и кавказцев навёл ширваншах Язид — правитель соседнего Ширвана12¹². Объединившись с городскими старейшинами Дербента, ширваншах нанял иноземное войско, дабы уберечь Ширван и Дербент от нашествия дейлемитов.

На счету завоеваний воинственных горцев из земли Дейлем уже имелось несколько областей Закавказья. Сначала дейлемиты захватили эмират халифата Азербайджан13¹³, потом Арран. Он не был эмиратом, но платил Багдаду дань, а в Бердаа, главном городе Аррана, сидел наместник багдадского халифа. Затем дейлемиты отправились в Армению и покорили Двин14¹⁴. Граничивший с Арраном Ширван мог стать очередной захватнической целью.

— Малик, пощади! — раздался крик из толпы. Грузный человек в дорогом кафтане и расшитой золотом чалме молитвенно воздел руки в сторону знатного руса. — Мы не бросали камней!

— Вы допустили нечестивцев в свой махалле15¹⁵, Абу Исхак, — бесстрастно пояснил толмач, назвав просителя по имени. Абу Исхак был известным в Бердаа купцом и проживал как раз на улице ювелиров.

— Мы готовы заплатить! — не отступил Абу Исхак. — Помоги, Рахим!

Купец тоже знал толмача по имени. Рахим — славянский пленник, когда-то проданный в рабство за Кавказские горы, — был одним из гулямов16¹⁶ халифского наместника. Дейлемиты, захватив город, заключили Рахима и других защитников халифской власти в темницу, а изгнавшее прежних завоевателей русское войско освободило узников, и Рахим, как и прочие гулямы и рабы-сакалиба17¹⁷ из Бердаа, стал служить новым владыкам города.

Рахим склонился к повелителю, передал предложение купца. Олег ответил, сохраняя невозмутимое выражение лица. Рахим выпрямился и перевёл:

— В обмен на повиновение вам был обещан мир. Малик Хулаг держал слово. Вы же не выполнили требования, потому будете наказаны. Плату воины-русы возьмут сами. Отряд уже отправлен по назначению.

Поняв, что погром на его улице начался, Абу Исхак схватился за голову и застонал. Олег скользнул по нему равнодушным взглядом, отдал распоряжение своим людям, и те приступили к исполнению наказания.

Палки свистнули, рассекая воздух, помост огласился криками. Олег принялся отстранённо разглядывать расположенную напротив мечеть. Высокое здание, увенчанное куполом и украшенное голубыми изразцами, опиралось на несколько колонн. Одни из них были из красного кирпича, другие — из белого камня, третьи — из тёмного лакированного дерева. Два минарета, опоясанные ажурными галереями-балахне18¹⁸, возносились ввысь по обе стороны от мечети, будто копья невидимых стражников, охранявших священное место. За покрытыми узорчатой вязью железными дверьми скрывался не только главный городской храм, но и казна — хранилище серебряных дирхемов и золотых динаров. Ныне эти богатства перешли в руки руси и кавказцев.

Княжич чуть прогнулся, растягивая затёкшую спину. Тахтэ было неудобным — ни подлокотников, ни высокой спинки. На царской скамье полагалось сидеть, полулёжа на подушках, подобрав и скрестив ноги на сиденье. Олег сидел на престоле как привык: спустив ноги и поставив их на пол помоста.

Со времени, прошедшего после захвата Бердаа, Олег успел заскучать. Он надивился местным диковинам, усладил взор танцами соблазнительных танцовщиц, натешился с наложницами из гарема. Ему хотелось выйти во главе дружины, вступить в схватку с врагом, взять добычу в бою. Но его, наследника киевского престола, сына великого князя Игоря Рюриковича, как всегда, оберегали, а потому оставили в Бердаа заниматься скучными делами правления.

Фудри, предводитель дружин с Дона и Куфиса19¹⁹, тем временем объезжал округу, добывая пропитание в окрестных сёлах, а главный воевода объединённой рати Свенельд отправился с частью войска выше по течению реки Тертер — завоёвывать тамошний городок Мерагу20²⁰ и укреплять западные рубежи Аррана. По сведениям соглядатаев, Марзубан находился с войском в лежащем далее на запад за горами Арцах21²¹ армянском городе Двине.

От раздумий Олега отвлёк голос оружника.

— Господин, не знаю, срочно или нет… — пробормотал над ухом Третьяк.

Боковым зрением княжич видел, что оружник перед тем, как обратиться к нему, разговаривал с другим гриднем, подошедшим к помосту. О чём шла речь, Олег услышать не мог — стоны и крики заглушали прочие звуки. Княжич ожёг оружника раздражённым взглядом: «Обратился — так говори». Третьяк торопливо продолжил:

— В город приехала купеческая ватага княгини Ольги с её братом Искусеном во главе.

Пальцы левой руки Олега сжали бортик тахтэ, а ладонь правой обхватила рукоять меча. Мысленно княжич перенёсся на полтора года назад, в тот самый день, когда один разговор вверх дном перевернул всю его привычную жизнь. Как наяву Олег увидел перед собой тётку Предславу, рассуждавшую о неких особенностях его новорождённого сына, которым сам княжич отчего-то не придал значения. Мальчик родился синеглазым и светловолосым, в то время как и у Олега, и у его супруги, касожской княжны Аминат, глаза были карими, а волосы — тёмными. Ни глаза, ни волосы младенца не потемнели и спустя три месяца. Правда позорная для любого мужа открылась Олегу во всём её ужасе: супруга, изменяла ему. Сына родила от другого мужчины.

Личность полюбовника жены не осталась загадкой. Русоволосого, синеглазого Искусена, брата княгини Ольги, часто видели подле супруги княжича, пока Олег находился вдали от Киева. И о том поведала племяннику Предслава. Он, может, и не поверил бы тётке, если бы сам не чувствовал — не хотел признавать — но чувствовал: его милая, безропотная супруга не любит его. Улыбается, не перечит — а мыслями всегда далеко. Олегу было с кем сравнить Аминат. У него имелась страстная и верная Альда, единокровная сестра воеводы Фудри. Вот та точно любила.

— Где они теперь? — спросил княжич хрипло.

— На постоялом дворе — этом, как его, караван-сарае, где все наши купчины живут…

Уехавшие весной торговать в Дербент и Шемаху22²² купцы присоединились к русскому войску по пути его следования в Бердаа. После захвата города они осели здесь, ожидая возвращения остальной купеческой братии с торжищ, лежащих по побережью Хвалынского23²³ моря к югу от реки Куры. Искусен с людьми ехал из далёкого Абаскуна24²⁴, и потому возвращался позже всех.

Олег резко поднялся, махнул рукой, веля не прерывать наказание. Спустившись с помоста, направился в сторону дворца наместника, расположенного напротив мечети. Храня суровый, решительный вид, какой пристало иметь вождю, Олег твёрдо чеканил шаг, а в мозгу творилась лихорадочная работа, всполохами25²⁵ звучали тёткины наставления: «Схвати Искусена, но не убивай. Любодея убьёшь — лишь гордость потешишь. Искусен — не просто твой враг. Это ключ к Ольге. Твоя молодая мачеха вместе с её сыном, Святушкой, братиком твоим младшим, — вот главные твои враги».

Что же делать? Как поступить?

Оставить без внимания прибывших из несусветной дали купцов княжич не мог. Тем более когда один из них был братом княгини. Да и не позови Олег Искусена, он всё равно явится. Путь купеческих ладей, следующих из Абаскуна, лежал мимо устья Куры. Там ладьи должны были загрузиться нафтой — горючим земляным маслом, используемым в зажигательных снарядах — стрелах, копьях и сосудах-карура26²⁶. Согласно уговору Свенельда и Фудри с ширваншахом Язидом, ширванцы должны были обеспечить условленной мерой нафты — её черпали из особых колодцев, вырытых на побережье, — каждую русскую ладью.

Встретиться с проклятым братцем княгини — чтоб ему заживо сгнить! — так или иначе придётся. Кровь бросилась княжичу в лицо, а в голове зашумело. Как бы он хотел наказать паскудника! Превратить слащавую рожу в кровавое месиво! Вот только убивать мерзавца нельзя, он нужен живым. Но и держать его в заточении до возвращения на Русь не получится. Свенельд слишком скоро прознает о том. Открыто вступаться за любодея воевода, конечно, не станет, но наверняка постарается помочь Искусену тайно. И вполне может статься, хитрый Свенельд сумеет устроить побег братцу своей полюбовницы. Увы, и отцова жена не хранила верность супругу! Как ржа дешёвый клинок, разъедала княжескую семью измена! А отец слепо доверял молодой жене. Из всех своих родичей и ближников на одну лишь Предславу и мог полагаться Олег. Тётка растила его с отрочества, заменила ему умершую мать. Да и имела прямую корысть поддерживать его — с Олегом на престоле у тётки появлялась надежда вернуть себе былое влияние, которого лишила её нынешняя княгиня Киевская. О связи княгини и воеводы Олегу тоже рассказала Предслава.

Так что же, отложить наказание любодея до Киева? Отпустить подлого соблазнителя супруги с миром?

Рука княжича сжалась на рукояти меча. Мысль о том, чтобы отпустить Искусена, была невыносима. Да и не сумеет он спрятать ненависть под личиной любезности при встрече с Ольгиным братом. А гнусный соблазнитель совсем не глуп. Почуяв неприязнь княжича, он заподозрит неладное, догадается, чем грозит ему разоблачение, а значит, постарается всячески его избежать.

Нет, отпускать паскудника нельзя! Надо действовать! И действовать так, чтобы Свенельд ни о чём не узнал. Какое везенье, что его сейчас нет в городе.

Глава 2 Приглашение

Город Бердаа, закавказская область Арран

Мощные стены караван-сарая, соединённые в прямоугольник, окаймляли тенистый внутренний двор арочными галереями — айванами. Узорчатое обрамление красным кирпичом и резные балясники тёмного дерева придавала айванам нарядный, изысканный вид. Под сводами арок, в нишах верхнего яруса, скрывались помещения для ночлега, внизу располагались стойла для животных, склады, мастерские, баня и зал для трапез. Этот караван-сарай — единственный из всех, расположенный в черте городских стен, — считался дорогим и давал приют только обеспеченным постояльцам. Теперь здесь жила русская купеческая дружина.

В утро приезда Искусена и его торгового сорядника, варяга Игволда, в трапезной было людно. Послушать рассказ о далёком Абаскуне — городе, куда четыре десятка лет назад с походом ходил Олег Вещий, — собралась вся купеческая братия.

— Дейлемы взяли власть не только здесь, в Арране, — рассказывал сидевшим вдоль стен на коврах и подушках торговым людям Искусен. — Вождь знатного дейлемского рода, что правит ныне в Абаскуне, платит дань не Багдаду, а Бухаре.

— Говорят, он вернулся к вере предков и поклоняется огню, — добавил Игволд.

— Ослабели халифы… — заметил один из купцов. — И данников уступают, и земли теряют. Теснят их персы.

Так и было. Междоусобные распри ослабили былую крепость арабской державы. Всё последнее столетие на южном берегу Хвалынского моря и в Закавказье силу набирали представители иранской знати. Они обзаводились войсками, изгоняли багдадских наместников и превращали бывшие эмираты в независимые государства. Одним из таких родовитых мятежников и был уроженец Дейлема, иранец Марзубан, против которого ширваншах Язид нанял русь и кавказцев. Договориться с дейлемитом мирно ширваншах не надеялся. Язид вёл свой род от арабских завоевателей, извечных противников иранцев.

— А мы тесним персов! — весело воскликнул кто-то, и его тут же поддержали:

— Марзубанова посадника уже потеснили!

— Ага, этот бежал из Берды — только пятки сверкали!

И купцы пустились в воспоминания о недавнем захвате Бердаа. После встречи с русско-кавказской дружиной войско наместника Марзубана, состоявшее из ополченцев и городской стражи, почти сразу ударилось в бегство. Затвориться в городе и вести сопротивление со стен даже и не пытались: ужас перед северными захватчиками оказался велик. Бердаа легко перешёл в руки руси и кавказцев: брошенные горожане сдались на милость очередных завоевателей. Как и было уговорено с ширваншахом, мирных жителей грабить не стали — обошлись казной и имуществом дейлемских градоначальников.

В разгар пиршества к Искусену подошёл слуга и передал приглашение от княжича — ровно в полдень явиться во дворец, где жил Олег.

— Мне с тобой? — спросил Игволд.

— Куда ж я без тебя, — хмыкнул Искуси. Он потряс за плечо дремавшего рядом в подушках Желана. — Просыпайся.

Ночью Желан — он был в их торговой ватаге за начальника охраны — находился в дозоре, а всё утро, пока ладьи шли по Куре, сидел на вёслах. Потом они ещё пятнадцать вёрст ехали до Бердаа верхом на лошадях. К счастью, в караван-сарай они попали быстро. В городском дозоре стояла сотня Сибьёрна, мужа сестры княгини Ольги. Сиби встретил их на подъезде к Бердаа и проводил на гостиный двор. Долгожданный отдых — баня, сытная еда, мягкие подушки — и ощущение наконец-то наступившей безопасности разморили Желана.

— Куда идти? — разлепив глаза, невнятно пробормотал он.

— Тебе в опочивальню, а нам — к княжичу.

— Сиби сказывал, неспокойно тут. С вами пойду, — постановил Желан, потянувшись и судорожно зевнув.

— Челюсть не сверни, вояка, — добродушно усмехнулся Искусен. — Лучше спать ложись. Толку от тебя такого всё одно нет… — Брат княгини встал с места. Игволд и Желан поднялись за ним. — Вынуждены откланяться, господа торговые гости. Олег Игоревич зовёт. Велит явиться во дворец.

— Дорогу-то найдёшь, или с тобой кого послать? — спросил пожилой купец по имени Нетеша.

— Благодарствую, нужды нет. Княжич прислал людей. Они проводят.

Покинув трапезную, Искусен с Иговолдом направились в помещения для постояльцев за подарками для княжича, а их охранники — в конюшню, седлать лошадей. Желан же пошёл к воротам поглядеть на людей Олега. Вернувшись, сообщил, что княжич прислал двоих. Один из них был знакомый Желану Олегов оружник Третьяк. Через него Желан, служа гонцом во время греческого похода двухлетней давности, не раз передавал приносимые княжичу вести. Уверившись, что за Искусеном присланы люди не случайные, Желан успокоился и лёг спать, забравшись в альков — застеленную тюфяками и подушками нишу.

Гостиный двор, где разместились купцы, примыкал к крепостной стене. Сразу за ней, в предместье-рабаде, раскинулся базар — так по-персидски называлось торжище. Искусен и Игволд уже успели оценить его невероятный размах. Утром они проезжали мимо. Лавки на базаре были почти все сплошь крытые, украшенные, как и караван-сарай, арками-айванами и тянулись так далеко, насколько взгляда хватало. Бердаа недаром называли Кавказским Багдадом.

Посреди базара протекала река Тертер. Её берега соединялись арочным мостом из нескольких пролётов. Прямо у воды дымились очаги ошхон — мест для общественных трапез. Аромат зажаренной на углях баранины, казалось, просачивался даже через крепостные стены. Баранину закусывали лепёшками из печей-тандыров и запивали чой-бозором — настоем листьев, привезённых из далёкой империи Син1²⁷.

Искусен и Игволд выехали из ворот караван-сарая и встретились с людьми княжича. Третьяк представил своего спутника. Его звали Радым. Прежде он служил багдадскому наместнику, а теперь стал телохранителем и толмачом княжича.

Едва они отъехали от гостиного двора, как тягучая песнь азана2²⁸ потекла с вершин минаретов. Жизнь в городе начала замирать. Пустели улицы, закрывались лавки. Жители, верующие в Аллаха, расходились на молитву. Тем удобней было Искусену и Игволду рассматривать город, в котором они оказались. В Абаскуне и на побережье Гургана воздух иссушался дыханием восточных пустынь, ветер носил по улицам городов песок и пыль. Бердаа же находился в плодородной долине и был изобилен растительностью. Лозы с чернеющими ягодами позднего винограда оплетали дома. Из-за оград свешивались ветви с крупными, пурпурно-красными плодами — анарами3²⁹. Кроны раскидистых вековых чинар, под которыми проезжал отряд Искусена, закрывали небо, не оставляя просвета.

Они миновали городские ворота и свернули на одну из мощёных улочек. По обе её стороны возвышались двухъярусные дома, сложенные из дикого камня и красного кирпича. Лицевые стороны домов украшали знакомые уже арки-айваны и резные деревянные балясники балахне.

Расспрашивая Радыма о местных особенностях и глазея по сторонам, Искусен и Игволд не сразу заметили выехавшего из-за угла всадника, чьё лицо было закрыто до самых глаз. Он остановился посреди улицы, преградив путь. Радым раздражённо крикнул что-то на местной молви. Верно, потребовал убраться с дороги. Рука незнакомца стремительно вскинулась и совершила резкое, неожиданное движение. Аркан молнией выметнулся из неё, прошил воздух с сухим свистом и, обвив Радыма, словно змея жертву, выдернул его из седла. И тотчас, будто бесы из потустороннего мира, из айвана, расположенного впереди дома, выскочили ещё три человека с закрытыми лицами и молча бросились — один на Третьяка, двое — на Искусена.

Телохранитель Искусена осадил коня, попытался вздыбить его, копытами затоптать лиходеев. В этот миг сверху на него обрушился ещё один человек. Разбойник спрыгнул с нависавшего над ними балахне точно на конский круп позади седла. Он вцепился в телохранителя и обхватил его за шею.

