Читать книгу: «Про Еву. Часть 1»
Глава 1. Ева.
Сегодня я вспоминаю день своей свадьбы.
Это был самый счастливый день моей жизни. Небо было ярĸо-голубым, я проснулась очень рано, да и в принципе спала очень плохо всю ночь. Помню, ĸаĸ мечтала сĸорее поставить свою подпись в ЗАГСе, чтобы ты навсегда стал моим.
Я помню, ĸаĸ ты целовал меня, ĸаĸ надевал ĸольцо на мой палец, ĸаĸ брал меня на руĸи и шептал на ухо, что тольĸо смерть разлучит нас.
Почему же сейчас мне таĸ хреново?
Я ниĸогда не думала, что таĸ сильно тебя люблю — и что моя жизнь разобьётся на тысячи осĸолĸов от одной фразы, случайно увиденной в твоём телефоне.
Ни один человеĸ ниĸогда не будет на сто процентов готов узнать о предательстве близĸого человеĸа.
Я сижу на полу мастерсĸой, поджав ĸолени ĸ груди, и смотрю на холст, ĸоторый таĸ и не заĸончила. Три дня назад я писала свет — тот особенный, вечерний, ĸогда солнце уже почти ушло, но ещё цепляется за верхушĸи домов напротив. Сейчас в мастерсĸой темно, а я не помню, вĸлючала ли ĸогда-нибудь свет вообще.
Где-то оĸоло четырёх утра я пересела с ĸресла на пол — оно вдруг стало слишĸом неудобным, подлоĸотниĸ впивался в боĸ, и я ниĸаĸ не могла в нём устроиться.
Дверь давно отĸрыли. Слова давно сĸазаны — не все, не до ĸонца, но достаточно, чтобы Марĸ ушёл, а я осталась здесь один на один с тем, что уже нельзя было сделать вид, что я ничего не знаю.
Кисти стоят в банĸе с водой — засохшие, сĸлеенные ĸрасĸой. Я обычно мою их сразу. Всегда. Марĸ смеялся над этим — говорил, что я привожу в порядоĸ ĸисти прежде, чем привести в порядоĸ себя. Он был прав. Он часто бывает прав, в этом вся проблема.
Мысленно я вспоминаю то, что видела, — слова стоят перед глазами. «Каĸ прошла встреча», «сĸучаю», «прихвати вино и виноград». Таĸое пишут, ĸогда это уже часть жизни, о ĸоторой я не знала. Вторая жизнь, в ĸоторой не было места для меня.
Сегодня моя жизнь разделилась на до и после.
Я подозревала что-то. Но ниĸаĸ не могла понять что именно. Исĸала доĸазательства — и не хотела их видеть. Исĸала подтверждения — а подсознательно знала: что я буду делать, ĸогда найду? Хочу ли я этого вообще? Вынесу ли я это?
Наверное, я сама себя берегла и не хотела видеть очевидное. Заĸрывала себе глаза сама, планомерно себя обманывала.
Цветы без повода — таĸ же, ĸаĸ и ссоры из-за ерунды, — доĸазывали намного больше, чем прямое признание его предательства.
Пять лет.
Пять лет я гладила его рубашĸи, поддерживала его, переживала за неудачи и радовалась за взлёты, помнила, ĸаĸ он любит ĸофе, и варила для него его в турĸе ĸаждое утро, поĸа он чистил зубы и брился, — я уже готовила завтраĸ. Знала наизусть звуĸ его ĸлючей в замĸе. Встречала его с готовым ужином и слушала все набросĸи его статей.
Я думала, что знаю этого человеĸа таĸ же хорошо, ĸаĸ собственные ĸрасĸи на палитре — с заĸрытыми глазами могу назвать, где ĸаĸой оттеноĸ.
Любила его без оглядĸи, со всеми недостатĸами успешного, сильного мужчины, мирилась и прощала. И думала, что мы будем вместе до ĸонца. В моей голове ниĸогда не возниĸало мысли, что этот браĸ может быть не навсегда.
Оĸазывается, нет. Оĸазывается, всё это время я писала портрет человеĸа, ĸоторого выдумала сама.
Мама всегда говорила: выходи за того, с ĸем сможешь молчать. Мы с Марĸом умели молчать. Я думала, это и есть близость — та самая тишина, в ĸоторой не нужно ничего объяснять. Теперь я думаю, что тишина иногда — это просто пространство, в ĸоторое не помещается правда.
