«Столп раннего русского постмодернизма. Роман-музей, ленинградский роман». Наверное, самое примечательное для меня в этом романе — манера автора, то, что он не дает забыть читателю, что это текст. Не законченное произведение, а именно открытый, незавершенный текст (как разделял эти два понятия Ролан Барт). Отсюда вытекает некий игровой момент: автор ведет активный диалог с читателем, он как бы приглашает его шагнуть внутрь романа, показать, что прячется за кулисами. Сюжет постоянно ветвится по принципу "а может, все было наоборот?", а в конце рассыпается на тысячу мелких осколков, рассуждений, заключений, комментариев, комментариев к комментариям, сносок. Этот текст увлекает. Но меня — ненадолго. Я понимаю, постмодернизм, интертекстуальность, деконструкция, фрагментарность, главенство формы над содержанием. Но эти игры автора меня не увлекли. Наверное, жаль.
Воистину филологический роман. Воистину от умнейшего человека. Собственно, вот он - современный пример того, что можно создать нечто гениальное усилием чистого интеллекта, а не духа. В чем гений Битова? Ему легко поддаешься. Кажется, что "Пушкинский дом" - очень сложный роман с кучей подсмыслов и подтекстов. Хотя на самом-то деле - это отличная иллюзия, которую создаёт автор. Все до банального просто - роман о симуляции и симулякрах. Беллетрезированая философская головоломка. И самое интересное, что автор описывает путаницу в голове главного героя, Лёвы Одоевцева, его ложные "прозрения", а на самом деле это всё отлично подходит к мыслям читателя. То есть, мы абсолютно глубоко вживаемся в главного героя, достигая полного сопереживания. Видимо, именно поэтому герой такой простой, бытовой. Вряд ли когда-нибудь вернусь к Битову, но очень благодарен за этот роман.
Изящный роман, требует медленного чтения. Жалею, что читала не в бумаге. По моим ощущениям постмодернизм нужно держать в руках! Личная жемчужина – фигура дяди Диккенса с его опрятностью и достоинством. В моём воображении он представал в образе Владимира Машкова отчего-то.
Очень ухабистый текст, через который я с трудом продиралась. Но продиралась принципиально, потому что всегда дочитываю до конца то, что начала. Есть интересные интеллектуальные пассажи, видно, что автор обладает нетривиальным взглядом на тривиальные вещи. Прекрасно передано состояние алкогольного опьянения, разные стадии) Но было чертовски скучно. "Пушкинский том", который я прочла первым, был гораздо легче для прочтения и даже познавателен.
«Теперь в мою читательскую жизнь вошёл новый Писатель — Андрей Битов», — написал я однажды восемь лет тому обратно. Но вошедший Битов повёл себя совсем скромно и незаметно, уселся где-то в уголке-закоулке моего читательского Я и никак о себе не напоминал.
«Битов — писатель для «медленного чтения», — написала мне тогда в комментариях Марина Буквоедка, и я согласился: «Однозначно для медленного». Не предполагая, что темпы моего чтения Андрея Битова будут вот такими черепашьими — одна книга в восемь лет. Однако час пробил…
Первое, о чём я подумал, находясь примерно в центре повествования, это какую оценку буду ставить. Потому что к тому времени диапазон вероятных раскинулся от 3,0 до 4,5, притом, что иногда хотелось влепить и вовсе пару, а иногда приближённую к пятёрке. Если проводить аналогию со звёздами (а Битов стоит таких сравнений), то полное ощущение, что мы имеем дело с цефеидой, т.е. со звездой переменной светимости. То блеск возрастает до максимума, то падает до минимальных значений, с тем, чтобы опять повторить свою пульсацию. Вот и эта книга также — то очешуительно хороша, то скучна и даже уныла.