Игволд хлестнул нападавшего плетью. Заметив боковым зрением новых разбойников, перебиравшихся через перила балахне, варяг сорвал с пояса и метнул нож. Один из покушавшихся с криком полетел на землю. Игволд дёрнул из ножен меч. Когда-то, в пору его жизни в граде Волыне на Варяжском4³⁰ море, ему прочили стезю наёмника и славу искусного воина. Много лет прошло с тех пор, судьба сложилась иначе, но Игволд не прекращал упражняться в ратной науке. Владение мечом для купца было умением не менее ценным, чем способность быстро считать.

Тем временем разбойник, прежде метнувший аркан, вскинул лук и несколько раз выстрелил — в телохранителя Искуси, в Игволда и в их лошадей. Конь под Игволдом заржал, взвился на дыбы. Варягу пришлось спрыгнуть. Он ощутил жжение в шее. Разбойничья стрела, к счастью, лишь скользнула по ней, оцарапав.

Игволд взглянул в сторону Искусена. Брата княгини стащили с лошади и повалили на землю. Сразу трое разбойников окружили его, пытаясь связать. «Живым взять хотят!» — мелькнула мысль. Искусен рвался, как зверь в силках. А Третьяка и Радыма уже связали. «Быстро управились!» — невольно подумалось Игволду. Странно, что оружник княжича так просто сдался. Или это разбойники столь умелы в драке?

Дальше размышлять было некогда. Игволд бросился на злодея, завязал бой, ранил. Телохранитель Искусена тоже одерживал вверх над противником — перевернул его на спину, сел верхом и душил. Но тут подоспела троица, перед тем вязавшая Искуси. Опутанного арканом брата княгини разбойники взгромоздили на одного из коней. Телохранитель вскочил и метнулся к Игволду. Они встали спиной к спине. Вдвоём против пятерых было не выстоять. Очень скоро истыканное клинками тело охранника повалилось на Игволда. Варяг обернулся и подхватил парня под руки.

В этот миг в начале переулка появились люди. Ватага, размахивая палками и ножами, с бранью и криками побежала в их сторону.

— Зарба5³¹! — выругался по-басурмански один из злодеев.

Пользуясь возникшей заминкой, Игволд рухнул на землю и прикрылся телохранителем, как щитом. Убитому было уже всё равно. Игволд смежил веки, притворившись потерявшим сознание. Оставалось лишь молиться и надеяться, что внезапная подмога успеет раньше, чем злодеи прикончат его.

— Уходим! — раздался крик одного из разбойников, и вслед за ним — топот ног, конское ржание и стук копыт.

Слабость накатила вместе с облегчением. И следом в сознание вломилась мысль: слово «уходим» злодей произнёс по-славянски…

К Игволду подбежали люди. Чьи-то руки оттащили мёртвого охранника в сторону, испуганные и взволнованные лица склонились над ним. Это были обычные горожане. Бездоспешные, вооружённые чем попало и необыкновенно возбуждённые. Обнаружив, что он жив, люди принялись что-то горячо обсуждать.

Опершись ладонями о землю, Игволд приподнялся и сел. В голове шумело, а перед глазами плыло. Игволд провёл рукой по лбу — ладонь намокла от крови, сочившейся из виска. Его раны были серьёзней, чем ему ощутилось в пылу битвы. Варяг огляделся, увидел, что разбойники увели лошадей и унесли раненых сообщников. После битвы остались лишь кровь на мостивших улицу камнях, издыхающий конь да их двое — он сам и убитый соратник.

Горожане продолжали галдеть, как стая ворон. Прожив три месяца в Абаскуне, Игволд немного выучился понимать персидскую и арабскую молвь. Окружавшие его люди говорили на смеси этих двух басурманских языков и ещё на каком-то незнакомом. Игволд уловил несколько слов. А внутреннее чутьё помогло понять — речь шла о его дальнейшей судьбе.

«Убить и спрятать обоих», — предлагал кто-то. «Это грех! Нельзя!» — отвечали другие. «Постыдись, мы только с молитвы! Надо помочь!» «Мы пожалеем об этом!»

Местные опознали в них русских. Люди — жители этой улицы — очень боялись, что будут наказаны. Утром их соотечественники пострадали за меньший проступок. О решении княжича выселить горожан из квартала, где отряд русских воинов забросали камнями, рассказал Сибьёрн.

— Вы не виноваты! — собравшись с мыслями, произнёс Игволд по-персидски. — Я — свидетель. Я — русский купец! Помогите мне!

Басурмане затихли, растерянно переглянулись. Игволд повторил слова ещё раз, попытавшись сказать то же самое по-арабски. И горожане вновь загалдели. Но вмиг замолчали, подчинившись негласному приказу. Один из них — опиравшийся на посох старец — остановил разговоры вскинутой ладонью. Буравя Игволда острым взглядом чёрных глаз, старец произнёс что-то. Игволд разобрал слова: «Аллах», «везти» и «малик».

— Не надо к малику! — торопливо возразил Игволд. — В рус караван-сарай!

— Рус караван-сарай, — соглашаясь, кивнул старик.

Глава 3 Догадка

Город Бердаа, закавказская область Арран

В переулок выкатили арбу — двухколёсную крытую повозку, управляемую верховым всадником. Игволд неоднократно видел такие в Абаскуне. В повозку перенесли тело погибшего охранника. Игволд — ему перевязали раны, дали воды и какого-то травного настоя — забрался следом и лёг на дно. Возница тронул коня, арба покатилась, поскрипывая и качаясь.

Они ехали медленно. Игволд глядел в просвет между крышей и кузовом в безоблачное, сияющее, словно политое бирюзовой глазурью небо и в какой-то миг почувствовал, как сознание его уплывает. Захотелось закрыть глаза и ни о чём не думать. «Искусен!» — строго одёрнул он себя и усилием воли вернул мысли к нападению.

Похоже, засаду им устроили заранее. Значит, знали, каким путём они поедут к княжичу. И время нападения было удобное, будто нарочно выбранное. Дневной намаз. Пора, когда горожане, верующие в Аллаха, собираются в мечетях и местах для молитв и улицы пустеют.

Игволд поднялся, сел, устремив рассеянный взгляд в мелькавшие за бортом арбы виды города. Разбойники знали славянскую молвь. И знали, какой дорогой и в какое время они с Искуси поедут. Вернее, не они, а Искусен — именно его пригласили во дворец. Игволд утёр выступившую на лбу испарину. Да ведь всё просто! Искуси повели нужным путём в нужное время! Люди княжича и повели! И напали они же! Третьяк — личный оружник Олега — не мог быть слабым бойцом. Он просто не сопротивлялся! Позволил себя связать. И второй гридень тоже. И тот, и другой остались живы. Как и Искусен! Их нельзя было убивать. А вот Игволда с бедолагой телохранителем не щадили. На их счёт приказа не было... Приказа княжича… Игволд достаточно знал о своём друге и торговом соряднике Искусене, чтобы понять, отчего тот мог впасть в немилость у сына князя Киевского. Игволда вновь окатило волной жара.

— Стой! — крикнул он басурманину.

Возница натянул поводья, остановил лошадь, оглянулся, покорно ожидая дальнейших приказаний.

— Вези к воротам! — велел Игволд. — К стражам, к дозору!

Басурманин развёл руками и пожал плечами, показывая, что не понял.

— К воротам вези! К воротам! — крикнул Игволд.

Возница испуганно округлил глаза. Он не понимал, чего от него хочет рус, или делал вид, что не понимал — не больно-тостремился встречаться с русскими стражниками. А Игволд, охваченный лихорадочным возбуждением, не мог вспомнить подходящих слов ни на одном из басурманских языков.

— Езжай в караван-сарай! — Он махнул рукой и выбрался из повозки. — В караван-сарай, — повторил варяг, указав рукой вперёд. — А я сам! Сам!

Возница кивнул, тронул лошадь. Игволд развернулся и пошёл в направлении ворот.

Если пленить Искусена приказал княжич Олег, то доверять в этом городе можно было лишь Сибьёрну. Следовало рассказать ему обо всём прежде, чем о происшествии доложат княжичу Олегу.

После явления басурманина, привезшего тело мёртвого охранника Искусена, русская торговая братия высыпала во внутренний двор караван-сарая. Купцы позвали всех своих толмачей, сведущих в басурманской молви, в том числе и местных, славянских рабов, освобождённых русским войском и примкнувших к нему. Но никто из них чего-либо полезного, позволившего понять, как поступить дальше, из рассказа басурманина извлечь не смог.

На вопрос Желана о том, как выглядел выживший русский, возница разразился долгой речью, вся суть которой передавалась в нескольких словах:

— Высокий, стройный, сильный, румяный. Умелый воин.

— Во что одет? Какого цвета волосы, глаза? — раздражённо спросил Желан, взлохматив пятернёй кудри. Бестолковость басурманина приводила его в отчаянье.

— Успокойся. — Нетеша потрепал Желана по плечу. — Ты вряд ли услышишь дельное. Для басурман мы все на одно лицо, как и они для нас.

Купцы дружно закивали, поддерживая Нетешу.

— Да как же понять, кто это был?

— Думаю, это был человек княжича, — веско заключил один из торговых мужей. — Зачем ему было вылезать из повозки? Не иначе, чтобы пойти к Олегу.

— Отчего же он сразу не пошёл к княжичу, а поехал сюда?

— Не сообразил, — пожал плечами Нетеша. — После ранения голова-то не варит…

— Значит, Искуси и Игва взяли в плен, — сокрушённо пробормотал Желан.

— Главное, что не убили, — попытался успокоить Нетеша. — Верно, выкуп хотят. Надобно к княжичу ехать. Доложить обо всём. Лишь у него довольно людей, чтобы обыскать город. За стены Берды их не вывезут. Стража все повозки у городских ворот досматривает.

— Да, — выдохнул Желан. — Еду.

— Я с тобой, — поддержал Нетеша.

Игволда привели в каморку в дозорной башне, усадили на каменную скамью у стены и велели ждать. Сибьёрна на месте не было. Гридни отправились его искать. Оставшиеся стражники пытались Игволда расспросить. Он отвечал скупо, отговариваясь головной болью. Тупая боль и правда мучила его, давила в затылок, дёргала в ране на виске. Игволд прижался головой к стене. Камень был приятно прохладен и давал облегчение израненному, избитому телу. А на душе становилось всё тяжелей. К былым переживаниям добавились мысли о Желане.

Сибьёрн не шёл так долго, что возница-басурманин уже, пожалуй, добрался до караван-сарая. Игволд никогда не был близок с Желаном, это Искусен дружил с ним. И тем не менее стало тревожно за парня. Горячий новгородец кинется к Олегу и расскажет обо всём, что знает. С другой стороны, он ведь не мог узнать ничего, за что княжичу стоило бы его убить. И всё же надо попросить стражу послать человека на гостиный двор за Желаном.

Игволд резко поднялся. Голова закружилась. Он опёрся рукой о стену, пытаясь утвердиться на ногах. Дверь открылась, вошёл Сибьёрн.

— Игво? Что случилось?

— Пошли за Желаном. Пусть его приведут сюда.

— Ты бледен, будто мертвец. Тебе лекарь надобен. Я позову.

— Сделай сперва что прошу.

— Сделаю, только сядь, ради всех богов.

Отдав распоряжения, Сибьёрн плотно притворил дверь и выслушал Игволда. После того как варяг поделился догадками и подозрениями, в каморке повисла тягостная тишина. Сибьёрн глядел исподлобья и кусал губы, не зная, как поступить. Искусен приходился ему родичем через супругу. Бросать родича в беде не полагалось. Но Олег был сыном князя, которому Сибьёрн служил. И ему следовало подчиняться.

— Говоришь, один из них по-басурмански баял? Так, может, это не княжича люди?

— Тот, что по-басурмански ругнулся, верно, из гулямов был. Они теперь княжичу служат. Один такой провожал нас.

— Если Искуси любодеял с Аминой, княжич в праве его наказать… — неуверенно пробормотал Сибьёрн.

— Никто не знает, виновен он или нет, — резко возразил Игволд. — Сдаётся мне, и княжич не знает! Зачем ему было пленять Искусена тайно?

— И что же, по-твоему, делать?

— Выяснять, куда княжич упрятал Искуси. Олег не велел его убивать сразу — значит, хотел заточить, пытать.

— Или порешить самолично, — буркнул Сибьёрн.

— Так или этак, а искать надобно. — Игволд измученно откинулся на стену и закрыл глаза. — Коли про меня станут спрашивать, говори, при смерти я. Не соврёшь.

В дверь постучали. Заглянул стражник, доложил, что Желана на гостином дворе не застали. По словам купцов, новгородец поехал к княжичу.

— Останови его, Сиби! — взмолился Игволд.

Ольгин зять молча кивнул и удалился. Выйдя из башни на боевой ход, он окликнул стражника:

— Принеси боярину воды и какую-нибудь кошму, одеяло и подушку и приглядывай за ним, покуда лекарь не придёт.

— Сделаю. Есть ещё одна новость, господин. К причалу у торжища подошла ладья.

— С Куры?

— Нет, — стражник помотал головой. — С другой стороны. С верховий Тертера.

— От воеводы кто?

— Похоже, сам. Волчью морду на носу ладьи разглядели.

Лицо Сибьёрна просветлело.

— Давно прибыл?

— Ровно как ты с боярином закрылся. Скоро уж здесь будет.

— Пойду встречу.

Сибьёрн решительно направился в сторону ворот. На душе у него полегчало. Ладожанин любил честную драку и не любил и не умел лукавить, но теперь появился тот, кто умел всё. Вера Сибьёрна во всемогущество Свенельда была велика.

Глава 4 Обман

Город Бердаа, закавказская область Арран

Желан бегом спустился по ступеням дворцового крыльца. Внизу лестницы, держа под уздцы коней, его ждал верный слуга — Белец. Желан схватил поводья, взвился в седло. Белец, не расспрашивая ни о чём, вскочил на своего коня вслед за господином. Наступив на подставленное колено гридня-телохранителя, с кряхтением забрался в седло Нетеша. По мощённой камнем дорожке четверо спутников устремились к северной калитке, в сторону которой, со слов стражников, отбыл княжич Олег вместе с явившимся к нему гонцом.

Дворец наместника утопал в садах. Осень едва тронула позолотой листву пышной южной растительности. Благоухали усыпанные цветами розовые кусты. Диковинные птицы степенно прохаживались по зелёным лужайкам, горделиво распускали переливчатые хвосты. Журчали в каменных чашах струи маленьких рукотворных водопадов.

Желан не замечал окружавшей его красоты. Тревога и досада снедали душу. Не оставляло ощущение, что всюду, куда бы, покинув караван-сарай, он ни приезжал — он опаздывал на каких-то жалких полшага, а все, кто мог бы помочь в поисках Искуси и Игволда, ускользали из рук.

Сперва Желан направился к городским воротам. Там было тесно от сгрудившихся телег. Ржали кони, переругивались мужчины, вопили дети — изгнанные княжичем горожане выезжали из Бердаа. Желан с трудом пробрался к стражнику у ворот. На вопрос, не видел ли он израненного русского купца или воина, молодой охранник отмахнулся и ответил, что они с товарищем едва заступили, а прежняя смена ушла в город.

У ворот дворцовой ограды Желану будто бы повезло. Стражники сообщили, что княжич во дворце. Но сведения эти, как выяснилось вскоре, уже устарели. Олега во дворце не было. Желан и Нетеша разминулись с ним самую малость. А по пути не столкнулись лишь оттого, что ехали разными дорогами.

У северной калитки Желану встретился знакомец по греческому походу. Выслушав невесёлую повесть о нападении на брата княгини, стражник попытался подбодрить:

— Княжич, кажись, в темницу поехал — зиндан по-ихнему. Изловили, может, татей-то. Гридень, что с княжичем ехал, был в крови и пыли.

— А далеко до темницы? — спросил Желан.

— Близко. Я покажу, как проехать.

Предположение отзывчивого стража оказалось верным. По пути к зиндану Желану попался отряд гридней, охранявших темницу. Стражники шли из зиндана в примыкавшую к дворцу казарму и весело гомонили. Княжич Олег действительно приехал в зиндан. Явившись, он отпустил их до окончания срока дозора, заменив на прибывших с ним людей.

— Людей? — удивился Желан. — Он же только с одним гриднем из хором выехал?

— Дружина у темницы его ждала. А с ними тать какой-то.

— Тать? Кто он?

— Не ведаю. На голове у него мешок был. Токмо сапоги и разглядели. Богатый, видать, лиходей — сапоги дорогие.

Желан подстегнул коня. Через мгновенье он уже был у железной решётки-калитки в каменной стене, окружавшей приземистую постройку зиндана. Громыхнула освобождённая от замка цепь, решётка распахнулась и тотчас захлопнулась. Навстречу Желану с лошадью под уздцы вышел человек.

— Ты?! — изумлённо воскликнул Желан.

— Мы знакомы? — насторожился гридень.

— Я видел тебя. Утром. У русского гостиного двора. — Желану показалось, что в глазах гридня мелькнул испуг. Новгородец спрыгнул с коня и преградил парню дорогу. Подоспевшие Белец и Нетеша с телохранителем спешились и встали рядом с Желаном.

— Этот вместе с Третьяком провожал Искуси во дворец! — бросил Желан через плечо спутникам, не отрывая взгляда от подозрительного гридня. — Что с братом княгини, отвечай?!

Гридень примирительно выставил ладони вперёд:

— Я плохо знать сакалиба молвь.

— Плохо говоришь по-славянски, но служишь княжичу? — усомнился Желан.

— Ты из освобождённых гулямов? — предположил Нетеша.

— Да, да, — кивнул гридень. — Я бывший гулям.

— Нам сказали, что княжич в зиндане. Это так? — спросил Желан.

— Так. Я могу доложить о тебе малик Хулаг. Он объяснить ясно, что случиться недавно. Как твоё имя, господин?

