Читать книгу: «Вне Юрисдикции»

Глава 1. Приговор в сером цвете

Дождь над Блэк-Ривер не смывал грязь — он превращал её в липкую, блестящую корку, затягивающую город в свинцовую полудрему. В десять утра в зале федерального суда №4 было темно, как в склепе: высокие стрельчатые окна пропускали лишь блеклое, размытое тучами свечение.

Джулиан Вейн сидел за массивным дубовым столом судьи, чуть подавшись вперед. Его руки с безупречно чистыми рукавами лежали на поверхности дерева, не оставляя ни единого лишнего движения. На лице застыла тщательно выверенная маска: легкая складка у бровей выражала глубокую, усталую скорбь о нарушенном законе. Окружающие видели в этом выражение подлинного сострадания к человеческой природе.

Настоящая же природа человеческой сущности вызывала у Джулиана глухую, стерильную тошноту.

Внизу, за барьером, адвокат подсудимого размахивал руками, рассыпаясь в бисерных метафорах о «трудном детстве», «ошибках молодости» и «социальной уязвимости». Джулиан смотрел на него и видел перед собой не человека. Он видел говорящий кусок некачественной биомассы, хаотичный сгусток паразитирующих рефлексов, который смел требовать снисхождения у порядка.

«Они говорят, говорят, говорят... — проносилось в холодной тишине разума Джулиана. — Бессмысленный шум гниющих организмов. Они не понимают ни смысла слов, ни ценности тишины. Если оставить их без присмотра на минуту, они снова превратят этот мир в первобытную выгребную яму».

— Суд выносит решение, — голос Джулиана звучал ровно, низко и гипнотически. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, когда он произносил стандартные формулировки, отделяющие виновных от тех, кого пока не поймали.

Внутри него работали выученные алгоритмы. Улыбнуться адвокату? Нет, слишком фальшиво. Сделать паузу на две секунды? Да, создать иллюзию тяжести принятого решения. Он идеально имитировал жизнь уже много лет — ровно с того самого дня, когда в трехлетнем возрасте сидел в луже собственной материнской крови на кухонном полу, глядя на то, как грубые, потные руки дяди и тети впервые намертво захлопнули дверь его детской.

В то же самое время, в четырех милях отсюда, в сыром подвале заброшенного кирпичного склада на окраине промзоны, пахло сыростью, машинным маслом и медью.

Связанный по рукам и ногам человек на холодном бетоне тяжело хрипел. Его тело было стянуто тугими, врезающимися в кожу петлями натуральной пеньковой веревки — сложный, безупречный геометрический узор шибари, не оставлявший ни единого шанса на движение. В углу на деревянном ящике лежал аккуратно сложенный кусок дорогой рубашки с багровым, запекшимся пятном посередине. Трофей. Еще один закрытый «судебный процесс», ожидающий своей финальной демонстрации на вершине старого вяза в городском парке.

Инквизитор, будущее прозвище полученное местными СМИ при нескольких обнаруженных трупах, сегодня он задержался в суде дольше обычного. Это была его фатальная ошибка.

Марк, пришедший в себя жертва, чей организм под воздействием адреналина и невероятной боли нашел скрытые резервы, медленно перенес вес тела на локти. Веревки резали плоть до кости, но узел, завязанный в спешке перед утренним заседанием, ослаб от влажности.

С глухим стоном Марк толкнул плечом деревянную створку подвального окна. Стекло треснуло и осыпалось вниз. Через минуту на холодной земле за зданием уже не было никого — только холодный ветер, качающий голые ветви деревьев, и пустота, которая очень скоро должна была разрушить идеальный порядок судьи Вейна.

Глава 2. Срыв ритма

I Джулиан Вейн любил порядок. Порядок был единственным качественным барьером, отделяющим разумный замысел от хаоса, в котором барахталось человечество. В его жизни все подчинялось строгому расписанию: подъём в шесть утра, чашка черного кофе без сахара, ровно тридцать минут на просмотр свежих судебных сводок, затем заседание, а после — работа по «очищению».

Когда его серебристый седан бесшумно остановился у заброшенного склада на окраине промзоны, было уже три часа дня. Небо над Блэк-Ривер окончательно налилось свинцом, выплескивая на асфальт мелкую, ледяную морось.