При этом предполагаю, что хорошесть книги для разных читателей будет определяться разными критериями. Но лично я пищал в разных умных местах романа. Т.е. там, где философия и социология перемешивались с литературоведением и историей. Там было интересно, умно, откровенно и сокровенно, неординарно. Хотя все три любовно-романтические… нет, вру, у Битова практически никакой романтики, так что любовно-сексуальные истории нашего героя тоже были по-своему интересны.
Но начались дежурные похождения чичикова нашего героя, и читать эту мутную пьяную вязь было скучно и немного брезгливо, что ли. Брезгливо, например, в тех местах, где герои книги рассуждают о личной жизни Пушкина и Гончаровой (любим мы заглянуть под одеяло, особенно под одеяло к знаменитости, чтобы подсмотреть, что там у них с личной жизнью и вообще с физиологией — ага, ну всё как у всех, пузо на пузо и руки куда надо нацелены — вроде как и ты сам чувствуешь себя равновеликим).
При этом претензий к литературной составляющей книги у меня нет. Т.е. сделана она весьма… недурно, скажем так. С должной долей юмора, сарказма и сатиры. Образно и сочно-точно. С аллюзиями и перефразированными сюжетами великих и могучих. С намёками и весьма прозрачной недосказанностью.
Но вот что мне понравилось, возможно, больше самой книги, так это примечания автора к тексту романа. Вот это было вообще «без дураков». И потому в целом после прочтения остались какие-то собственные мысли и рассуждения (например, о сакральных жертвах, о предназначении и фатализме и пр.) Но это уже за пределами книги…
Здесь не онегинская драма, И честных правил тоже нет, Здесь отблеск авторской бравады, Каким быть должен человек
Пушкин наше все! Верно? Кто первый бросит в спину камень, если считает иначе? У Лукоморья дуб, у старика старуха, у Татьяны письмо Онегина. Все при своем. Доколе нам тогда? Доколе…
Вот и Лёва о том же, да о тех же. Вот жил он на свете таким образом, а мог и другим. Потому что автор он всемогущий. Захотел - Лёва пряники ест, захотел - расстреляли Лёву. А кто ему указ? Разве что Пушкин. Потому что Пушкин…? Правильно. Наше все. Но история наша все таки не совсем про Пушкина, поэтому вернемся мы к нашим бара…львам.
Лёва обычный ленинградский гражданин. Но с дворянским прошлым. Имя его поистаскалось уже, а в былые времена так звучало, что пришлось голос этот заглушить, засыпать землей. Жертвой пал репрессированый дед. О деде потом только вскользь и опять с разных сторон. Дед мог спиться, а мог жениться. Кто как хочет, так и запоминает. В моей истории дед спился, так, как будто бы, было правильнее по отношению к деду.
А дальше фокус внимания сдвигается на Лёвушкиных женщин. Одну он любил, вторая любила его, а третья Любаша. Хорошее разделение, мне понравилось. Заставило задуматься, а кем я была или буду. Хорошо если Любашей. Да и первой неплохо. Второй больно. Но она единственная из трех счастливо вышла замуж. Потому что любовь Лёвы неправильная. Даже хорошо, если Лёва не любит.
Книга поднимает и другие интересные вопросы бытия. Например, вступала ли в интимные отношения Гончарова с Дантесом? Или может зря Пушкин пал смертью храбрых? Мнения разделились. Лёвушка считал, что супруга известного поэта была ему верна. Но не потому что блюла законы чести, а потому что рожала каждый год. Разве тут забалуешь? Друг же нашего героя считал, что изменяла. А рожать. Рожать можно и не от Пушкина. Все взрослые люди, к чему пыль в глаза пускать.
Друг у героя личность интересная. Местами. Задумаешься, а у тебя тоже такой друг был. Да. Был. Потому что такие друзья только в прошедшем времени. Дорожки расходятся. В лучшем случае - по разные стороны. В худшем - за кладбищенскую ограду.