В речи гридня действительно слышался иноземный говор. Подумав немного, Желан назвался.

— Эй, Садок, отвори, прошу! — крикнул бывший гулям, обернувшись к решётке.

Сквозь прутья виднелся каменный, без единого дерева или куста двор-колодец. В одной из мощных стен зиял чернотой проём — вход в темницу. Дверь в зиндан была распахнута — только одна решётка преграждала вход.

— Садок, подойди! К малику важный гость!

На зов гуляма из темницы вышел гридень. Этот человек точно был славянином, из старых Олеговых гридней. После недолгих переговоров — во время которых Желану показалось, что не так уж плохо гулям изъяснялся по-славянски, — гридень открыл замок и пустил гуляма внутрь. Отряду Желана велели ждать снаружи. Ожидание, к счастью, вышло недолгим. Вскоре оба — Садок и гулям — вернулись.

— Всё ладно. Иди. — Гулям широко улыбнулся, глядя сквозь прутья решётки.

Садок отомкнул замок, снял цепь, гуляма выпустил — тот быстро вскочил на коня и умчался куда-то, — а ватагу Желана впустил. После этого Садок снова запер калитку-решётку.

— Прошу, — пригласил он, любезно поведя рукой в сторону распахнутой двери зиндана. — Ступайте. Вас ждут. Все, все проходите, — подбодрил Садок замешкавшихся на пороге слуг. — Княжич там.

— А наши купцы где?

— Княжич расскажет.

Желан, Нетеша и их охранники ступили в прохладный полумрак зиндана. Каменные ступени вели в длинный узкий ход, терявшийся в непроглядной темноте. Ход тускло освещался светом пламенников, расположенных в ряд по одну его сторону. За железными дверями на другой стороне хода скрывались клети-узилища. Дверь одной из клетей скрипнула, открылась. В каменном ходе появился Третьяк.

— О, новгородец! Сколько лет, сколько зим! — дурашливо воскликнул он вместо приветствия.

— Стой здесь, — велел Желан Бельцу и пошёл навстречу Третьяку.

Нетеша, тоже оставив своего человека у входа, последовал за Желаном.

— Что произошло, Третьяк? Где Искусен, Игволд?

— Полонили нас басурманы проклятые! Прознали, что в город непростой человек приехал. — Третьяк запричитал, будто исполнял печальную песнь-старину. — Задумали брата княгини схватить и сменять на своих соратников, узников княжича.

— Искуси жив… — выдохнул Желан, чувствуя радость и облегчение.

— Жив.

— А Игволд?

— Про сего уважаемого мужа не ведаю. А вы-то как о беде прознали?

— Басурманин один рассказал. Из тех, кто был видоком нападения. Он привёз тело убитого стражника.

— Только одного? — зачем-то уточнил Третьяк.

Глаза Желана привыкли к темноте, и он внимательно вгляделся в лицо и фигуру Олегова оружника. Одежда на Третьяке не была ни испачкана, ни порвана, ран и крови не имелось. Будто он и не участвовал недавно в схватке. Его тело, понятно, защищала кольчуга, но на лице-то после драки должны были остаться хоть царапина, хоть синяк.

Напряжённым Третьяк не выглядел. Напротив, он смотрелся расслабленным, даже чрезмерно, будто нарочно старался казаться таким. И что самое удивительное — на поясе Третьяка висела перевязь с мечом, ножом и прочими воинскими принадлежностями. Неужели налётчики-басурмане оставили пленнику оружие?

— Одного. — Отчего-то Желан решил не упоминать про второго русского, подобранного басурманами. Стоявший рядом Нетеша внимательно поглядел на Желана, но добавлять ничего не стал.

— А княжич-то где? — спросил купец в свой черёд.

— Так в поруба пошёл — басурман из ям освобождать.

— Сам? — изумился Желан.

— Ну а чего бы нет? — хмыкнул Третьяк. — Ключей-то он никому не доверяет. — В его глазах мелькнуло шальное, разбойное выражение.

Третьяк врал. Оба — и Желан, и Нетеша — поняли это. Было слишком тихо — ни шагов, ни голосов, ни скрипа отпираемых решёток… Ничего не происходило в темнице, лишь вязкое напряжение ощутимо сгущалось в мертвенной тишине, делая воздух тяжёлым.

— Мы пойдём, пожалуй, — сказал Нетеша, шумно выдохнув. — Не будем мешать княжичу.

— Ну, ступайте, ступайте… — Голос Третьяка прозвучал неприязненно, а его ладонь будто невзначай легла на перевязь, поближе к рукоятям оружия.

— Нет, боярин Нетеша. Давай подождём. Зря, что ли, искали… — остановил Желан, бросив красноречивый взгляд на купца. Новгородец прямо-таки кожей почувствовал: поворачиваться к Третьяку спиной опасно. Желан медленно развернулся боком, прижался спиной к стене и посмотрел в сторону выхода. В дверном проёме стоял охранник Садок, впустивший их в зиндан, и ещё один гридень, встретившийся им при входе. Рядом с ними — Белец. Телохранитель Нетеши сидел на ступенях. Всего трое против них четверых? Не может быть. Уж слишком уверенно вёл себя Третьяк. Наверняка кто-то прятался в клети, из которой появился оружник Олега. Внезапно из той самой клети донёсся глухой стон, и тотчас всё вокруг пришло в движение.

— Взять их! — рявкнул Третьяк и, рванув с пояса нож, кинулся на Желана.

Нетеша ринулся к выходу. Дверь в клеть распахнулась, и оттуда выскочили двое. Вдогонку Нетеше полетел шипастый железный шар на кожаном ремне. Люди Третьяка помчались следом.

Всё это промелькнуло перед глазами Желана одновременно с лезвием занесённого над его горлом ножа. Желан резко отшатнулся в сторону. Нож пронесся мимо, лезвие стукнулось о стену. Желан дёрнул с пояса секиру. Третьяк развернулся к нему и опять замахнулся ножом. Согнув колени, Желан присел и отклонил стан в сторону. Он знал, что Третьяк промажет. «Уклонение от удара всегда предваряет ответный удар» — вспомнилось ему. Не зря он раз за разом повторял приёмы, показанные когда-то Свенельдом. Пока рука Третьяка длила бессмысленное уже движение, Желан ударил его топором по ноге.

— Ах ты, сучоныш! — прорычал оружник Олега и, обхватив ладонями ногу, повалился на пол.

Желан бросился к выходу, переступил через распростёртое на полу тело Нетеши, мимолётно подумав, что купцу уже не помочь. А вот Бельцу и особенно телохранителю Нетеши помощь требовалась. Со стражниками у дверей они справились, но оставалось ещё двое нападавших. Белец, стоя на верху лестницы, отбивался от врага длинным копьём, отнятым у Садка. У подножья лестницы вражеский гридень, усевшись верхом на телохранителя Нетеши, с остервенением молотил бедолагу кулаками. Увидев Желана, он попытался вскочить, но не успел. Секира новгородца остановила его.

— Белец, нужно взять ключ! — проорал Желан, запрыгнув на лестницу. — Вражину я отвлеку!

— Сзади! — крикнул Белец. — Берегись!

Желан прянул в сторону, на ступень лестницы перед ним упала стрела. Он оглянулся, увидел гридня с луком в руках. Очередной враг появился из той же клети. И он опять натягивал лук и метил в Желана новой стрелой. И стоял достаточно близко, чтобы не промазать, За спиной прорычал Белец. Копьё свистнуло, рассекая воздух, и, пробив кольчугу лучника, поразило его в живот. Лучник взмахнул руками, стрела сорвалась с тетивы и улетела в потолок. Лучник грохнулся на пол.

Надо было срочно спасать Бельца: верный слуга остался без оружия в руках. Желан собрался повернуться, но ноги будто приросли к месту. Он вдруг увидел посреди каменного хода княжича. Олег был без кольчуги и шлема. В руке он держал меч — обнажённый клинок тускло поблёскивал в свете пламенников.

— Брось оружие! — крикнул Олег нервно, почти испуганно. — Брось!

— Не вздумай, сынок! — знакомый голос прозвучал за спиной с надсадным хрипом. Сердце Желана болезненно сжалось. Он оглянулся, и ему захотелось взвыть раненым зверем. Кровь струйкой сочилась изо рта, стекала по подбородку Бельца. Гридень княжича — теперь не было сомнений, по чьему указу действовали напавшие на отряд Желана люди, — держался за рукоять боевого ножа, пронзившего грудь Бельца. Верный слуга, залитый кровью, всё ещё стоял на ногах.

— Отворить решётку! — донёсся вдруг со двора громоподобный голос, хорошо знакомый всем участникам боя.

Гридня, убившего Бельца, этот голос поверг в такое оцепенение, что вместо того, чтобы вытащить клинок из мёртвого противника, он выпустил рукоять. Тело Бельца рухнуло на ступени и скатилось к ногам Желана.

— Открывайте! Всё равно выломаем! — повторился крик, и вслед за ним раздался грохот — кто-то ожесточённо затряс решётку.

— Свенельд, — испуганно пробормотал гридень.

— Слышу, — раздражённо ответил княжич.

— Что делать, господин? И с новгородцем что? — Гридень кивнул на Желана.

— А что ты можешь сделать? — с издёвкой спросил Олег. Гридень был безоружен, Желан же держал в руках секиру. — Забери ключи у Садка и ступай открывай. А ты, новгородец, оставайся на месте. И не вздумай натворить новых дел. Скоро здесь будет Свенельд…

«А разве ты, княжич, не натворил дел, повелев убить невиновных людей — не чужеземцев, а своих, русских?» — захотелось спросить Желану.

Спрашивать не имело смысла. Олег не сомневался, что воевода вступится за него, защитит... И так оно, вернее всего, и будет. Княжича наказывать нельзя. Что бы он ни натворил, ему всё сойдёт с рук…

Гридень принялся снимать с мёртвого Садка ремень — ключи были пристёгнуты к нему. Желан нагнулся к Бельцу, вытащил нож из его тела, перевернул на спину и, присев рядом, отёр бритый подбородок от крови, провёл ладонью по лицу, закрывая глаза. Белец был его первым наставником в ратном деле и верховой езде. Он всегда и всюду находился рядом — и в Новгороде, и в Ладоге, и в Плескове. Ходил с Желаном на торг к болгарам и в мерянам. Участвовал в похищении Ольги и следовал во враждебный стан Вальгарда и Гудрёда. А затем бежал оттуда, заболел по дороге, чуть не умер… Белец поехал за Желаном в Киев, выхаживал его после избиения Свенельдом, сопровождал в греческом походе. Он отправился вместе с Желаном в несусветную даль — на южный берег Хвалынского моря. Ныне Белец спас его ценой собственной жизни. Даже за мгновенье до смерти он беспокоился о своём господине. А не засмотрись Желан на княжича, он мог бы уберечь от смерти верного слугу. Нет, не слугу. Друга…

Скрипнула дверь. Подручник Олега неуверенно тронул решётку и застыл на месте. Набирался решимости перед тем, как показаться на глаза Свенельду. Боковым зрением Желан заметил, что княжич метнулся в сторону клети. Зачем?

Желан не стал додумывать эту мысль — уже достаточно медлил сегодня, — вскочил и бросился вслед Олегу по каменному ходу, перескакивая по пути через тела мёртвого лучника и Нетеши и бесчувственного Третьяка. Около входа в клеть Желан умерил шаг, осторожно заглянул в приоткрытую дверь. Княжич не увидел и не услышал его. Он стоял к двери полубоком-полуспиной. А грохот решётки во дворе перекрывал всякие звуки. В клети кроме княжича находился ещё один человек. Связанный по рукам и ногам он лежал на полу у ног Олега. Лицо человека скрывал натянутый на голову мешок. Из одежды на пленнике была лишь порванная, запачканная кровью рубаха, порты и зелёные сапоги из шагреневой кожи, украшенные вышивкой.

Это сапоги были Желану знакомы. Они покупались на базаре в Абаскуне. Брат Ольги нарядился в дорогую обувь перед тем, как поехать к княжичу во дворец. А сейчас Искусен лежал прямо под остриём клинка. Княжич стоял над ним и держал меч обратным хватом. Ещё мгновение — и клинок ринется вниз и вонзится Искусену в грудь…

Нет! Смерти второго друга Желан не допустит!

Он шагнул за порог клети, перехватил рукоять поближе к бойку и, вскинув руку, метнул топор в Олега. Лезвие ударило княжича около левой лопатки. Бросок вышел точным, но не слишком сильным. Топор не застрял в теле и грохнулся на пол. Княжич вскрикнул, повернулся, испуганно поглядел на Желана, хватая воздух открытым ртом, рухнул на колени и завалился на бок. Меч выпал из его руки, звякнул о камни. Княжич скорчился от боли и застонал. Кровавое пятно быстро расплывалось на его кафтане.

— Стой на месте, парень! Подними руки и не двигайся! — велел вошедший в клеть человек.

Желан узнал голос оружника Свенельда. Требование было излишним. Желан и так не двигался, заворожённо глядя, как кровь, вытекая из тела княжича, собирается лужицей на полу. Глаза Олега закатились, он затих. Желан поднял руки, как было велено. Фролаф ловко снял с него перевязь с оружием.

Через мгновение в темнице появился Свенельд, а вслед за ним ещё один его человек — Асвер. Воевода окинул узилище быстрым взглядом. Не говоря ни слова, подошёл к Олегу, присел на корточки, пощупал жилку на шее.

— Фрол, займись им, — распорядился Свенельд.

— Он жив? — выдохнул Желан.

— Пока — да, — кивнул Свенельд. — Сверко, сведи новгородца в соседнюю клеть, допроси и запри там. — Воевода бросил Асверу связку ключей и переместился ко второму телу.

— Это Искусен, — хрипло сообщил Желан, остановившись на пороге. — Он…

— Позже расскажешь, — оборвал Свенельд. — Ступай с моим человеком.

Глава 5 Допрос и приговор

Город Бердаа, закавказская область Арран

Третьяк очнулся. Судя по каменному потолку, тусклому свету и спёртому воздуху, он всё ещё находился в темнице, но лежал уже не на полу, а на каком-то подобии ложа — спиной и затылком он чувствовал под собой что-то мягкое. Последнее, что ясно помнил Третьяк, — как он сам себе перевязывал ногу полоской ткани, оторванной от подола рубахи. Сознание тогда уплывало от боли и потери крови. Он слышал крики, грохот, шаги, но они сливались для него в единый назойливый гул. Он видел людей, но их лиц разобрать не мог, чувствовал, как его поили водой и каким-то настоем. Потом его приподняли, чтобы перенести, он, кажется, заорал от боли и наконец впал в беспамятство. Сейчас раненая нога болела, но боль была тупой и вполне терпимой.

— Очухался? — услышал Третьяк низкий, чуть гнусавый голос. — Испей-ка водицы.

Над ним склонился человек — его лицо оружнику было смутно знакомо. Человек приподнял его голову, приложил к губам баклагу.

— Кто ты? — прохрипел Третьяк.

Человек не ответил. Напоив Третьяка, отошёл в сторону, вернулся с ложкой в руках и снова подсунул ладонь раненому оружнику под затылок.

— Считай, что лекарь. Открывай рот, — велел он, вновь поднимая Третьяку голову.

— Что это?

— Не боись, не отравлю. Травный порох супротив боли. — Человек ловко всыпал лекарство Третьяку в рот и опять поднёс воду.

— Княжич? — с тревогой спросил Третьяк, проглотив лекарство.

— Ты лежи, отдыхай. Вскорости вдоволь наговоришься. — Загадочный лекарь нагнулся, поставил баклагу на пол. Раздались шаги, скрипнула дверь. Человек крикнул кому-то в каменный ход: — Скажи воеводе — очнулся!

Через некоторое время дверь скрипнула снова.

— Ступай, Рябой, — произнёс новый голос, который Третьяку был знаком хорошо.

— Воевода Свенельд?.. — полувопросительно пробормотал он. Повернуть голову и посмотреть на Свенельда Третьяк не смог. Тело было будто налито свинцом.

— Сейчас трава подействует — боль отступит, появятся силы, язык развяжется. — Свенельд подошёл и сел на край ложа. — Тогда ты расскажешь мне всё.

— Что — всё? — Третьяк судорожно сглотнул внезапно пересохшим горлом.

— Про дельце, что вы с княжичем обстряпали. — Свенельд взял с пола баклагу и поднёс к губам Третьяка. Приподнял ему голову, напоил. — Отчего княжич на Искусена взъярился. Как готовился к нападению. Что за люди участвовали. Сколько. Кто тебя видел после нападения. Что произошло здесь. Врать не вздумай, если хочешь жить.

— Жить-то я хочу, да только ты всё одно меня убьёшь, даже если и расскажу.

— Мне есть за что тебя убивать? Со слов иных видоков выходило, что нет.

— Ты про нападение на брата княгини говорил. Этого мало? — буркнул Третьяк.

— Так ты приказ господина исполнял — того, над которым здесь иной власти нет. Да и убить ты никого не убил.

— А что с княжичем?

— Ранен тяжко. Умирает...

— Кто его ранил? Новгородец? — Третьяк взволнованно встрепенулся. Ему вспомнилось, как Желан шёл вслед за княжичем по каменному ходу, а Олег не замечал его. Третьяк тогда хотел крикнуть, предупредить, но сумел издать лишь невнятный стон. Увидев по глазам Свенельда, что ответа не дождётся, Третьяк снова впал в угрюмость. — Точно ведь убьёшь, коли он умрёт.

— Да чего ты заладил — «убьёшь» да «убьёшь»? Разве я враг тебе? Или княжичу?

— Вроде не был. Но княжич не верит тебе.