Джулиан вышел из машины, поправил воротник темного пальто и ровным шагом направился к неприметной железной двери подвала. В левой руке он держал сумку из плотной кожи — в ней лежали инструменты, свежие веревки из натуральной пеньки и медицинские зажимы. Всё было готово к завершению ритуала.

Он спустился по крутым бетонным ступеням. Шаги отзывались звонким эхом в тишине.

— Время вышло, — произнес Джулиан тихим, ровным голосом, переступая порог подвального помещения. — Пора отправляться на прогулку.

Ответа не последовало.

Джулиан замер. Его взгляд, привыкший моментально фиксировать любые отклонения от нормы, скользнул по помещению.

Бетонный пол в центре комнаты был пуст. В углу, вместо аккуратно связанного тела, лежала лишь куча спутавшихся, окровавленных веревок. Слуховое окно в верхней части стены было выбито — на полу темнели обломки сгнивших досок и мелкое крошево старого стекла. На сыром бетоне тянулся смазанный, алый след, уходящий прямо к пролому.

Джулиан не вскрикнул. Он даже не изменился в лице. Но внутри него будто оборвалась натянутая струна.

В ушах возник плотный, ультразвуковой гул. Сердце, всегда бившееся с ритмичной медлительностью часового механизма, сделало тяжелый, болезненный толчок. Он сделал шаг вперед, аккуратно поставил кожаную сумку на пол и подошел к выбитому окну.

На грязном, тающем снегу снаружи отчетливо виднелись следы волочения и хаотичные отпечатки человеческих ног, уходящие в сторону автострады.

«Он сбежал. Он вырвался. Паразит вылез из ловушки», — пронеслась в голове Джулиана сухая, обжигающая мысль.

Его идеальный, геометрически выверенный процесс дал сбой. Кто-то из «этих существ» смог нарушить его приговор. Впервые за долгие годы Джулиан почувствовал, как к горлу подступает липкая волна подлинной, ледяной паранойи. Если этот человек выжил, он опишет подвал. Если он опишет подвал, полиция начнет искать. А главное — он видел его. Или не видел? В подвале было темно, Джулиан всегда работал в полумраке... Но гарантировать это было нельзя.

Джулиан медленно опустился на корточки перед оставленным на ящике окровавленным лоскутом ткани. Протянув руку в кожаной перчатке, он аккуратно взял трофей и спрятал его во внутренний карман пальто. Следовало немедленно уничтожить все следы присутствия в этом подвале и возвращаться в город. Спешка была опасна, но промедление смертельно.

II

Спустя три часа центральная больница Блэк-Ривер напоминала улей, в который бросили факел.

На третьем этаже, возле палаты интенсивной терапии, дежурили двое вооруженных полицейских. Внутри палаты на койке под капельницами лежал Марк. Его руки и ноги были плотно забинтованы, лицо выглядело серым, а глаза дико вращались, реагируя на каждый шуршащий звук.

За стеклом палаты стояли двое агентов ФБР.

Старший агент Маркус Холт — высокий, сутулый мужчина лет сорока пяти с усталыми глазами и постоянным запахом крепкого табака от одежды — молча изучал отчет криминалистов. Рядом с ним стояла его молодая напарница, агент Сара Миллер.

— Что мы имеем? — спросил Холт, не поднимая глаз от бумаг.

— Водитель грузовика подобрал его на 42-й автостраде около четырёх вечера, — быстро ответила Миллер, перелистывая планшет. — Парень был в глубоком шоке, с тяжелейшим обморожением, рваными ранами на запястьях и лодыжках. Но главное не это, Маркус. Врачи подтверждают: характер повреждений на коже указывает на специфическое, профессиональное связывание. Веревки резали его в строго определенных анатомических точках.

— Шибари, — угрюмо констатировал Холт. — То же самое, что мы нашли на теле первой жертвы три недели назад в центральном парке. Убийца не просто связывает их. Он использует сложную методику.

— И у нас впервые есть выживший, — добавила Миллер. — Правда, он толком ничего не может сказать. Постоянно бредит. Твердит про «человека без лица», «кара» и то, что его хотели «повесить высоко на ветку».

Холт тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Пресса уже пронюхала?

— Газетчики Блэк-Ривер уже сходят с ума. В вечернем выпуске «Daily River» выйдет статья. Наш анонимный маньяк получил официальное имя от журналистов.

— И как они его обозвали?

— Инквизитор, — тихо произнесла Миллер. — Из-за узлов, ритуального характера и того, что он оставляет жертв висеть над землей, как на эшафоте.

