Комментарии, 124 отзыва

«А зачем тебе истина? — спросил другой человек, разомкнув спекшиеся от безмолвия уста. — Только в уме у тебя будет хорошо, а снаружи гадко».

Дорогая Майа Зургановна,

На уроке литературы в 1997 году Вы рассказывали нам об Андрее Платонове и его повести «Котлован». Помню, как с нечеловеческими усилиями я пробирался через нагромождения слов в «Котловане», ощущая почти физическое отвращение к его инопланетному языку и стилю изложения. В тот момент ваша оценка литературной ценности творчества Платонова вызывала у меня (а возможно и у одноклассников) непонимание и даже отторжение. Что же я помню из первого знакомства с «Котлованом»? Спустя годы в памяти остались лишь связанные с чтением муки, недоумение, а также впервые услышанное от Вас тогда слово «оксюморон». И вот я вновь перевернул последний лист этой повести и хочу поделиться своими мыслями о прочитанном.

«Котлован» дарит ощущение правды, которая также ярко проступает сквозь платоновские строки как кровь, которая просачивается через перевязочные бинты. Правда «Котлована» не связана с фактами. Это задушенная правда человека, который не в силах произнести ее вслух – бьющая болью эмоция, выраженная в тексте. Андрей Платонов был убежденным коммунистом, и в ходе написания своей повести в 1930 году он, конечно же, не смел публично усомниться в правильности направления, в котором двигалась страна. Полагаю, что внутренний конфликт между тем, что наблюдал вокруг себя воронежский мелиоратор Платонов (коллективизация, раскулачивание, бюрократизация), и его верой в непогрешимость сталинского курса, и породил сюрреалистичный крик под названием «Котлован». Понимал ли он в действительности, что за повесть у него получилась? Не мог не понимать, но товарищ Платонов – ветеран Гражданской войны, коммунист, инженер, корреспондент и пр. – не смог заставить молчать писателя Платонова.

В качестве alter ego Платонова выступает Вощев – человек, который не может найти себе места в советской стране по причине «задумчивости среди общего темпа труда». Как и Платонов, этот созерцатель меняет места работы, пытаясь если не найти смысл существования, то «хотя бы наблюдать его в веществе тела другого, ближнего человека». На своем пути Вощев бережно собирает и хранит вещи и смыслы, отринутые новой эпохой, пряча их «в тайное отделение мешка, где он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности».

Котлован олицетворяет процесс государственного строительства. Его рытье – бесконечная работа, в ходе которой постоянно меняется масштаб задуманного здания, что не позволяет переходить к следующему этапу разработки, а в связи с нехваткой рук привлекаются все новые ресурсы, не имеющие опыта в этом деле. Землекопов все время отвлекают: то нормированием рабочего времени, то прослушиванием по радио «достижений и директив», то отправкой для агитации в соседние деревни. Гротеск переполняет платоновское описание стройки, но при этом Платонов не мог предвидеть самого причудливого поворота – спустя 60 лет старый котлован окажется не нужным, и будет принято решение о необходимости рыть новый котлован недалеко от старого.

Самый тяжелый эпизод «Котлована» связан с тем, что происходит в деревне, где бесправное население становится жертвой исторического процесса и в некоторым смысле медведя-молотобойца (отсылка к деревянной игрушке). Медведь выступает хтоническим символом молчаливой крестьянской стихии, занятой изматывающим трудом и копящей обиды. «Берегите Медведева Мишку! — обернувшись, приказала Настя. — Я к нему скоро в гости приду».

«Котлован» полон страшных посылов, и главное везение Платонова в том, что его книга не была издана при жизни. Это было бы концом его и без того трагической писательской карьеры.

И последнее, что я осознал: язык Платонова не инопланетный, он – неземной.

На дворе 2023 год, и я не знаю, прочитаете ли Вы эту рецензию. Однако возможно у меня не будет другого повода поблагодарить Вас за ваши труд и интересные уроки, на которых Вы старались пробудить в нас интерес к литературе! К сожалению, Андрей Платонов оказался крепким орешком, и моя попытка разобраться с «Котлованом» затянулась на 26 лет (В свое оправдание отмечу, что, по моему мнению, немногие дети в 16 лет могут понять платоновскую прозу. Единственной причиной его включения в школьную программу может быть то, что в сегодняшнем мире для большинства людей последний звонок ознаменует и завершение знакомства с настоящими книгами). Желаю Вам здоровья!