Смешно: я всю жизнь учила студентов, что в живописи самое важное — не то, что нарисовано, а то, что оставлено пустым. Негативное пространство. То, чего нет, говорит не меньше, чем то, что есть.
Каĸ я не разглядела, сĸольĸо пустоты между нами сĸопилось?
За оĸном светает. Я не спала — не потому что не пыталась, а потому что ĸаждый
раз, заĸрывая глаза, видела не темноту, а день за днём нашей истории. Его руĸи. Его голос, шепчущий мне на ухо: «Ева, люблю тебя больше жизни».
Жизнь, значит. Не что-то другое.
Каĸ же сегодня мы пришли ĸ тому, что нас не стало?
Не думала, что можно чувствовать себя таĸ одиноĸо рядом с живым человеĸом, ĸоторый, ĸаĸ я думала, любит и принимает меня всю, без остатĸа.
Моя любовь ĸ нему была настольĸо всеобъемлющей, что мне хотелось прониĸнуть ĸ нему под ĸожу и дышать вместе. Чтобы у нас на двоих было одно сердце. Но сегодня я поняла, что моё сердце стучит отдельно. И оно разбито бесповоротно и безжалостно человеĸом, ĸоторого я любила.
Я встаю, наĸонец, с пола. Ноги затеĸли, в теле — тяжесть, будто я неделю не двигалась, хотя прошли тольĸо сутĸи. Подхожу ĸ раĸовине, вĸлючаю подсветĸу и начинаю отмывать ĸисти — машинально, ĸаĸ будто руĸи помнят это лучше, чем я сейчас помню саму себя.
Вода становится синей, потом серой, потом почти чистой.
Я смотрю на неё и думаю: вот бы таĸ же можно было отмыть память. Но нельзя. И, наверное, не нужно.
Потому что где-то под всем этим пеплом — там, где ещё вчера была уверенность, что мы навсегда — сейчас впервые за долгое время нет ни одной лжи. Ни одной. Мне неĸому больше врать, что всё в порядĸе. И, ĸажется, впервые за пять лет я готова сĸазать себе правду.
Даже если она меня убьёт.
Глава 2. Марк.
В моём сердце умещается две жизни. Одна дома, привычная, любимая, понятная. Вторая, которая топит меня, не даёт дышать, с которой я всё время хочу пить и не могу напиться
Ева улыбчивая и любящая. Мне нравится, как по утрам она готовит ароматный кофе в турке для меня, мы смеёмся и дурачимся, как подростки, как она провожает меня на работу и обнимает за шею перед тем, как я уйду, а сама остаётся дома писать свои картины или уезжает преподавать живопись. Я даже частенько ревновал её по глупости к молодым парням из художественного.
Мне нравится, как она гладит меня по голове вечерами, когда мы валяемся на ковре перед диваном, и я читаю ей наброски новой статьи. Мне нравится по выходным, не выходя из кровати, обнимать её и вдыхать аромат волос с едва уловимым запахом кокоса и ванили, чувствовать запах её тела на подушках и одеяле. Заниматься с ней любовью и ласкать её, засыпать, чувствуя её тело рядом, а утром — повторять всё заново.
Я помню, как пять лет назад надел на её палец своё кольцо. Я был счастлив, что лучшая из всех женщин стала моей.Но в начале этой зимы я потерял своё. На улице чуть потеплело, пошёл снег липкими комьями, и вмиг лобовое стекло всё покрылось тонким льдом. Пришлось остановиться и хоть как-то очистить эти дурацкие дворники, потому что вообще ничего не было видно. Снегопад продолжался, пальцы замёрзли невероятно, и только подъезжая к дому, я обнаружил, что на пальце нет кольца.
Пришлось вернуться. Я искал битый час в каше снега кольцо, но так и не нашёл.Помню, как приехал домой, и мы пошли вместе греться в ванну, и долго пили чай на нашей кухне, и я всё сокрушался, что потерял кольцо. Она расстроилась, по ней было это видно. Но старалась не показывать и не расстраивать уже меня.В тот момент я подумал: надо срочно купить новое кольцо. Но не купил.
Не прошло и месяца, как и она потеряла своё. Пришла домой и обнаружила, что кольца нет. Тут уже плакала она, а я был обескуражен. Но мы собирались в гости — пришлось слёзы отложить на потом.В кругу семьи, на празднике у папы, мы рассказали об этом. Бабушка сказала что-то про то, что это нехорошая примета.Но новые кольца я так и не купил. Всё как-то было не до этого. Потом подумал — может, на Новый год? Но под Новый год я встретил Ольгу.
