Читать книгу: «Сердце Вечной Скорби»

*

And thus the heart will break.

Yet brokenly live on.*

— Lord Byron

* И так — сердце разобьется. Но, сломленным, продолжит жить.

- вольный перевод Лорда Байрона

Пролог

Сырой холод пещеры пронизывал до костей. Где-то вдалеке падали капли воды, отсчитывая время, которого больше не существовало.

Он был прикован к скале. Массивные цепи, покрытые древними письменами, опутывали его запястья и шею, впиваясь в бледную, словно мрамор, кожу. Но даже в этом унижении он оставался прекрасным. Слишком прекрасным для существа, что заслуживало смерть. Острые скулы, идеальные линии губ, и глаза… глаза, которые в полумраке горели янтарным пламенем, словно у хищного животного выслеживающего свою добычу в темноте.

Люди в глубоких чёрных мантиях окружали его плотным кольцом. Ближе всего к пленнику стояла высокая фигура в темно-фиолетовой рясе. Лицо человека скрывал накинутый на голову капюшон. Все взгляды присутствующих были устремлены лишь на жертву. Гул их голосов складывался в монотонный, тягучий ритуал. Старейшина в фиолетовой рясе читал молитвы на языке, забытом веками, который она не понимала. Каждое слово тяжелым камнем падало в тишину.

Девушка стояла в первом ряду свидетелей и не могла дышать.

«Этого не может происходить на самом деле», — пульсировало в висках.

Её вампир.

Тот, кто обещал вечность. Тот, кто смеялся над смертью. Сейчас он был безмолвен. И это молчание пугало больше, чем цепи.

Солёные слезы текли по её щекам, не встречая преград. Мир поплыл, раскрашивая чёрные мантии в грязно-серые разводы.

— Нет… — выдохнула она сначала шёпотом.

А потом, когда главный поднял руку, её разорвал крик:

— НЕТ!

Она бросилась вперёд, туда, где пламя его глаз встретилось с её отчаянием. Но сильные, безжалостные руки перехватили её на полпути. Пальцы стальными когтями вцепились в плечи, не давая сделать и шага.

— Пустите! Вы не смеете! — голос сорвался.

Один бесполезный рывок. Второй, и ноги подкосились. Она рухнула на холодный камень, больно ударившись коленями. Что-то тяжёлое и вязкое поселилось в груди, разливаясь свинцом. Оно не давало сделать вдох, не давало кричать. Девушка могла только наблюдать.

Наблюдать, как силуэт в темно-фиолетовой мантии, отличавшей его от других, делает шаг вперёд. В его руке медленно поднимался полукруглый серп. Тусклый металл поймал отсвет вампирских глаз и на мгновение сам загорелся янтарем.

— Умоляю… — прошептала она, уже не зная, к кому обращается.

Серп занёсся над головой прикованного. Воздух в пещере стал плотным, как ртуть.

Внезапно даже для нее самой, ее голос прорезался жутким воплем. Она закричала всем своим нутром. Крик разорвал тишину, смешавшись с последним словом молитвы.

И в тот же миг она услышала, как серп рассекает воздух. Злой, свистящий звук, летящий прямо к беззащитной шее.

Она не могла на это смотреть. Веки уже сжимались сами собой, готовые похоронить её в спасительной темноте.

Но тьма наступила раньше.

Раньше, чем она успела закрыть глаза. Раньше, чем серп коснулся ледяной кожи.

Ослепительная, нечеловеческая, белая вспышка выжгла из пещеры все тени, все лица, все молитвы. Следом наступила оглушительная тишина. И густая, ватная чернота поглотила всё без остатка.

Все крики. Все молитвы. Даже цепи и скалы.

Оставляя только сердце, которое, кажется, перестало биться.

Но разве может перестать биться уже мертвое сердце?

Глава 1. Белые розы в лавандовом поле

Элисабэтта

Я открываю глаза.

Надо мной идеальный белый потолок, без единой трещинки. Это потолок лазарета в «Приюте Белых Роз». Воздух пропитан запахами настойки валерианы, льняным маслом и почему-то зелёным чаем. Этот аромат въелся в подушки, в простыни, в мою кожу и в мои волосы.

Медленно, без резких движений, я поворачиваю голову к окну. Оттуда льётся тёплый золотистый свет искусственного солнца Сумрака, которое греет, но не радует. В глазах больше не пляшут чёрные и белые точки. В висках не пульсирует боль. Свет больше не режет зрение, не заставляет щуриться и отворачиваться. Он обволакивает мягким свечением, как далёкий костёр в ночи.

Остатки снов всё ещё цепляются за сознание, как репейники за юбку. Не желают отпускать и впиваются в мысли крошечными когтями.

Те самые сны, что впервые пришли ко мне в Сумеречной Цитадели и снились здесь каждую ночь, пока я пребывала на грани бессознательного.

Священнослужитель в потрёпанной рясе сидит у костра. Рядом с ним двое детей.

Вампир, прикованный к скале. Лица во сне смазаны, словно я наблюдаю за сценой сквозь слёзы, но я везде узнаю эти горящие в темноте глаза. Массивные цепи опутывают его запястья, впиваясь в бледную кожу. Его глаза горят янтарём, как у зверя, что затаился перед прыжком. Люди в чёрных мантиях окружают его. Плачущая девушка бросается к нему и, умоляя, падает на колени. Серп заносится над головой вампира.

Каждый раз в этом месте случается ослепительная белая вспышка. А за ней абсолютная темнота.

И новое видение.

Бескрайнее, безмятежное, фиолетовое лавандовое поле. Я стою посередине, и ветер колышет цветы, гонит волны, похожие на морские, но не солёные, а сладкие. С одной стороны за руку меня держит Мика. Его ладонь такая же тёплая и живая, как в детстве, когда мы бегали к Чёрному Лесу наперегонки. С другой стороны Марена. Её прохладные и тонкие пальцы сцеплены с моими. Мы стоим втроём, как раньше. И я чувствую их тепло и их любовь.

А потом они исчезают.

Растворяются в воздухе, как утренний туман над болотами. Их пальцы тают в моих ладонях, и я остаюсь одна посреди лилового моря. Воздух становится тяжелым и плотным, сдавливая мне грудь. Я пытаюсь крикнуть, но голос пропадает.

Но вот на самом краю, у горизонта, где лаванда встречается с небом, фигуры появляются вновь. Они плывут прямо ко мне, но когда приближаются, я вижу, что это не Мика и не Марена.

Это пара, которую я никогда не встречала, но которая кажется мне до боли знакомой. Безумно красивая девушка с рыжими волосами, что горят на солнце, как живое пламя, как пожар в степи, как кровь на лезвии в отблеске костра. И мужчина с карими глазами, такими глубокими, что можно утонуть. Утонуть и не захотеть всплывать. Они смотрят на меня и улыбаются. Но в их улыбках столько печали, что у меня разрывается сердце.

Каждый раз, когда я протягивала к ним руки, они растворялись. Словно их образы были лишь отражением в мутной воде, стоит коснуться, и рябь стирает лица.

И каждый раз, когда я просыпалась после этого сна, я не могла вспомнить их лиц. Только цвета. Только чувство бесконечной, всепоглощающей потери.

Эти сны мучали меня пуще любого кошмара. Но такими были мои ночи. Весь месяц. День за днём. Пока я лежала почти без сознания, пока сёстры меняли повязки на моей голове и вливали в меня питательные растворы, пока моё тело боролось за каждый вздох, каждый удар сердца.

Я медленно сажусь на кровати. Позвоночник протестующе хрустит. Месяц без движения даёт о себе знать сухой дробью. В глазах не темнеет, и это уже прогресс. Ещё неделю назад любое движение заканчивалось тем, что мир переворачивался с ног на голову, потолок становился полом, а меня выворачивало в тазик, который услужливо подставляла ночная сиделка.

Но голова всё ещё кружится. Легко, едва заметно, как после долгого кружения на карусели в детстве, когда Мика раскачивал качели.

Мика.

Я зажмуриваюсь, впиваюсь ногтями в простыню. Сжимаю веки так сильно, что за ними вспыхивают оранжевые круги. Не позволяю слезам горечи явиться на свет.

Память возвращается рывками, обрывками, как старая книга, у которой вырваны половина страниц, а оставшиеся перепутаны.

Алые капли на белом полированном полу. Кровь. Моя кровь. И мои слёзы. Они капали одновременно — красные и прозрачные — смешиваясь в лужицу на холодном мраморе Пансионата, когда я очутилась здесь. Когда неизвестные силы спасли меня, и дверь из теней захлопнулась за моей спиной. Когда я поняла, что мне удалось сбежать, за секунду до того, как провалиться в обморок.

Я тогда не чувствовала физической боли. Моя боль росла изнутри: странное, болезненное тепло в груди надломилось, и острые осколки осыпались вниз, в живот, тяжелым, колючим комом. Как если бы я проглотила битое стекло.

Воспоминание накрывает волной: его уверенные, настойчивые пальцы на моей талии. Его губы у моей шеи, холодные, но оставляющие горячие следы. Его шёпот, от которого мурашки бежали по спине даже тогда, когда я уже знала, что он чудовище.

Уголки моих губ непроизвольно ползут вверх.

Я замечаю это и тут же давлю улыбку. Стискиваю зубы так, что они скрипят.

Не смей.

Не смей улыбаться из-за него. Не смей вспоминать его прикосновения как нечто желанное.

Лорд Хейд уничтожил мою деревню. Вырезал всех, кого я знала. Старую Бажену, которая угощала меня пирожками. Кузнеца Томаса, который научил меня различать металлы по звуку. Детей, которые бегали за мной и кричали: «Элиса! Элиса! Покажи фокус с сердцем!»

Кайрос собственноручно убил мою семью.

Его голос в моей голове звучит так же отчётливо, как в тот вечер в замке.

Ледяной. Беспощадный. Уверенный. И… болезненно красивый. Даже когда он говорит такие вещи, его голос завораживает, как песнь сирены, которая манит на скалы.

Я с силой сжимаю челюсти так, что скулы начинают болеть. Открываю глаза. Делаю глубокий вдох через рот. Пропитанный лекарствами воздух лазарета оседает горечью на сухом, потрескавшемся языке.

Во рту пересохло. На языке всё ещё есть ранка в том месте, где я его прикусила. Маленький неровный шрам, наверное, останется навсегда. На память о том, как тот, кого я полюбила, едва не убил меня. Дважды.

На столике у кровати стоит стакан с водой. Лёд давно растаял, оставив на стекле мутные разводы, но вода всё ещё холодная. Я тянусь, и тонкие, как веточки, бледные, как пергамент пальцы слегка дрожат от слабости, но я справляюсь. Выпиваю до дна, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему горлу, как она омывает корень языка, где всё ещё прячется привкус той ночи — крови и страха.

Ставлю стакан обратно. Сажусь на край кровати. Простыни сползают, обнажая руки в старых, жёлто-зелёных синяках, которые уходят медленно.

Пальцы сами по себе тянутся к кулону между грудей. Холодный металл трёхконечной звезды по-родному ложится в ладонь, даря мнимое, обманчивое соединение с моими предками. Я носила его, думая, что это память о бабушке. Единственная нить, связывающая меня с семьёй теперь, когда никого из них больше нет на этом свете.

Но это ложь.

Кулон принадлежал Гидеону.

Кайрос сказал мне это перед тем, как напасть. Или после? Воспоминания путаются, как разноцветные нитки, которые кто-то злой и безжалостный связал в узел.

Как у моей бабушки оказался кулон мертвого вампира? Как моя семья связана с Гидеоном? И кто та девушка, которую он полюбил, а она его предала?

Вопросы пульсируют в голове вместе с отголосками того удара моего тела о каменную стену. Этот глухой, влажный стук до сих пор звенит в ушах. Боль, от которой потемнело в глазах, а мир рассыпался на миллион осколков. Медный, солоноватый вкус крови во рту. Я помню, как подумала тогда: «Он убьет меня».

Но не убил.

Пока.

Если бы не защитные барьеры Пансионата, если бы не кристалл, данный Смотрителем, если бы не чудо… Кайрос бы добил меня. Пока я лежала в одинокой палате, мучаясь от боли. И телесной, и сердечной. И вторая была страшнее.

Но теперь я чувствую не только боль.

Горячее, липкое отвращение поднимается из желудка и заполняет горло, как желчь, как кислота, как яд, который я не могу выплюнуть. Кайрос забрал у меня всё. Деревню. Семью. Право носить этот кулон в память о бабушке. Даже воспоминания, и те теперь отравлены.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — мой голос звучит хрипло и непривычно, будто не мой. Я не разговаривала вслух слишком долго.

Дверь открывается, и в лазарет входит высокая женщина. Тёмно-синий комбинезон сидит на ней строго и безупречно: ни складки, ни намёка на усталость. Пепельные волосы стянуты в низкий хвост с гладким пробором, открывая высокий лоб и спокойные серые глаза. Сестра Агния. Я вспоминаю её имя, когда она подходит к моей кровати, и мягкая, как рассветный туман, улыбка трогает её губы.

— Элисабэтта, — голос у неё низкий и спокойный, как колыбельная, которую поют над умирающим. — Ты проснулась. И садишься сама. Это хороший знак.

— Добрых сумерек, сестра Агния, — я киваю. Голова слегка плывёт, но я держусь и вцепляюсь пальцами в край матраса, чтобы не качнуться.

— Как ты себя чувствуешь?