Холт нахмурился.

— Инквизитор... Отлично. Теперь у нас не просто серийный психопат, а религиозный фанатик с газетным именем. Нам нужна консультация по юридическим и психологическим аспектам. Нам нужен кто-то, кто понимает логику судей, палачей и мотивы тех, кто считает себя вправе выносить приговоры.

— К кому поедем?

— К судье Вейну, — ответил Холт, застегивая куртку. — Джулиан Вейн — лучший эксперт по уголовному праву и психологии преступников в этом чертовом городе. Он ведет самые тяжелые дела. Посмотрим, что он скажет на этот счет.

III

Зал заседаний уже опустел, но в кабинете судьи Вейна горела одинокая настольная лампа.

Джулиан сидел за дубовым столом, аккуратно выравнивая стопку папок с закрытыми делами. Его пальцы слегка дрожали — едва заметный микротремор, который он жестоко подавлял, сжимая кулаки под столом. Внутри него все еще бушевал холодный шторм. Подвал уже был очищен, все улики вывезены и сожжены в инсинераторе на заднем дворе его загородного дома, но чувство нарушенного порядка не уходило.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — отчеканил Джулиан, мгновенно надевая на лицо привычную маску сдержанной, строгой вежливости.

Дверь отворилась, и в кабинет вошли Маркус Холт и Сара Миллер. Агент Холт предъявил удостоверение ФБР.

— Ваша честь. Простите за поздний визит. Агент Холт, агент Миллер. ФБР.

— Джентльмены... и леди, — Джулиан чуть наклонил голову, жестом указывая на кожаные кресла напротив стола. — Чем я могу быть полезен бюро в столь поздний час?

Холт сел в кресло и положил перед Джулианом пухлую папку с грифом «Конфиденциально».

— Мы ведем дело серийного убийцы, о котором сейчас пишет весь Блэк-Ривер. Журналисты окрестили его «Инквизитором». Сегодня около четырех часов дня одной из его жертв удалось сбежать из заточения.

Джулиан не моргнул. Сердце сделало глухой пропуск удара, но внешне его лицо осталось абсолютно непроницаемым — лишь брови чуть сдвинулись в выражении глубокой, профессиональной озабоченности.

— Сбежать? — переспросил Джулиан. Его голос звучал безупречно ровно. — Это редкий случай для преступников подобного склада. Обычно такие люди контролируют каждый шаг.

— Он допустил ошибку, Ваша честь, — вступила в разговор Миллер. — Задержался где-то на пару часов, и жертва смогла вырваться из узлов. Мы хотим просить у вас консультации. Как человек, ежедневно имеющий дело с самыми изощренными преступными умами, как вы оцениваете его портрет? Что заставляет человека создавать такие сложные ритуалы?

Джулиан медленно сложил пальцы домиком, сцепив их перед собой. Он смотрел прямо в глаза агенту Холту, чувствуя невероятную, сюрреалистичную иронию происходящего. Федеральные агенты сидели в двух метрах от человека, которого искали, и просили его составить портрет самого себя.

«Они не видят, — пронеслось в голове Джулиана. — Они смотрят на меня и видят закон. Они так слепы, так наивны в своей уверенности... »

— Если вы хотите знать мое мнение, агенты, — Джулиан чуть подался вперед, и свет лампы подчеркнул острые скулы на его бледном лице, — этот человек не считает себя преступником.

— А кем он себя считает? — спросил Холт.

— Исполнителем, — тихо ответил Джулиан. — Он видит в обществе хаос и гниль. Его узлы, его ритуалы — это не просто убийства. Это стремление ввести порядок там, где вы, полиция и суд, бессильны. Для него мир наполнен существами, теряющими человеческий облик. И когда он связывает их, он возвращает их к единственной доступной им форме дисциплины.

В кабинете повисла звенящая тишина. Агент Миллер на секунду нахмурилась, уловив в тоне судьи странную, почти поэтическую глубину, но быстро списала это на высокий интеллект и профессиональную деформацию законника.

— Вы думаете, он остановится теперь, когда одна из жертв сбежала? — спросил Холт.

Джулиан на мгновение закрыл глаза, делая вид, что размышляет. А внутри него разгоралось новое, темное пламя. Побег жертвы не оставит его в покое. Он должен найти этого человека раньше, чем это сделает ФБР. Он должен довести процесс до конца.