— Отчего? — Свенельд удивлённо приподнял брови.

— Считает, что ты боле не князев человек.

— А чей же тогда?

— Княгинин…

— Любопытно, — задумчиво вымолвил Свенельд. — Потому-то вы её братца втихаря и повязали? Чтоб я не узнал?

— Да, — нехотя согласился Третьяк.

— А с чего княжич взял, что я человек княгини?

— Не ведаю.

— А ты-то сам согласен с княжичем? — спросил Свенельд. И по насупленному лицу Третьяка понял: тот был согласен. — Разве княгиня и князь воюют друг с другом? — продолжил допытываться воевода. — Ведь нет. Зачем княгине союзников заводить против князя и княжича?

— Не союзник ты ей, а полюбовник! — брякнул Третьяк решительно, что сплеча рубанул.

Глаза Свенельда насмешливо сверкнули.

— Это кто ж этакую чушь выдумал? Да ты, Третьяк, разве про меня и ясскую1³² царевну Борену не слыхал?

— Слыхал, — вновь насупился Третьяк. — И видал я ясыню. Но отчего её нет здесь, в Берде? Разве не хотела она прежде на басурман идти? А потом передумала вдруг. Не оттого ли, что княгиня в Килию пожаловала? Уж не взревновала ли ясыня из-за того, что ты сменял её на другую?

Третьяк испытующе глядел на Свенельда. Казалось, воевода с трудом сдерживал смех. И оружника невольно одолело сомнение в разумности подозрений княжича. Ранее он безоговорочно доверял господину и мысли не допускал, что тот мог ошибаться. А теперь вот Третьяк задумался. И правда, зачем Свенельду княгиня Ольга, когда есть пригожая собой, знатная и свободная ясыня? А ведь и княжичу Олегу Свенельд прежде никогда не вредил. Напротив, защищал и берёг наследника киевского престола в греческом походе. Уж это Третьяк своими глазами видел.

— Я всё ж не таков наглец, чтоб крутить любовь с княгиней на глазах у князя. Да и зачем? — Свенельд добродушно усмехнулся. — Понесла Борена — потому и не до походов ей. Тяжела она, Третьяк. С жёнками случается подобное иной раз после постельных утех.

От этого объяснения Третьяк почувствовал себя совсем уж глупо. И за княжича стало досадно: не разобравшись, обвинил Свенельда и таких дел наворотил, что теперь сам при смерти лежит. Обвинил бы Искусена прилюдно, схватил бы открыто — мог бы хоть запытать, хоть убить. И жил бы себе припеваючи. И Третьяк бы в ус не дул. А теперь… Эх!

— А боярин Фудря знает про тягость царевны Борены? — выпалил Третьяк, вспомнив, что княжич спрашивал у сурожанина о ясыне, а тот про её непраздность не упоминал.

— Так это Фудри Олегу про княгиню донёс? — Лицо Свенельда вдруг стало жёстким, глаза сузились, а взгляд обдал оружника таким холодом, что внутри у Третьяка всё заледенело.

— Княжич ещё будучи в Киеве так думал, — поспешно сообщил оружник. Гнев воеводы навлёк не он, но отчего-то захотелось срочно успокоить Свенельда. — До встречи с Фудрей. Но княжич с сурожанином той мыслью делился. И Фудря его не разубеждал. У княжича и надёжа была на сурожан, что помогут братца княгини из Берды вывезти тайком от тебя.

— Вывезти Искусена из Берды… — задумчиво повторил воевода и замолчал. — А знаешь, Третьяк, отчего Фудри поддерживал княжича? Потакал его, прямо скажем, недомыслию?

— Отчего? — с готовностью спросил Третьяк.

— А чтоб к киевскому престолу подобраться. Шурином он княжичу Олегу захотел стать. А досадную помеху — первую супружницу Олега, княжну Аминат — с пути убрать. Олег ведь зло на Искусена из-за Аминат затаил? Расскажи мне всё. С начала. С Киева. Там-то всё и затеялось, чую. И уж не тётка ли княжича ему про меня да про княгиню напела?

«Ох, и разумен Свенельд, — подумалось Третьяку. — Насквозь всех видит. Может, и правда, что про него болтают? Якобы прорицатель и колдун? Коли так — лучше его не обманывать. Но и самому в дурачках остаться нельзя».

— А обидчика моего накажешь и того, кто княжича ранил? И жизнь мне сохранишь? Поклянись.

— Сделаю для тебя, что смогу, клянусь, — вздохнул Свенельд. — Рассказывай.

И Третьяк рассказал. Язык его развязался, как обещал воевода, и признания потекли стремительным бурным потоком, облегчая и голову, и душу. Про донос Предславы, про схваченную служанку Аминат, про её допрос и убийство Граничаром, про ревность Олега, утаиваемую от супруги, про желание княжича пленить Искусена, но не для того, чтобы убить, а чтобы при себе держать (зачем — Третьяк не разумел, но было именно так).

Подробно поведал Третьяк и про пленение Искусена. Помимо Третьяка в нападении участвовали ещё восемь человек. Двое из них были самыми надёжными и неболтливыми гриднями княжича, а шестеро — из гулямов, кое-кто славянского роду-племени, кое-кто — басурманского. Княжич хотел, чтобы люди не ведали, на какого именно человека они покусились. Потому и решил привлечь к делу гулямов. Рахим-Радым набрал гулямов и сам тоже участвовал.

— Я Радыма помню, — прервал Свенельд. — Не видел его среди здешних гридней. Где он?

— Он раненых в первой драке пошёл проведать. Мы их прежде отвезли в одно место, в домишко неподалёку.

— Расскажешь потом, как тот дом найти. Продолжай.

— После пленения Искусена я послал человека — доложить княжичу, что да как, а сам братца княгини сюда, в темницу, свёз. Княжич, не мешкая, явился. Прежних стражников из темницы сразу отослал. Но на братца-то он и взглянуть толком не успел, как явился этот новгородец. Будь он неладен.

— Зачем вы его впустили?

— Новгородец Радыма признал. Княжич велел впустить новгородца, наплести всякого, выведать, что он знает, и упокоить.

— Упокоителей не вышло из вас… — не удержался от укола Свенельд.

Выспросив у Третьяка ещё кое-какие подробности, Свенельд позвал Рябого и Сибьёрна. Воевода велел Третьяку рассказать им о местонахождении дома, где схоронились гридни, раненные в первом нападении, а своим подручным — разыскать тот дом и доставить раненых и Радыма в зиндан. Кудряша Свенельд послал в свой собственный дом и приказал привезти оттуда оружие дейлемского образца, изъятое у побеждённых при захвате города. Все распоряжения надлежало исполнить быстро и скрытно, не попавшись на глаза соратникам по войску.

Озадачив троих своих подручников и выслушав доклад о допросе Желана, Свенельд поставил Асвера у ворот зиндана и направился в клеть, где лежал Олег. При княжиче находился Фролаф. Других помощников у Свенельда не было. На поиски Искусена он взял лишь самых доверенных и надёжных своих людей.

Сказав Третьяку, что княжич умирает, Свенельд соврал. Он хотел напугать оружника и заставить Третьяка говорить. Свенельд сам зашивал рану княжича и знал, что шедший вдоль лопатки неглубокий порез не был смертельным. Удар секиры рассёк мышцы и задел кровяные жилы между рёбрами, сами же рёбра не сломал — лёгкие остались целы. При должном уходе Олег мог выздороветь. Княжичу требовался опытный лекарь. И такого человека Свенельд знал. По соседству с домом, который воевода занял после захвата Бердаа, жил известный в городе врач, постигавший лечебное дело в Багдаде под началом одного из светил науки арабского мира. Свенельд велел своим людям относиться к лекарю, его семье и домочадцам уважительно и охранять его дом от прочих посягателей. Так что врач был обязан ему.

Княжич, напоенный обезболивающим настоем, спал. Фролаф доложил о его здравии. Олег был слаб. Крови потерял много. Но сердце его билось ровно, а дыхание было спокойным. Вторя мыслям господина, Фролаф спросил — слать ли за лекарем? Отстранённо выслушав оружника и не удостоив его ответом, Свенельд велел Фролафу выйти. Оставшись наедине с Олегом, воевода несколько мгновений разглядывал княжича. Свенельд достаточно наставлял наследника киевского престола и в ратном деле, и в хитростях правления, чтобы понять: не выйдет из Олега умного и сильного вождя. А потому не стоило корить себя, собираясь сделать то, что сделать было до́лжно.

Свенельд приготовил перевязочную ветошь, закатал княжичу рубаху, перевернул его на бок и, отодвинув повязку, обнажил зашитую уже рану. Придётся испортить собственноручно наложенный шов… Перед допросом Третьяка Свенельд ещё не решил, как поступит, потому и обработал рану. Теперь воевода ясно понимал — у него нет выбора. Путь один — довершить начатое Желаном. Свенельд невольно усмехнулся: чего только не сделаешь ради любимой женщины. Хотя Желан-то вряд ли об Ольге думал, он Искусена спасал. А вот он, Свенельд, думает о княгине. И о себе, конечно, не забывает.

Воевода извлёк нож и примерился к тому месту на теле, ударив в которое можно было, не задев рёбер и позвоночника, поразить сердце — рана, нанесённая Желаном, очень удачно проходила над ним. Твёрдой уверенной рукой он вогнал лезвие княжичу под лопатку. Тело Олега содрогнулось в предсмертной судороге, выдох сорвался с губ. Княжич умер быстро, не проснувшись. Свенельд резко выдернул нож и тотчас зажал рану ветошью. Натянул сверху повязку, одёрнул рубаху, отёр и убрал нож. Подошёл к двери, распахнул, позвал Фролафа.

— Не надобен более княжичу лекарь, Фрол, — буднично сообщил Свенельд.

В лице его оружника не дрогнул ни один мускул. Фролаф понимающе кивнул.

— Кровь остановится — заштопаешь рану по новой, — велел воевода. — Да так, чтоб ничего нельзя было заподозрить.

— А кто станет подозревать? — Фролаф настороженно взглянул исподлобья.

— Фудри. Он сестрицу под Олега подкладывал, в десницы при будущем князе метил. А таились они от меня с княжичем, потому как у княгини в полюбовниках числили.

— Фудри наболтал? — предположил Фролаф.

— Нет, — Свенельд покачал головой. — Предслава. Пора её угомонить. Замаяла, змея завистливая. Но о том позже. Покамест мы с тобой, Фрол, будем заметать следы. Выглядеть нынешняя заварушка должна так...

И Свенельд поведал Фролафу свой замысел.

— Не шибко складно выходит, — проворчал Фролаф, выслушав воеводу.

— Не шибко, — легко согласился Свенельд. — А потому свидетель надобен надёжный. Чтоб подтвердил — всё так и было, как я говорю. Княжича человек. Третьяк.

— Согласится ли?

— Он жить хочет. Значит, согласится.

— А что ты сделаешь с новгородцем? — после некоторого раздумья спросил Фролаф.

— А сам-то как думаешь? Княжича он ранил…

— Не видел же никто… — буркнул оружник.

— Жалеешь что ли, щенка непутёвого? — Свенельд прищурился.

— Нет. Но ты ведь обещал княгине не трогать его. Нарушишь клятву?

— Обещал… Коли не станет нарываться — а он нарывается. Сам помысли, каково это выглядит — княгинин… — Свенельд задумался, как обозначить Желана по отношению к Ольге — самым подходящим к случаю словом язык назвать не повернулся, — …взысканец руку поднял на наследника. Кому от смерти княжича прямая выгода? Подумал? Вот так. Да и Третьяк видел, как он за княжичем вслед шёл. А Третьяк нам нужен. Знал бы я, какая морока от этого Желана будет, ещё в Ладоге щенка придушил бы.

— Всё равно не простит ведь… — вздохнул Фролаф.

— Не узнает, — отрезал Свенельд.

— А брат расскажет?

— Он не увидит ничего.

— Кое-что он уже увидел. И услышал. Она умная — домыслит.

— Брату нет причин рассказывать о том, как он княгине едва свинью не подложил. Не узнает, — упрямо повторил Свенельд, и Фролаф понял, что никакие доводы не заставят его господина изменить принятого им решения, которое явно пришлось ему по душе. — Ну, хорош языками трепать, Фрол. Давай за дело.

Они спустились в нижний ярус темницы. Там в полу располагались забранные решётками дыры, ведущие в подземные помещения — глубокие ямы, где сидели рядовые дейлемские воины. Этих пленников — тех, кто выживет к нужному времени — намеревались продать. Выходить из ям для прогулок узникам не позволялось, да и не очень-то это было осуществимо, еду им спускали на верёвке. Воевода с оружником отомкнули на одной из решёток замок, освободили от неё яму и бросили в наполненную смрадом человеческих нечистот темноту аркан.

— На выход! — крикнул Свенельд. Это было одно из немногих персидских слов, которое воевода успел выучить.

Глава 6 Кабы не было её...

Город Бердаа, закавказская область Арран

Спустя время каменный ход внутри зиндана и двор перед темницей напоминали поля боя. Всё вокруг было усыпано мёртвыми телами. Узники-дейлемиты лежали вперемешку с гриднями княжича, как погибшими в драке с отрядом Желана, так и убитыми людьми Свенельда. По задумке воеводы всё произошедшее в зиндане должно было выглядеть как побег заключённых.

Уставшие, взмокшие, перепачканные в крови Фролаф, Кудряш, Рябой, Асвер, Сибьёрн и сам Свенельд сидели во дворе. Отдыхали после ратных трудов и наблюдали за шедшим во дворе боем. Радым-Рахим сражался на мечах с дейлемским военачальником, одним из узников зиндана.

— Ловко рубит, подлец, — заметил Рябой, имея в виду Радыма.

— Умеет, — кивнул Кудряш. — Жаль будет его убивать.

Тот из состязателей, кто одержит верх, погибнет от рук Свенельдовых людей. Поединщики это знали. И всё же бились. Лишить жизни как можно больше иноверцев считалось для басурманина долей почётной. А Радымом двигала ненависть к дейлемитам. Его долгое время держали в смрадной яме, и он готов был убивать пленителей и на краю собственной смерти. Некоторые из тех рядовых дейлемских узников, чьи тела лежали во дворе, были навеки упокоены рукой Радыма.

Знатный дейлемит был сильным соперником, не ровней бедолагам из ям. Он сидел в узилище в верхнем зиндане. За него надеялись получить выкуп, а потому и кормили лучше, чем пленников из ям, и гулять выводили во двор. Военачальнику выдали кольчугу. Согласно замыслу Свенельда, ради этого высокопоставленного дейлемита гулямы якобы и предали княжича и пленили брата русской княгини и оружника Олега. Желая обменять своих заложников на дейлемского узника, они заманили княжича в зиндан.

Мечи очередной раз взвились в воздух. Вражеский военачальник вскрикнул, неловко взмахнул рукой. Остриё клинка Радыма-Рахима вошло дейлемиту в грудь.

— Дерьмо у них кольчуги, — постановил Рябой и презрительно сплюнул.

— Не ворчи зря. То удар хорош. — На этот раз Кудряш с товарищем не согласился.

Выдернув из поверженного противника меч, Радым повернулся к Свенельду и упал на колени.

— Воевода, пощади! — взмолился он. — Не ведаю, что сотворил малик Хулаг. Я лишь исполнил приказ. Я верно служил всякому своему господину. И не в моей власти было его избирать. Возьми к себе, воевода… Сделаю, что велишь. А захочешь убить — убей на отчизне. Столько лет здесь, а всё — чужбина… — Радым отбросил меч, закрыл лицо руками и всхлипнул.

Подождав, когда Радым успокоится, Свенельд спросил:

— Откуда ты?

— С верховий Дона. Из вятичей.

— Если я тебя пощажу и ты сделаешь, что велю, на Русь ты, может, и попадёшь — коли милостивы будут ко мне боги, — но домой всё одно не вернёшься, — равнодушно сказал воевода. — При мне придётся быть.

— Я согласен! — с жаром воскликнул Радым. — Лишь бы по-родному вокруг говорили!

— Что ж, добро пожаловать в дружину, Радша. — Свенельд приглашающим жестом указал на сидевших рядом подручников. — Парни, перевяжите бойцу раны.

Утерев слёзы — а вернее, размазав их по потному лицу, — Радым встал с колен и на подгибающихся ногах поковылял к людям Свенельда. Его встретили улыбками и похвалами — ловкость в бою пришлась ближникам воеводы по душе.

Свенельд поднялся и ушёл в зиндан. Оставалось последнее дело. Он открыл клеть новгородца и шагнул за порог. Желан сидел на полу, привалившись спиной к стене. При появлении Свенельда даже не шевельнулся. Лишь посмотрел равнодушно чёрными, как агаты, глазами.

— Княжич Олег умер от раны, — сообщил Свенельд.

— А с Искусеном что? — Новость про княжича будто бы совсем не взволновала Желана.

— С ним всё хорошо. Ранен, но легко.

— Твой человек сказал, что Игволд тоже жив.

— Да, — подтвердил Свенельд.

— Он после нападения в сторожевую башню пришёл, так?

— Так.

— Игво не смог объяснить вознице-басурманину, куда отправился. Это я понимаю. Но отчего он не назвал ему своего имени? — зачем-то спросил Желан, будто это было самым важным сейчас. — Мы не знали, кто из людей спасся…

— А узнали бы — что поменялось? Ты бы разве не пошёл к княжичу?

— Ещё вернее пошёл бы. — Желан вдруг усмехнулся. — Судьбу не обхитрить, верно?

Он откинулся затылком на стену и прикрыл глаза.