Я задумываюсь на секунду. Физически — никак. Тело словно не моё, а чужое. Непослушное, обмякшее, как тряпичная кукла. Но по сравнению с тем, что было в первые дни…

Тогда я просыпалась от того, что меня выворачивало наизнанку даже в полной темноте. Глаза не хотели открываться, казалось, кто-то насыпал под веки песок. Всё плыло перед ними жёлтыми и чёрными пятнами, как в калейдоскопе, который кто-то злой крутил без остановки. Я не могла пошевелить головой. Не могла говорить. Могла только лежать и смотреть в белую пустоту потолка, гадая, не рай ли это. И каждый раз, когда я проваливалась обратно в сны, я благодарила за это кого-то наверху, потому что сны были мучительными, но реальность была хуже.

Теперь же…

— Лучше, — говорю я.

И, помедлив, добавляю:

— Намного лучше. Голова почти не кружится. В глазах не темнеет.

Сестра Агния кивает и делает пометку в блокноте, который достаёт из глубокого кармана комбинезона. Её длинные, с аккуратными ногтями пальцы быстро бегают по странице.

— Твои анализы тоже улучшились. Сотрясение было тяжёлым, дорогая. Две недели ты пролежала почти не приходя в сознание. Ещё две недели мы боролись за то, чтобы ты пришла в себя окончательно. Но вот уже месяц позади. Твоё тело… сильнее, чем я думала сначала. А голова… — она слегка касается моего затылка поверх бинтов. Я чувствую тепло её пальцев даже через ткань. — Череп цел. Это главное.

— Когда меня перевяжут в последний раз? — спрашиваю я. Кожа под бинтами заживает и чешется, и это бесит почти так же сильно, как сама боль.

— Через два дня. А потом, посмотрим. Если будешь так же хорошо себя чувствовать, сможешь переселиться в свою комнату.

Мысль о том, чтобы встать с этой кровати, пройтись по коридорам, вдохнуть воздух за пределами лазарета, лечь на нормальную постель, а не на эту больничную койку с продавленным матрасом… Это кажется нереальным. Как сказка, которую рассказывают детям.

— И тогда смогу приступить к обучению? — я поднимаю глаза на сестру Агнию.

Она улыбается теплее и в этой улыбке на секунду проступает что-то материнское, что сжимает моё сердце тоской по тому, чего у меня больше никогда не будет.

— Когда поправишься окончательно. Ты и так много пропустила, Элисабэтта. Но Смотритель ставит твое самочувствие в приоритет.

Смотритель Валланд. Тот, кого я изначально страшилась и избегала. Тот, кто дал мне кристалл. Тот, кто спас мне жизнь.

Я киваю, не находя слов.

Моя рука снова, сама, без спроса, тянется к кулону. Сестра Агния замечает это, но ничего не говорит. Только смотрит мягко и понимающе. Сёстры в Пансионате многое видят. И молчат о большем.

— Отдыхай, — говорит она. — Завтра зайду снова. Если понадобится помощь, позвони в колокольчик на столике. Сестра Милослава дежурит круглосуточно.

— Спасибо, сестра.

Агния уходит. Дверь за ней бесшумно закрывается, отсекая внешний мир.

Я снова остаюсь одна в тишине лазарета, где слышно только моё дыхание и редкое пение птиц за окном.

Тяжёлая ненависть, как свинец, как камень, которым можно утопить тело, разрастается в груди. Она заполняет пустоты, куда раньше забиралось тепло. Она течёт по венам вместо крови.

Я ненавижу лорда Сумеречных земель за то, что он убил мою семью. Убил с пренебрежением, как надоедливого таракана, боясь испачкать подошву дорогих туфель.

«Я даже не пил их кровь. Кровь верующих фанатиков — хуже яда.»

Разве мы виноваты в том, что сделала наша деревня почти сотню лет назад?

Разве дети в ответе за грехи своих родителей?

Я не виновата в преступлениях моих предков.

И всё же… если бы не его жажда мести… если бы не хитрость той девушки, предавшей Гидеона… может, он полюбил бы меня по-настоящему?

Нет.

Не смей.

Не смей искать оправдания его жестокости.

Я должна ненавидеть Кайроса.

Ненавидеть за то, что украл меня из моего мира, вырвал с корнем, как сорняк, и пересадил в чужую, враждебную почву.

Ненавидеть за то, что заставил меня поверить в нашу близость. В то, что я ему небезразлична.

Ненавидеть за этот кулон, который теперь давит на грудь тяжелее любого бремени, потому что даже он мне не принадлежит.

Но внутри этой ненависти, в самом её центре, в чёрной, липкой сердцевине, есть что-то ещё. Что-то, что я не хочу признавать. Что-то, что я выжигаю калёным железом каждую ночь, но оно возвращается. Что-то, что заставляет мою кожу помнить его прикосновения, а моим губам шептать его имя во сне.

Я зажмуриваюсь и с силой прогоняю эти мысли. С особой жестокостью, которой научилась у него самого.

Я выжила в бойне у Чёрного Леса. Выжила в Сумеречной Цитадели. Выжила и сбежала от лорда Хейда.

И теперь я должна понять зачем.

Зачем судьба сохранила меня? Зачем Смотритель спас меня? Зачем этот кулон до сих пор висит у меня на шее, если он принадлежит мёртвому?

Кулон холодит кожу. За окном поют сумрачные птицы, с голосами, похожими на детский плач. А я сижу на краю больничной койки в «Приюте Белых Роз» и пытаюсь вспомнить, каково это — не бояться собственных снов.

Я презираю лорда Кайроса Хейда.

И я отомщу ему.

Глава 2. Янтарь в гневе

Кайрос

Месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Каждый из которых я пересчитывал заново, ударами собственного пульса, которого у меня не должно быть.

Говорят, время лечит.

Ложь.

У меня есть всё время этого мира и прилегающих двух. Кому, как не мне, знать, что время — это рана, которая никогда не затягивается. Просто со временем привыкаешь к боли. Или она становится частью тебя и въедается под кожу, смешивается с кровью, пускает корни в костях.

Как она.

Я сижу в своём кресле, из которого наблюдал за Бэт в первые дни её «обучения». Тогда она дрожала от страха, но сжимала кулаки так, что костяшки белели. Маленькая, злая, живая мышка. Я думал, что сломаю её. Думал, что она будет плакать по ночам и ненавидеть меня.

Она и ненавидела поначалу.

Но ещё она смотрела на меня так, будто я был единственным солнцем в её выжженном мире. И я… я купился. Как последний глупец.

Зерек стоит у двери, не решаясь войти. Я слышу его прерывистое дыхание и чувствую неуверенность за три шага до порога. Он боится. Но не меня, а моего настроения. В последний месяц я уничтожил три зеркала, два стола и одного гонца, который принёс вести, не имеющие к ней никакого отношения.

— Докладывай, — говорю я, не отрывая глаз от сумрака за окном.

— Лорд Хейд, — голос Зерека скользит, как по маслу. — Сведений о ней всё так же нет. Пансионат защищён слишком старой магией. Наши люди не могут проникнуть внутрь.

— Скажи мне что-нибудь, чего я ещё не знаю, — цежу я сквозь зубы, едва сдерживая кипящий в груди гнев.

— Но есть кое-что ещё, — он мнётся. Я поворачиваю голову. Достаточно, чтобы янтарный отсвет моих глаз упал на его лицо. Зерек бледнеет. — Кристалл, что был у неё… он не просто активировал портал в Пансионат. Кто-то открыл дверь изнутри. Смотритель Валланд.

Валланд.

Я сжимаю подлокотник кресла так, что дерево трещит. Этот старый интриган. Когда он дал ей кристалл? Ещё тогда, во время своего визита в мой замок? Или когда мы приезжали в «Приют Белых Роз»?

Впрочем, не важно. Важно другое: он выбрал свою сторону.

Судьба насмехается надо мной. Боги теней, которым я приносил кровавые жертвы десятилетиями, повернулись ко мне спиной в самый нужный момент. Или, что хуже, они смотрят и смеются. Потому что послать мне Элисабэтту, внучку Олимпии, это могла быть только их воля.

Олимпия.

Я не думал о ней после того, как моя месть свершилась, и кровь её предков смешалась с землёй того мира, который я запер за порталом. Но одна выжила.

Элисабэтта.

Когда я впервые увидел её в том шкафу, испуганную, но живую и невероятно красивую, я почувствовал нечто странное. Не только интерес к её дурацкой способности замедлять сердце. Я почувствовал… родство. Будто мы уже встречались. Будто её душа узнала мою.

Идиот. Сентиментальный идиот.

Похожа ли она на свою бабку?

Я пытаюсь вспомнить лицо Олимпии, что превратилось в расплывчатое пятно на границе памяти. Столько лет прошло. Столько крови. Но глаза… у Бэт её глаза. Тот же разрез. Та же глубина. Тот же огонь, который не гаснет, даже когда тело умирает.

Встаю с кресла и подхожу к окну. За толстым стеклом раскинуты Сумеречные земли. Мои земли. Чёрные скалы, багровое небо, синяя луна, которая никогда не заходит полностью. Этот мир создан для таких, как я. Для хищников. Для монстров.

А она — цветок, выросший на пепле.

Но так ли это на самом деле?

Сестра охотника и дочь священника. Как и Олимпия: дочь пастора и сестра охотника.

Я горько усмехнулся.

Это просто кощунственно смешно.

Они знали, что я приду за оплатой долга. Что вернусь свершить свою месть.

Они подготовили её? Научили искусно лгать и притворяться?

Элисабэтта специально вторглась в мою голову, засела в самых тёмных уголках моей проклятой души. Заставила её хотеть. Заставила полюбить.

Маленькая коварная дрянь.

Она точно внучка своей бабушки. Боги теней, я готов поклясться, это Олимпия научила её всем этим женским хитростям.

О, какая же она прекрасная лгунья.

Не мышка, а крыса, которую я пригрел у себя за пазухой.

Я заставлял себя ненавидеть её. Повторял, как заклинание:

«Она — Девьер. Она — внучка той, кто убил Гидеона. Она — моя месть, моё право, моё лекарство».

Но каждую ночь я видел её лицо. Не то, искажённое страхом перед моим ударом. А то, каким оно было в библиотеке, когда она читала, забыв обо мне, и её губы шевелились, повторяя слова. То, каким оно было после нашей близости, когда она смотрела на меня так, будто я не монстр, а что-то иное. Что-то достойное любви.

Провожу рукой по подоконнику, и пальцы натыкаются на что-то. Ткань. Бордовый лоскут её платья, что я разорвал на её прелестном теле в ночь, когда она добилась своего.

Я не выбросил. Не смог.

Как вообще ее хрупкое человеческое тело выдержало мой натиск? Я не сдерживался. Любая другая человеческая плоть на ее месте треснула бы подо мной, сломалась, не выдержала. Но Бэтта… она не просто выдержала. Она ответила с той же страстью, тем же голодом. Сгорела под моим льдом, но не сломалась.

Как?

Как она сделала это?

Сжимаю ткань в пальцах и подношу к лицу, полной грудью вдыхая аромат женщины, что заставила меня потерять самообладание.

Боги теней, какой же я жалкий.

— Зерек, — голос мой звучит ровно, но слуга вздрагивает. — Приготовь экипаж. Я еду к границе Пансионата.

— Милорд, но барьеры…

— Я в курсе о барьерах. И не собираюсь их штурмовать. Я просто хочу… посмотреть.

Зерек не задаёт лишних вопросов. Он знает, что происходит, когда я в таком настроении, и исчезает за дверью, оставляя меня одного.

Смотрю на остатки платья в своей руке. Ткань хранит её запах — мёд, что-то травяное, сладкое и горькое одновременно, и этот странный, ни на что не похожий аромат живой крови. Не той, что льётся реками в моём замке. А той, что бьётся только в её жилах.

Гидеон был моим младшим братом. Он всегда был добрее. Чувственнее. Эмпатичнее. Из нас двоих именно он заслуживал жить, и именно он должен был править этими землями. Гидеон был единственным существом во всех трех мирах, которого я… любил? Наверное. Я не был уверен, что способен на это чувство, пока в моей вечной жизни не появилась она.

Но Гидеона больше нет.

Олимпия убила его. Не рукой, но хитростью. Она заманила брата в ловушку, опутала цепями, приковала к скале. И смотрела, как серп палача отделяет его голову от тела. Я узнал об этом через три дня. К тому моменту от Гидеона остался только пепел и этот дурацкий кулон, который я так и не смог найти.

Нет. Смог.

Он оказался на шее у девчонки, которая прижималась ко мне в темноте и шептала: «Я не боюсь тебя».

Судьба — жестокая шлюха.

Я сжимаю бордовый лоскут в кулаке. Янтарное пламя в моих глазах разгорается ярче: я чувствую жар на веках, на скулах. Вампиры моего рода светятся гневом. Он выжигает всё внутри, оставляя только чистую ярость.

Она — Элисабэтта Девьер.

Кровь врага. Плоть предателя. Наследница той, кто разрушила мою семью.

Я поклялся дьяволу уничтожить род Девьер.

И я должен убить её.

Это мой мир, и я смогу придумать, как обойти барьеры Пансионата. Валланд стар, его магия течёт, как песок сквозь пальцы. Или найду способ уничтожить защиту. Или сожгу их всех, если понадобится.

Я достану её.

Я убью её.