— Нет, агент Холт, — Джулиан открыл глаза. В их глубине блеснул сухой, ледяной огонь. — Он не остановится. Напротив. Теперь он будет действовать гораздо аккуратнее. И гораздо жестче.

Глава 3. Анатомия приговора

I Федеральные агенты ушли в 21:40.

После их ухода в здании суда установилась мертвая тишина, которую нарушал лишь размеренный гул вентиляционных шахт. Джулиан продел руки в рукава черного пальто, проверил правый карман — тяжелая металлическая флешка с архивными делами лежала на месте — и ровным шагом вышел через служебный ход.

На улице сырость сменилась резким, колючим ветром, несущим с реки Блэк-Ривер запах прелого ила и мазута. Вейн сел за руль седана, завел двигатель и выждал ровно сорок секунд, пока прогреются приборы. На приборной панели зажглись электронные цифры: 21:43.

Дорога до загородного дома в пригороде Ок-Хилл занимала двадцать две минуты. Джулиан вел машину собранно, держа обе руки на руле в позиции «десять и два». Его разум, обычно напоминающий идеальный архив, сейчас кипел.

Сбежавший.

Имя жертвы — Марк Эванс, тридцать четыре года, механик из частного автосервиса на юге города. Джулиан запомнил его анкетные данные еще во время слежки. Эванс был типичной биологической мутацией — агрессивным, шумным алкоголиком, регулярно избивавшим свою сестру и закладывавшим в ломбард чужие вещи. С точки зрения Вейна, существование Эванса создавало энтропию. Оно засоряло эфир.

Но теперь этот паразитический организм находился в палате №304 на третьем этаже городской больницы под охраной офицеров департамента полиции.

Вейн свернул на узкую грунтовую дорогу, ведущую сквозь густой хвойный массив. Фары выхватили из мрака массивные ворота его особняка. Это было изолированное двухэтажное здание из серого камня, построенное в пятидесятых годах — без близких соседей, с глухим забором и глубоким подвальным помещением, переоборудованным под мастерскую.

Загнав машину в гараж, Джулиан запер за собой тяжелую дубовую дверь, щелкнул засовами и прислонился спиной к прохладному дереву.

Вот тут удерживать маску больше не требовалось.

Осанка Джулиана едва заметно изменилась, плечи опустились, а глаза сузились. В тишине дома он слышал, как внутри его черепа нарастает знакомый, сухой треск — будто кто-то перелистывал пергаментные страницы.

— Ты опоздал, — раздался шепот из темного угла прихожей.

Джулиан не вздрогнул. Он медленно повернул голову.

В углу, возле высокого зеркала в бронзовой раме, стояла тень. Она не имела четких контуров — лишь силуэт высокого мужчины в изорванной, испачканной сажей одежде. У тени не было лица, только два блеклых, фосфорицирующих пятна там, где должны были располагаться глаза. Это был Палач — его давний, постоянный спутник, сформировавшийся в его разуме еще в подростковом возрасте, когда дядя заставлял его часами стоять на коленях на горохе в темном чулане.

— Я не опоздал, — тихо ответил Джулиан в пустую комнату. — Процесс лишь затянулся.

— Ты допустил, чтобы червь выполз на свет, — сиплый голос тени зазвенел прямо в его ушных раковинах. — Он расскажет им про веревки. Он расскажет им про запах. Они придут сюда, Джулиан. Они вскроют твои полы. Они найдут твои альбомы.

— Не найдут, — Вейн прошел мимо зеркала, даже не взглянув на свое отражение. — Я исправлю ошибку. Сегодня же.

II

(Повествование переходит от 1-го лица)

Я спустился в свой кабинет в цокольном этаже. Здесь не было окон, а стены покрывала шумоизоляция из прессованной пробковой крошки. В воздухе пахло полиролью, высушенными травами и тонким, едва уловимым ароматом воска, которым я обрабатывал канаты.

Я подошел к рабочему столу, включил низкую латунную лампу и открыл нижний ящик, запертый на ригельный замок.

Внутри лежала кожаная папка с золотым тиснением. В ней я хранил свою настоящую картотеку — не ту, что пылилась в суде под грифами штата, а истинную ведомость очищения. Я перелистал страницы. На каждой из них был аккуратно приклеен сухой лоскут ткани, срезанный с одежды тех, чьи дела я закрыл.