Повесть "Котлован" оказалась очень неуютной, давно не хотелось по-быстрому "выйти" из книги. Все герои жертвенны и бескорыстны ради любимой партии и одновременно бесцельны и неосмысленны в своей жизни. Какой-то темный и беспроглядный ужас накрывает при чтении - изнеможденные герои, бесполезный труд, странные слезы и судьбы. Одна только линия с девочкой Настей и мамой вызывает такой дискомфорт, что впору выпрыгнуть из книги. Это, кстати, много говорит о мастерстве писателя. Платонов - не мой герой, но и не признать его талант я не могу. Сюжетно сложно сказать, что такая книга может понравиться, скорее натолкнуть на мысли, идеи, дать повод подумать и поразмышлять. Такой концентрированный философский труд. Подходить к такому стоит с осторожностью и настроением, просто с наскока может "не зайти".

Эстетический восторг, который испытываешь при погружении в уникальный стиль повести, жутко контрастирует с чёрной безысходностью повествования. Платоновский самобытный слог рисует реальность до такой степени достоверности, что уже не верится в её настоящесть. «Котлован» предстаёт некоей притчей, мифом, карикатурой, антиутопией, при этом остаётся предельно реалистическим — и неизбывно горестным — произведением. Честно, не припомню более беспросветно серой, гнетущей, мрачной атмосферы в литературном произведении.

Безрадостная картина жизни. Строить котлованы и создавать колхозы. Радость по приказу. Нищета и голод. Рабочий — ничто. Человек — тело. Жертвы во имя светлого будущего. Только труд, труд, труд, иступляющий до бесчувствия и хруста в костях. Жизнь без мыслей, без эмоций — существование для пользы. Смерть как избавление. И умирающий ребёнок как символ гибнущего будущего, результат неверно выбранных методов построения счастья для народа. Страшная, жуткая книга. Пророческая. В каждой строчке невыносимая боль автора от того, во что превратили веру и надежду народа, как извратили мечту о новом, справедливом мире.

«Котлован»— одновременно сложная и простая для понимания книга. Но вне зависимости от восприятия — знаковая, вневременная.

Котлован, конечно, повесть гениальная. Перечитывала, потому что в 16 лет книга была в любимых. Но я совершенно забыла, насколько она тяжёлая, неповоротливая, тленная и безысходная. Ещё и пришлась на моё нестабильное внутреннее состояние, закопала в этот котлован даже не по горло, а по самую макушку.

Не отметить её мощное влияние на читателя, прекрасный в своей ломаной простоте платоновский язык, шикарные пласты антисоциализма и метафизики было бы неблагодарно. И я как Вощев, тщетно мечусь по земле за неимением истины, это мой любимый персонаж повести. Котлован читается как страшная и взрослая сказка на ночь, чтобы хотя бы сны после неё были невыносимее реальности. У героев нет покоя и живого жизненного смысла, который ценился бы всем существом. Они потеряны для себя, прикрываются изнуряющей работой и навязанными идеалами, что аллегорично и гротескно ложится как на историческую основу работы, так и на обыкновенный человеческий путь. Например, на мой. Я рою этот Котлован ежедневно, потому что моей внутренней измученной бесконечности нет иного выхода. Книга для отчаявшихся, щемящая и промёрзлая. Объективно хороша, субъективно шедевральна.

Теперь я знаю, откуда есть пошел этот неприятный говорок, встречающийся почему-то часто в книгах наших «постсоветских» писателей. Вот, наверное, родоначальник. Но здесь эта причудливая речь, в основе которой канцеляризмы периода обострения (т.е. раннего своего периода) и новояз, положенные на вдумчивую крестьянскую манеру, неожиданно органична и уместна, неотделима от общего настроения и сюжета. Потому что в жизни та же сушь и те же причудливые сочетания: инвалид, время от времени сыплющий удары в лицо собеседника, важный пенсионер, задумывающийся рабочий, высокоорганизованная скотина… Всё задыхается от отсутствия смысла, отсутствия красоты и даже жалость приобретает уродливые черты. Только редко-редко всколыхнет одинокую травинку ветер из прошлого, потянет теплым жилым запахом, и смягчится лицо, остановит человек свою отчаянную работу. Но поймать, задержать воспоминание он уже не в силах – нет теперь прошлого, умерло будущее, осталась безумная работа, да тоска – особенно страшная потому, что уже и не понятно, по кому (по чему) тоскуешь.