Повторяю это снова и снова, в такт несуществующим ударам моего мёртвого сердца. В такт шагам, которые ведут меня к экипажу. В такт ветру, который шепчет её имя.

Элисабэтта.

Я убью тебя.

Но ткань в моём кулаке всё ещё хранит её тепло. Я нахмурился и с силой отбросил клочок бархата в сторону, будто он обжигал.

Я убью её.

Пока она не погубила меня.

Глава 3. Декорации к представлению

Элисабэтта

Дверь лазарета закрылась за моей спиной с тихим, почти ласковым щелчком.

Впервые за месяц я покинула комнату, пропахшую лекарствами. Ноги слегка дрожат от непривычки: мышцы отвыкли от нагрузки, а каждый шаг напоминает о том, как долго тело было приковано к постели. Потными ладошками разглаживаю небесно-голубое платье. Такое же, как у всех воспитанниц Пансионата, которое мне выдали сегодня утром. Ткань непривычно мягкая, почти невесомая, совсем не похожая на тяжёлый бархат, который я носила в Цитадели Сумерек. Ступни через плоские подошвы кожаных туфель чувствуют холод полированного камня, и этот холод пробирается выше, заставляя меня поёживаться.

Сестра Маргарита в тёмно-синем платье-футляре ждёт меня у стены, сложив руки на животе. Седые волосы стянуты в низкий пучок, ни единого волоска не выбивается из идеального пробора. Её безжизненная улыбка трогает губы, когда наши взгляды встречаются. Она плавным жестом просит следовать за ней.

Я помню её с прошлого визита. Высокая и молчаливая, с лицом, словно вырезанным из воска, она стояла за спиной Смотрителя Валланда.

— Добрых сумерек, Элисабэтта, — голос у неё тихий и текучий, как вода в замкнутом канале. — Я провожу тебя в твою комнату.

— Добрых сумерек, сестра Маргарита, — отвечаю я. Голос всё ещё звучит непривычно: хрипловато, с налётом долгого молчания, будто я отвыкла не только от ходьбы, но и от самого звучания собственной речи.

Маргарита разворачивается и идёт вперёд. Я стараюсь не отставать, хотя каждый шаг даётся с трудом, слабость ещё не отпустила тело до конца. Пастельные тона коридоров Пансионата и запах мыла с сушёной лавандой сейчас действуют успокаивающе. А в прошлый раз он показался мне удушающим и сладким до тошноты. Странно, как одно и то же может ощущаться по-разному, когда меняется точка зрения.

Шаги сестры Маргариты бесшумны, как у кошки, ступающей по мягкому ковру. Я смотрю на её прямую спину и пытаюсь понять, можно ли ей доверять. Впрочем, в этом мире доверие это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Мы сворачиваем в левое крыло, где расположены жилые комнаты воспитанниц. В свой первый визит сюда я лишь мельком видела эти коридоры: бесконечные двери с бронзовыми табличками, узкие окна с видом на идеально подстриженный сад. Тогда мне показалось, что я иду по коридору сумасшедшего дома. Слишком тихо, слишком чисто, слишком… пусто.

Сейчас пугает то, что я почти привыкла к этой тишине.

— Твоя комната, — сестра Маргарита останавливается у одной из дверей. На бронзовой табличке выгравировано: «Элисабэтта».

Не «Элиса». Не «Бэт» или «подопечная лорда Хейда». Просто — Элисабэтта.

Странно. Непривычно. И почему-то важно. Будто это имя единственное, что у меня осталось по-настоящему своё.

Сестра Маргарита открывает дверь и отступает в сторону, пропуская меня вперёд.

— Учебный год давно начался, и все курсы набиты битком, поэтому свободных комнат не осталось, — поясняет она. — Тебе придётся делить жилище с другой воспитанницей.

Я снова смотрю на табличку у двери. И действительно, замечаю рядом ещё одну с именем «Василика».

Что ж, я на всё согласна, лишь бы больше не спать на койке в лазарете.

Шагаю в комнату и приятно удивляюсь её размеру. Эта спальня больше тех, что мне показывал Смотритель в первый раз. Две узкие кровати у противоположных стен, застеленные белоснежным бельём. Два комода из светлого дерева. Большой письменный стол с двумя стульями у огромного окна, что занимает почти всю стену. Балкончик, залитый золотистым светом искусственного солнца, и даже кресло в углу, обитое светлой тканью.

На подоконнике одиноко стоит горшок с белой розой. Единственное живое пятно в этом царстве стерильности.

— Здесь шкаф для одежды, — голос Маргариты звучит за моей спиной. — Туалетный столик вон там. Вода для умывания приносится утром и вечером. Если тебе что-то понадобится, позвони в колокольчик у кровати.

Я киваю, не оборачиваясь.

— Сестра Агния сказала, что вскоре ты сможешь приступить к занятиям, — продолжает Маргарита. — На уроки необходимо надевать фартук, пелерина для прогулок. Пока же отдыхай. Набирайся сил. Трапезы каждый день в одно и то же время в столовой на первом этаже. Попроси свою соседку, она покажет где.

— Спасибо, сестра.

Маргарита молчит несколько долгих секунд. Я чувствую её тяжёлый, оценивающий взгляд на своей спине. Что она видит? Худую фигуру в чужих одеждах, потерявшуюся в чуждом мире? Синяки, которые ещё не сошли с рук? Или ту самую «редкую воспитанницу», о которой, наверное, судачат в коридорах?

— Если будут вопросы, я в своей келье в конце коридора, — говорит она наконец. — Доброй ночи, Элисабэтта.

— Доброй ночи.

Дверь закрывается за ней с едва слышным щелчком, и я остаюсь одна.

Прохожу к окну и сажусь на подоконник, поджав ноги, как в детстве, когда Мика и я прятались на чердаке дома и смотрели на закат. За стеклом простирается чудесный сад. Идеальные клумбы, которые я помню по прошлому разу. Белые, розовые и алые розы превращены в калейдоскоп живого искусства. Каждый куст подстрижен так, будто его измеряли линейкой. Каждый цветок знает своё место. Искусственное солнце Сумрака заливает сад золотистым, неживым светом, тёплым, но не обжигающим, красивым, но мёртвым.

Провожу пальцами по холодному стеклу. Оно идеально чистое, без единого пятнышка. Кажется, что мир за ним не настоящий. Декорация к будущему драматическому представлению.

В голову лезут воспоминания о первом визите в Пансионат. Кайрос, стоящий у окна в гостиной, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Девушки в голубых платьях с пустыми глазами и натянутыми улыбками. Смотритель Валланд с его жуткой, механической интонацией и чёрными глазами, в которых не было ни зрачков, ни дна, а только бесконечная, безликая тьма.

«Мы учим их всему, что необходимо благородной даме».

Я сжимаю пальцы в кулак.

Тогда я сделала выбор. Осталась с Кайросом. Потому что его жестокость была честной. Его клетка, хоть и клетка, была просторной и полной тайн. Я думала, что между мной и ним нечто настоящее. Опасное, но настоящее.

Какой же глупой я была.

Теперь я здесь. В клетке с белыми розами на подоконнике и запахом лаванды в воздухе. Сбежала от одного чудовища, чтобы попасть в дом к другому. Только если Кайрос никогда не притворялся тем, кем не был, то Валланд…

Я смотрю на свои руки. Пальцы всё ещё тонкие, но уже не такие бледные. Синяки проходят, жёлто-зелёные разводы на коже, которые с каждым днём становятся всё светлее. Скоро от них не останется и следа. Как и от всего, что случилось в замке Хейдов.

Но то, что внутри, не проходит. Оно не просто поселилось там, а въелось под кожу, смешалось с кровью, пустило корни в костях.

Как он.

Взгляд падает на горшок с белой розой. Одинокий цветок, красивый и идеальный. И совершенно бесполезный. Он здесь только для того, чтобы радовать глаз, чтобы создавать иллюзию жизни.

Я протягиваю руку и касаюсь лепестка. Он мягкий, прохладный и… живой. В отличие от всего вокруг.

— Хоть ты настоящая, — шепчу я розе.

Она, конечно же, не отвечает. Но мне почему-то становится легче.

За окном поют сумрачные птицы. Сейчас их высокие, звонкие голоса похожи на детский смех. А я сижу на подоконнике в своей новой комнате в «Приюте Белых Роз» и пытаюсь вспомнить, каково это, не бояться собственного отражения.

Потому что теперь, каждый раз, глядя в зеркало, я вижу не только себя. Я вижу девушку, которая полюбила монстра. Девушку, которая до сих пор не знает, зачем её спас Смотритель. Девушку, которая носит на шее кулон мёртвого вампира и не понимает, как и почему её семья была связана с ним.

Скоро начнутся занятия. Скоро я выйду в коридоры и увижу других воспитанниц, таких же, как я, или уже сломленных системой. Скоро Валланд снова посмотрит на меня чёрными глазами и задаст свои вопросы, на которые у меня нет ответов. Скоро мне придётся столкнуться с Василикой, моей соседкой по комнате, и понять, враг она или союзник.

Скоро всё начнётся.

Но я — Элисабэтта Девьер. Последняя из своего рода. Дочь добродушного священника и лучшей травницы в деревне. Я ношу в себе кровь тех, кто жил до меня, и память тех, кого больше нет.

Я пережила бойню у Чёрного Леса. Пережила Сумеречную Цитадель. Пережила предательство Кайроса.

Переживу и это.

Глава 4. Хлеб и корица

Я не услышала, как она вошла.

Только подняла голову с колен и вдруг поняла, что в комнате кто-то есть. Она стояла у комода, спиной ко мне, и что-то перекладывала в ящике. Тёмные волосы, собранные в высокий хвост, открывали худую шею и острые лопатки, проступающие сквозь тонкую ткань голубого платья.

Я спустила ноги с подоконника и встала. Пол под босыми ступнями был тёплым, но я всё равно поёжилась от волнения, от неловкости, от того, что не знала, как себя вести.

— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Я Элисабэтта. Мы будем жить в одной комнате.

Она не обернулась.

Пальцы аккуратно и размеренно продолжали перебирать что-то в комоде, будто меня здесь не было.

— Да что ты, — ответила она наконец низким и ровным голосом, без единой эмоции.

Я ждала продолжения. Хотя бы «приятно познакомиться» или «и тебе привет». Но Василика замолчала, и между нами повисла тяжёлая, как мокрая простыня, тишина.

— Ты давно здесь учишься? — спросила я, делая шаг ближе.

— Достаточно.

— А какие тут порядки? Я совсем ничего не знаю. Сестра Маргарита сказала, что ты можешь показать мне столовую, рассказать про занятия…

Она резко захлопнула ящик комода. Звук удара рассёк воздух, как удар хлыста.

— Я не экскурсовод.

Я замерла. В её голосе сквозили злость и неприязнь. Будто я была не человеком, а надоедливой мухой, жужжащей над ухом.

— Прости, я просто подумала… — начала я, но она перебила, даже не повернув головы.

— Не думай. У тебя это плохо выходит.

Я не нашлась, что ответить. Слова застряли в горле. Я смотрела на её прямую спину, на тёмные волосы, стянутые в хвост, и чувствовала, как внутри разрастается липкая и неприятная обида, смешанная с усталостью.

Я всего лишь хотела дружелюбия. Хотя бы капли тепла в этом холодном мире. Но Василика не собиралась его давать.

Она наконец повернулась. Я увидела её бледное, но красивое лицо с высокими скулами и пухлыми губами. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели сквозь меня, не задерживаясь. Под левым глазом я заметила маленькую родинку, похожую на слезинку, застывшую навсегда. Взгляд скользнул ниже, к тонкой шее, которую пересекала узкая ленточка из атласной темно-серой ткани.

— Ужин через десять минут, — бросила она. — Если хочешь идти, иди. Не хочешь, мне всё равно.

И вышла из комнаты, оставив дверь открытой.

А я осталась стоять посреди двух кроватей, двух комодов, двух судеб, которые не пересеклись, а столкнулись и отшатнулись друг от друга.

Сжала кулаки. Глубоко вздохнула. Разжала.

«Ладно, — сказала я себе. — Подружиться не получилось».

Вздохнула ещё раз, поправила платье и вышла следом.

В коридорах Пансионата оказалось непривычно шумно. Девушки в голубых платьях сновались туда-сюда: кто-то тихо перешёптывался, кто-то посмеивался, а кто-то откровенно указывал на меня пальцем. Похоже, манеры в этом месте им так и не привили. Или привили, но только для преподавателей.

Василика шла впереди, не оборачиваясь, не замедляя шага. Я за ней, на почтительном расстоянии, как нашкодивший щенок за строгой хозяйкой.

— Ты на курсе «невест» и «фавориток»? — спросила я в спину.

Молчание.

Но молчание это знак согласия, не так ли? По крайней мере, я решила считать именно так.

— Какие твои любимые предметы?

Игнор.

— А преподаватели строгие?

Тишина.

— Почему ты не хочешь со мной разговаривать?

Она так резко остановилась, что я чуть не врезалась в неё.

— Здесь не кружок по интересам, Элисабэтта, — сказала Василика сквозь зубы, не оборачиваясь. — Каждая сама за себя.

И зашагала дальше.

Я не знала, что ответить. Потому что, возможно, она была права. В этом мире никто никому ничего не должен. Даже элементарной вежливости.