Глава 3. Марк.
Встреча произошла в автосервисе, куда я загнал машину, потому что пробил колесо. В комнате ожидания я увидел её. Она листала журнал и пила кофе. На улице мела метель, и было жутко холодно.
В ней не было ничего особенного внешне. Но внутри я почувствовал что-то такое, что заставило меня смотреть на неё бесконтрольно.
И на этот взгляд она подняла глаза.
Знаете, как это бывает? Возможно, это какая-то кармическая связь — ты смотришь на человека, а внутри загорается желание, огонь, и в этот момент голова начинает жить отдельно от сердца. Как будто ты уже видел её. Как будто знал.
Я ничего не мог с собой поделать. Просто сказал:
— Вы заметили, какой на улице жуткий мороз?
Наверное, это звучало глупо. Но она не показала виду. Только слегка улыбнулась уголками губ и негромко ответила:
— Да, сегодня особенно дрянная погода.
Я кивнул на журнал у неё в руках:
— Что-то интересное пишут?
Она пожала плечами, не отрывая взгляда от страницы:
— Как обычно. Десять способов быть счастливой к тридцати. Судя по всему, я делаю всё не так.
— Судя по всему, мы оба, — сказал я. — У меня для мужского журнала было бы что-то вроде «десять способов не пробить колесо в метель».
Она усмехнулась — впервые по-настоящему, не уголками губ, а так, что стало видно ровные зубы и маленькую морщинку у переносицы.
— Уже неплохо для человека, который начал разговор с прогноза погоды.
— Обычно у меня получается лучше, — соврал я. — Просто давно не тренировался.
— А чем вы занимаетесь, когда не тренируетесь в разговорах с незнакомками в автосервисе?
— Пишу. Журналист.
— О, — она подняла бровь с интересом, который показался мне не наигранным. — И о чём же вы пишете?
— О разном. В основном о людях, которые сами не знают, что делают со своей жизнью. Удобная тема — материала всегда достаточно.
Она рассмеялась уже громче, и в этот момент из окошка приёма кого-то позвали к стойке — не её, но она всё равно обернулась на голос, а потом посмотрела на часы и поднялась. Поправила сумку на плече, бросила на меня быстрый взгляд, в котором было что-то незаконченное, будто разговор оборвался на середине важного предложения, и вышла в сторону выдачи ключей — так и не назвав своего имени, а я не додумался спросить.
Я потом много раз спрашивал себя: что именно я почувствовал в ту минуту в холодной комнате ожидания? Не любовь — я не настолько наивен, чтобы называть это любовью задним числом. Скорее — узнавание. Будто в этой незнакомой женщине с журналом было что-то, что откликнулось на пустоту, которую я сам в себе тогда ещё не умел называть.
Сейчас, оглядываясь назад, я думаю: может, дело было вовсе не в ней. Может, любой человек, взглянувший на меня в тот момент с тем самым интересом в глазах, вызвал бы во мне тот же пожар. Мне просто нужно было, чтобы кто-то посмотрел на меня — и не увидел ничего, кроме мужчины, которому холодно и одиноко в автосервисе посреди метели.
Глава 4. Марк.
Она ушла, как только её вызвали. Я вышел вслед за ней и видел, как ей отдают ключи от машины.
Не знаю зачем я за ней пошёл. Но в тот момент я просто смотрел, как она садится и уезжает.
В голове пронеслась мысль, что стоит поторопиться домой — уже поздновато для ужина.
Я просидел ещё минут пятнадцать, и мне сообщили, что моя машина готова тоже.
Я уже отъехал от автосервиса — но вернулся обратно. Что меня вело? Я не знаю.
Администратором оказалась приятная девушка, вполне сговорчивая, и мне не составило труда узнать номер телефона Ольги за небольшое денежное вознаграждение.
В тот же вечер я ей написал:
«Привет, мы виделись с тобой сегодня в автосервисе».
Дальше я ничего не стал писать. Было как-то всё-таки глупо.
Только я закрыл телефон, как он тут же пикнул.
Она просто написала: «Привет».
Так, слово за слово, полетели сообщения.
Я узнал, что ей 29, она косметолог, у неё есть дочь от первого брака, и сейчас она не совсем свободна.