— Ну почему же, — бесстрастно возразил Свенельд. — Порой судьба — наш собственный выбор. Товарищ-то твой вон к княжичу не кинулся, рассудил здраво. И ты бы мог не спешить, прикинул бы, что к чему, прежде чем в пекло лезть. Но ты же всегда прёшь напролом, вдурную…

— Ты уму-разуму меня пришёл учить или убивать? — равнодушно спросил Желан.

— Учить тебя мне смысла нет, — хмыкнул Свенельд.

— Так делай то, зачем пришёл.

— И сопротивляться не станешь?

— Ты вооружён, я — нет. За дверью твои люди. У тебя есть повод меня убить. А хочешь ты этого с той самой встречи в Киеве.

— Снова торопишься, новгородец. Убивать тебя безоружного я не стану. Ты хороший боец, способный. И ты — честный парень, каких мало.

Желан распахнул глаза и с удивлением посмотрел на Свенельда.

— При ином раскладе я бы взял такого в дружину, — вновь изумил воевода. — И сохранил бы жизнь даже сейчас, после всего, что случилось. Но то при ином… А при этом — я могу лишь одно. Дать надежду меня одолеть. На мечах. Без кольчуг и щитов. Скажешь, ты дрался недавно, устал. Но ты не ранен и, сидючи здесь, успел отдохнуть. Я же убил с пяток дейлемских узников только что. Сиденье в яме обессилило их, но злости было, как в бешеных псах. Загоняли меня неслабо и даже поранили. — Свенельд — он уже был без кольчуги — вытянул руку, показывая порванный, испачканный кровью рукав. — И я убил гридня, заколовшего твоего слугу. Твой человек отмщён. — Свенельд помолчал, а Желан чуть склонил голову в знак благодарности. — Так что будем на равных. Насколько возможно. Мой опыт больше, но и ты многому научился в греческом походе, а кое-чему я научил тебя сам. Если одолею я — ты умрёшь в бою, как подобает воину. Никто не узнает о посягательстве на жизнь княжича. Посмертная твоя слава будет славой защитника, а не убийцы. Я обещаю. Если же то, что ты делал, было угодно богам и судьбе — одолеешь ты.

— А что будет, если одолею я? — Во взгляде Желана вспыхнула безумная надежда, выдавшая отчаянное желание жить.

— Тебя отпустят. Вставай. Пошли во двор.

Они вышли на воздух. Яркий свет ударил в глаза, и в первый миг Желан не увидел ничего, кроме ослепительно синего неба над стенами каменного колодца двора. Потом он заметил и людей воеводы, сидевших на земле в тени у стены зиндана, и множество мёртвых тел — их было гораздо больше, чем перед появлением Свенельда. Часть трупов лежала с одной стороны двора, часть с другой. Что за побоище здесь произошло? А впрочем, какая разница. Следовало думать о предстоящем поединке. Наверное, двор посредине был освобождён от тел нарочно для него. Подошёл Фролаф, помог Желану снять кольчугу.

Свенельд не торопил. Дал время привыкнуть к свету, позволил размяться. Велел своему оружнику принести новгородцу меч. Фролаф принёс Желану его собственный. Радость от ощущения знакомой рукояти в ладони пробежала по венам и раздула искру тлевшей в сердце надежды. Черен был подобен руке друга. Вынимая меч из ножен, Желан с благодарностью посмотрел на Фролафа. Оружник Свенельда не ответил на взгляд — опустил глаза и уставился под ноги. Желан взмахнул извлечённым клинком и несколько раз рассёк им воздух.

— Готов? — спросил воевода. Свенельд не разминался, не разил невидимых врагов. Стоял неподвижно, держа в руках ножны из красной кожи и устремив взгляд вдаль.

— Готов, — кивнул Желан.

Свенельд вынул меч и отбросил ножны в сторону.

Сжимая рукояти занесённых клинков, они закружили в завораживающем смертельном танце, изучая и оценивая друг друга. Меч воеводы сорвался в удар первым. Желан увернулся ловко и гибко, метя косо ударить по ноге, как недавно ударил Третьяка. Свенельд был далеко не Третьяк. Он успел отпрыгнуть, но клинок Желана задел его голень над сапогом, окропив кровью и лезвие, и рассечённую ткань одежд воеводы. Желан с торжеством взглянул на Свенельда и с удивлением увидел на его лице одобрительную усмешку.

Мечи снова взлетели в воздух и снова встретились. Желан сумел отразить удар. Надежда в сердце полыхнула с удвоенной силой. Должно быть, он действительно многому научился за последние годы. Лишь опущенные глаза Фролафа отчего-то тревожили.

В краткий миг передышки после сшибки Желан метнул быстрый взгляд на оружника Свенельда. На этот раз тот не успел отвести глаза. Во взгляде Фролафа Желан увидел жалость… Горькое прозрение озарило разум. Не имелось у него никакой надежды. Не одолеть ему было Свенельда. Фролаф знал своего господина как никто и был уверен в его победе. Дав Желану меч и позволив себя поранить, Свенельд лишь поиграл в благородство и мнимое равенство. Пламя в сердце затрепетало, готовясь угаснуть.

Словно почуяв, что его противник обо всём догадался, Свенельд начал яростно наседать. Мечи скрестились у самых рукоятей. Желан попятился.

— Кабы не было её… — выдохнул он сквозь сжатые зубы.

— Не болтай! — Свенельд отшвырнул Желана, но тот, отбежав мелким шагом назад, устоял.

— Кабы не было её! Вот он, иной расклад. Верно?! — задыхаясь, выкрикнул Желан.

— Верно! — рявкнул Свенельд. — А при нынешнем — нам двоим тесно!

Они вновь закружили друг против друга.

— Ты хочешь убить меня из-за неё! Знать, я для тебя опасен! — Желан сверкнул насмешливой белозубой улыбкой. На смену угасшей надежде пришла отчаянная, весёлая злость.

— Опасен ты для неё, у меня же путаешься под ногами. И только. Раз я тебя уже учил. Но ты не усвоил. — Свенельд двигался мягко, словно крадущийся зверь. Прищуренные глаза сверкали, будто два лезвия.

— Ты куда как опасней меня! Но напугать меня у тебя не вышло! — продолжил дразнить воеводу Желан. — И помешать! Я получил всё, что хотел!

Он оказался спиной к солнцу, понял, что удобней положения для боя не будет, и рванулся вперёд. Словно барс, Свенельд прыгнул навстречу. На клинок Желана обрушился удар такой мощи, что он попросту вышиб рукоять из ладони. Меч отлетел в сторону и упал на камни, звякнув как-то жалобно, будто оплакал хозяина — не спас, не защитил... Свенельд замахнулся в новом, неминуемо смертельном ударе. Он был молниеносен... Но миг перед смертью длился удивительно долго. За то время, пока меч нёсся к нему, Желан успел увидеть небо, деревья за решёткой-калиткой ограды. Ему вспомнились Ольгин звонкий смех в их первую встречу и её тревожные глаза при прощанье. Он ещё раз подумал, что ни о чём не жалеет. Он сам выбрал свою судьбу и получил, что хотел…

— Получил — и будет с тебя! — было последнее, что услышал Желан перед тем, как меч вошёл ему в грудь, ломая рёбра.

— Она станет вспоминать меня… — сумел вымолвить он.

— Не станет, — пробормотал Свенельд, выдернув меч.

Желан рухнул на спину. Кровь толчками выплёскивалась из раны. Губы силились сделать вдох. Смуглые пальцы сжимались, царапая камни, словно пытались уцепиться за этот мир. Горячее сердце не хотело замирать навсегда. Но жизнь уходила. Смертная пелена неумолимо заволакивала устремлённые в небо тёмные глаза. Где-то высоко, обгоняя облака, мчался навстречу любимый конь, оставленный в Новгороде и умерший там от тоски по хозяину. И верный Белец махал рукой, приветствуя господина в небесном чертоге.

Проблеск сознания мелькнул в глазах Желана. В невероятном усилии он сосредоточил взгляд на Свенельде. Воевода стоял над ним с окровавленным мечом и смотрел пристально, сумрачно, без тени торжества. Безжалостный и бесстрастный, как сама смерть.

Губы Желана шевельнулись. Что он пытался сказать? Послать сопернику проклятье — пожелание никогда не назвать любимую своей? Стоило ли Свенельду слушать о том? Предсмертные проклятья особенно сильны…

Свенельд опустился на колени, склонился к Желану.

— Береги Ольгу, воевода… — едва слышно прошелестели его губы. — Не печаль её…

— Клянусь, новгородец… — прошептал Свенельд. И, вложив в руку Желана свой меч повторил: — Клянусь…

Глава 7 Пророчество

Вышгород

По узкой, скользкой тропинке отряд княжича Мала углублялся в чащу неприветливого осеннего леса. Раскисшая влажная земля, проступавшая из-под осклизлой опавшей листвы, чавкала под копытами коней. Ветер раскачивал голые кроны деревьев. Разбухшие от влаги тучи угрожали пролиться дождём.

Сопровождавшие княжича гридни бросали на господина косые, недоумевающие взгляды. Мал хмурился и молчал. Лишь боги ведали, зачем княжича понесло на капище Рожаниц в такое ненастье. Не сиделось ему в натопленном тереме, не пилось ставленного мёда, не любилось молодой жены. А ведь скоро мороз скуёт реки льдом. И тогда княжичу придётся покинуть супругу. Во главе рати, составленной из дружин князя Киевского и князей Остромира Житомильского и Витимира Луческого, Маловых дядьки и деда, древлянский княжич отправится в Искоростень — отвоёвывать престол у единокровного брата.

Очень бы удивились гридни, узнав, что тревожные думы, хмурившие чело княжича Мала, были отнюдь не о грядущем походе.

Две седмицы назад отгуляла свадьба Мала с Данутой. Всё было чинно и очень богато. Обряд на капище продолжился пиром в княжеской гриднице. Наряженные в одеяния из многоцветного шёлка жених и невеста прошествовали к крыльцу по ковровой дорожке. Молодых по пути на пир осыпали житом. Княгиня и князь Киевские бросили горсть серебряных монет. Хлебом-солью встречали Мала его тётка по матери и дядька Остромир. Житомильский князь был Малу посажённым отцом. Переменам блюд за столом, казалось, не имелось числа. Начинали, как и подобало, со студня. Потом следовали пироги с осетриной, уха, наваристая говяжья похлёбка, разнообразные горячие блюда — запечённая телятина, тушённая с грибами свинина, начинённые яблоками жареные гуси. А какие были сладости! Кроме медовых пряников, пирогов с ягодными начинками и рассыпчатой каши, гостей потчевали диковинными заморскими плодами — свежими и сушёными. Запивали яства медами многолетней выдержки и греческими винами. За угощеньем гостей следил Войгаст, исполнявший на торжестве обязанности старшего дружки. Он же приглашал на празднество скоморохов и висоплясов1³³, которые на пиру развлекали народ без устали и перерыва. И в отчем доме, пожалуй, Малу не устроили бы свадебного застолья с подобным размахом. Его свадьба превзошла по пышности свадьбу Векослава.

Богатый пир вызвал среди Маловых родичей со стороны деда и матери неодобрительные шепотки: мол, при вступлении в брак с вдовой так праздновать не пристало. И хотя положенные к случаю обереги были на обоих молодожёнах надеты и внешние приличия соблюдены — невесту не сажали на посад2³⁴, ей не открывали и не чесали волос, — Мал явственно видел недовольство на тёткином лице. Губы она поджала так, точно сдерживалась, чтобы не сказать лишнего, а в глазах у самой застыл приговор: «Не будет добра от этого брака».

— Пусть невеста через порог спиной войдёт, — шипела она, провожая молодых в сенник в доме Мала.

Брачная ночь показалась Малу нелепой. Он хорошо относился к Дануте, но страсти к жене не испытывал. Да и Данута, ложась с ним, отводила глаза и вздыхала, словно была невинной девой. Вспоминала, верно, своего любимого Векослава. Кое-как после неловких ласк Мал сумел разжечь в себе желание. А исполнив супружеский долг, ткнулся лицом в подушку, с тоской думая, что так будет всегда. Годы детства и отрочества, бесславно прошедшие в тальбе у князя Киевского и приведшие его к потере родового престола, дополнились неудачной женитьбой.

Мал привычно повёл счёт обидам. Вспомнил, что таких, как он, мужей, селившихся после свадьбы в доме жены, презрительно называли «приводец» — принятый зять. Подобное его положение было временным. Князь Киевский поможет вернуть ему Искоростень, а значит, Мал обретёт собственный дом. Но какой ценой? Взамен он признает себя вечным данником Киева, а ещё отдаст лакомый кусок своих земель — каменоломни в Овруче. Это было вено за Дануту — земля переходила в собственность его жены и, значит, оставалась в семье, но он понимал, кто будет на деле распоряжаться этим имуществом и какие выгоды получит. Прясла, когда-то выточенные вышгородскими умельцами из червлёного овручского камня для княгини Киевской, пришлись по вкусу многим богатым жёнам, в том числе и новгородской и плесковской родне Ольги.

С раздражением Мал подумал, что и праздник-то был устроен не ради него, а чтобы князь Киевский богатством покичился перед приехавшими на свадьбу древлянами. И Войгаста дружкой он, Мал, будь на то его воля, никогда бы не позвал. Княжич не мог простить Ольгиному родичу недавней женитьбы. Войгаст взял в жёны племянницу Игоря, ту самую, что прежде прочили Малу. Дева из Любеча оказалась пригожей. Мал, гулявший на свадьбе Войгаста, видел, с каким восторгом новобрачный глядел на молодую жену на застолье. Ему-то уж точно не пришлось делать над собой усилие в ложнице...

Второй и последующие дни пировали в Вышгороде. Князь Киевский не поехал в волость жены, и без него Малу дышалось свободней. Вышгородцы устроили в честь свадьбы уйму всяких забав и игрищ. Встретили древлянского княжича песнями и здравицами, поднесли ковш мёда — до брачной ночи молодожёнам пить хмельное не позволялось, а теперь уже было можно. Веселье продолжилось плясками вокруг костра — сжигали холостяцкую постель молодого мужа — ложе, вынесенное из дома Искусена, в котором прежде жил Мал. Дружку Войгаста наказали битьём хворостинами — били, понятно, в шутку, а всё равно смотреть было приятно.

Целый год Мал провёл в волости княгини, и не просто провёл, а присматривал, руководил, и делал это не спустя рукава, а с усердием, стараясь не предать доверия Ольги. Местные жители теперь считали его своим, и Малу это было приятно. В Вышгороде душа его оттаяла. Будущее стало казаться не таким беспросветным, а Данута сделалась приятней и родней.

А потом случилось то, что погнало его на капище.

Во время одной из забав Мал с завязанными глазами на ощупь, по руке, должен был узнать молодую супругу среди прочих жён и дев. Его по очереди подводили к усевшимся рядком на лавке соискательницам, они вкладывали свои руки в его ладонь, а он угадывал.

Первых двух участниц он отверг без долгих размышлений. Одна из них была женой немолодой — Мал понял это прежде, чем успел почувствовать следы, оставленные прожитыми годами на коже и на пальцах. Прикосновение этой женщины было по-матерински ласковым, умиротворяющим. Руку второй соискательницы княжичу и щупать не пришлось. Она смущённо хихикнула, едва Мал дотронулся. Совсем молодая, невинная, непривычная к мужским прикосновениям дева.

Третья участница забавы подала руку уверенно и спокойно. Мал ощутил шелковистую, нежную кожу, нащупал длинные пальцы, почувствовал свеже-сладкий аромат дорогих благовоний. Скользнул пальцами на узкое запястье. Его обвивал украшенный вышивкой и жемчугом наруч и массивный брачный браслет. Эта мужняя жена носила богатое узорочье. Ладонь её была холёной, но в ней чувствовалась сила. Такая рука могла принадлежать лишь одной из присутствующих здесь жён — истинной наследнице своего великого деда.

Сделав вид, что пытается угадать обладательницу руки по запаху, Мал поднёс её ладонь к лицу, вдохнул пьянящий аромат и едва ощутимо тронул тыльную сторону ладони губами. Его бросило в жар, в голове зашумело. Касаться княгини с завязанными глазами было так волнующе. Мелькнула шальная мысль назвать её женой. Ему больше не хотелось щупать никаких других рук...

Его замешательство не осталось незамеченным. Раздались подбадривающие восклицания, посыпались шутки. Мал сделал над собой усилие и выпустил руку Ольги.

Данута, к счастью, оказалась следующей. Мал сразу узнал супругу по кольцу, которое подарил к свадьбе. Как выяснилось потом, жена сперва сняла кольцо, чтобы усложнить ему урок, — но потом, испугавшись, что он не узнает её, надела. Данута ещё и легонько сжала руку Мала, подсказывая, что это она. Её ладонь тоже была гладкой, не знавшей тяжёлой работы, но в сравнении с Ольгиной ощущалась какой-то слишком мягкой, безвольной.

В ту ночь распалённый хмелем и прикосновениями княгини Мал со страстью обладал молодой женой. А утром его вдруг озарила мысль: а не к Ольге ли направляли его боги, указывая путь в Вышгород? Ведь именно её он встретил по дороге, когда ехал свататься. Он тогда ждал знака — и появилась княгиня. Так, может, это и был знак? Княгиня, конечно, замужем, но ведь её супруг немолод. Игорь был ровесником отцу Мала, а князь Нискин несколько месяцев тому назад умер от хвори.

Мысль о том, что ему, древлянскому княжичу, боги начертали соединить судьбу с внучкой Вещего и желанной ему красавицей, вскружила голову. Сжав в ладони оберег в виде рогатого креста, Мал загадал: у которой из двух жён — Дануты или Ольги — на празднестве третьего дня будет в наряде больше красного цвета — та и есть его суженная, предназначенная богами.