В столовую мы вошли молча. Просторный зал с высокими потолками и длинными столами, накрытыми белыми скатертями. Сотни свечей в канделябрах, чей свет отражался в хрустале. Девушки в голубых платьях сидели группами, перешёптывались, смеялись. Воздух пах чем-то горячим и пряным, и после месяца больничного бульона это казалось роскошью.

Василика свернула к дальнему столу и села на свободное место, даже не взглянув на меня.

Я застыла посреди зала, как потерянная.

— Ну и ладно, — прошептала я себе под нос. — Сама справлюсь.

Огляделась. Слишком много недружелюбных лиц. Слишком много глаз, которые на мгновение останавливались на мне и тут же отводились. Кто-то шептался, кивая в мою сторону.

«Та самая», — читалось в их позах.

«Из Ярени».

«Сбежавшая от вампира».

Я чувствовала себя экспонатом в музее. Только таблички «Не трогать» не хватало.

— Привет! — раздался звонкий голос справа.

Я слегка вздрогнула и обернулась. Ко мне шли две девушки. Одна — с короткими рыжими волосами, румяными щеками, усеянными веснушками, и с любопытными карими глазами. Вторая была повыше, с пепельными кудрями до плеч и мягкой, доброй улыбкой.

— Ты та самая новенькая? — спросила рыжая, не скрывая интереса.

— Я… наверное, да, — ответила я, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Меня зовут Элисабэтта. — Я замялась на мгновение. — Можно просто Элиса.

Не Бэт. Не Бэтта.

Имя, которым меня называл Кайрос, теперь больно ранит. Произнести его, всё равно что признать себя его вещью. Подтвердить, что я всё ещё принадлежу ему. А я не хочу. Даже в мелочах. Даже в имени.

— А я Лира, — рыжая кивнула на себя, затем на подругу. — А это Мира. Мы сёстры. Не похожи, знаю, но мама у нас была с характером, так что гены перемешались как попало.

Мира мягко улыбнулась. И когда они подошли ближе, я заметила, что единственная схожая черта между ними — это цвет глаз. Только у Лиры карие глаза были песочного оттенка, светлые, почти золотистые в этом искусственном свете, а у Миры — цвета крепкого какао, глубокие и теплые.

— Ты выглядишь потерянной. Всё в порядке? — аккуратно касаясь моего плеча, спросила Мира.

— Я ничего тут не знаю, — призналась я. — Провела месяц в лазарете, почти не вставая. Так что понятия не имею, куда идти, что есть и как здесь вообще выживают.

Лира и Мира переглянулись, и в этом взгляде я не увидела ни осуждения, ни злобы, ничего из того, что читалось в глазах Василики. Только искреннее любопытство и желание помочь.

— Идём с нами, — сказала Мира и взяла меня за руку. Её пальцы были мягкими и тёплыми.

Они провели меня между столами, усадили на свободное место у окна, объяснили, где какой суп, какое мясо, какие напитки. Рассказали про утренние молитвы, про обязательные прогулки в саду, про преподавателя этикета, которого все боятся, и про учителя истории, которого все любят.

— А Василика… — осторожно спросила я, кивая в сторону дальнего стола. — Она всегда такая?

Лира помрачнела.

— Сочувствую, что тебе придётся с ней жить, — сказала она. — Но её комната самая большая, и она жила одна. Василика уже «забронирована» очень сильным вампиром, поэтому у неё тут особые условия. Не лезь к ней.

«Забронирована».

Жуть какая. Словно не человек, а вещь на полке. Или корова на рынке.

Я кивнула и мельком посмотрела на Василику. Та сидела, гордо задрав нос, ковыряя ложкой суп, и её безразличный взгляд был устремлён на рядом сидящую девушку, распинающуюся в рассказе. Василика не слушала. Или делала вид.

Взгляд снова зацепился за узкий чокер у нее на шее. Знак принадлежности в этом мире.

Что ж, у меня неприятная соседка. Но я справилась с лордом Сумеречных земель, так что одна высокомерная девица не станет помехой.

Перевела взгляд на девушек рядом со мной, и уголки губ непроизвольно дрогнули. Откусила кусочек свежего, хрустящего хлеба и почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. От хлеба? Или от того, что я наконец не одна в этом странном мире?

Лира болтала без умолку, и рыжие пряди словно вспыхивали каждый раз при её движении, когда она жестикулировала во время рассказа. Мира мягко улыбалась, и её кудри источали аромат корицы, отчего мне становилось тепло и спокойно, почти как дома.

А я, чужая и потерянная, сидела между ними, но впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Насколько это вообще возможно в мире, где тебя могут «забронировать».

В столовой пахло сладкой выпечкой и соперничеством. Канделябры мерцали, отбрасывая золотистый свет на голубые платья, на белые скатерти, на лица девушек, таких разных и одновременно таких похожих в своём горе и своих надеждах.

Мы ели молча несколько минут, и я наконец решилась задать вопрос, который вертелся на языке с того самого момента, как я увидела зал, полный девушек.

— Здесь нет мальчиков? — спросила я, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто они могли спрятаться под скатертью.

— Они обучаются в других Пансионатах, — сказала Мира, аккуратно отрезая кусочек мяса. — В «Белых Розах» очень пекутся о чистоте девушек. А парни будут ненужным соблазном.

— Вампирам нужны девственницы? — удивилась я. Слова вырвались раньше, чем я успела подумать, и мысленно поморщилась. Звучало так, будто я всерьёз интересуюсь вампирскими брачными обычаями.

Лира фыркнула так громко, что несколько голов повернулось в нашу сторону.

— Если метишь в жёны, то да. Высокородные стары как этот мир и устарели в своих взглядах, — сказала она с вызовом. — Чёртов патриархат.

Я не сдержала улыбки. Рыжая девушка с веснушками и острым языком напомнила мне кое-кого из прошлой жизни. Той, что жила в Сумеречной Цитадели и думала, что добровольно остаться с лордом было прекрасной идеей. Какая же я была наивная.

— Этот критерий касается и человеческих парней? — спросила я, хотя уже догадывалась, что это не так.

Лира прыснула настолько смачно, что забрызгала слюной стол и моё пирожное.

— Наоборот! — воскликнула она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Мужчины обязаны быть умелыми любовниками. Вампирши не могут зачать ни при каком раскладе. Их чрево не в состоянии выносить ребенка. Поэтому человеческие мужчины нужны им только для утех. Ну, и их крови.

Я посмотрела на своё пирожное, теперь украшенное крошечными капельками слюны, и решила, что аппетит прошёл. Впрочем, аппетит прошёл не только из-за этого. Слова Лиры звучали буднично, как прогноз погоды.

«Только для утех и крови». Вот так просто. Мы здесь — расходный материал для чужих удовольствий. И для размножения, если речь о девушках.

Забавно.

Дома, в Ярени, я думала, что худшее, что может случиться с девушкой, это неудачное замужество. Как опрометчиво.

— А вас кто-нибудь… забронировал? — спросила я тише, боясь показаться бестактной. В конце концов, не каждый день спрашиваешь незнакомок об их статусе «товара».

Лира и Мира переглянулись.

— Нет, — ответила Мира спокойно. — Мы будем участвовать в общем аукционе. А ты?

— Не знаю, — сказала я, и в горле запершило. — Но я уже была его. До того, как сбежала.

— Почему ты не хочешь вернуться к нему? — спросила Лира. В её голосе слышалось лишь любопытство и, быть может, капелька сочувствия. Но никакого осуждения.

— Лорд Хейд желанный покровитель для любого человека, — подхватила Мира. — Только вот… — она повела плечом, — он не брал себе новых людей уже около века.

Я тяжело вдохнула и подперла голову рукой. Как же приятно, когда о твоём бывшем вампире сплетничают за ужином.

— Дело в том, что я почти уверена лишь в одной вещи: лорд убьёт меня, стоит мне только выйти за пределы защитных чар Пансионата.

Сёстры не задали ни одного вопроса. Они просто кивнули, как будто понимали больше, чем могли сказать. Мира взяла меня за руку, Лира пододвинула тарелку со слоенным пирожным ближе.

И этого маленького жеста оказалось достаточно, чтобы я не разрыдалась прямо здесь, посреди сотни чужих глаз.

Сегодня я нашла двух человек, которые не отвернулись. Двух девушек из Сумрака, которые посмотрели на меня не как на экспонат из другого мира, не как на «сбежавшую от вампира», а просто как на ту, кому нужна помощь.

Возможно, я, одинокая девушка из Ярени, смогу подружиться с ними. Возможно, это начало чего-то нового.

А возможно, просто передышка перед бурей. В Сумраке вечные сумерки, так что буря может разразиться в любую минуту.

Но сейчас, сидя между Лирой и Мирой, вдыхая аромат корицы и слушая звонкий смех, я впервые за долгое время чувствую себя почти человеком.

Почти.

Глава 5. Плоть и кровь

Через день меня допустили к занятиям.

Рано утром пришла сестра Агния, проверила мои зрачки, заставила пройти по прямой линии, коснуться пальцем носа и ответить на десяток дурацких вопросов вроде «сколько будет дважды два» и «как тебя зовут». Видимо, сотрясение это серьёзная штука даже в мире, где обыденно пить кровь на завтрак.

— Ты здорова, — заключила она, пряча блокнот в карман. — Но если почувствуешь головокружение или слабость, сразу уходи. Лучше пропустить урок, чем снова оказаться в лазарете.

Я кивнула. Сама мысль о возвращении в ту палату с её запахом лекарств и белыми потолками вызывала тошноту.

— У тебя сегодня три занятия, — продолжала сестра Агния, сверившись с расписанием. — Первое — история Сумрака и устройство миров. Второе — придворный этикет. Третье — основы анатомии.

— Анатомии? — переспросила я. — Как в Ярени?

Но перед глазами возник другой образ: кабинет лорда Хейда, где он показывал мне скелет сумеречного существа. А потом, как он…

Я тряхнула головой, прогоняя воспоминание, и прочистила горло.

— Кости, мышцы, всё такое?

В местной деревенской школе это был мой любимый предмет. Я обожала изучать, как устроено всё живое. Как крылья стрекозы переливаются на солнце, сложенные из тысяч крошечных ячеек. Как желудок коровы переваривает траву в четырех отсеках, перегоняя её из одного в другой. Как сердце лягушки продолжает биться ещё долго после того, как сама лягушка давно остыла на препаровальном столе.

Но больше всего меня завораживала анатомия человека. Сердце — этот неутомимый насос — гонит кровь по сосудам, доставляя кислород в каждый уголок. Лёгкие расширяются и сжимаются, наполняя нас воздухом. Мозг, похожий на огромный орех, посылает импульсы, заставляя пальцы двигаться, а губы шептать. Я зачитывалась учебниками до полуночи при свете свечи, представляя, как внутри меня происходит это чудо — слаженная, безупречная работа миллионов клеток.

Особенно меня завораживал мозг. Даже когда сердце останавливается, он продолжает жить ещё несколько минут, словно прощаясь с телом, которому служил всю жизнь. В этих мгновениях, как в осколке разбитого зеркала, отражается всё, что человек успел почувствовать и узнать. Мне казалось, это самое прекрасное и печальное доказательство того, что жизнь не уходит мгновенно. Она цепляется. До последнего.

Покидать границы деревни было запрещено, поэтому я утоляла свой голод к знаниям и изучала мир посредством изучения живых организмов. Все, что двигалось, дышало или билось, становилось для меня книгой, которую можно было читать бесконечно.

Сестра Агния посмотрела на меня с выражением, которое я не смогла прочитать.

— В общих чертах, — сказала она. — Но ты всё увидишь сама.

Она ушла, оставив меня с неприятным предчувствием.

Кабинет истории Сумрака оказался такой же белой, стерильной клеткой, как и всё в этом Пансионате. Высокие окна с толстыми стёклами, за которыми виднелись идеальные кроны деревьев. Парты из светлого дерева, расставленные ровными рядами. На стенах висели старые карты с потускневшими краями, на которых я с трудом различала очертания незнакомых земель.

Преподавательница — сухая женщина с пронзительными голубыми глазами и голосом, не терпящим возражений, — бубнила что-то про Эпоху Крови, про Великий Разлом, про то, как порталы между мирами сначала открывались свободно, а потом схлопнулись по неизвестным причинам. Я записывала, но слова пролетали мимо сознания. Слишком много дат, незнакомых имён и зря пролитой крови.

Девушки вокруг листали конспекты, подчёркивали линиями, кивали с серьёзными лицами. На шеях некоторых темнели узкие ленточки, бархотки. Но большинство ходили с открытой, незащищённой шеей. Я поймала себя на мысли, что ищу знакомые рыжие волосы, но Лира и Мира учились на другом курсе.

Придворный этикет оказался ещё хуже.

Кабинет напоминал бальный зал с зеркалами во всю стену, с деревянными станками вдоль стены, с тусклым золотым свечением канделябров. Пол был начищен до зеркального блеска, и в нём отражались наши неуклюжие фигуры, когда мы пытались повторять поклоны.

Нас учили, как кланяться вампирам, как опускать глаза, как говорить «добрых сумерек» с правильной интонацией: не слишком радостно (сочтут фамильярностью), не слишком грустно (решат, что не рада их видеть). Преподавательница заставляла нас повторять движения снова и снова.

— Улыбка не должна показывать зубов, — наставляла она, прохаживаясь между рядами. — Вампиры чувствуют запах страха. Если вы боитесь, то не дышите. Лучше задержать дыхание, чем позволить им учуять вашу слабость.

Она остановилась в центре зала и обвела нас взглядом, полным высокомерного величия.