Пушкин погиб от руки Дантеса. Лёва от руки лучшего друга. А может, к слову, и не погиб. У Битова всегда есть альтернатива. Напоминает детские книги с квестами. Если хочешь открыть дверь, то иди на страницу 42. Хочешь, чтобы Лёва жил, то он будет жить, хочешь, чтобы дед спился -сопьется, хочешь даже любимого дядю могут воскресить. И так ладно все раскладывает по полочкам, что не запутаешься.
Мне нравится аннотация к книге. То место, где от Лёвы требуют решений. Мне показалось, что решений от Лёвы требовал только автор. И может быть чуть - чуть сам Лёва. Все остальные сами разбирались с заботами, проблемами. Герой окружил себя людьми, которые сами неплохо выкручиваются. Тем более, что по Лёвиной теории человек живет только до 27 лет, а там дальше ничего больше нет. Хорошая теория. Согласно которой, я уже три года влачу своё “мертвое существование” ( или, если со слов автора теории, “перестала быть блаженной”).
В финале Лёва взвалил на свои хрупкие плечи Пушкинских львов и ответственность. Если, конечно, выжил. Разное может быть. Пушкин же вот Дюма. А Пушкин, как вы помните, наше всё.
И если нас вот сейчас спросить, о чем же весь этот роман, то мы бы сейчас не растерялись и уверенно ответили бы: о дезориентации.
Я находчив. Мне сказал об этом не самый добрый человек – Андрюша Битов. На очередном юбилее, на котором я нашелся, чего-то вякнул, подошел ко мне Андрей: «Тебе не надоело быть круглосуточно находчивым?»
... прочитала я в Александр Ширвиндт - Проходные дворы биографии , параллельно с чтением третьей части "Пушкинского дома". Третья часть показалась самой мутной, но главный шок-контент ждал меня в комментариях. И по-настоящему уловить иронию "находчивой" переклички двух книг стало возможным только сейчас.
Сейчас, когда я отошла от ох***... изумления! Представить себе реакцию самого Андрея Битова после
К моменту, когда раскрыл «Дар», роман у меня был окончательно дописан до 337-й страницы, а остальное, до конца — в клочках и набросках.
я просто не в состоянии.
и — заткнулся, и еще прошло полгода, прежде чем я оправился, не скажу от впечатления — от удара
Ощутила удар физически. Настолько была уверена, что "Пушкинский дом" это разговор с "Даром". Ни на грош не в укор. Искренне восхищалась параллелями, находчивостью, зазеркальем всех персонажей. Этими бесконечными мёбиусными лентами - "выдумки и реальности, историчности и постмодерна". Битов казался немного проще, но тем и ближе. То, что у Набокова надо разгрызть в поисках орешка, Битов сервирует вроде как в готовом виде, но в таком густом соусе, что не каждая птица долетит. И всё вот это моё умствование коту под хвост)))
Выстраиваемый образ романа рухнул с последним авторским комментарием. Нет связей с Набоковым. Разве что на высшем уровне, но это уже не моя сфера. А с точки зрения литературы эта была не та книга, которую я прочитала. Чистый постмодернизм? Наверное)
Если изгнать из сознания факт, что я поняла не то и не там, хочется отметить превосходный язык автора, чувство юмора (иронии и сарказма, см. выше Битов - "не самый добрый человек"))), умение держать внимание читателя даже в самых непонятных эпизодах и, конечно, заметные чувства к Петербургу. Не важно, нежные или припадочные - главное, что не равнодушен к городу. Он у него "золотой", кстати. Редкое видение. Не могу сказать, что отзывается во мне, но оно интересное.
Еще, помимо ненабоковского набоковского", меня весьма привлёк в романе образ Митишатьева. Я уже ни в чём не уверена, но это же "чёрный человек", он же пудель, он же
Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь.