В 11 классе мы проходили по литературе повесть "Котлован". И эту повесть мне нужно было осилить за один вечер. И вот я села читать. "Какой кошмар!" - думала я, читая половину повести, - "Что за язык? Мне не нравится!". Да, каюсь, у меня есть большие пробелы знаний в истории и я плохо понимала смысл повести. Но как только я через силу прочла половину произведения, дальше я втянулась в оставшийся текст. И просто выпала из реальности. Когда я дочитала, я будто проснулась. "Котлован" показался мне очень ярким, но бредовым сном. Изначально я поставила низкую оценку повести, но со временем изменила ее на высокую. Потому что запомнилась. Очень запомнилась и очень впечатлила повесть. И я считаю, что если книга может вызвать сильные эмоции - это нужная книга. Может не всегда хорошая, но нужная. И мне почему-то кажется, что "Котлован" это хорошая и нужная история в русской литературе. Так что, я собираюсь заполнять пробелы в истории и перечитывать Платонова.

...и ему жалко стало, что его потерянная подруга и многие нужные люди обязаны жить и теряться на этой смертной земле, на которой еще не устроено уюта...

Гробы? Медведи? Детские горшки? Все это в книге о строительстве социализма. Наверное, не зря Платонова называют "советским Кафкой". Но я Кафку не люблю. Читатель Платонова безжалостно обречен на то, чтобы всю повесть продираться сквозь искаженные синтаксические конструкции, речевую избыточность и недостаточность. Язык "Котлована", будто бы пропущенный через кривое зеркало, в сочетании с уже упомянутыми медведями-молотобойцами создает картины сюрреалистические, равные по своей расплывчатости и неоднозначности картинам Дали. Но что действительно поражает, так это неожиданно цельный и монолитный образ социализма, который назло всему чрезвычайно четко проступает сквозь все авторские "дебри" (дебри - не потому, что мне не нравится, а потому, что объективно можно сказать, что препятствия для восприятия текста читателем введены намеренно). Этот образ, на мой взгляд, - концентрат писательского мастерства Платонова. Ставлю нейтральную оценку, потому что чтение "Котлована" пришлось на такой период в моей читательской судьбе (то есть на нынешний момент), когда я возомнила, что к концу 11 класса я способна довольно хорошо понимать и анализировать тексты даже "повышенной сложности". "Котлован" же мне напомнил ужас непонимания от Кафки, поэтому "понравилось" поставить не могу.

Немножко спойлеров и потока сознания.

Как-то моя знакомая сказала, что эта повесть «маленькая, но тяжелая, как ведро ртути». О, да, соглашусь с этим на все 200 процентов. Читать было трудно – все же это не развлекательная повесть, не та книжка, которая подойдет просто для отдыха.

Многие называют «Котлован» антиутопией, но тут я не соглашусь. В «Котловане» нет будущего, есть лишь настоящее. И автор не дает миру повести оценки, он, скорее, бесстрастный наблюдатель.

«Котлован» перемежается с реальными событиями 1929-1930 годов, а именно коллективизации и раскулачиванию, началу Сталинской революции внутри страны. Но «социалистический» язык повести является лишь инструментом. Он, кстати, тяжело-избыточный, словно намеренно перегруженный словесными конструкциями, и в то же время очень поэтический.

Мир «Котлована» – серое место, промежуточное между жизнью и смертью. Чем-то напоминающее лимб. Вообще, тема смерти в повести имеет особое место – гробы, в которых спит девочка Настя, где хранит игрушки. Смерть матери Насти, как смерть прошлой России, буржуазной. Смерть самой Насти, которая символизирует смерть социалистического будущего.

Важнейшая тема повести – поиск смысла жизни. Этим вопросом задаются герои на протяжении всего текста, и это основной лейтмотив «Котлована».

Я не буду советовать – очень сложный притчевый текст, понятный не для всех. Перечитывать точно не буду, но не жалею, что прочитала.