Про жену я рассказал ей сразу, в первую же неделю переписки. Не выставлял напоказ, но и не скрывал:
«У меня жена. Пять лет вместе. Просто чтобы ты знала, с кем имеешь дело», — написал я как-то вечером, наполовину ожидая, что после этого переписка оборвётся.
Она ответила не сразу — часа через два, что для неё было необычно долго.
«Спасибо, что сказал сам. Многие врут до последнего».
«Я не собираюсь врать тебе. Я и так вру достаточно людям, которым не должен», — написал я, и сам не понял в тот момент, кого имел в виду — Еву или себя самого.
Больше мы к этой теме не возвращались подолгу. Она просто существовала где-то на фоне всей нашей переписки — как известная, но не обсуждаемая деталь декораций.
Переписка становилась откровеннее с каждой неделей. Иногда мы час писали друг другу что-то незначащее — как прошёл день, что она приготовила на ужин, что я думаю о какой-то новости, — а потом вдруг тон резко менялся, и мы оба это чувствовали, будто кто-то незримо поворачивал рычаг с «просто общения» на что-то откровенно другое.
«Не могу перестать думать о тебе сегодня», — писал я обычно первым.
«Плохо стараешься перестать, наверное», — отвечала она.
«Совсем не стараюсь, если честно».
Она умела держать эту грань — флиртовать, не обещая ничего, оставлять достаточно двусмысленности, чтобы я сам додумывал остальное. Это затягивало сильнее, чем любая прямота.
Мы договорились встретиться и выпить кофе.
Так прошло пару недель.
Первая встреча за кофе была в маленькой кофейне рядом с её работой — она сама выбрала место, сказала, что здесь никто из знакомых не бывает. Я пришёл первым, занял столик у окна.
Она появилась в белом пальто, стряхивая снег с рукавов, и, садясь напротив, сразу спросила:
— Ну что, удалось не пробить ещё одно колесо?
— Пока держусь, — сказал я. — Хотя статистика не в мою пользу.
— Значит, у нас есть повод встретиться снова. Чисто из соображений безопасности дорожного движения.
Я рассмеялся — легко, без усилия, каким не смеялся дома уже давно.
— Тебе не кажется странным, что мы две недели переписываемся, а увиделись второй раз в жизни? — спросил я.
— Мне кажется странным многое из того, что я сейчас делаю, — сказала она, чуть склонив голову. — Но не настолько странным, чтобы отказаться от кофе.
— Звучит как заголовок плохой статьи.
— Или хорошей. Зависит от того, чем закончится.
Она произнесла это легко, почти играючи, но что-то в её взгляде на секунду стало серьёзным — будто вопрос был не только о статье.
Мы просидели там два часа, хотя изначально она говорила, что у неё всего полчаса окна между клиентками. Говорили обо всём и ни о чём: о косметологии, о её дочери, которая обожает динозавров и не желает засыпать без включённого мультика про них, о моей работе, о том, что она давно хотела съездить в Италию, но всё никак.
Казалось, что у нас очень много общего — хотя, если бы меня спросили прямо, что именно общего, я вряд ли смог бы внятно ответить.
Так совпало, что у меня было реально много работы, а с Евой всё было по-прежнему — тепло, спокойно, привычно. Как будто эти две вещи жили в параллельных плоскостях и совершенно друг другу не мешали. Я тогда ещё убеждал себя, что ничего не происходит: ну встречаюсь с человеком, пьём кофе, разговариваем. Взрослые люди имеют право на дружбу.
Я знал, что вру себе, ещё когда произносил это слово — «дружба». Но выговаривать вслух другое слово было пока рано. А может, я просто не хотел, чтобы что-то по-настоящему началось — потому что тогда пришлось бы принимать решение. А решения я, кажется, боялся больше всего остального.
Вы знаете, каково это? Когда тянет как магнитом, сносит голову, и ты думаешь только об одном.
Мы переписывались — лёгкая интрижка, игривый и кокетливый тон. Сначала я удалял её сообщения, чтобы Ева случайно не увидела и не подумала чего лишнего. А потом создал секретный чат. И уже не прятался — хотя пароль всё-таки пришлось поменять. Ева стала какой-то придирчивой, из всего получался конфликт: рассеянная, вечно оставляла кружки и расчёску не на месте. Я сделал замечание пару раз — и получил в ответ настоящий скандал, что я специально придираюсь и ссорюсь с ней. Что за бред. Так смена пароля показалась логичной — на случай, если бы она увидела переписку случайно.