Первый лоскут — синий деним. Девять месяцев назад. Мост Гранд-Стрит.

Второй — серая шерсть. Шесть месяцев назад. Высотная опора ЛЭП за дамбой.

Третий — зеленый шелк. Два месяца назад. Старый вяз в парке.

А рядом лежали четыре пустых листа. И на первом из них уже просыхал свежий фрагмент рубашки Марка Эванса.

Я провел подушечкой указательного пальца по багровому пятну на хлопке. Кровь была шершавой на ощупь.

«Он живет, — прошептал я себе. — Сердце этой твари всё еще качает лимфу и кислород по жилам. Это не просто юридическая накладка. Это осквернение принципа».

Люди не понимают, как устроен этот мир. Они думают, что их эмоции, их суета, их жалость к себе имеют хоть какое-то значение. Они ползают по улицам Блэк-Ривер, жрут, испражняются, плодят себе подобных и думают, что это и есть жизнь. Но я вижу их насквозь. Когда я смотрю на них с высоты судейского кресла или через прицел своего внимания, я вижу не плоть. Я вижу темных сущностей — тварей, паразитирующих на теле порядка.

Мужчины — самые опасные из них. В них нет даже той пассивной формы эстетики, которую можно придать женщине, связав ее тело в правильный, строгий узор шибари. Мужчины агрессивны. В них сидят демоны разрушения. Они шумят. Они ломают вещи. Они несут хаос.

Эванса нужно было уничтожить сразу. Я проявил небрежность, попытавшись провести полный ритуал. Я хотел вознести его на высоту, как и остальных, чтобы показать городу его ничтожество. Это была гордыня. Моя личная ошибка.

Я встал из-за стола и подошел к сейфу в углу комнаты. Набрал комбинацию: 03-11-84. Дата, когда мать перестала дышать на моих глазах.

Дверца сейфа бесшумно открылась.

На верхней полке лежали два медицинских ампулированных шприца-тюбика с сукцинилхолином — миорелаксантом быстрого действия, вызывающим полный паралич дыхательных мышц за шестьдесят секунд. Препарат не оставляет очевидных следов при стандартном вскрытии, если патологоанатом не знает, что именно искать. Рядом лежали фальшивое удостоверение врача-невролога на имя доктора Роберта Гранта и стерильный халат в вакуумной упаковке.

Я готовился к подобному сценарию еще два года назад. Настоящий судья всегда предусматривает возможность апелляции.

«Ты не сможешь войти в больницу, — снова зашипел Палач из угла мастерской. В этот раз его тень вытянулась вдоль стены, перекрывая стеллажи с веревками. — Там ФБР. Холт не глуп. Он поставил людей на этаже».

— Холт ищет монстра с запятнанными кровью руками, — сказал я вслух, проверяя целостность упаковки шприца. — Он ищет человека, который прячется в подворотнях. Он никогда не посмотрит на человека, который носит идеальный костюм и знает расписание смены дежурных врачей клиники с точностью до минуты.

Я заново уложил предметы в глубокий внутренний карман своего длинного осеннего пальто.

Мои часы показывали 22:50. Смена медицинского персонала в центральной больнице Блэк-Ривер происходит в 23:30. В этот тридцатиминутный интервал дежурные врачи сдают смену в ординаторской на втором этаже, а полицейские из охраны у палаты Эванса уходят на десятиминутный перерыв за кофе в автомат на первом этаже — я изучил их привычки еще три месяца назад, когда выслеживал прошлую цель.

Я выключил лампу. Мастерская погрузилась в абсолютную, благословенную тьму.

В этой тьме я не чувствовал ни страха, ни сомнений. Во мне остался только чистый, выкристаллизованный холод. Я — не убийца. Я — инструмент, с помощью которого этот грязный город еще удерживается от окончательного падения в бездну.

И если для восстановления равновесия мне придется перерезать горло сбежавшему червю прямо на больничной койке — я сделаю это без единой лишней эмоции.

Я выехал обратно в сторону города. Дождь за окном машины наконец прекратился, оставив после себя лишь голый, чернеющий асфальт и туман, ползущий с реки Блэк-Ривер прямо на спальные районы.

Приговор должен быть исполнен до рассвета.

Глава 4. Протокол ликвидации

I

Фары моего седана разрезали густой, влажный туман, сползавший с реки Блэк-Ривер на восточный район города. На приборной панели электронные часы показывали 23:12.