Это не может быть никто другой в Пушкинском доме, в доме, где снова и снова выпивают Моцарт и Сальери. Возможно, всю эту метафизику он и закрутил ;)
Кто этот черненький, как бы изящный, ядовитый человек? Автор с ним незнаком, краем уха отмечает чей-то шепот: как? вы не читали его замечательную статью «Что вычеркивал Пушкин?» Нет, автор ее не читал.
Что вычёркивал Битов мы тоже не знаем. И так же не знаем, кто написал последний комментарий автора ;)
Но роман всё равно прекрасен. С отсылками или без, там такой набатный звон по русской литературе, от Пушкина до наших дней (до наших, не ошиблась, в тексте есть чудные пассажи, говорящие о том, что "черный человек" при случае способен "прорезать время и доставать из грядущего"), что дочитамши, в голове одна мысль - перезнакомиться с Пушкиным и остальными заново и основательно.
После подвига
Не знаю, что чувствуют не-филологи, читая «Пушскинский дом», но могу сказать, что не-петербуржцам в нём в принципе уютно. Выслушивать коленопреклоненные парафразы человека, добровольно запершего себя в неделимой Культуре мрамора и фресок, набухшей пасмурной воды, нечервленого золота и проч. – это, скажем, выносимо, как сидеть с докучливым престарелым антисемитом. Ну, Петербург, да-да, абсолютные ценности, кхм-кхм, вы главное кефир пить не забывайте. Битов - человек крайне интересный, и презирать его за фанатические наклонности - это мелочность. Ему даже идёт. А вот как с ним справляются не-филологи, я не могу представить.
Вот для меня глава-статья «Три пророка» - это главное откровение книги, мне в парадигме пушкинизма с тютчеством думать о мировоззрениях и моральном императиве легче, чем через какие-нибудь иные логические проулки. Но ведь это лишь близость метафоры, соположенность в информационном пространстве, укорачивание разговора за счёт общих знакомых: «Мы расстались с ней полюбовно, как Васька с Катькой» - кто этих Василия и Екатерину знать не знает, тот может идти гулять, потому что у нас тут что? Правильно, дети, постмодернизм. Вот мы и вляпались в эту тему.
Как-то, когда в нашей бренной академической жизни пришла пора современной литературы, нам предложили удивительный разлет представлений о русском постмодернизме. Оказалось, что в широком смысле к нему относится всё, что не Донцова, а в узком – исключительно «Пушкинский дом». Мол, он весь – параллель на параллели, эзотерика профессионалов, переваривание культуры и текстоцентризм. Но вот странность: «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» в сравнении с Битовским романом, казалось бы, полное паразитство и халява, на том же пространстве теми же героями играет, а чувствуются самостоятельнее и новее, чем вся жизнь и весь текст несчастного - свежевыдуманного! - Левы Одоевцева. Почему так? Наукообразие постмодернизма оно ведь иногда очень драматичное: Стоппард монетки подкидывает, а застревает в Шекспире буквально – время останавливается, орёл неизбежен. Борхес близоруко копается в бумажках, а у него за плечами миры вырастают, настоящие, с зубами. А у Битова наукообразие, простите, не про теорию вероятности и даже не про сравнительно-исторический метод изучения языков, оно про канцелярию. Невыносимую, продажную литературоведческую канцелярию советского (и ныне живее всех живых!) образца. И если у кого-то заумь лишь маска для чего-то общечеловеческого (страх застрять в чужом, кем-то выдуманном моменте близок не шекспироведу, но любому смертному), то у Битова всё честно: да, это действительно подкос под филологическую диссертацию, и метафору жизни в ней отыщет только тот, кто хоть раз эту ерунду пробовал писать. Правда, однажды автор оговаривается, посвящает выбору профессии героя целую главу – очень остроумную! – но что-то мне подсказывает, что нефилологичной подружке, заглядывавшей мне через плечо смешно не было.