— Вам выпала великая честь стать будущими фаворитками и жёнами Высокородных вампиров. Так будьте же достойны такого титула.

Из-под неприлично низкого, унижающего реверанса я посмотрела на девушек вокруг. Они внимали каждому слову, будто это была манна небесная. Надежда, смешанная с гордостью, разгоралась в их глазах всё сильнее. Кто-то расправлял плечи, кто-то искренне улыбался, не видя в этих словах ничего уничижительного.

Меня затошнило. И перенесённое сотрясение тут ни при чём.

Без Лиры и Миры в классе — они учились на курсе «Стебля», где готовили будущих экономок для вампирских замков, — я чувствовала себя солдатом на поле битвы, окружённым чужими знамёнами. Одна, без союзников и без права на ошибку.

К третьему уроку я уже устала, злилась и хотела одного — чтобы этот день закончился. Поэтому когда мы вошли в кабинет анатомии, я даже обрадовалась. Ну что там может быть? Скелеты. Муляжи. Плакаты с внутренними органами. В Ярени я любила биологию.

Но я ошиблась.

Кабинет находился в подвале. Влажный, холодный воздух пах формалином и чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего желудок сразу сжался в тугой узел. Стулья были расставлены полукругом, а в центре комнаты стоял длинный стол из чёрного металла, похожий на операционный. На столе, под белой тканью, кто-то лежал.

Я замерла у входа, пропуская других девушек вперёд. Ноги словно приросли к каменному полу.

— Проходите, садитесь, — раздался звонкий, почти радостный голос. — Не стесняйтесь. Сегодня у нас практическое занятие.

За большим учительским столом сидела молодая женщина. Её белые волосы, заплетённые в косу, отсвечивали серебром в тусклом свете подвальных ламп. Неестественно яркие глаза сканировали пространство, а взгляд был слишком тяжёлым, чтобы принадлежать такой юной девушке. По виду, она была на пару лет старше меня. Она улыбалась так широко, что, казалось, её лицо должно было треснуть.

Воспитанницы молча рассаживались по местам, занимая парты подальше от стола в центре. Очевидно, будущие светские дамы брезгуют видом кишок и внутренностей. Я мысленно фыркнула и направилась к ближайшей парте, прямо у стола, накрытого белой простынёй.

— А, Элисабэтта, — я физически ощутила нечеловеческий взгляд на себе, когда усаживалась на стул. — Рада, что ты наконец поправилась.

Я подняла глаза и встретилась с яркими глазами преподавательницы. Лишь в близи мне удалось понять их цвет.

Жёлтые.

Как пламя только что зажжённой спички, как янтарь на просвет. Но не просто жёлтые, а живые, горящие, как огонь, который только что высекли из кремня.

У людей не бывает таких глаз.

Она вампир?

Нет. Широкая улыбка показала обычные зубы, без клыков.

Что она такое?

— Меня зовут Медея, — представилась она мягким, почти мурлыкающим голосом, пока я молча пялилась на её глаза. — Надеюсь, мой предмет станет для тебя полезным.

— Конечно, — ответила я, вспомнив, что умею говорить, прежде чем успела прикусить язык. — Как и все другие предметы, что сделают меня более удобной и послушной для вампиров.

В ту же секунду, как это произнесла, я пожалела о том, что умею говорить. Девушки вокруг замерли. Кто-то испуганно выдохнул. Я приготовилась к выволочке, к ледяному тону, к обещанию доложить Смотрителю.

Но вместо укора или выговора уголок губ сестры Медеи дёрнулся вверх. В её глазах на долю секунды вспыхнула искра. Или мне показалось?

Потому что в следующий миг она уже стояла, опираясь бедром на свой стол, и начинала урок, будто ничего не случилось.

— Для тех, кто прослушал предыдущие лекции, — она бросила на меня мимолётный взгляд и плавно прошла к столу в центре, — напоминаю: мы изучаем анатомию. И сегодня у нас первое вскрытие.

Сестра Медея сдёрнула ткань.

На столе лежал мёртвый мужчина. Вампир. Я поняла это по сладковато-гниющему запаху и по животному страху, что въелся в подкорку: когда рядом оказывается сильнейший хищник, тело вспоминает, что оно всего лишь добыча.

Его кожа была серой, как старая бумага. Глаза цвета старой крови открыты и смотрели в потолок. Грудь пересекал длинный разрез, грубо зашитый чёрными нитками, будто кто-то уже копался внутри, но не удосужился привести «образец» в порядок.

Я подавила рвотный позыв. Пальцы вцепились в край парты так сильно, что побелели костяшки.

Сзади кто-то тихо всхлипнул. Слева раздался глухой стук, кажется, одна из девушек уронила голову на парту.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась сестра Медея, и в её улыбке мне почудилось что-то хищное. — Он не восстанет. Мы позаботились об этом. — Она взяла со столика длинный, с перламутровой рукояткой скальпель и повертела его в пальцах, любуясь тем, как лезвие ловит свет. — Сегодня посмотрим на кости и сердечно-сосудистую систему. Кто знает, чем тело вампира отличается от человеческого?

Девушки заерзали на стульях, по классу прокатился шепоток.

— Они в десятки раз сильнее нас, — раздался уверенный голос слева.

— И в сто раз тверже и выносливее человеческих мужчин, — иронично, со слышимой ухмылкой добавила девушка за моей спиной.

Воспитанницы дружно захихикали, краснея и прикрывая рот ладошками.

Медея выразительно закатила глаза.

— А в чем отличие сердца вампира от человеческого? — продолжила она.

Веселье испарилось. Воцарилась гробовая тишина.

Только шумное дыхание девушек нарушало безмолвие подвала. Редкие капли воды падали где-то в трубах, отмеряя секунды всеобщего позора.

— Никто? — сестра Медея обвела нас взглядом. — Очень плохо, девочки. Вы живёте в Сумраке с рождения, и единственное, что знаете о вампирах, что они способны трахаться без устали часами напролёт.

По классу прошелестели довольные смешки.

Медея тяжело вздохнула, зажала переносицу пальцами свободной руки и пробубнила что-то себе под нос. Я не смогла разобрать слов, но тон был недовольным и осуждающим.

— Ладно. — Она отложила скальпель. — Тогда начнём с теории.

И зашагала между рядами, заложив руки за спину. Её голос звучал ровно, как будто она зачитывала рецепт пирога.

— Сердце вампира не бьётся. Оно сокращается раз в несколько минут, лишь когда вампир поглощает человеческую кровь из живого носителя. Тогда сердце проталкивает густую, холодную кровь по сосудам. Вы, как будущие матери вампиров, должны знать, что именно в этот момент способны зачать от них. Когда происходит соитие и ваша кровь пробуждает их тело к жизни, а их яд дарит вам необходимые дары.

Я нахмурилась, пытаясь понять смысл её слов.

Безуспешно.

Сделала на полях заметку: спросить потом у Миры и Лиры.

Медея продолжала:

— Во все остальное время кровь по телу вампира гонит не сердце, а воля и проклятие. Их кровь мёртвая, но вечная, и её называют ихор. Она отличается от человеческой: чернеет на воздухе, не сворачивается, а застывает, превращаясь в кристаллоподобную плёнку. Вампиры не дышат, но могут имитировать дыхание, чтобы казаться живее. Их кости полые, как у птиц, но прочнее стали.

Я слушала, и в голове крутилось одно и то же.

Кайрос.

У него внутри — всё это. И у нас было… соитие.

Я же не…?

Не могла же я… зачать?

Боже, только не это.

Вернулась к пометкам на полях и жирно подчеркнула вопрос о зачатии.

— Главное правило: сердце это всё, — сестра Медея остановилась у моего стола и вонзила в меня свой жёлтый взгляд. — Хоть оно и мертво, но всё же единственное, что может убить их. Вернее, его повреждение.

Она сделала паузу, медленно обвела взглядом класс, наслаждаясь всеобщим напряжением.

— Сердце вампира единственный орган, который не регенерирует, в отличие от остального тела. Оно работает как магическая батарея, генерируя энергию из проклятой крови по мёртвым сосудам.

Медея резко развернулась и хлопнула ладонью по столу. Несколько девушек вздрогнули.

— Проткни сердце сквозь грудную клетку, если, конечно, силёнок хватит, и оп! — она щёлкнула пальцами перед лицом испуганной воспитанницы в первом ряду. — Вампир мёртв. Как камень. Как скелет. Как ваши шансы на приличное замужество, если будете спать на моих лекциях.

Она усмехнулась своей шутке и продолжила расхаживать между рядами, иногда тыкая пальцем в воздух для убедительности.

— Но Высокородного вампира так просто не возьмёшь. Их можно убить, только если вырвать сердце из груди. С голыми руками туда не суйся, сломаешь пальцы. Пока сердце цело и находится внутри грудной клетки, он бессмертен, как таракан. И настроение у него такое же паршивое.

Она остановилась, заложила руки за спину и окинула нас торжествующим взглядом, явно довольная произведённым эффектом.

— Вопросы? — Медея приподняла бровь, направляясь к операционному столу.

— А как же солнце? — спросил кто-то сзади.

Медея медленно повернула голову в сторону голоса, так что я видела её один сияющий жёлтый глаз.

— В Сумраке нет солнца, — сказала она, беря в тонкие изящные пальцы скальпель. — Но даже солнце другого мира, Солнце Ярени, способно убить лишь низших представителей их рода. Высокородных же, — она театрально подняла тонкое лезвие, — солнце сильно покалечит. Возможно даже, лишит рассудка, но не убьет. Высокородный сможет восстать, пока его сердце не вырвано из груди. Даже обезглавленный. Даже сожжённый. Даже иссушённый до состояния чипсов.

Ее развеселило собственное сравнение, и с улыбкой на губах она повертела скальпель в руках, любуясь бликами на лезвии.

А я смотрела на её профиль, на то, как пальцы сжимают скальпель, и думала.

Значит, Кайроса нельзя убить ни солнцем, ни огнём, ни чем-то еще, что я могла бы найти в этом мире. Только сердце. Сердце, которое не бьется и которое он прячет где-то глубоко в своей полой, прочной, как сталь, груди.

— А теперь, практика! — Медея широко раскинула руки в стороны, словно собиралась обнять весь класс. Ее желтые глаза горели предвкушением.

Сзади кто-то заплакал в голос. Сбоку одна из девушек уткнулась носом в платок.

Сестра Медея приложила скальпель к серой коже и сделала первый разрез — от шеи до грудины, ловко, почти нежно, как портной, распарывающий шов. Я отвернулась. Но влажный, хлюпающий звук всё равно пробился сквозь шум в ушах.

Я люблю биологию, да. Но вскрытие вампира? К такому жизнь меня не готовила.

— У этого экземпляра неправильно срослась шестая пара ребер, — увлеченно пробубнила Медея себе под нос. — Такое часто бывает у тех, кого обратили насильно. Тело сопротивлялось, кости срастались криво. Вечно эти любители острых ощущений портят мне материал.

Она выпрямилась и обвела класс искрящимся взглядом.

— Самый вкусный момент! Ну, кто хочет первым заглянуть внутрь? — широко улыбаясь спросила она. — Не стесняйтесь, он всё равно уже ничего не чувствует. А если и чувствует, то не пожалуется. Наконец заткнувшийся мужчина это мечта любой женщины, не находите?

Медея звонко рассмеялась своей шутке и несколько девушек на задних рядах истерично всхлипнули.

Кто-то застонал. Кто-то захныкал в голос. А я думала.

Думала и смотрела на стену, где висели плакаты с нарисованными вампирскими органами: сердце в разрезе, лёгкие без единой альвеолы, скелет с полыми костями.

Думала о том, почему я вообще оказалась здесь?

Почему из дома священника в Ярени, где пахло ладаном и сушенными травами, Господь отправил меня в подвал, где препарируют вампиров?

Урок тянулся бесконечно.

Сестра Медея что-то объясняла про клапаны, про ихорные узлы, про то, почему у вампиров не бывает аневризма, но я слышала только отдельные слова, выхваченные из потока. Когда она наконец объявила, что занятие окончено, я вылетела в коридор первой.

Прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза и вдохнула. Воздух пах лавандой и мылом, а не формалином и смертью. И я почувствовала, как тошнота медленно отступает.

— Впечатляет, да?

Я открыла глаза. Рядом стояла девушка, которую я не замечала раньше. Бледная, с тёмными кругами под глазами и коротким каре, выкрашенным в синий. На шее не было бархотки, значит, ещё «свободна».

— В теории, — ответила я, вытирая влажный лоб тыльной стороной ладони.

— Первое вскрытие всегда шок, — она усмехнулась. — Потом привыкаешь. Я Грета. А ты, наверное, та сбежавшая?

Я вздохнула.

— Похоже, эта репутация приклеилась ко мне намертво.

— Репутация это не главное, — Грета пожала плечами. — Даже выжить не главное. А знаешь, что самое важное?

Она заговорщицки приблизилась, заглянула мне в глаза так близко, что я увидела крошечные черные крапинки на её голубой радужке.

— Что? — еле шевеля губами, спросила я. Её голубые глаза гипнотизировали.

— Стать сильнее. Чтобы, когда настанет час, дать отпор. И победить.

Грета смотрела на меня ровно три удара сердца. А потом резко отшатнулась, выпрямилась и снова стала неприступной, будто не было ни секунды этой странной близости.