Я припарковал машину на третьем уровне многоярусной автостоянки, расположенной через дорогу от терапевтического корпуса Центральной больницы. Место было идеальным: вне зоны прямого обзора камер наблюдения, укрытое бетонной опорой и тенью от соседнего грузовика.

Я не торопился. В моем деле торопливость — это признак эмоциональной нестабильности, свойственной тем существам, которых я отправляю на эшафот.

Достав из внутреннего кармана пальто вакуумную упаковку, я извлек стерильный медицинский халат. Ткань чуть зашуршала в тишине салона. Затем легло на место бейджик-удостоверение с фотографией: «Доктор Роберт Грант, отделение неврологии». Фотография была сделана три года назад — короткая стрижка, очки в тонкой металлической оправе без диоптрий, которые я нацепил на переносицу, и абсолютно размытый, типовой образ человека, которого никто не запомнит.

— Ты идешь в логово, — зашептал Палач с заднего сиденья. Его голос отзывался в моих висках сухим, вибрирующим гулом. — Они смотрят. Офицеры ФБР стоят за стеклом. Их пули застрянут в твоих ребрах, Джулиан.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. На заднем сиденье никого не было — лишь темная обивка и отражение фонарей парковки.

— Холт сидит в штабе, — тихо произнес я, проверяя пальцами в тонкой кожаной перчатке целостность шприц-тюбика с сукцинилхолином в кармане халата. — А рядовые полицейские хотят спать и пить дешевый кофе. Они не смотрят. Они просто отбывают часы.

Я вышел из машины. Холодный воздух, пропитанный запахом сырой гари и антисептика, обжег гортань. Накинув сверху халата длинное шерстяное пальто, я направился к подземному переходу, соединяющему парковку с больничным комплексом.

II

Больница Блэк-Ривер ночью жила своей собственной, болезненной жизнью. В коридорах цокольного этажа гудели флуоресцентные лампы, выдавая неприятный мерцающий свет с частотой, от которой у обычных людей начинает болеть голова. На стенах облупилась зеленая краска, а в воздухе стоял стойкий, тяжелый запах хлорамина, мочи и вареных овощей из пищеблока.

Я поднялся по служебной лестнице на третий этаж. Время: 23:28.

Пересменка дежурных бригад уже началась. В ординаторской в конце коридора слышался бубнеж телевизора и звяканье ложек о керамические кружки. Врачи и медсестры, отработавшие двенадцатичасовую смену, спешили передать дежурство и уехать домой. Для них любой человек в белом халате и с планшетом в руках был частью привычного интерьера.

Я прошел по коридору, не ускоряя и не замедляя шага. Моя осанка была слегка расслаблена — так ходит врач, утомленный рутинным осмотром.

Возле палаты №304 на пластиковых стульях сидели двое полицейских из городского департамента. Одному было на вид около тридцати, второй — покровителен и упитан, с залысинами. Как я и рассчитывал, упитанный офицер дергал ногой и с вожделением смотрел в сторону автомата с кофе в конце пролета.

— Доброй ночи, офицеры, — я остановился в двух шагах, чуть сдвинув очки на переносице и посмотрев на них сверху вниз через линзы. Голос звучал утомленно, с едва уловимой ноткой врачебного превосходства. — Доктор Грант, дежурный невролог. Мне нужно сделать контрольный замер рефлексов и ввести седативное пациенту Эвансу перед ночным блоком.

Молодой полицейский выпрямился и оглянулся на дверь палаты.

— Агент ФБР сказал никого не впускать без его личного ведома, доктор.

— Агент ФБР будет спать через час, а если у вашего пациента из-за отека мозга случится эпилептический приступ и он захлебнется собственной рвотой, рапорты о смерти будете писать лично вы, — я отчеканил слова ровным, ледяным тоном, не выражающим ни единой эмоции. — У меня ровно три минуты. Можете стоять у двери и смотреть через стекло.

Упитанный коп вздохнул, махнул рукой напарнику и поднялся:

— Да ладно тебе, Дэн. Это же врач. Пошли быстрее за кофе, пока автомат опять не заклинило. Мы на три минуты.

Молодой заколебался, но жажда и усталость победили. Они повернулись и пошли по коридору к лестничной клетке.

Я остался один перед тяжелой пластиковой дверью палаты №304. На электронных часах над входом зажглись цифры: 23:32.