Это нарочное сужение зрительного зала, когда что-то видно только из первых рядов партера, оно оправданно, ибо остальные билеты всё равно не проданы. И раз мы тут собрались такой милой тихой компанией людей, которые должны бы писать романы, а пишут диссертации или того хуже – рецензии на лайвлиб, Андрей Георгиевич достаёт из кармана пальто маленькую и разливает. И – хорошо. Теперь мы можем всласть наговориться о давлении авторитетов, о мучительной невзаимной любви к Пушкину (подставить свой вариант), о надвигающихся катастрофах, о тяжелом бремени изгнания из себя притворства, о русских вопросах, о том, что у каждого есть друг-враг и есть любовь в трёх лицах (любимая, нелюбимая, никакая), в общем, о том, что мы живем в настоящем времени. Оно бессмысленно, бессловесно, оно – после того, как закрыта прочитанная книга, поэтому нам остается смотреть назад, из своего будущего, как из загробья. Жить после сюжета всё равно что после подвига: воротишься на родину, сколотишь домишко, застрелишься? – эта ветеранская грусть и есть русский постмодернизм. Мы все, вместе с отвратительным Левой Одоевцевым, имеем за плечами гребень волны русской литературы, который никогда не упадет к нам на эти плечи, не растопчет своей силой, а так и будет стоять и гудеть, загораживая самое солнце, пока… Пока что?
Когда меня спросили, что такое постмодернизм в литературе, ответить я не смогла. Я даже не знаю, что такое постмодернизм в искусстве, а вы говорите про литературу. Поэтому, в общем, не очень сложно объяснить, почему все странности этого романа я списывала на этот самый постмодернизм (кстати, я так и не поняла, что он означает, хотя некоторые предположения появились). Так-с. Сие творение я проглотила в практически прямом смысле слова. Сначала путалась жутко. Главный герой Лева постоянно ускользал из видения моего мозга, так как автор врезался в повествование со своими рассуждениями, не лишенными философии, поэтому терялась нить происходящего. Но потихоньку я привыкла, и стало не так тяжко. Тем более нельзя не принять во внимание то, насколько тесно был связан автор со своей книгой. Это не тот случай, когда автор является героем книги, но он как будто управляет происходящим. Ну, как игрок управляет персонажем в компьютерной игре. "А что будет, если произойдет то, а не это? Давайте сохраним и попробуем другой вариант развития событий". И мы смотрим вместе с автором, какие возможности открываются перед Левой Одоевцевым, если бы произошло так, а не иначе. Если немного углубиться в книгу и в сюжет, то ничего примечательного нет. Есть Лева. Есть его семья. Несчастный мальчик, который не совсем уверен в том, кто его отец. Есть еще дядя Митя (он же дядя Диккенс), пьянчужка тот еще. В целом, образ дяди Диккенса произвел на меня неизгладимое впечатление. Начнем с того, что
все у старого алкоголика отличалось невероятной чистотой осознанного эгоизма
[возникает вполне логичный вопрос, как это - чистота осознанного эгоизма. Но фиг с ней, с чистотой.] Так вот еще, что о нем пишет Битов:
Так что, первое, что мы видели, входя, был унитаз, впрочем, необыкновенной белизны и изящества — та же, излюбленная дядей Диккенсом, линия «либерти» наблюдалась в его томных утренних изгибах. Кто сиживал на нем? — дядя Диккенс уверял, что «особы», а теперь он сам, по собственным словам, сиживал, завесившись старой, избитой молью, барской шубой, доставшейся ему тоже по какому-то случаю — но мы никогда не заставали его за этим занятием. Казалось, он вообще не отправлял никаких нужд: не спал, не ел, не что-нибудь еще. Он доходил в этом до крайности. «Не плюйся, когда чистишь зубы!» — наставлял однажды Леву. Сам он только пил и мылся.