Данута нарядилась на пир в жёлтое, расшитое красными вошвами3³⁵ платье. С трепетом Мал ожидал явления княгини. Ольга вышла к застолью в наряде из греческого шёлка червонного цвета, затканного смарагдово-багряными4³⁶ узорами. Сердце Мала едва не выпрыгнуло из груди от радости.

А вслед за ликованием пришло лихорадочное возбуждение. Встревожившейся супруге он объяснил своё состояние волнением, связанным с грядущей войной за престол. Мал понемногу привыкал к Дануте в её новой для себя ипостаси, начал чувствовать человеком нечужим и решился рассказать о пророчестве старухи. Данута предположила, что встреченная им бабка была ведуньей с капища Рода и Рожаниц. Мал достаточно пожил в Вышгороде, чтобы успеть узнать о святилище, но отчего-то связать с ним старуху ранее не догадался. Мысль посетить капище тоже не приходила ему в голову прежде.

Тогда догадка Дануты стала для него прозрением. А теперь Мал ехал и беспокоился — найдёт ли бабку на капище? А коли найдёт, какие слова подберёт, чтобы задать волнующий вопрос? Лишнего старухе рассказывать не хотелось. И что он будет делать, если не услышит желанный ответ?

Деревья расступились. Открылась поляна с изваянием Рода. Отряд Мала проследовал по её краю. Кроны деревьев, клонимые ветром, тревожно зашумели над головами. Посыпавшиеся с ветвей холодные капли заставили всадников ёжиться. Вскоре отряд вновь углубился в лес. Проехав ещё немного, они оказались у капища богинь. Избушка стояла по левую сторону от тропинки. Мал спешился, бросил поводья оружнику и в сопровождении гридня-телохранителя направился к крыльцу.

— Зачем пожаловали, мо́лодцы? — раздался откуда-то старческий голос. Мал с гриднем огляделись, но никого не увидели.

— Будь здрава, матушка-ведунья, — вежливо сказал Мал. — Пришёл совета твоего спросить.

— В делах сердечных, поди? — спросила старуха и захихикала.

— Знаки судьбы истолковать, — ответил Мал, чувствуя, что краснеет — бабка со своим насмешливым предположением была недалека от истины. — Будь добра, покажись.

Ведунья вышла на тропинку из-за деревянных фигур богинь и остановилась, опершись на клюку и пристально разглядывая его. Мал тотчас узнал ту же самую старуху, которая пророчествовала ему три года назад. Сердце его радостно забилось. В этот миг он почувствовал себя смельчаком из басен — семь пар железных сапог истоптал и семь железных хлебов изгрыз и сыскал-таки свою Долю… Оставалось теперь уговорить её — поступить по его желанию.

— Мы подарки привезли тебе и матушкам-богиням. Угощения, отрезы полотна, меха. — Мал указал на мешок в руках гридня и, приложив руку к сердцу, слегка склонил голову. Гридень последовал примеру княжича и тоже поклонился.

Вежественное обращение понравилось бабке. Она пошла навстречу, продолжая буравить Мала взглядом. Подойдя, ещё некоторое время пытливо рассматривала его, будто силилась вспомнить — кто он таков, — а потом повела рукой в сторону избы.

— Ступай в дом, мо́лодец. Там перемолвимся.

Они вошли в избу. Гридень положил на пол мешок с подарками, Мал махнул ему, веля удалиться. Бабка села за стол, гостю указала на лавку напротив. Оставшись наедине с ведуньей, Мал напомнил ей об их первой встрече и повторил слово в слово её тогдашнее пророчество. «Горе и смерть придут по воле жены, потерявшей и обретшей мужа, стараниями родившего и взрастившего тебя. Власть и силу получишь помощью мужа, лишившего тебя отчего дома, выбившего меч из твоей руки. Узнаешь их — станешь князем».

— Ну, князем-то ты покуда не сделался, так? — спросила бабка, прищурившись.

— Я ещё не узнал жену, о которой ты говорила, — отчего-то смутившись, ответил Мал.

— Не я — боги. — Бабка многозначительно ткнула скрюченным пальцем вверх. — Растолковать ихние слова не смогу. То уж ты сам должон…

— Я о том и не прошу. Я за другим пришёл. Узнать — суждена ли мне судьбой одна жена…

— Таки сердечное дельце-то, — хихикнула старуха, вновь вогнав Мала в краску. — Кто она? Как кличут?

— Не могу назвать тебе её имени, но я принёс её вещь. — Мал сунул руку под плащ и извлёк из-за пазухи кожаную перстатую рукавицу5³⁷, надеваемую для защиты от когтей ловчей птицы. Ольгину перстатицу Малу достать было просто. Он держал на вышгородском ловчем дворе собственного сокола и ходил туда беспрепятственно и часто. Никто из челяди не удивлялся его появлениям, никто и не следил за тем, что он там делает, что берёт. — Этого довольно?

Старуха взяла рукавицу, поглядела на вышитого на ней нападавшего сокола — знак князя Киевского — и усмехнулась:

— И тебя обаяла, стало быть… — Поймав его полыхнувший досадой и ревностью взгляд, добавила: — Очами-то не сверкай. Она-ить другому принадлежит уже.

— Не твоё дело! — вспылил Мал. Его разозлила и догадливость старухи, и её намёк на иных мужей, неравнодушных к княгине. Он выхватил перстатицу из рук бабки и спрятал за пазуху.

— Ишь какой! — насупилась ведунья.

Испугавшись, что старуха обидится и не поможет, княжич мгновенно остыл.

— То не блажь, — поспешил он оправдаться. — Я чувствую связь с княгиней. Мне было много знаков прежде, чем я пришёл к тебе.

— Много знаков, говоришь… — повторила бабка и задумчиво пожевала морщинистым ртом. — Ладно. Попробую подсобить. Самой любопытно…

Она поднялась из-за стола, прошаркала к поставцам, достала оттуда горшок, сняла с верёвки развешанные вдоль стены пучки сухих трав — часть положила в горшок, часть бросила в очаг. По избе заклубился приятно пахнущий дым. Вернувшись к столу, старуха забормотала что-то себе под нос и принялась мешать травы в горшке. Колдовала она долго, и в какой-то миг Мал почувствовал, что веки его потяжелели. Он подпёр голову рукой и закрыл глаза. Очнулся оттого, что бабка, стоя перед ним через стол, теребила его за плечо:

— Просыпайся, милок. Готово.

На столе дымилась кружка. Бабка взяла её в руки, отпила и протянула Малу:

— Выпей. Но токмо один глоток, — велела она.

Мал послушно пригубил. И едва поставил кружку на стол, бабка вцепилась в его руку костлявыми, ледяными пальцами.

— Ну же, спрашивай! Спрашивай скорей! — крикнула она. — И имя её назови!

Наружность ведьмы менялась стремительно и неуловимо. То ли в голове у Мала мутилось, то ли наяву происходило нечто неподвластное разуму. Со старухи словно сходила человеческая плоть. Её глаза потемнели так, что Малу показалось, будто он смотрит в пустые глазницы черепа.

Княжич вдруг с ужасом осознал, что так и не придумал, как правильнее задать свой вопрос. Чего же он хотел истинно? Увериться в том, что Ольга назначена ему богами? Нет, не этого. Он хотел стать великим князем. Мал ясно понимал, что, даже заняв престол в Искоростене, сделается лишь одним из древлянских вождей. Признают ли его, многолетнего киевского заложника, первым среди равных — надвое сказано. Чтобы возвыситься, ему нужна была Ольга, внучка Вещего князя и правнучка бога. Ну и, конечно, он хотел обладать княгиней Киевской как женой…

— Я желаю, чтобы княгиня Ольга вошла в мой род и возвеличила его, — выпалил Мал. — Получу ли я желаемое?

Лишённый губ уродливый рот того существа, в которое превратилась бабка, открылся. И кто-то низким, страшным голосом ответил ему. После этого морок спал. Мал увидел старуху в прежнем обличье. Бабка обмякла, голова её бессильно упала на грудь. Княжич испугался — не скончалась ли? Но нет, на ногах вроде держалась. Он поднялся, помог старухе сесть на лавку и, высвободив руку из цепких пальцев, направился к выходу.

— Благодарствую! — крикнул Мал от двери. Ведьма не ответила, лишь махнула рукой.

Он вышел на крыльцо. Голова закружилась от холодного влажного воздуха. Дождь шуршал по веткам. Гридни прятались под деревьями, прижимались к лошадям, пытались укрыться попонами. Мал подставил лицо хлёстким студёным струям. Щёки его пылали, он совсем не чувствовал холода. Пророчество грело лучше горящего очага. Медленно, смакуя каждое слово, он повторил то, что устами ведьмы изрекли потусторонние силы:

— Огненным венцом увенчает тебя названная тобой жена. Имя твоё переплавится и сольётся с именем её. И не будет ему забвенья.

Их имена соединятся и останутся рядом навеки. Вместе с Ольгой он получит огненный венец — солнечную коруну, знак величайшей силы и коренных перемен.

Так истолковал пророчество Мал, и о большем он и мечтать не мог…

Глава 8 Тризна

Берег реки Куры, закавказская область Арран

Погребальный костёр для княжича Олега был устроен на берегу Куры. На вершине рукотворного холма возвышалась ладья. Нос её был украшен головой сокола, под днище уложены связки хвороста.

Схватившиеся огнём от брошенных горящих пламенников вязанки занимались, потрескивая и исходя дымом. Пламя пробиралось к ладье сквозь сушняк подобно джинну-ифриту — огненному диву басурманских сказаний, что является на свет белый из недр земных. Немного усилий, и огненный бес выметнулся из-под днища. Предвкушая знатное пиршество, облизал пропитанную смолой обшивку бортов жадным рыжим языком.

Облачённое в доспехи тело княжича возлежало под навесом из алого шёлка на ложе из парчи и мехов. На скамьях для гребцов покоились тела четырёх наложниц из дворца Бердаа, умерщвлённых нарочно для погребального костра, и тела двоих гридней-охранителей, погибших вместе с Олегом. По словам оружника Третьяка и воеводы Свенельда, эти воины, служившие княжичу не один год, не предали господина и в его смертный час.

Третьяк рассказал всем о том, что произошло в день гибели княжича. Сначала на отряд, сопровождавший брата княгини, напали неизвестные разбойники. Лица их были закрыты повязками. Третьяка, Радыма и Искусена они избили, пленили и, надев на голову мешки, куда-то повезли. Когда мешки сняли, Третьяк увидел, что находится подле зиндана. Пленители открыли лица, и Третьяк узнал бывших гулямов, воинов, что присоединились к дружине княжича в Бердаа. Угрожая смертью Искусена, Третьяку велели молчать. Скоро в зиндан приехал Олег в сопровождении одного из гулямов. Княжич приказал Третьяку и Радыму вести себя как ни в чём не бывало и отпустил охрану. Все вместе они вошли в зиндан. И лишь Искусена внесли, словно пленника. Брат княгини был без сознания и не мог идти.

В обмен на заложников гулямы потребовали освободить знатного дейлемского полководца и других узников. Дейлемит поклялся, что не причинит никому вреда, если его самого и его людей отпустят. Княжич выполнил требование знатного дейлемита. Всё шло согласно уговору, как вдруг в темницу стали рваться какие-то люди. Они гремели цепью на калитке и кричали. Дейлемит испугался, что они привлекут внимание, и велел поговорить с ними, а потом, когда выяснилось, что незваных гостей всего шестеро, приказал пустить их. Увидев, что пришло подкрепление, княжич дал людям знак сражаться. Третьяк и Радым сумели освободиться и завладеть оружием для себя и для княжича. Олег тоже вступил в схватку. Но дейлемиты и гулямы-предатели одолевали, и им бы удалось убить всех, если б в зиндан не явились Свенельд и Сибьёрн. Узнав о нападении на брата княгини от купца Игволда, они поехали к княжичу Олегу. Сам Перун указал им путь в темницу. Люди Свенельда прорвались в зиндан, расправились со злодеями, но не успели спасти княжича и тех шестерых, среди которых были бояре Желан и Нетеша с телохранителями и двое гридней княжича — эти, верно, встретились отряду Желана по дороге. Те двое погибших гридней ныне и сопровождали княжича в последний путь.

Кроме слуг в погребальную ладью положили имущество для достойного продолжения жизни в мире ином, — боевое оружие и орудия для мирных занятий, посуду, одежду, пищу — зарезанного барашка, битую птицу, множество кувшинов с вином, бочек с мёдом, горы плодов, караваи хлеба. Имелись в ладье и всегдашние спутники нарочитых мужей: кони, собака-волкодав местной породы, сокол и даже пава с разноцветными перьями для ублажения взора.

Княжич отправлялся в Ирий с богатым снаряжением.

Чуть раньше в другой ладье в последнее путешествие отлетели души Желана, его оружника Бельца и купца Нетеши со своим гриднем. Их меньший по высоте холм всё ещё дымился, вспыхивал углями и выдыхал пеплом.

Над водой Куры стелился дым, неслись заунывные причитания плакальщиц, нанятых из местных жён. Причитали они на своём языке, но делали это умело. У здешних басурман тоже имелся обычай оплакивания, сохранившийся со времён поклонения огню. Особо искусны в том были дейлемиты. Завывания сопровождались ритмичным стуком. Рядовые гридни били обухами топоров в щиты.

Стоявший в кругу соратников Свенельд, как и все собравшиеся, глядел в огонь. Вспоминая события последних дней, он размышлял: всё ли совершил, что должен был, не ускользнула ли от внимания какая важная мелочь?

Утром купеческие ладьи отбудут вверх по Куре. В земле картвелов1³⁸ они пересядут на лошадей и повозки, проводники проведут их через ущелье Дариалан2³⁹ в Аланское царство, а оттуда — на Сурожскую Русь3⁴⁰. Если купцы успеют проделать тот путь до холодов, из Руссии на Дону они поплывут на ладьях дальше в Киев, не успеют — останутся зимовать в Присурожье.

Вместе с купеческой ватагой Искусена в долгий путь на Русь уезжал раненый Третьяк. Фудри хотел, чтобы оружника положили в погребальную ладью княжича. Но другие воеводы поддержали Свенельда. Воевода рассудил, что подобная смерть станет незаслуженной честью для Третьяка. Длить свой век с мыслью о невыполненном долге будет наказанием более суровым. Третьяку позволили жить.

В обмен на нужное ему свидетельство Свенельд сделал для Третьяка всё, что смог, как и обещал. Он сберёг ему жизнь и даже нашёл человека, в чьей дружине оружник княжича отправится на Русь.

Обнародовав происшествие в зиндане, Свенельд навестил Истра.

— Тебе придётся вернуться в Киев, — сказал он касогу. — Твоя госпожа овдовела. Ей нужна защита.

На вопрос Истра, от каких именно врагов следует защитить княжну Аминат, Свенельд неопределённо пожал плечами и ответил, что у всех, стоящих подле престола, есть враги. Немного подумав, воевода добавил:

— Я бы хотел, чтобы ты взял в свой отряд Третьяка, оружника княжича, и приглядывал за ним по пути. Может быть, ему что-то известно о врагах княжны. Ему многое ведомо о своём господине, а значит, и о его жене, детях, челяди. Он, к примеру, знает о пропаже Асы. Так, кажется, звали любимую челядинку твоей госпожи? К слову, она мертва...

Истр вскинулся, как от удара плетью. Они со Свенельдом уставились друг на друга, продолжив беседу одними взглядами. Маленькие, глубоко посаженные глазки Истра испытующе буравили воеводу. «Не спрашивай меня ни о чём. Делай, как говорю», — призывал бесстрастный, холодный взор Свенельда.

В тот же день Истр объявил пяти десяткам своих воинов, что они возвращаются в Киев. А когда все отправились на берег Куры к ладьям — там же на берегу, вдали от Бердаа, советом воевод было решено устроить княжичу курган, — Истр взял Третьяка под личную охрану, строго-настрого запретив своим людям бросать даже косые взгляды в сторону бывшего оружника, не говоря о презрительных замечаниях.

Нынешним утром, когда собирали погребальный костёр и готовили тризну, Истр подошёл к Свенельду и заметил, будто невзначай:

— Третьяк много пьёт. И он сильно хромает. А впереди у нас долгий путь по горным дорогам, вдоль обрывов и пропастей. Не знаю, как и вразумить его…

— Ты служишь княжне и твоя забота, чтоб хмельной язык не трепал её имя. А с Третьяком ничего не поделаешь. Ты не нянька, Истр, и не клялся Третьяку хранить его жизнь, в отличие от меня, — равнодушно сказал Свенельд. Замолчав, воевода пристально посмотрел на Истра и задержал взгляд. Касог понимающе кивнул. — Вот за братом княгини присмотри получше. Его дружба твоей госпоже пригодится.

— Совсем за дурака меня держишь, воевода, — обиженно пробурчал Истр. — Я и сам кое-что понимаю и знаю.

Бо́льших усилий стоило Свенельду уговорить уехать из Бердаа Сибьёрна.

— Когда-то ты обещал моему отцу приглядывать за мной, но я давно не дитя! — возмутился Ольгин родич в ответ на требование уехать.

— Я уже не одно обещанье нарушил… — хмуро заметил Свенельд. — И ещё неизвестно, как отвечу за всё. Лучше тебе быть поодаль от меня.

«И от Фудри», — мысленно добавил воевода.

— Если на то пошло — это я тебя втянул, — угрюмо возразил Сиби и воскликнул почти горестно: — Я не воевал у греков, а ты отсылаешь меня и с этой войны! Раз суждено умереть — то уж пусть с мечом, как подобает воину!