— Некоторые девушки после такого уходят, — Грета кивнула на дверь кабинета. — Буквально. Собирают вещи и просятся в другой Пансионат.

— А ты?

— Я уже привыкла. — она повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась. — Если хочешь, завтра сядем рядом. Вместе веселее падать в обморок.

И она ушла, оставив меня в коридоре с десятком вопросов и тихой благодарностью за то, что не все здесь смотрят сквозь меня.

В тот вечер я не обмолвилась с Василикой и словом.

О, как же удивительно, мы ведь обычно болтали до рассвета.

Василика сидела на своей кровати, поджав ноги, и листала книгу, делая вид, что я где-то на уровне пыли в её иерархической лестнице. Но я уже научилась игнорировать её так же легко, как она меня.

Я легла на свою постель, уставилась в потолок и думала.

О вампирских сердцах, которые не бьются.

О полых костях, прочнее стали.

О сестре Медее с её жёлтыми глазами, которые почему-то совершенно не пугали.

И о том, что внутри Кайроса. Его холодная, вечная кровь. Его мёртвое сердце. Его полые кости, скрытые под идеальной, прекрасной оболочкой.

Я должна ненавидеть его. За деревню. За семью. За всю боль, что он мне причинил.

И я ненавижу.

Но всё ещё хочу его. Несмотря ни на что. Даже зная, что он убил мою семью. Даже после того, как увидела серую кожу мёртвого вампира и поняла, что под красивой оболочкой Кайроса то же самое. Даже после того, как узнала, что убить его можно, только вырвав сердце.

Наверное, это и есть безумие.

Я подцепила тонкую цепочку пальцами, вытащила кулон из-за выреза платья, сжала холодный металл трёхконечной звезды в ладони и мысленно спросила:

«Что ты со мной сделал, лорд Хейд?»

Василика перевернула страницу. Шелест бумаги прозвучал как смех чужих богов над моей судьбой.

Я закрыла глаза и позволила снам забрать меня в лавандовое поле, где Мика и Марена ещё держали меня за руки.

В тот мир, где не было вампиров, вскрытий и жёлтых глаз, которые видели слишком много.

Глава 6. Цена выживания

Прошло три дня после урока анатомии. Три дня, наполненных скучными лекциями по этикету, нудной историей Сумрака и тихой враждой с Василикой, которая продолжала игнорировать меня с непоколебимым мастерством. А вот Грета оказалась хорошей компанией. Мы сидели вместе на анатомии, и её едкие комментарии о строении вампирских тел были единственным, что заставляло меня улыбаться.

Утром четвертого дня неожиданно пришло приглашение. Перед самым завтраком, в комнату заглянула сестра Маргарита.

— Смотритель Валланд желает тебя видеть, Элисабэтта, — её голос был бесцветен, как и всегда. — Пройдём.

Я взглянула на Василику. Та, не поднимая головы от книги, едва заметно усмехнулась. Похоже, у неё был богатый опыт общения со Смотрителем, и ничего хорошего она в этом воспоминании не находила.

Кабинет Смотрителя находился в центральной части Пансионата, между крылом для гостей и крылом для воспитанниц, защищённым барьерными чарами. Коридоры здесь были шире, стены выше, а воздух тяжелее, пропитанный древней магией, которую я чувствовала кожей. Каждые несколько шагов попадались ниши с мраморными статуями: женщины в длинных одеждах, с закрытыми глазами и скрещёнными на груди руками. Их безмолвие казалось угрожающим.

Сестра Маргарита постучала в дверь из тёмного дерева и, не дожидаясь ответа, открыла её.

— Входи, — раздался изнутри ровный, спокойный, будто механический голос.

Я переступила порог и почувствовала, как дверь за моей спиной закрылась, отрезая меня от запаха лаванды с мылом.

Кабинет оказался огромным. Высокие потолки терялись в полумраке, стены от пола до потолка были заставлены книгами в кожаных переплётах. Тысячи томов, хранящих знания, к которым мне, наверное, никогда не прикоснуться. Большое стрельчатое окно выходило на оба крыла Пансионата, выстроенные буквой «П». В одном размещались гостиные для Высокородных вампиров, в другом жилые комнаты и кабинеты для обучения воспитанниц. Искусственное солнце окрашивало белую штукатурку в золотистый цвет, но здесь, в кабинете, свет казался тусклым, будто само помещение сопротивлялось иллюзии тепла.

В центре комнаты, за массивным столом из чёрного дерева сидел Смотритель.

Бледное, словно выточенное из кости лицо, седые волосы, идеально зачесанные назад, и абсолютно чёрные глаза без зрачков, что неотрывно смотрели прямо в мою душу. На его губах застыла расчётливая улыбка. Одет он был в простую, но безупречную белую мантию без единого знака отличия, которая, тем не менее, кричала о власти.

— Садись, Элисабэтта, — он указал на стул напротив. — Не бойся, я не кусаюсь. В отличие от некоторых.

Я проигнорировала его иронию и присела на самый край стула, готовая в любой момент вскочить. Он заметил это, и его улыбка стала чуть шире.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, складывая пальцы домиком. — Я слышал, ты уже посещаешь занятия. Даже уроки сестры Медеи. Она, скажем так, специфический преподаватель.

— Я в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Сотрясение прошло.

— Отлично. — Он помолчал, разглядывая меня. — Ты, наверное, гадаешь, зачем я тебя позвал.

— Не скрою, — осторожно сказала я.

— Хочу услышать твою версию побега. — Смотритель подался вперёд, и его чёрные глаза, казалось, проникли в самую мою суть. — Лорд Хейд утверждает, что ты украла у него ценный артефакт и сбежала, как воровка. Но я знаю Кайроса. Он не стал бы самолично гоняться за простой воровкой по всему Сумраку. Что произошло на самом деле?

Я подавилась возмущением.

Кайрос еще смеет во всем винить меня?

Глубоко вздохнула, обдумывая ответ. Затем судорожно сглотнула. Воспоминания о той ночи до сих пор были болезненными.

— Лорд узнал, что я дочь священника, — сказала я, сжимая кулаки под столом. — И напал на меня. Кайрос считает, что я, как и моя семья с деревней, несу ответственность за смерть его брата. В его глазах я прочла намерение убить меня. Поэтому сбежала. Чтобы выжить.

— Понятно, — Валланд кивнул, не выказывая ни удивления, ни сочувствия. — Старая история. Олимпия и Гидеон. Трагедия, разыгранная почти девяносто лет назад. И вот теперь вы встретились снова, её внучка и его брат.

— Внучка? — вырвалось у меня. — Не понимаю. Кто такая Олимпия?

Валланд сухо усмехнулся.

— Олимпия Девьер это роковая возлюбленная Гидеона, дочь пастора Августина Девьера и твоя бабушка, Элисабэтта.

Я открыла рот, брови взлетели до небес.

— Но… нет, погодите, — запротестовала я, когда брови приземлились обратно на лоб. — Мою бабушку звали Ольгия.

Смотритель тяжело вздохнул, и это было первое настоящее проявление его эмоций за всё время, что я его знала.

— Олимпия, Ольгия похожие имена, не находишь? Вероятно, она сменила имя, не хотела, чтобы история с вампирами тянулась за ней вечно. Я знал Олимпию. Она была невероятно умной женщиной. И, как выяснилось, невероятно жестокой. То, что она сделала с Гидеоном… — он замолчал на мгновение, и его чёрные глаза потускнели. — Впрочем, не будем о грустном. Важно другое, Элисабэтта. Сейчас ты — беглянка. Беглянка от одного из самых могущественных вампиров Сумрака.

Пальцы неосознанно потянулись к цепочке на груди.

Так вот почему Кайрос так ненавидит мою семью? Меня? Я внучка той, что погубила его брата.

— Господи, — прошептала я, закрывая ладонями лицо. — Он и вправду убьёт меня, как только я выйду за пределы Пансионата.

— Совершенно верно, — кивнул Валланд. — Поэтому у тебя есть два пути.

Он поднялся из-за стола и подошёл к окну, глядя на залитый искусственным светом сад. Его фигура в белоснежной мантии святилась почти божественным светом на фоне золотистого сияния.

— Первый: оставаться здесь до конца своих дней, как, например, Грета. — он медленно повернулся ко мне. — Она тоже когда-то сбежала от вампира. Теперь изучает старые фолианты, помогает в библиотеке и со временем, когда наберётся достаточно знаний, сможет преподавать. Это безопасно. Но цена — свобода. Она никогда не покинет этих стен, если не решит снова отдаться вампиру.

Преподавать?

Остаться в Пансионате навечно?

Звучит как самый худший кошмар. Замкнутые стены, вечные уроки, лавандовый запах, въевшийся в кожу, и тишина, которая душит. Превратиться в одну из сестер с восковым лицом и пустыми глазами. Нет. Лучше смерть.

— А второй? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Второй, — его чёрные глаза вспыхнули, — найти покровителя, достаточно сильного, который сможет защитить тебя от Кайроса. Того, кто сможет дать тебе не только безопасность, но и… власть.

Смотритель оперся бедром о подоконник и скрестил руки на животе.

— У меня уже есть влиятельный претендент, — сказал он, — который заинтересован в том, чтобы заполучить девушку из Ярени, сумевшую обмануть лорда Хейда.

— Кто это? — спросила я.

— Всему своё время, — улыбнулся Валланд. — Я вправе посоветовать воспитанницам, кого выбрать в попечители, если её желают несколько кандидатов одновременно. В таких случаях аукцион не помогает, Высокородные донельзя азартны и чересчур богаты, так что финальное решение остаётся за девушкой.

Валланд медленно вернулся к столу, не сводя с меня черных глаз.

— Один знакомый тебе вампир уже горит желанием встретиться. Я против его визита, но он очень настойчив, и я не имею права ему отказать. Он ожидает в зале для смотрин. Сестра Маргарита проводит тебя, — Смотритель оперся руками на стол и изучал выражение моего лица долгие четыре секунды. — Ты должна будешь хорошо подумать, прежде чем выбрать. Но запомни, Элисабэтта: этот мир не прощает ошибок. А у тебя уже была одна. Не совершай вторую.

Высокородный вампир уже ожидает меня?

Кайрос.

Сердце пропустило удар.

Что он намерен сказать? Что планирует сделать? А вдруг он каким-то образом обошёл барьеры? Вдруг он уже ждёт, чтобы схватить меня?

Нет. Смотритель бы не допустил этого. Он всегда говорит, что безопасность девушек в Пансионате это его приоритет.

Валланд прав. Однажды я уже ошиблась, выбрав Кайроса вместо того, чтобы остаться в Пансионате. Тогда мне казалось, что его жестокость честнее лицемерия Валланда.

Я была наивна.

Сейчас я умнее. Надеюсь.

— Зачем вы помогли мне бежать? — спросила я прямо, глядя в его чёрные глаза.

— У каждого из нас есть свои причины, — ответил он загадочно. — Возможно, я просто не люблю, когда один лорд становится слишком могущественным. А ты — хороший рычаг давления на Кайроса. Не обижайся, Элисабэтта. В политике редко бывает место чистым побуждениям.

Я кивнула, вставая с места. На выходе из кабинета я услышала его голос:

— И да, Элисабэтта. Кулон, что ты носишь у сердца. Береги его. Он может стать твоим единственным союзником в мире, где у людей нет друзей.

Теперь, когда я узнала, что Олимпия моя бабушка, стало понятно, как у меня оказался кулон Гидеона. Бабушка Ольгия… Олимпия… Она хранила его все эти годы. Молчала. Не рассказывала матери. Не предупредила меня.

Почему? Что еще она скрывала?

Я вышла в коридор, прижимая руку к груди. К бешено колотящемуся сердцу и к кулону, что теперь обжигал кожу.

Вопросов стало ещё больше.

Но в одном я была точно уверена: я не хочу быть вещью. Ни для Кайроса. Ни для другого вампира. Я хочу быть той, кто сама решает свою судьбу.

Вопрос был лишь в том — как?

Глава 7. Нежеланный гость

Стоя перед дверью в зал для смотрин, я слышала, что сестра Маргарита что-то мне говорила. Слышала, но не слушала. Шум в голове и воспоминания, связанные с ним, мешали расслышать её слова.

Кайрос там. Прямо за этой дверью.

Сейчас она откроется, я войду и увижу его.

— Элисабэтта, ты поняла меня? — голос сестры Маргариты добрался до моих ушей словно через толщу воды.

Я перестала изучать носки своих туфель и подняла тяжёлую голову, чтобы встретиться с её на удивление обеспокоенными серыми глазами.

— Да, сестра.

Маргарита прерывисто вздохнула, и её плечи слегка дрогнули.

— Будь осторожна, дитя. Не пересекай границы чар. Он будет забалтывать тебя, чтобы ты потеряла бдительность. Вампиры — коварные существа.

Я нахмурилась. Надо было всё-таки слушать, что она говорила мне всю дорогу от кабинета до этого зала.

— Границы чар?

Маргарита поправила ладонью и без того идеальный пробор на седых волосах.

— Ты совершенно меня не слушала, да? — она покачала головой. В её голосе не было упрёка, но он звучал ровно-равнодушно, будто она сообщала погоду. — Хочешь, я пройду в зал вместе с тобой? Для безопасности.

Хочу ли я, чтобы эта женщина с пронзительно-ледяными глазами присутствовала при моём разговоре с Кайросом? Она вообще знает, что такое личные границы?

Впрочем, в мире, где тебя могут «забронировать», само понятие личного пространства это просто шутка.