Ну, без комментариев, в общем. Вернемся к нашим баранам. Лева взрослеет, поступает в университет. Потом в аспирантуру. Литературовед. Пишет статьи, изучает Пушкина. Вне работы и учебы общается с очень странным Митишатьевым и с не совсем адекватными Фаиной и Альбиной. (К слову, Фаины было настолько много, что в какой-то момент в голове начала крутиться одноименная песня группы На-на. Ну, вы только представьте - видите имя Фаина в тексте, и в голове начинает крутиться "Фаина-фаина, фаина-фаина-фай-на-на"...Как тут не сойти с ума). Так вот. Сюжета как такового практически нет. Зато есть приложения к разделам. Причины такой структуры книги остались для меня загадкой, но это не меняет того факта, что приложения достаточно интересны (хотя наполнены философскими размышлениями). Одно из них - сравнение трех стихотворений Пушкина, Лермонтова и Тютчева - меня настолько захватило, что я с удовольствием прочитала несколько раз эту статью Левы-Битова. В общем и целом, я осталась на удивление довольна. Если постмодернизм - это коктейль из иронии, откровенного общения автора с читателем и небольшого количества философских размышлений, то я согласна знакомиться с этим направлением в литературе.
Не, ну книжка-то хорошая. Как-то так хочется начать. По-простому. Ну она правда хорошая. Без расчленёнки, зато вроде как с сюжетом. Но не могу сказать, что прямо очень понравилось. Просто это ну такая вот русско-интеллигентская книга, в такой запредельной концентрации, что кажется, что это чуть ли не пародия. И главный герой Лёва - филолог, и папа у него учёный, и дедушка учёный, да еще и репрессированный, и какие-то загадочные друзья, и неверные женщины, и попойки, и разговоры под водку о философии, и диссертация, которую подробно разбирает автор, и серые пейзажи Ленинграда, ну и, конечно, сам стиль, в котором написан роман - неоклассика какая-то. С одной стороны, да, это формально постмодернизм - автор всячески играет с реальностью, в которую помещает своих персонажей, раскрывает многовариантность событий, а еще, что мне понравилось, ставит гигантские и обильные примечания, где сам наравне со своими героями существует в этой реальности. Однако то, каким языком описаны действия, размышления, быт персонажей - хорошим, классическим, вдумчивым, - возвращает нас к великим русским романам. Читать с филологической точки зрения очень приятно.
Так что, первое, что мы видели, входя, был унитаз, впрочем, необыкновенной белизны и изящества — та же, излюбленная дядей Диккенсом, линия «либерти» наблюдалась в его томных утренних изгибах. Кто сиживал на нем? — дядя Диккенс уверял, что «особы», а теперь он сам, по собственным словам, сиживал, завесившись старой, избитой молью, барской шубой, доставшейся ему тоже по какому-то случаю — но мы никогда не заставали его за этим занятием. Казалось, он вообще не отправлял никаких нужд: не спал, не ел, не что-нибудь еще. Он доходил в этом до крайности. «Не плюйся, когда чистишь зубы!» — наставлял однажды Леву. Сам он только пил и мылся. «Дядя Митя — чистолюбив», — шутила мама.
Но с этической точки зрения читать прямо грустно. Не люблю героев-тряпок, подверженных чужому влиянию, как барашки, мечущихся от одной женщины к другой, не желающих приложить усилия к реализации себя как личности. Лёва - вечный заучившийся подросток - у таких мозг развит, а поведение еще застенчивое, угловатое, и они не осознают иногда, что делают, как будто их ведёт по жизни кто-то другой. Впрочем, не перебивает странная фигура героя красоты романа и интересных находок автора. Надолго запомню и дядю Диккенса, и этого ниоткуда появившегося деда в новостройке, и вид на Неву, и это описание Митишатьева
Если вспомнить, а Леве это еще легко удавалось, то и в школе Митишатьев уже выглядел старше всех, даже мог выглядеть старше учителя, словно он менял свой возраст в зависимости от собеседника так, чтобы всегда быть слегка старше его.
Я думаю, надо будет через несколько лет перечитать и ещё раз обдумать эту книгу.
Комментарии, 35 отзывов