— Когда боги решат наказать — вряд ли пошлют славную смерть, — усмехнулся Свенельд. — Война может быть тихой и незаметной. Но оттого она опасна не меньше. Такая война идёт в Киеве против княгини и её родичей. Ты часть той семьи. Так позаботься о ней. Зря, что ли, мы заплатили за Искусена столь дорогую цену? — На это возразить Сибьёрну было нечего, и Свенельд довершил: — Только помни, княгиня не должна ничего узнать.

— Даже о том, что ты спас её брата?

— А я и спас. От похитителей-гулямов…Это и так всем ведомо.

— А Искуси и Игво?

— Будут молчать. Искусен обещал. Да и не знают они всего, — ответил Свенельд и подумал: «А про то, кто убил княжича, и ты не знаешь».

Для всех его людей, пришедших с ним в зиндан, исключая Фролафа, Олег умер из-за раны, нанесённой ему Желаном. Может, один лишь Асвер подозревал иное. Он находился рядом, когда нашли Олега, и был в зиндане, когда Свенельд убил княжича.

Асвера Свенельд тоже отправил на Русь, дав ему свои поручения.

Из всех видоков происшествия в зиндане в Бердаа останутся только Кудряш с Рябым и Радым. Все трое были обязаны воеводе жизнями. Фролафа Свенельд за свидетеля не считал. Фрол давно был словно частью его самого...

Пламя объяло борта. Сначала они задымились, потом почернели и, наконец, раскались докрасна. Узор из огненно-алых прожилок, похожий на сетку вен, проступил на мгновенье, и огонь поглотил ладью целиком. Доски начали коробиться, с треском выпуская столпы искр. Ветер подхватывал их и уносил в сторону реки. Объятая пламенем мачта накренилась, будто согнулась в поклоне, и вскоре рухнула внутрь разверзшегося огненного чрева. Пламя взметнулось на высоту нескольких саженей. На мгновенье стал виден очерк тела княжича на ложе, окружённого стеной огня. Это было последнее видение перед тем, как всё обратилось в груду углей. Пепел и дым полетели в небо, унося души погибших в чертоги богов. Отдавая последнюю честь уходящему в небо внуку Рюрика, воеводы обнажили мечи, устремив их клинками вверх.

В этот миг Свенельд вдруг остро ощутил: эта тризна, где он лицемерно чествовал людей, часть из которых сам же и убил, была для него последней передышкой, затишьем перед грядущей чредой усобиц, войны и бед.

Город Бердаа, закавказская область Арран

Накануне отъезда воевод на тризну и проводов купеческих ладей глашатаи разнесли по Бердаа приказ: в течение трёх дней жителям оставить город. В ином случае мужской половине горожан была обещана казнь, женщинам и детям — продажа в рабство.

Большинство жителей приказу не вняли и вопреки устрашающему предупреждению остались в Бердаа. На четвёртый день с рассветом воины сторожевых дружин начали исполнять наказание. Горожан выгоняли из домов, мечетей и храмов и вели на главную площадь. В преддверии казни мужчин решено было заточить в соборной мечети, жён и детей заперли в залах дворца. Всё это происходило в утро возвращения воевод в Бердаа.

Едва Свенельд переступил порог дома, как к нему явились посетители — сосед-лекарь Абу Нудар и писарь из дворца. Эти двое были людьми, полезными войску, и потому под расправу не попадали. Представ перед воеводой, уважаемые городские мужи тотчас опустились на колени.

— Стратиг, умоляю, останови бойню, — по-гречески произнёс Абу Нудар, успевший узнать, что Свенельд владел молвью ромеев. — Головы предателей отрезаны, вздеты на пики и выставлены на площади Бердаа, тела вероломных гулямов брошены за городской стеной на растерзание диким зверям…

— Встань с колен, Абу Нудар, — перебил Свенельд и, подкрепляя слова жестом, требовательно двинул ладонью снизу вверх. — И ты, уважаемый… — воевода посмотрел на второго просителя.

— Ибн Самун, — подсказал писарь.

— Присядьте, почтенные агайян4⁴¹. — Свенельд указал на низкую деревянную лавку, покрытую ковром и подушками. — Я понимаю ваше огорченье, — дождавшись, когда посетители исполнят просьбу, продолжил воевода, — но таково решенье совета наших стратигов. Гулямы устроили побег из зиндана. А значит, надеялись, что беглецы смогут спрятаться, а то и выехать из Бердаа. В городе затаились предатели. У нас нет времени выявлять их. Жителям позволили покинуть город, они не захотели. Они выбрали себе судьбу. Я не властен отменить волю совета стратигов единолично.

— Всё так. — Ибн Самун склонил голову. — Но лишив жизни жителей — вы обескровите эту землю. Запустеют поля, засохнут тутовые рощи, замрёт торговля. Говорят, вы пришли по воле ширваншаха Язида. Говорят, ширваншах хотел бы присоединить наш благословенный край к своему царству. Уверен, он желал бы в своих владеньях процветающего города, а не разорённого. Быть может, уважаемый диван5⁴² смягчит наказанье, вспомнив об этом.

— Прежде всего, — с нажимом произнёс Свенельд, — шах Язид желает сохранить собственное царство. Мы пришли воевать с Марзубаном и победить его. Дейлемит считает Бердаа своей землёй. Чем больший урон мы причиним его имуществу, тем быстрее выманим его сюда, в место, где нам удобно с ним воевать.

— Всё так, — вновь смиренно согласился Ибн Самун. — Рассужденья твои исполнены мудрости, а речи — логики. И это лишь укрепляет мою веру в то, что лишние жертвы тебе не нужны. Они не сделают чести столь разумному человеку и прославленному победами полководцу. — Заметив, как скривился Свенельд от его цветистой льстивой похвалы, писарь торопливо прибавил: — Большинству горожан некуда было идти, стратиг. Предатели же, я уверен, давно скрылись. Позволь людям выкупить свои жизни, пока есть ещё что выкупать. А мы с уважаемым лекарем сделаем для тебя всё, что в наших силах.

Свенельд задумчиво отвёл глаза. Ему представился город таким, каким он увидел его утром по пути от ворот до дома. Некоторые из улиц уже были очищены от жителей. Солнце освещало сиротливо распахнутые двери покинутых домов, ветер носил мусор — какие-то черепки, тряпки. Кое-где на земле лежали тела — то ли раненых, то ли уже мёртвых людей.

По другим улицам ещё гнали толпы полуодетых, напуганных горожан — молодых мужчин со связанными за спинами руками, отдельной ватагой — женщин с детьми. Стариков, слишком слабых, чтобы идти, волокли на верёвках. Пронзительный плач младенцев резал слух, приглушённо звучали стоны и бормотание молитв — кто-то ещё пытался найти утешение в словах пророка.

Свенельд не жалел жителей Бердаа. Много раз он видел подобное в завоёванных городах. И сам неоднократно поступал с пленными схожим образом. А уж ради того, что ему было дорого, он весь город разобрал бы по камушку и каждого жителя прикончил бы самолично, и рука бы не дрогнула. Да и не он запустил волну бесчинств. Княжич, тайком обратив на войне оружие против своих же, первым совершил беззаконие, которое теперь росло и ширилось с быстротой степного пожара. Как он, Свенельд, должен был потушить этот пожар?

Единственный довод в защиту горожан: уговор с ширваншахом Язидом — обещание не причинять вреда жителям Бердаа — Свенельд уже приводил на совете, собравшемся после смерти княжича. Он напомнил воеводам, что они пришли воевать не с мирным населением, а с дейлемитами Марзубана. Всё, чего добился Свенельд, было решение не убивать, а изгнать горожан. Не захотев покинуть город, жители Бердаа сами скрепили печатями приговор себе.

Русский воевода не мог противопоставиться остальному войску, Свенельду приходилось делать вид, что ему известно не больше других. И вместе с тем он знал, точно знал — жители не совершали того, за что их наказывали, и, как ни крути, в том имелась изрядная доля его вины.

— Я передам стратигам ваше предложение, почтенные агайян, — бесстрастно сказал Свенельд, обратив взор к посетителям.

Оба уважаемых мужа вновь опустились перед ним на колени.

— Благодарим, сэпахсалар6⁴³.

Глава 9 Побег

Город Бердаа, закавказская область Арран

Первые лучи солнца проникли сквозь резные решётки окон и осветили внутреннее убранство соборной мечети Бердаа: стены и колонны, сложенные из массивного серого камня, сине-бирюзовые мозаики михрабов1⁴⁴, высокий золотисто-жёлтый свод, украшенный кружевом похожих на соты мукарнасов2⁴⁵. Строгое и одновременно роскошное помещение из трёх просторных залов, способное вместить несколько тысяч молящихся, волей северных захватчиков превратилось в тюрьму. Новые хозяева Бердаа согнали и заперли здесь всю мужскую половину города. Участь узников была скорбна и безнадежна. В отместку за смерть одного из своих вождей русы и кавказцы намеревались казнить всех до единого пленников.

Ночь напролёт, обратив взоры к михрабам, горожане возносили молитвы. Аллах услышал их. Утром смертный приговор был заменён выкупом. Жизнь и свободу каждого из горожан русы оценили в два десятка дирхемов. Захватчики намеревались сопровождать заложников к их домам и в обмен на серебро выдать печати — свидетельства об уплаченном выкупе. После этого они обещали оставить горожан в покое.

Пленников, готовых заплатить тотчас, сначала оказалось так много, что русам пришлось создать очередь, растянувшуюся на несколько дней. Постепенно поток жаждущих как можно скорее покинуть мечеть, стал иссякать. Зазвучали первые, пока ещё робкие голоса, призывавшие дальнейшую очерёдность определять жребием.

Не все из заключённых, увы, имели двадцать серебряников. А занять их у обеспеченных соотечественников получилось бы далеко не всегда, даже если богачи и готовы были дать взаймы. Алчность захватчиков, как выяснилось вскоре, порой побеждала их честность. Возвращённый в мечеть ткач Ибрагим поведал о печальном случае, произошедшем в доме главы ватаги шелкоткачей. Уважаемый раис3⁴⁶ собирался выкупить не только себя и своих близких, но и жизни своих мастеров, однако был попросту ограблен во время уплаты выкупа. Самостоятельно, без помощи начальника, Ибрагим сумел внести лишь половину выкупа, потому и был возвращён в заточение.

По истечении хафтэ — семи дней — в мечети всё ещё оставалась тысяча с лишним мужчин. Большинство из них сгрудились в среднем зале, предназначенном для молитв знати. Узники сидели, прислонившись к стенам, или лежали на полу. Там, где узорчатый михраб матово поблёскивал позолотой, а пол был застелен коврами, сейчас находились самые бедные и обездоленные жители Бердаа, те, которые в мирное время никогда бы не попали сюда.

Снаружи раздались громкие голоса. Загремели ключи в замках, двери распахнулись. Стражник крикнул на своём языке слова, которые заключённые успели запомнить: «Поганые вёдра на вынос!»

Служившие для справления естественных нужд ёмкости пленники выносили по очереди трижды в день. Повинуясь приказу охраны, заключённые, чей черёд исполнять неприятную обязанность подошёл, подхватили вёдра и направились к выходу из мечети. Среди дневальных был молодой, худощавый, загорелый до черноты Ахмет, помощник городского кяхризгена4⁴⁷.

Достигнув отхожего места и опорожнив вёдра, дневальная ватага потянулась обратно. Глядя под ноги, пленники равнодушно брели друг за другом. Крепкие, сытые охранники не слишком внимательно следили за ними, полагая, верно, что после семи дней полуголодного существования заключённые вряд ли были способны бежать и сопротивляться.

С одного из мест по пути следования открывался вид на городскую площадь. Ахмет поднял голову, бросил быстрый взгляд и увидел знакомую фигуру. На площади стоял его брат Юсуф. Сердце Ахмета радостно забилось. Не теряя времени на раздумья, парень швырнул вёдра в ближайшего охранника и рванулся с места. Заключённые, шедшие впереди и позади него, побежали следом. Кто-то из беглецов тут же рухнул, сражённый ударами топора, кто-то успел пробежать несколько шагов, прежде чем его убили.

Очень скоро возле мечети образовалась людская свалка. Направо и налево стражники рубили восставших заключённых. Безумие обречённых на смерть безоружных измождённых пленников сплотило их в едином порыве и заставило едва ли не кидаться на лезвия топоров и ножей. Большинство из них ждали смерти не сегодня, так в ближайшие дни. Теперь их гибель не будет напрасной. Хоть кто-то из них сумеет бежать.

Крики заключённых и чужеземная брань летели в спину Ахмета, а он мчался с такой невероятной быстротой, которой никто не заподозрил бы в человеке, чей дневной пай в течение целого хафтэ состоял из куска чёрствого хлеба и кружки воды.

Всевышний наделил худого и жилистого Ахмета удивительной выносливостью и телесной силой — он в одиночку ворочал такие камни, какие сдвинуть не сумел бы и мускулистый крепыш Юсуф.

Ахмет мчался в сторону брата, как выпущенная из лука стрела. Когда между ними осталось расстояние в несколько шагов, Юсуф нагнулся, откинул вделанную в каменную мостовую решётку и будто бы провалился под землю.

Через мгновение Ахмет, а за ним и ещё двое пленников, сумевших уйти от погони, юркнули в чёрный провал. Беглецы спустились по скользким ступеням и оказались у края водостока. Один за другим они прыгнули в воду и поплыли. Кяхриз вёл прямиком на реку Тертер.

Ещё сидя в заключении в мечети и зная, что монет хватит для выкупа лишь одного из них, братья придумали следующий план: Юсуф выходил на свободу, платил серебреники, и готовил путь для бегства Ахмета. Братья не раз занимались починкой водопровода и изучили его вдоль и поперёк. Решётку, перегораживающую место истока кяхриза, Юсуф должен был выломать, а с решётки, закрывавшей вход в кяхриз на площади, снять замок.

Ахмет оставался в мечети и ждал седьмого дня. Жить впроголодь ему было не привыкать. Он знал, что сумеет выдержать такой срок на скудном пае, сохранив силы. А бегать быстро он умел с самого детства.

Город Бердаа, закавказская область Арран

В день, когда свершился побег, Фудри находился в городе. Дозор в мечети несли воины его дружины. Узнав о побеге, сурожский атаман незамедлительно отправился на главную площадь, а явившись, велел привести десяток узников и обнажил меч.

Фудри кипел от гнева. Опять побег! И теперь уже на его совести! Или всё же не на его? Или вновь чьи-то происки? Да не просто чьи-то… Не дело ли рук Свенельда? Эту шальную мысль Фудри с неохотой отмёл. Как бы ни было соблазнительно свалить вину на воеводу, но ведь именно сурожане упустили пленников. И потом не сумели догнать. А Свенельд радел за мир и спокойствие в городе. С его подачи казнь пленённых горожан была заменена выкупом — вряд ли он затеял что-то, что порушило бы этот хрупкий мир.

А вот отчего Свенельд вдруг стал таким миролюбцем, за Олега мстить не захотел — это другой вопрос. Не оттого ли, что точно знал, что в смерти княжича были виновны не беглецы из темницы и не гулямы, якобы заманившие Олега в зиндан?.. Уж кому-кому, а ему, Фудри, было известно, каким образом брат княгини Киевской мог оказаться в темнице в одно время с княжичем. Не приманкой был Искусен для Олега, а добычей! Добычей, которую Свенельд вырвал у княжича из рук! И уж не сам ли Свенельд убил Олега? А он мог! Ради своей державной зазнобы — мог!

— На колени! — заорал сурожанин, когда первую ватагу пленников вывели на площадь.

Спеша исполнить приказ начальника, гридни грубо толкнули людей, принуждая встать на колени. Хотя надобности в том не было. Истощённые напуганные узники сами валились на землю от одного лишь звука голоса и свирепого вида чубатого руса, держащего в руках обнажённый меч. Миг — и меч этот взвился в воздух. Отсечённая голова первого узника полетела в сторону, тело рухнуло, заливая кровью камни. Остальные пленники испуганно заголосили.

— Кто таков зачинщик побега? Отвечайте! — рявкнул Фудри. Толмач, сопровождавший сурожанина, повторил вопрос на арранском.

— Амехт! Ахмет! — воскликнул один из узников.

— Он говорит, что его звали Ахмет, — сообщил толмач.

— Это я и сам понял, — процедил Фуди. — Кто он, где живёт, чем хлеб добывает?

Толмач перевёл. Испуганное бормотание и взгляды, исполненные ужаса, были ему ответом.

— Бестолковые овцы, — презрительно бросил Фудри. Он занёс меч над следующим узником, но ударить не успел. На противоположном краю площади появился конный отряд. Во главе ехал Свенельд. «Донесли уже!» — с раздражением подумал Фудри.

— Что за самоуправство ты тут устроил? — холодно спросил воевода, спешившись и подойдя.

— Я казню заговорщиков, — ответил Фудри, подавляя злость. И тут же не преминул съязвить: — Не так ли ты сам поступал недавно?

— Вот эти — и заговорщики? — хмыкнул Свенельд, указав плетью на узников. — Самому не смешно? В зиндане были воины, а здесь голытьба…

— А хоть бы и так. Без разницы. — Фудри сплюнул. — Голытьба неимущая. Стерво собачье. Нет у них монет и не будет. Равно всех положим.

— Всех, да не всех. Зря не болтай. За христиан, к примеру, выкуп внесёт армянский пресвитер, а христиане нам нужны, — бесстрастно сказал Свенельд. В заточении в мечети сидели не одни лишь приверженцы ислама, но и христиане, выкуп за которых собирала христианская община. Многие из алан и сурожан верили в Христа и могли бы возмутиться из-за несправедливой казни единоверцев. Христианином, как выяснилось, был и выступивший посредником в переговорах с горожанами писарь Ибн Самун. На языке своего народа он звался Самвелом сыном Симона и происходил из селения в горах Арцах. Свенельд подумывал снизить выкуп христианам. В благодарность он рассчитывал получить от Ибн Самуна и прочих влиятельных христиан Бердаа помощь в предстоящей войне с мусульманином Марзубаном. Ненавязчиво напомнив об этом, Свенельд добавил: — Мы дали жителям две седмицы. Прошла одна. Раз мы своё слово уже порушили, и будет.