«- Ты зачем здесь ходишь и существуешь? - спросил один, у которого от изнемождения слабо росла борода. - Я здесь не существую, - произнес Вощев, стыдясь, что много людей чувствуют сейчас его одного. - Я только думаю здесь»

.

Обычно, когда я читаю какой-то роман, то в голове начинает играть музыка. Своего рода ассоциативный саундтрек. Для этой книги в роли музыки выступал ветер. Холодный, северный ветер, который кусает своим морозным дыханием. Даже сейчас, после прочтения, я продолжаю слышать этот звук.

О чем этот роман? Читая его, у меня возник настоящий ассоциативный коктейль. Возьмем "Ворота ста печалей" Киплинга, добавим "Как закалялась сталь" Островского, перемешаем с "Тошнотой" Сартра, столовую ложку "На дне" Горького и приправим для вкуса романом "Сто лет одиночества" Маркеса. Дадим настояться до 23х лет и вуаля. Вы получите "Котлован".

Крайне депрессивный и мрачный роман, о настоящих живых покойниках, утративших свою искру. Они существуют механически и трудятся, чтобы забыться. Они не видят смысла в своем существовании и готовы предаться полному падению, подобно Вощеву. В их сердцах не осталось веры или надежды, лишь осознание необходимости создания коллектива, создание колхоза. Они не потерпят буржуя, не потерпят кулака, не потерпят любого зажиточного. Не потерпят, и готовы раскулачить его при возможности.

Эти люди достигли нижнего предела дна. Они умирают от голода, страдают от болезней, чтобы отбросить жизнь, им достаточно просто лечь и испустить дух. Один лишь Чиклин является негласным символом коммунизма, а именно несгибаемого человека. Но несгибаем не из-за твердого стержня, а из-за того что уже и сгибать-то нечего.

Вообще я по своей природе не люблю нытья, и потому Вощев меня несколько раздражал. Да, многие скажут, что его потеря смысла к существованию, не является нытьем, но я не мог восприримать это иначе.

"Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал - полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется?"

Роман меня заставил задуматься. Я не чувствую от него радости, я не почувствовал удовольствия. Я ощутил опустошенность. Он откровенно меня выжал. Не говоря уже о чёрной пропаганде советского режима, неоднократно поднимая идею о том, что этот самый коммунизм никто не сможет увидеть, подохнут раньше. А все эти мольбы экзистенциальности! Люди в романе - настоящие шестеренки механизма прогресса, вот только проржавели сильно, да смысл существования потеряли. Хоть сейчас ложись, да умирай.

Да, антиутопия, со всеми характерными настроениями и жанровыми особенностями, но при этом совсем особенная, ни на что не похожая. Понимаю, почему она может вгонять в "депру", но мне, напротив, становится от неё спокойнее и легче. (Впрочем, не сказать что "Котлован" беспросветен: в финале там что-то более близкое к светлой печали, чем к мраку).

Что удивило - редкая авторская смелость. Я сейчас даже не про тему (чего это стоило, нам, наверно, так и не понять полностью) - а про стиль и язык. Напиши кто-нибудь сейчас вот так - заклевали бы за одну только форму. Это что-то, идущее параллельно привычному языку, как будто что-то иномирное - и при этом абсолютно понятное и легко читающееся. Чёрт, так небрежно откинуть общепринятые приличествующие каноны... я по-хорошему завидую автору.

Эта же "знакомая иномирность" распространяется и на сюжет тоже: с одной стороны, описанный мир - совсем другой, связанный с нашим только формально, как вязкий бредовый сон. С другой - среди отражений определённой эпохи, будто бы случайно попавших в чьё-то сновидение, можно, приглядевшись, увидеть и наше время, привычно будничную картину за окном и нас самих. Даже себя лично. (Мне как-то особо близок Прушевский. И, пожалуй, Вощев).

По итогу остаётся чувство, будто и сама книга была написана в какой-то другой реальности. Потому что... потому что у нас так не пишут. А хочется заглянуть в ту, другую реальность, где книги именно такие - с этими светлыми зданиями вдалеке как символом неопределившейся смутной мечты, с этой метелью, с этими глыбами в земле... Как будто привет от незнакомца из родных, но забытых краёв.