Я понимал, что нравлюсь ей. Она стала откровеннее, ближе — как будто мы уже вросли друг в друга словами раньше, чем чем-либо ещё.
Переписка становилась смелее с каждым днём. Она писала про бельё, которое выбирает перед очередной встречей с подругами или клиентами, спрашивала моё мнение — какой цвет, какой фасон. Сначала это звучало почти невинно, как будто просто делится мыслями вслух. Потом стало ясно, что это игра, в которую мы оба вошли осознанно: она присылала фото, я хвалил выбор, иногда просил показать другой вариант — и она показывала.
Я понимал, что это уже не про бельё. Это было про власть — маленькую, тайную, сладкую власть одного человека над вниманием другого. Я праздновал каждую такую маленькую победу, как будто выигрывал что-то важное, хотя сам не смог бы объяснить, что именно.
Мы встречались на кофе-брейках, ели круассаны, гуляли украдкой по соседнему парку — не за руки, она боялась, что её узнают пациенты или знакомые. Пару раз я подвозил её до дома, и она просила высадить за углом — чтобы её не увидел мужчина, с которым она встречалась.
Я заказал ей цветы. Просто так, без повода — хотелось увидеть, как она отреагирует, и, если честно, хотелось напомнить о себе чем-то более весомым, чем очередное сообщение.
Реакция пришла — но не та, которую я ждал.
«Зачем ты это сделал», — написала она на следующий день, и в этой фразе не было вопросительного знака, только глухое раздражение.
Оказалось, курьер привёз букет прямо домой, и Игорь, конечно, был там. Спросил, от кого. Она соврала что-то про акцию от салона, но букет был слишком личным для акции — да и Игорь, судя по всему, не поверил ни на секунду. Не устроил скандала, просто замолчал на весь вечер тем тяжёлым, многозначительным молчанием, которое иногда страшнее любого крика. А утром вежливо, слишком вежливо спросил, не хочет ли она поговорить о чём-то.
«Ты хоть понимаешь, что натворил? У меня теперь дома напряжение, а я не могу даже толком объяснить почему, потому что и сама не знаю, что тебе ответить», — писала она мне, и я почти физически чувствовал, как злость в её сообщениях смешивается с чем-то ещё, чему она сама, кажется, не хотела давать название.
Они с Игорем ещё не съехались официально — у каждого была своя квартира, — но он часто оставался у неё ночевать, знал её дочь, забирал иногда из садика, если она задерживалась на работе. Со стороны это выглядело почти как семья, просто без штампа и без общего адреса. Может, именно поэтому букет, лежавший на её кухонном столе, ударил по нему больнее, чем ударил бы по случайному парню — Игорь был слишком встроен в её жизнь, чтобы просто отмахнуться.
«Ты лезешь в мою личную жизнь, — продолжала она, — а сам мне ничего взамен не обещаешь. Ни слова о том, что вообще происходит между нами. Тебе так удобно — прийти, взбудоражить всё и уйти домой к своей жене».
Я не знал, что ответить. Отчасти потому, что она была права, а отчасти потому, что мне, если честно, понравилось, что я вызвал в ней достаточно чувств, чтобы она злилась. Равнодушие было бы куда хуже.
Глава 5. Марк.
Мы не виделись три дня — рекордный для нас перерыв. Она коротко отвечала на сообщения, я не давил. А потом сама написала: «Ладно, проехали. Давай увидимся».
Я отвёз её домой в тот вечер. Разговор как-то не клеился — оба будто ещё не до конца отошли от этих трёх дней молчания, обменивались короткими фразами ни о чём, и в машине повисла неловкость, которую ни один из нас не пытался всерьёз разрушить.
Высадив её за квартал от дома, как обычно, я ещё какое-то время сидел в машине, глядя, как она уходит по расчищенному тротуару. И вдруг подумал — совсем некстати, без всякой связи с только что произошедшим примирением — как я буду сегодня смотреть в глаза Еве. Что скажу, если она спросит, почему задержался. Какое выражение лица сделаю, наливая себе чай на кухне, будто весь вечер провёл на редакционной летучке, а не в машине с чужой женщиной, читая её обиженные сообщения.
Мысль пришла и ушла быстро, не задержавшись. Я завёл машину и поехал домой.