— Мы обещали шаху Язиду беречь мирный люд, но не убийц одного из нас!

— Убийцы княжича уже наказаны, Фудри.

— Ужели? — прищурился сурожанин. — Ты не удосужился назвать их, воевода. Поименуй же их, будь добр, — попросил он ядовито-мягким голосом.

— Полегче, Фудри! Охолони! — одёрнул Свенельд. — Я не враг тебе!

— Но и не друг, раз врёшь! — взорвался сурожанин. Его рука, сжимавшая окровавленный меч, непроизвольно дёрнулась, будто он хотел замахнуться.

Дружный изумлённый вздох прошёлся по рядам гридней. Воины за спиной Свенельда положили ладони на рукояти оружия. Сурожане ответно схватились за черены мечей и сабель. Воевода отдал плеть стоявшему рядом Фролафу и гаркнул:

— Все на три шага назад!

Никто не посмел ослушаться приказа того, кого помнили главой войска. Слишком значительна была его ратная слава, слишком велико уважение к нему. Гридни расступились сами и оттащили в сторону узников.

— Не подобься выродкам, обратившим меч на своих! — ещё раз призвал Свенельд. — Давай потолкуем, как разумные люди…

— С бабами своими толкуй! — заорал Фудри, которому в холодном голосе Свенельда почудилось презрительное сравнение с изменником Каршей. — Им мозги колеби! А мне не смей!

Сурожский атаман сделал стремительный выпад. Клинок его взметнулся в воздух.

Глава 10 Мир и война

Город Бердаа, закавказская область Арран

Свенельд мгновенно извлёк свой меч. Сталь зазвенела о сталь. Клинки столкнулись и сразу же разлетелись. Описав круги и дуги, встретились вновь. Меч Свенельда пал на меч Фудри. Нанесённый сверху рубящий удар воеводы мало кто мог выдержать. Фудри же без усилий отразил сокрушительный удар. Сделав обманное движение, сурожанин устремил меч Свенельду в бок, но на расстоянии ладони от тела соперника нарочито замедлил его.

Воины, наблюдавшие бой, опустили оружие, выдохнули на этот раз облегчённо. Всем стало ясно — дрались не враги, а повздорившие друзья. Удары их были резкими, выверенными, но цели поранить и тем более убить не имели.

Внезапно Свенельд отпрыгнул назад. Подбросив меч, поймал рукоять обратным хватом и поднял крестовину на уровень лица.

— Когда я вошёл в темницу, княжич уже истекал кровью. А тот, кто ударил его топором, мёртв! Клянусь! — Воевода коснулся клинка губами и быстро перехватил рукоять, сжав её обычным образом.

— На встречу с вымогателями Олег не вздел кольчуги! И не предупредил о том никого! Могло быть такое?! — прорычал Фудри и снова бросился в наступление. — Ты темнишь, Свенельд! Как пить дать — темнишь!

— А ты-то разве сам не темнил?! — рявкнул Свенельд, встретив очередной удар. — Ничего ли не затевал за моей спиной? И не потому ли бесишься нынче, что не вышло? Я тебе кручину свою поведал, душу открыл, — глядя на сурожанина меж скрещённых клинков, цедил слова воевода, — а ты в недомолвки со мной играть сел! Вот и проиграл! — выдохнул Свенельд сквозь сжатые зубы и оттолкнул Фудри.

— Не замышлял я ничего супротив тебя! — яростно вскричал сурожанин.

— Так и я не замышлял! Я помню, как ты живота за меня не щадил, и поныне считаю тебя другом!

Оба замерли и некоторое время стояли не двигаясь. Лишь тяжело дышали и пристально глядели друг другу в глаза. Фудри первым отвёл взгляд и опустил меч. Укор Свенельда оказался острее лезвия и уязвил больнее клинка. Воевода меж тем вновь попытался воздействовать словом — теперь не ранящим, а вразумляющим.

— Как там давеча в зиндане было — разницы нет. Княжич Олег в Ирии. Наследник русской державы — Святослав. Если твоя сестра понесла и родит — её дитя будет ему братаничем1⁴⁸. Подумай-ка о том, Фудри.

— Красно баять ты, воевода, горазд, — проворчал сурожанин сердито, но без былого ожесточения. — И вывернешь вечно так, будто ты лишь один и прав.

— Хочешь, кое-что расскажу? — Свенельд приглушил голос. — То, чего ты не знаешь и что обличит твоего разлюбезного княжича во всей красе? Только это не для чужих ушей, Фудри. О покойных плохо не говорят. Но я могу и сказать! — последние слова воевода выкрикнул во всеуслышание.

Фудри опустил глаза, поглядел на испачканный кровью клинок. Вздохнул тяжело и отвёл руку в сторону. Понятливый оружник подошёл, забрал меч и подал влажную тряпицу — стереть кровь с лица и рук.

— Пошли в караульню при казне, — предложил Свенельд, отдавая свой меч Фролафу, оказавшемуся рядом, едва понадобившись.

Они направились к боковому входу в мечеть, что вёл не в зал для молений, а в подвал. Охранникам велели уйти, закрыли дверь и спустились в прихожую клеть перед помещением казны. Сейчас казна пустовала. Монеты и ценности, прежде хранившиеся здесь, перенесли во дворец наместника. Нетронутыми остались лишь свитки харатей2⁴⁹ да тяжёлые книги, исписанные изящной арабской вязью.

Фудри сел прямо на пол, привалившись спиной к стене. Свенельд опустился на ступень напротив и начал рассказывать.

— Осенью, после свадьбы Олега с Аминой, я стоял подле Пересечена и ждал Истра с подмогой. Сурожане и касоги тогда возвращались из Киева на Сурож. Часть пути Истр ехал с ними. Сурожане во главе с твоим, Фудри, отцом шли на ладье, касоги — верхами. Вместе с ними на Сурож следовали переселенцы. Встретить и проводить ко мне Истра я тогда отправил Асвера. Проезжая по стану касогов и сурожан, Сверко увидел среди переселенцев одного знакомого ему человека — жида из Киева. Тот был одет в одежду смерда и на приветствие Асвера вытаращил глаза — мол, обознался ты, мил человек, не знакомы мы. Но Сверко это с толку не сбило. Он долго пробыл начальником стражи в тереме и хорошо помнил в лицо всех вхожих туда. Жидин был одним из тех, кто вёл дела с княжной Предславой. Сверко предупредил о том Гумзага. Касог же в ответ отшутился — показалось, мол. Проверять не стал. А ведь касоги собирались воевать с хазарами, во главе коих, вестимо, стоят жиды. Сверко счёл это странным и по приезде в Пересечен доложил обо всём мне. Позже мы искали жидина в Киеве. И не нашли. Он как в воду канул.

А следующим летом случилась вся та заваруха в Тмутаракани. Многие тогда заподозрили, что нас предали. Предположили, что кто-то предупредил хазар. И предатель вскоре нашёлся — грек из Корсуни3⁵⁰. Но сам знаешь, как много сомнительного было в том деле. После смерти Олега я спросил у Гумзага про жида. И Гумзаг мне всё рассказал. Молчать ему теперь стало незачем, напротив, появилась корысть говорить. Оказалось, за того жида ходатайствовал сам княжич Олег. По веленью княжича касоги возили жида в Тмутаракань к тамошнему наместнику. А затем получили от наместника серебро. Его позже отдали Олегу.

— Что за бред! — возмущённо перебил Фудри. — Ты что же мнишь — жидина-предателя Олег подослал? Сам себе, что ли, подгадил?

— Не княжич, — покачал головой Свенельд. — А Предслава. Тётка использовала Олега втёмную. Жидин был должником Предславы и якобы ездил по общинам, собирал свой долг перед ней. Но истинные цели, думаю, были иными. За серебром можно было и в чешские, и в немецкие общины съездить.

Фудри задумался о чём-то, уставившись в одну точку. Верно, сопоставлял разные сведения, известные ему. И наконец решительно заключил:

— Вот сука! — Но тут же вновь усомнился. Вскинул на Свенельда глаза и спросил с недоверием: — И что же, киевский жид с тмутараканьским прямо с глазу на глаз баяли?

— Нет. Разговор вёлся при Гумзаге и касожском толмаче. Толмач внимательно слушал, а книжицу, что киянин посаднику подарил, тщательно изучил. Нигде крамолы не углядел. Но то, что не углядел, не значит, что не было. — Свенельд замолчал, давая время Фудри ещё раз обдумать услышанное. Когда возражений не последовало, воевода подытожил: — Княжич стал пособником предательства не из корысти, а по глупости. А что хуже — ещё не известно. И остальное всё, что с ним случилось, — тоже по его глупости было. Неужели ты такому князю хотел служить? Или ты сам за него мнил когда-нибудь править в Киеве?

Фудри отвёл глаза, вздохнул, помолчал и хмыкнул:

— По всему, выходит, править теперь будешь ты.

— Вряд ли. — Свенельд покачал головой. — Править за неразумного можно, а разумному — только служить.

— Значит, разумным красным жёнкам будешь всю жизнь служить? — поддел Фудри.

— Уж лучше, чем бестолковому княжичу, — в свой черёд усмехнулся Свенельд.

— Но ведь Предслава-стерва казнь заслужила. Ты в Киеве расскажешь о ней? — спросил Фудри голосом, в котором Свенельд уловил тревогу.

— Наказать её надобно, — согласился воевода. — Да ведь та правда и Олега замарает. Не жаль память о княжиче пачкать? — Свенельд поглядел на Фудри вопрошающим взором: «А себя не жаль? Олега замарает — и на тебя попадёт».

Мараться в предательстве сурожский атаман не хотел даже самым краешком своей чести. Оттого в его голосе и просквозила тревога.

— А тебе касогов не жаль? — быстро нашёлся Фудри, верно истолковав красноречивый взгляд.

— Так они просьбу княжича выполняли, — возразил Свенельд.

— А своей головы на плечах нет, что ли? Они же союзники были Олегу, не поданные.

— Ладно. Этому делу — не время, — постановил Свенельд. — Давай сперва с войной разберёмся, а там решим. Но знай, Фудри: если б вы с княжичем исполнили то, что затеяли, — я бы тотчас человека в Киев послал и велел про жидина, княжича и Предславу княгине сказать. И Гумзаг бы мои слова подтвердил и замараться б не побоялся. Он свою сестрёнку Амину любит не меньше, чем ты свою. Потому и не утаил от меня ничего.

— А ведь ты и послал… — пробормотал Фудри. — Истра и Асвера. И этого своего рыжего свея…

— Без нужды они ничего не скажут, — поспешил успокоить Свенельд.

Фудри некоторое время ошарашенно смотрел на воеводу, а потом откинулся затылком на стену и захохотал. Закрыл ладонями лицо и затрясся, захлёбываясь смехом.

— Ох, ну и Свенельд, — выдавил он с полустоном сквозь смех. — Быть с тобой по разные стороны себе дороже.

— Ну так что — мир? — Свенельд протянул сурожанину раскрытую ладонь.

Фудри потянулся было рукой навстречу и вдруг напряжённо замер.

— Но про побег из темницы ты, Сфеня, всё же придумал, — процедил он, пристально глядя на Свенельда. — Не было никакого побега. Люди Олега сцепились с людьми княгини из-за Искусена. А ты обставил заварушку как захват и побег, чтобы замять дельце с Ольгиным братцем. Прав я?

Свенельд внимательно посмотрел в недоверчивые глаза Фудри. Обмануть сурожанина ныне — значило снова обидеть. Тот и так чувствовал себя одураченным.

— Прав, — согласился Свенельд.

— А тот, кто Олега порешил, — это ведь княгинин человек был, так?

— Так, — со вздохом подтвердил воевода и, спеша пресечь вопрос «кто он?», в ответ на который не соврать Свенельд не смог бы, он торопливо добавил: — Но это был не Искусен, не мсти ему. А тот, кто метнул топор, — тот мёртв, будь покоен. Я его сам убил.

Фудри вновь хмыкнул и пожал протянутую ему руку.

Через некоторое время в хранилище явился двоюродный брат Фудри Алвад. Он со своей дружиной нёс дозор на городских стенах, когда к нему друг за другом прибыли двое гонцов. Один из них, бледнея и заикаясь, сообщил, что Фудри со Свенельдом затеяли драку на площади. Алвад вскочил на коня и вихрем помчался на площадь. Запыхавшийся, с перекошенным от волнения лицом он спустился в хранилище, куда, как доложили Алваду, драчуны ушли на переговоры. Зрелище, которое предстало взору Алвада, заставило его застыть на месте.

На «столе», сложенном из толстых книг, стоял кувшин и лежали яблоки. Ещё один кувшин находился в руках у Фудри. Сидя на полу со скрещёнными по-басурмански ногами и подперев спиной стену, Фудри пил прямо из горлышка. По другую сторону устроенного из подручных средств стола вольготно, словно не на лестнице, а на кресле, расположился Свенельд — привалился к стене, одну ногу, согнутую в колене, поставил перед собой, другую вытянул на ступень ниже. В руке воевода держал большое красное яблоко.

— Здорово, Алво! — поприветствовал Свенельд и, откусив от яблока, смачно захрустел. Фудри лишь вскинул руку. Не смог заставить себя сразу оторваться от питья.

— Доброе винцо, — выпив, крякнул он с удовольствием. — Умеют, хоть и басурмане.

— Я-то думал, поубивали друг друга, а они пьют! — возмущённо воскликнул Алвад, сбежав по ступенькам.

— Ты недоволен? — хмыкнул Фудри. — Прости, что разочаровали, брат.

— Вы бы хоть сказали кому-то, что живы, и пили б себе на здоровье. Люди-то волнуются!

— А это всё воевода, — весело донёс старший сурожанин. — Он же выпить спокойно лишний раз не даёт. Ни себе, ни людям. Вот и приходится хорониться, а иначе усомнятся люди-то, что слово воеводское твёрже камня, — съязвил Фудри.

Свенельд не обиделся. Посмеиваясь, протянул руку и взял кувшин.

— И где только вино достали? — пробормотал Алвад.

— Так в хранилище, — Фудри качнул головой в сторону распахнутой двери в казну.

— Откуда оно здесь? — удивился Алвад. — Басурманский бог запрещает хмельное. Простой люд, понятно, не слушается, но басурманские-то жрецы не пьют.

— Жрецы-то не пьют. А наши гридни пьют, — хмыкнул Свенельд.

— Хоть воевода и запрещает им, яко сам басурманский бог, — поддел Фудри.

— Припрятали, сучата… — вздохнул Свенельд и приложился к горлышку.

— А мы нашли, — с гордостью сообщил Фудри. — То бишь я. Закусь, правда, скромная, — он посмотрел на яблоки и скривился. — Мяса не сыскалось.

— Мяска можно было бы, — лениво согласился Свенельд. — Нежной такой, сочной дичинки.

— Дивчинки, ты хотел сказать, воевода? — хохотнул Фудри. — Перепёлочки из гарема, а?

— Трясогузки тогда уж… — уточнил Свенельд.

— Трясогузки! — хрюкнул Фудри, восхитившись метким сравнением. — Из тех, что с монистами на гузке?

— Можно и без монист.

— А и правда, нехай! Всё одно ощипать — и на вертел! И ну её жарить!

Зубоскалы дружно заржали.

— А вы, я гляжу, изрядно набрались, други мои, — заключил Алвад, рассматривая ещё два сразу не замеченных им кувшина, стоявших на полу, — открытых и на вид пустых.

— Садись с нами, — пригласил Свенельд, подвинувшись и хлопнув ладонью по ступени. — Выпей. Раз уж приказы самого бога нарушаются, чего говорить о моих…

Вздохнув, Алвад сел. Фудри протянул ему свой кувшин, но младший сурожанин не спешил пригубливать хмельное.

— Я-то, конечно, очень рад, что вам весело, и выпил бы. Да только не до питья нынче. Я ведь сюда не только разнимать вас шёл. Есть ещё и вести.

— Какие?

— Человек прибыл из Мераги. Соглядатаи донесли — Марзубан вышел из Двина и идёт к нам.

Свенельд положения тела не изменил, головы к Алваду не повернул, но плечи его вмиг напряглись, ухмылка сошла с лица, а взгляд стал неподвижно-сосредоточенным.

— Как давно он выступил?

— Соглядатаи домчали до нас за три дня.

— Сколько их?

— Двадцать с лишним тысяч пеших. Верховых — около пяти.

В хранилище повисло тревожное молчание — войско Марзубана почти в два раза превышало русско-кавказскую рать.

— Ясно, — ровным голосом произнёс Свенельд. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд его был будто бы устремлён вглубь себя. Поразмышляв о чём-то, Свенельд повернул голову в сторону двери и крикнул: — Фрол! Поди сюда!

Верный оружник не замедлил явиться.

— Пусть найдут и приведут ко мне писаря Симеоновича, — распорядился Свенельд и, когда Фролаф молча скрылся за дверью, задумчиво добавил: — Пора ответить за свои обещания. — Хлебнул из кувшина, обернулся к Алваду и хлопнул его по плечу: — Успеем со встречей. Не сумуй, друже.

— Да выпей ты уже, брат! — раздражённо бросил Фудри. — Справимся мы с этим Зубано́м. Хорош, нудеть. Пей! Воеводу всея Руси слушаться надобно…