— Нет. Благодарю, сестра. Просто…наверно, это последствия сотрясения. Кое-что из ваших слов я упустила.

На лице Маргариты не дрогнул ни один мускул, даже взгляд не изменился. Но я почувствовала, что мой ответ пришёлся ей не по нраву. Однако она снизошла до моего невежества и спокойным, размеренным тоном произнесла:

— Зал для смотрин защищён барьером не полностью. Не пересекай черту за статуей женщины в мантии.

Сестра Маргарита положила руку на медную ручку двери и величественно распахнула её передо мной.

Я глубоко вдохнула воздух, пропитанный лавандой, и перешагнула порог.

Зал оказался прямоугольной формы. На левой стене расположены четыре высоких, узких арочных окна, сквозь которые искусственное солнце Сумрака лило свой золотистый, неживой свет. Но лишь половина пространства утопала в этом сиянии. Дальняя половина была поглощена густым, непроницаемым мраком, словно кто-то нарочно отрезал кусок зала от реальности и выбросил в бездну.

Пол из белоснежного мрамора с чёрными прожилками уходил в темноту и терялся там. Высокие потолки тоже тонули во тьме. Воздух здесь был на несколько градусов холоднее, чем в коридоре, и этого хватило, чтобы волоски на руках встали дыбом, а по шее и спине пробежали мурашки.

Или это не от холода? А от близости высшего хищника?

По правой стене зала тянулась процессия статуй. Фигуры в мантиях, застывшие в вечном молчании. Первая была из белого мрамора, с мягкими, почти живыми складками одежд. Вторая — из тёмно-зелёного малахита, с прожилками, похожими на вены. Третья — из серого гранита, грубого и тяжёлого. Четвёртая — из чёрного обсидиана, полированного до зеркального блеска. Пятая — из янтаря, в глубине которого застыли древние насекомые, словно время остановилось для них навсегда.

Статуи смотрели в пустоту. Их каменные лица были спрятаны под капюшонами, но мне казалось, они провожают меня взглядами.

Я пошла вперёд. Туфли стучали по мрамору слишком громко в этой тишине. Каждый шаг отдавался в ушах, как удар колокола на похоронах моей храбрости.

Сзади щёлкнула дверь. Я бросила взгляд через плечо, чтобы удостовериться, что Маргарита осталась за пределами комнаты.

Снова посмотрела на статуи. Все они в мантиях. И какую из них я не должна пересекать? Где та черта, за которой барьер перестаёт действовать? Похоже, Маргарита забыла уточнить самую важную деталь. Или не забыла, но я прослушала.

Я сделала ещё несколько шагов и остановилась посередине освещённой части зала. Задрала подбородок кверху, пытаясь изобразить достоинство и уверенность, которых во мне сейчас не было ни капли. И вгляделась в темноту перед собой.

Тишина.

Только моё дыхание да редкое потрескивание свечей в канделябрах.

А потом в черноте зажглись два огня.

Два горящих, ярких и хищных глаза.

Моё сердце ёкнуло и остановилось, а потом забилось с такой силой, будто хотело выпрыгнуть из груди и убежать без меня.

Огни медленно поднялись выше, очевидно, он сидел, а теперь выпрямлялся во весь рост. Затем они двинулись ко мне, и, приближаясь, становились всё ярче.

Я вцепилась ногтями в ладони, чтобы не дрожать. Сделала вдох. Ещё один. И ещё, чтобы утихомирить бешеное сердцебиение. Бесполезно. Оно стучало где-то в горле.

Пламя его глаз выплыло из темноты, и я приготовилась увидеть знакомые черты: чернильные волосы, острые скулы, высокомерный взгляд янтарных глаз, в которых плескалось вечное превосходство.

Но из мрака показалось лицо, которого я не ожидала увидеть.

— Я слышу, как трепещет твоё сердце, пташка, — раздался глубокий, хрипловатый голос, пропитанный дымом и какой-то пряной ленцой.

На секунду мой мозг отказывался верить глазам.

Волосы цвета рыжей меди, собранные в небрежный хвост, из которого выбивались непослушные пряди. Вечная наглая полуулыбка на лице, обещающая неприятности. Дорогой, но помятый камзол терракотового цвета, будто он спал в нём неделю, но отказался переодеваться из принципа. На длинных пальцах сверкало неприлично много колец: золото, серебро, рубины, чёрный опал. Похоже, он коллекционировал драгоценности так же одержимо, как другие коллекционируют врагов.

И обманчиво тёплые глаза цвета старого золота.

Сирин Веландер.

Что он здесь делает? Кайрос прислал его проведать меня? Узнать, выжила ли я после его нападения, или меня всё ещё нужно добить? Или граф просто соскучился по хорошему спектаклю?

Сирин остановился в шаге от границы света и тени, разглядывая меня так, будто я была забавной зверушкой в клетке. Ровно в трёх метрах от меня. За барьером или перед ним? Я не знала. И это бесило.

Но он не смог бы пересечь защитные чары, ведь так?

Ведь так?..

Вспомнив уроки этикета, я попыталась сбросить замешательство с лица и присела в формальном реверансе.

— Граф, — во рту появился горький привкус, но я обязана была это сказать. — Благодарю за оказанную мне честь.

Сирин хлопнул в ладоши и коротко рассмеялся. Звук был низким, почти музыкальным, но в нём сквозило что-то хищное.

— Прелесть, — сказал он, улыбаясь и делая шаг ко мне. — Ты просто прелесть.

Я инстинктивно шагнула назад. Туфли чуть не заскользили по гладкому мрамору.

— Не улетай от меня, пташка, — произнёс он с лёгким наклоном головы. — Вдруг я тот, кто тебя спасёт?

Я молчала. Язык прилип к нёбу. Из всех возможных сценариев этого разговора я как-то не рассматривала вариант «вместо Кайроса приходит его рыжий приятель с коллекцией колец и чувством юмора, которое он считает обаянием».

Сирин сделал ещё шаг вперёд, и свет упал на его лицо полностью. Теперь я видела каждую черту: широкие скулы, тонкую полоску шрама на левой брови, клыки, которые он с гордостью демонстрировал.

— Что-то ты не выглядишь радостной, — он усмехнулся. — Или не хочешь покидать эти стены? Может, тебе нравится носить форму и ходить на уроки? Есть в этом что-то извращённо-привлекательное, конечно, но я бы выбрал замок, личную ванную и отсутствие моральных принципов.

— Я… — голос сел. Я прокашлялась. — Я не ожидала вас увидеть.

— О, неужели? Ты ждала кого-то другого? — Сирин приложил руку к груди, изображая сердечную боль. — Нет, подожди, не говори! — он постучал пальцами по подбородку, изображая глубокую задумчивость. — Дай я сам угадаю.

Он повернулся боком и принялся прохаживаться вправо-влево, больше не приближаясь ко мне, но и не отдаляясь, делая вид, будто мы играем в самую увлекательную игру на свете.

— О! — воскликнул он, резко остановившись, словно сделал великое открытие. — Знаю! — он развернулся ко мне с широко раскрытыми глазами. — Хейда? Ты ждала лорда Сумеречных земель? — он поморщился, будто съел кислый лимон, недоспелый крыжовник или собственную гордость. — Обижаешь, милая. Я ничуть не хуже. Даже лучше. Я хотя бы умею развлекаться.

Сирин подмигнул и улыбнулся, демонстрируя длинные клыки. Не угрожающе, а игриво, будто мы были старыми знакомыми на светском рауте.

— Что вам нужно? — спросила я, медленно пятясь к выходу. Каждая статуя сбоку казалась тенью, готовой схватить.

— Мне любопытно, — ответил он просто. — Любопытно посмотреть, почему великий и безжалостный лорд носится по всему Сумраку из-за мешка с человеческой кровью.

Как грубо. Но граф не входит в список тех, кто способен задеть мои чувства. Во-первых, потому что мне плевать на его мнение. Во-вторых, потому что я уже слышала оскорбления и похуже.

— Что в тебе такого особенного, помимо того, что ты родилась в человеческом мире? — он склонил голову набок, как пёс, принюхивающийся к новой игрушке.

Кажется, без моей смерти Кайрос не чувствует себя отомщённым. Но графу я этого предположения озвучивать не стала. Нечего кормить его сплетнями.

— Лорд ищет меня?

— Ищет? Нет, — Сирин усмехнулся. — Кай с точностью до сантиметра знает, где ты.

Сирин не сводил с меня глаз. Его взгляд был физическим прикосновением. Скользнул по лицу, задержался на оголённой шее, опустился ниже, изучая каждый изгиб, каждую складку платья.

Меня замутило. Я чувствовала себя раздетой, хотя на мне было три слоя ткани.

— Мне любопытно, — продолжил он, заложив руки за спину и прохаживаясь вдоль невидимой границы барьера, словно тигр по периметру клетки, — будешь ли ты стоить моих усилий, если я тебя заберу. — он остановился и посмотрел на меня с прищуром. — Почему ты сбежала?

— Лорд хотел меня убить, — сказала я тихо. Слова дались с трудом, как будто их вырывали из горла клещами.

— Хотел, но не убил, — Сирин поднял палец. — В этом весь интерес. Хейд не из тех, кто оставляет долги неоплаченными. Если он сказал, что убьёт, значит, должен был убить. Но ты жива. — он склонил голову набок. — Почему?

— Он просто не успел. Я сбежала.

— Ты сбежала, — повторил он с усмешкой. — Сбежала от высшего вампира, который в сто раз быстрее и сильнее тебя. — он сделал паузу, давая словам осесть. — Занимательно.

Я сжала кулаки. Его слова царапали что-то внутри, заставляя сомневаться в том, что я считала истиной. А вдруг он прав? Вдруг Кайрос действительно мог меня остановить, но не захотел? Но почему? Чтобы поиграть?

— Чего вы добиваетесь? — спросила я.

— А что ты можешь предложить?

Сирин улыбнулся, и в этой улыбке впервые не было насмешки. Только оценивающее любопытство хищника, который ещё не решил, стоит ли игра свеч. Или же он просто притворяется.

Я опустила глаза в пол и закусила губу.

Что я могу ему предложить?

Кровь и продолжение рода, как и любая другая воспитанница Пансионата. Но рычаг давления на лорда, как отметил Смотритель, могу дать только я. Потому что Кайрос почему-то не убил меня. Потому что я — внучка Олимпии. Потому что на моей шее висит кулон его мёртвого брата.

Но вопрос в другом: хочу ли я давать графу Сирину хоть что-то?

А другому вампиру?

Внезапно в зале стало темнее. Я подняла голову и не обнаружила графа на прежнем месте. Полоска тьмы съела часть освещённого пространства, и граница света отодвинулась ещё на шаг ко мне. Я оглянулась по сторонам, но вампир исчез. Свет лился теперь только из трёх окон.

— Пташке вредно слишком долго думать, — раздался его голос сразу ото всюду. Со всех сторон одновременно, будто стены заговорили.

Движимая чувством самосохранения, я попятилась подальше от темноты, которая надвигалась на меня.

И вдруг, с кривой усмешкой на губах и горящими глазами, Сирин материализовался из тёмно-коричневого дыма на новой границе света и тени. Буквально вырос из воздуха, как чёртик из табакерки.

Он щёлкнул пальцами, и мрак снова проглотил полоску света. Одно из окон затянулось тьмой, и золотистое сияние сжалось, отступая под натиском темноты.

— Что вы делаете? — голос дрогнул.

— Ненавижу свет, — спокойно ответил Сирин, щёлкнув снова.

Третье окно погасло.

Теперь лишь одно из четырёх окон освещало зал, и тени поползли по полу, добираясь до моих ног, как языки чёрного пламени. Золотистый свет сжался в узкую полосу у дальней стены, и я почти перестала видеть графа. Только два светящихся глаза двигались во тьме, как два уголька в пепле.

Пульс стучал в ушах, а сердце грозило выпрыгнуть из груди и попросить политического убежища.

— Не подходите, — предупредила я, пятясь к выходу. — А то…

— А то что? — Сирин усмехнулся, делая ещё один шаг вперёд. Его голос доносился отовсюду: сверху, снизу, из стен.

Щелчок пальцами, и последнее окно погасло, погружая весь зал в темноту.

Две долгие секунды, показавшиеся мне вечностью, я слышала лишь своё прерывистое дыхание.

А потом сразу со всех сторон раздался его раскатистый смех. Низкий, торжествующий и пробирающий до костей. Он обволакивал меня, проникал под кожу, заставлял сердце колотиться где-то в горле. Я не могла понять, где граф и от этого становилось только страшнее.

— Ты такая аппетитная, когда боишься, — низкий голос Сирина, казалось, звучал прямо в моей голове. Меня передернуло, всё тело покрылось неприятными ледяными мурашками.

Захваченная паникой, я рванула к двери.

Руки нащупали холодную медную ручку. Я дёрнула её, распахнула створку и вылетела в коридор, едва не сбив с ног сестру Маргариту.

Смех Сирина всё ещё звучал в голове назойливым эхом, которое не желало затихать. Я тяжело дышала, словно пробежала не три шага, а обогнула несколько деревень.

Прислонилась спиной к стене, сползла вниз на холодный каменный пол. Сердце бешено колотилось, дыхание рвалось наружу рваными глотками.

— Что случилось? — спросила Маргарита, но её голос доносился словно издалека, будто мы разговаривали через толстую стеклянную стену.