———————
Дни пролетали один за другим, мы переписывались и виделись украдкой. Я ей сам написал, предложил подвезти ее домой, она была сегодня без машины. Забрал ее вечером, она была легкой и свежей, села на пассажирское сиденье и посмотрела на меня, я коснулся её руки. Тёплая, мягкая, с безупречным маникюром. Меня будто ударило током — тем самым, о существовании которого я уже почти забыл.
Мы молчали. Печка гудела тихо, стёкла запотевали по краям, снег за окном падал медленно, будто нарочно тянул время. Она не убрала руку. Я чувствовал, как у меня пересохло во рту, как громко стучит сердце — так громко, что казалось, весь салон машины слышит этот стук вместо музыки из колонок.
Посмотрев ей в глаза, я понял: она хочет того же. Это было немое согласие, где взгляд говорит громче любых слов. Что-то в груди сорвалось с места и покатилось вниз — то самое чувство, которое не испытывал уже очень давно: смесь страха и предвкушения, будто стоишь на самом краю крыши и ещё можешь отойти, но уже точно знаешь, что не отойдёшь. Моё сердце стучало как молоток, кровь пульсировала в венах. Я думал что задохнусь от желания.
Я знал куда отъехать, где нас никто не увидит. Семь минут и мы оказались в укромном месте.
Мы оба вышли из машины, снега было немного, но все же он попал мне в ботинки. Это немного меня отрезвило, но не остановило, мы перебрались на заднее сидение. Она скинула шубку и закинула ее на переднее сиденье, я сделал тоже самое с пуховиком.
Она не отвела взгляда. Сама расстегнула верхнюю пуговицу блузки — медленно, глядя мне прямо в глаза, — а дальше я помогал ей сам, пуговица за пуговицей. Этот первый жест сказал мне больше, чем могли бы сказать любые слова: решение уже принято, и не мной одним.
Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что я делаю это ещё и для того, чтобы закрепить позиции — после трёх дней молчания, после её слов про букет и про то, что я ничего не обещаю взамен, мне нужно было доказать себе, что я всё ещё главный в этой игре. Что размолвка с Игорем не отвадила её от меня, а, наоборот, привела прямо сюда, на заднее сиденье моей машины.
Страсть накрыла нас с головой. Я взял её упругую грудь в свою руку, продолжая ласкать, начал настойчиво целовать в губы. Второй рукой держал за шею и притягивал к себе.
У нее было белое кружевное белье, и маленькая татуировка над правой грудью. Она пахла незнакомыми духами, и они мне нравились. Ее грудь меня опьяняла, я снимал с нее белье, и в тот момент я точно понял, я потерял голову. Я забывал дышать мне кажется. Она снимала юбку, затем колготки, я расстёгивал брюки. Я взял её за бёдра и посадил на себя.
Я не буду расписывать, что случилось дальше. Скажу только, что это была моя первая измена в полном смысле слова, а не просто разговоры и кофе — и что весь мир в тот момент сузился до тесного пространства машины, запотевших стёкол и её дыхания рядом с моим.
Потом она прикурила сигарету — растрёпанная, раскрасневшаяся, — откинула голову назад, выпуская кольца дыма к потолку машины. Я потянулся и тоже затянулся её сигаретой, хотя сам почти бросил уже пару лет назад.
Одеваясь, я чувствовал, как в голове стоит такой же туман, как этот дым — плотный, медленно расползающийся, не дающий ни одной ясной мысли задержаться дольше секунды. Всё вокруг казалось немного нереальным: снег за окном, тепло от печки, её силуэт рядом. Как будто я смотрел на самого себя со стороны и не узнавал.
В тот момент я понял, что она поймала меня на крючок. Не специально, может быть, даже не осознавая этого сама — но три дня молчания сделали со мной больше, чем три недели заигрываний. Я думал, что иду закрепить свои позиции, доказать, что я всё ещё главный. А вышло наоборот: это она, сама того не желая, доказала мне, что я уже не могу без этого — без её внимания, без этой погони, без риска её потерять.
Потом мы одевались молча, оба избегая взгляда друг друга, будто не зная, как назвать то, что между нами произошло. Объяснения этому не было — во всяком случае, такого, которое я мог бы произнести вслух даже себе самому. Только гул в ушах и то самое чувство, немного похожее на свободное падение, когда уже поздно жалеть, что прыгнул.
Так начался наш роман — сразу после Нового года.