Я подняла на неё полные ужаса глаза. В горле пересохло, слова не шли.

— Мне нужно на воздух, — выдавила я наконец. — Пожалуйста. Просто… дайте мне выйти наружу.

Маргарита не стала спорить. Она молча помогла мне подняться и повела прочь от двери, за которой всё ещё царил тот, кто превратил встречу в жестокий спектакль.

Почему Сирин так хотел встретится со мной? Что мне делать с его косвенным предложением о защите?

Я не знала.

Я знала только одно: Кайрос пока не пришёл за мной.

И это ожидание было даже страшнее, чем само его появление.

Глава 8. Два пути из сада

Я не помнила, как оказалась в саду.

Ноги сами вынесли меня прочь из душного коридора, мимо испуганной Маргариты, мимо белоснежных колонн парадного входа, мимо всего этого проклятого Пансионата с его вечным запахом лаванды. Я бежала, не разбирая дороги, пока под подошвами туфель не захрустел гравий садовых дорожек.

А потом просто рухнула на колени.

Земля была холодной и влажной, трава примялась под тяжестью моего тела. Я закрыла лицо ладонями и попыталась выровнять дыхание. Я не чувствовала холода, но дрожала. Плечи тряслись от напряжения, от страха, от того, что смех Сирина всё ещё звучал в голове. Прохладный ветер забирался под тонкую ткань платья, но внутри меня всё горело. Горело стыдом, унижением и бессильной яростью.

Слёзы, что могли бы подарить облегчение, не приходили. Только сухие, болезненные спазмы в горле.

— Сейчас не время для прогулок, — раздался сверху недовольный голос со стальными нотками.

Я убрала руки от лица и обернулась. В нескольких шагах позади, прямая как струна, со скрещенными на груди руками стояла Василика. Ветер шевелил её тёмные волосы, а глаза смотрели на меня сверху вниз без жалости, но и без привычной колкости.

— Но ты же здесь, — ответила я и отвернулась.

Я подняла голову к искусственному солнцу, пытаясь поймать его тёплые лучи лицом. Оно едва грело, совсем не так, как настоящее. В этом свете не было жизни, только вечная, неизменная подделка.

— Мне это позволено из-за моего статуса, — продолжала она с высокомерием, но я уже потеряла и без того нулевой интерес к этому диалогу.

Я закрыла глаза и вдохнула прохладный воздух Сумрака, что пах мокрой землей и сухими листьями.

Спустя какое-то время, когда я уже думала, что Василика ушла, я открыла глаза и сказала самой себе:

— Как же я скучаю по солнцу. Настоящему солнцу.

Хруст гравия под ногами, и вот Василика уже стоит по правую от меня сторону. Теперь мы смотрим в одну точку: на золотистый диск, застывший в вечном зените.

— Расскажи про Ярень, — сказала она тихо, и в её голосе впервые не было яда.

Я удивилась. Но после встречи с Сирином у меня не осталось сил ни на сопротивление, ни на хитрости. Да и поговорить о доме было бы… приятно.

— Там всё по-другому, — начала я, и слова полились сами собой, как вода из прорванной плотины. — Там настоящее, живое, горячее солнце, обжигающее кожу. Летом оно поднимается так высоко, что тени становятся маленькими, а воздух дрожит над раскалённой землёй. А зимой… зимой всё засыпает снегом. Белым, пушистым и холодным. Он скрипит под ногами, и если долго стоять на морозе, ресницы покрываются инеем.

Василика молчала, но я чувствовала, что она слушает. И ей по-настоящему интересно.

— Весной журчат ручьи, — продолжала я, глядя на солнце Сумрака. — Вода в них холодная, почти ледяная, но после зимних месяцев она кажется сладкой. Мы с братом бегали пускать кораблики из коры. А осенью Чёрный Лес становился золотым, багряным и оранжевым. Воздух пах яблоками и дымом. И огромное, бескрайнее небо, такое синее, что иногда казалось, будто в нём можно утонуть.

— И ты всё это бросила? — спросила Василика, и в её голосе прозвучало недоумение.

— Меня забрали, — поправила я. — Украли. Вырвали из того мира, как цветок из родной земли, и пересадили в чужую, враждебную почву.

Повисла тишина. Я ждала, что Василика усмехнётся, скажет что-то колкое, но она просто стояла рядом и смотрела на солнце.

— А твои родители? — спросила она наконец.

— Они мертвы, — голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Как и все, кого я знала в своём мире.

На время воцарилось молчание, но оно не было неудобным. Где-то вдалеке завыло какое-то сумеречное существо — то ли зверь, то ли птица, — словно отражая мою тоску.

— Что хуже? — Василика повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула то ли зависть, то ли сожаление. — Мёртвые родители или живые, которые с радостью отдали тебя вампиру?

Я смотрела на её родинку под левым глазом, что напоминала застывшую слезу, и не нашлась, что ответить. Наверное, оба варианта одинаково ужасны. В одном случае тебя предаёт смерть, в другом собственная кровь.

— Почему ты не взлюбила меня с первой секунды? — спросила я вместо ответа на ее риторический вопрос.

Василика беззлобно усмехнулась.

— Ты конкурентка. К тому же диковинка. И ты ведь даже ничего для этого не сделала. Просто появилась, девушка из Ярени, которую желает сам лорд Сумеречных земель.

Она помолчала, играя пальцами с чокером на шее, потом добавила тише:

— Знаешь, сколько мне пришлось преодолеть, чтобы заполучить эту ленту?

Я посмотрела на её бархотку. Тёмно-серая атласная лента, аккуратно завязанная вокруг тонкой шеи. Символ того, что она кому-то принадлежит. Символ её ценности.

— Ты рада этому? — спросила я. — Своему статусу?

Василика пожала плечами.

— Лучше быть ценным активом, чем просто куском мяса. У людей в Сумраке выбор невелик. Или тебя хотят, тогда ты чего-то стоишь. Или нет, и тогда ты никто. Расходный материал, который в лучшем случае используют как закуску.

Кукольное лицо Василики казалось опечаленным, когда я бросила на нее взгляд. Но когда она почувствовала, что я на нее смотрю, тут же переменилась в лице, нацепив улыбку.

Она обвела рукой здание Пансионата.

— Этот считается самым престижным из всех. И только здесь есть курс «Лепестков».

Я знала. Мира и Лира уже просветили меня в некоторые тонкости. Курс «Лепестков» для невест и фавориток. Девушек, которых готовят быть красивыми, послушными и желанными. Которые умеют ублажать, улыбаться и не показывать зубов.

— Попасть на него невероятно сложно, — продолжала Василика, и в её голос снова вернулось привычное высокомерие. — Конкурс огромен, критерии отбора очень жёсткие. Купить место невозможно. Красота и молодость в приоритете. Тестирование на чистоту, проверка здоровья, сотни экзаменов. А ты… — она усмехнулась. — Ты просто упала с неба. И Смотритель самолично зачислил тебя.

— Я не просила об этом, — сказала я тихо.

Ветер трепал пряди волос, и я невольно поёжилась то ли от холода, то ли от собственного признания.

— И это, наверное, самое обидное, — неожиданно мягко ответила Василика. — Ты получила всё, о чём мечтают сотни девушек, не прилагая никаких усилий. И даже не ценишь этого.

Она замолчала, и в этой тишине я впервые задумалась о том, что́ на самом деле скрывается за её холодностью. Обида? Зависть? Или что-то ещё, похожее на усталость от жизни, в которой ты всегда на вторых ролях?

Я не знала, и это было почти так же неприятно, как если бы она кричала на меня.

— Что ты делаешь посреди сада, когда все девушки должны быть на занятиях? — вдруг резко спросила она, и колючий тон вернулся на место.

— Мне разрешили проветриться после… визита.

Василика выразительно выгнула бровь.

— К тебе приходил твой лорд?

Я фыркнула от того, что она считает его моим.

— Нет. И даже не знаю, радоваться этому факту или расстраиваться.

Повисло молчание. Ветер трепал верхушки деревьев, донося до меня сладковатый, терпкий запах, похожий на кленовый сироп и лесную сырость. Где-то вдалеке заорала птица. Или, может быть, не птица, а какое-то сумеречное существо, чей крик напоминал вопль чаек над морем.

Василика очень громко вздохнула, привлекая моё внимание к себе.

— Я что, должна клещами из тебя вытаскивать ответы? Кто к тебе приходил, Элисабэтта? Кто нарисовал на твоем лице это потерянное выражение?

Я опустила взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях. Стоит ли ей говорить? Но она уже видела меня насквозь, и врать было бессмысленно.

— Сирин, — прошептала я почти неслышно, но была уверена, что она услышала. — Граф Сирин Веландер.

Василика присвистнула сквозь зубы.

— Что ж. Могу понять твоё состояние. Граф Веландер очень… неоднозначный.

Я подняла на неё взгляд, в котором читался немой вопрос. Василика тяжело вздохнула с таким видом, будто уже устала объяснять элементарные вещи.

— Все знают, — сказала она, понижая голос, словно делилась страшной тайной. — Граф Веландер большой любитель развлечений. Жена ему не нужна, а любовницы не повторяются чаще раза в месяц. Он любитель… острых ощущений и запретных удовольствий.

Я непонимающе уставилась на неё, чувствуя, как внутри закипает тревога.

Она цокнула языком с выражением «ну сколько можно» и придвинулась ближе.

— Оргии, Элисабэтта. Оргии. И всё, что к ним прилагается.

Я ахнула так громко, что, наверное, спугнула всех птиц в радиусе километра.

Нет. Это точно мне не подходит. Абсолютно. Безоговорочно. Стопроцентно.

— Да-да, — заключила Василика, и в её голосе послышалась едва заметная усмешка. — Вот таков граф Веландер. Мало власти, много обаяния. И ещё больше аппетитов.

Я сидела, переваривая услышанное, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Оргии. Запретные удовольствия. Неповторяющиеся любовницы. Господи, да он же коллекционирует женщин, как сувениры!

И он сделает меня ещё одним экспонатом в его личной галерее. От этой мысли меня передёрнуло.

— Понимаю твое нежелание становиться его любовницей, но всё же это лучше, чем стать просто обедом. Многие девушки с радостью бы переехали в его замок и надели на себя его бархотку. Это твой шанс. Стоит обдумать такую возможность.

Я подняла взгляд на Василику.

— Мне и даром не нужна такая возможность.

— Если тебя так расстроил визит заинтересованного в тебе вампира, — прищурилась она, — может, тебе стоит сменить курс?

— А так можно? — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

— Редко, — она пожала плечами. — Тебе вообще давали выбор при поступлении сюда?

— Нет.

Её глаза странно загорелись воодушевлением, впервые за всё время нашего знакомства я видела их такими. Она даже присела на корточки рядом со мной, так что наши лица оказались на одном уровне. В первый раз она смотрела на меня не сверху вниз, а прямо, как на равную.

— Так, быть может, тебе больше подойдёт курс «Стеблей» или «Шипов»?

Я уставилась на неё с открытым ртом.

Курс «Стеблей», на котором учились Мира с Лирой, для тех, кто будет вести хозяйство в вампирских замках. Управлять прислугой, заведовать запасами, следить за порядком. Не фаворитка, не игрушка, а скорее правая рука. Меньше блеска, но больше свободы. И точно меньше шансов оказаться на оргии у графа Веландера.

Курс «Шипов» — для бойцов и охраны. Там учат обращаться с оружием, устранять угрозы, защищать себя и других. Говорят, выпускниц этого курса боятся даже вампиры. Не потому, что те сильнее, а потому, что они достаточно безумны, чтобы нападать первыми.

Неужели я могу выбрать? Могу сама решить свою судьбу, пусть и с ограниченным количеством вариантов?

Я смотрела на Василику, и впервые за долгое время внутри меня шевельнулась надежда.

Снова посмотрела на холодное, неживое солнце. Потом перевела взгляд на Василику. На её бархотку. На её глаза, в которых больше не было вражды. В черных глазах было только странное, почти сестренское понимание.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила я.

Василика криво усмехнулась.

— Конкуренция, — она повела плечом. — Я никогда не стану девушкой из Ярени, так что… — она развела руками. — Мне будет слаще спаться, зная, что я займу место подле вампира, а ты будешь нам прислуживать.

Логика в ее словах было неоспорима. И такой расклад сил мне нравился куда больше. Лучше работать на вампира, чем быть его имуществом.

— Ты правда думаешь, мне позволят? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она, поднимаясь с корточек. — Пару раз такое было. Девушка с третьего потока перевелась на «Шипы». Говорят, теперь она служит в охране у какого-то барона. И даже жива, и вполне довольна жизнью.

Она развернулась и пошла прочь, но на полпути остановилась.

— Подумай, Элисабэтта. Возможно, ты способна на большее, чем просто украшать чью-то коллекцию.

И Василика ушла, оставив меня в саду под неживым солнцем, среди идеальных роз и тишины, которая больше не казалась мне врагом.

Я сидела на коленях на холодной земле, и в груди что-то менялось. Страх медленно отпускал, уступая место чему-то новому.

Выбор.

У меня появился выбор.

Я поднялась, отряхнула платье и посмотрела на главное здание Пансионата. Белоснежные колонны, ажурные арки, идеальные газоны больше не казались мне тюрьмой. Теперь всё это виделось мне дорогой, которую я могла пройти разными путями.

Курс «Стеблей» или курс «Шипов».

Я больше не хочу быть лепестком.