Читать книгу: «Инцесты»

© Presses Universitaires de France, 2001

© Когито-Центр, 2017

* * *

От редактора

В книгу включены доклады, которые были сделаны в рамках моего семинара (Сент-Анн, 1998–1999).

В соответствии с предложениями участников тексты докладов были отредактированы и в какой-то степени переработаны.

Жак Андре

Введение
Ложе Иокасты
Жак Андре

Иокаста говорит Эдипу: «Не опасайся гимена матери: многие смертные в своих снах уже не раз делили постель со своей матерью. Кто придает меньше значения таким вещам, тот легче проживает свою жизнь».

Dhe кrwa dhe raiba Zi mao hin… Об этом говорят на всех языках и на все лады, включая и китайскую народность На, живущую на границе с Гималаями: «Не совокупляются с теми, с которыми едят из одной чаши и из одной тарелки», – нередко правила приема пищи являются одновременно и правилами поведения в постели, и наоборот. Почему нам следует знать традиции народности На? Потому что те, кто следуют их правилам, считаются с ограничениями, связанными с браком, не позволяют ни женщинам, ни мужчинам беспорядочно наносить ночные и тайные визиты, демонстрируют такую же непримиримость к инцесту, как и самые цивилизованные общества¹.

Универсальный, как и все явления природы, человеческий запрет на инцест является «основополагающим, означающим завершение перехода от Природы к Культуре». Эти известные слова Леви-Стросса, высказанные им в труде «Элементарные структуры родства» (1949), оставили глубокий след, хотя их торжественность со временем немного поубавилась, прежде всего, потому, что противопоставление Природа/Культура частично утратило свою важность. Природа не является той первичной средой, откуда будто бы появились люди; вероятно, понятие «природа» в неолите² само по себе уже было понятием культурным. И даже в тех случаях, когда это понятие претендует на постижение другой реальности, кроме человеческой, репрезентациям, из которых оно состоит, никогда не удается отделиться от порождающего их восприятия. Когда речь идет об инцесте, картина животного («естественного, натурального») беспорядочного совокупления, которую Леви-Стросс противопоставляет человеческому устройству, сегодня не кажется нам сильно отличной от того, что изображают ранние мифы былых обществ, хорошо исследованных антропологией, в которых кровосмешение является правилом.

Сообщества обезьян, писал он, не придерживаются никакой «нормы», а их сексуальность сводится лишь к «связям, оставленным на произвол случайности».

После полувека этологических исследований животные уже не воспринимаются нами такими, как когда-то: не только обезьяны, но и остальные млекопитающие, даже гуси, во всяком случае гуси Лоренца. Рай животной любви, свободной от любого принуждения, был заменен на почти противоположную репрезентацию: систематически отвергаемый «инцест», его запрограммированное избегание, где трудно отличить генетическое от импринтинга. Любопытно, что разрыв между людьми и животными сохраняется, но тем не менее смещается. Картина беспорядочного спаривания животных изменилась от «везде и всегда» к «никогда и нигде»; иногда все же встречается животное, которое отходит от видоспецифического поведения, но в мире животных это не является преступлением. И, наоборот, в человеческих обществах инцест везде запрещен и в то же время постоянно и везде совершается в том или ином виде. Пропасть между человеком и животным сохранилась, изменился лишь ее вид.

То, что Леви-Стросс сформулировал в области антропологии, Лакан внес в область психоанализа: «Наиважнейшим является закон, регулирующий связи, накладывающий правила культуры на законы натуры/ природы и распространяющийся, в частности, и на правила совокупления»³. Можно с уверенностью сказать, что изучение воздействия этого закона на теорию и практику психоанализа еще не закончилось⁴, потому что оно вопреки фрейдовской идее указывает на несоответствие бессознательного, которым оперирует антрополог, с тем бессознательным, с которым сталкивается психоанализ: «Не странно ли, – пишет Лакан, – что некий Леви-Стросс полностью захватывает территорию, на которой, согласно Фрейду, царствует бессознательное, настаивая, что структура языка и часть социальных законов регулируют связи и филлиацию?»⁵. Не возвращаясь к недавним дискуссиям⁶, в контексте проблематики инцеста достаточно лишь указать на продолжающиеся попытки подчинить аналитическую точку зрения взглядам социальной антропологии.

Либо мы трактуем инцест в терминах закона, следуя его определению в словаре Литтре: «Незаконное соединение родственных или породненных лиц в выходящей за рамки закона степени», либо, согласно Роберу, в терминах телесного контакта: «Сексуальные отношения между мужчиной и женщиной, являющихся родственниками или породненных в степени, запрещающей брак».

В каждой из этих двух ситуаций речь идет о взрослых, для которых «сексуальный» означает «генитальный» и которых объединяет нарушение запрета.

Для антропологической точки зрения центрация на взрослых не является недостатком, скорее, это необходимость, продиктованная самой природой предмета исследования: связей и отношений. Сложность возникает лишь когда психоаналитик думает, что он без всякого вреда может ввести символический план, регулирующий обмен (слов, женщин, благ), в лоно своих компетенций, где «сексуальное» диссоциируется от «взрослого» и «генитального» и даже от запрета. Нет никакого сомнения, что препятствия и всякого рода цензура, способствующие процессу вытеснения, принимают участие в формировании бессознательного. Является ли это его основным источником? Или же следует признать, что бессознательное формируется безграничной инфантильной сексуальностью, усилиями, которые прилагаются для ее психической проработки, экономической необходимостью психического аппарата расщеплять и благодаря этому как бы удерживать в стороне эксцесс ярости и насильственности фантазмов, а также признать, что бессознательное формируется также и под угрозой распада, исходящей от воображаемого? Психозы редко возникают из-за запрета (или из-за его нарушения), чаще, наоборот, из-за его отсутствия, достаточно вспомнить психиатрические случаи, упомянутые Андре Грином.

При рассуждениях об инцесте одна из основных трудностей для теории психоанализа состоит, безусловно, в навязанной антропологией ассоциации инцеста с запретом на него: будто бы связь является инцестуозной только из-за запрета, с которым она сталкивается.

Пока мы рассуждаем, отталкиваясь от эдиповых желаний и преград, с которыми они сталкиваются, все, казалось бы, просто, но это, скорее, иллюзия. Но как только мы выходим за эти рамки, следует ли говорить, как Лакан, что мы направляемся к «немыслимому»? Если же мы захотим исследовать, услышать и увидеть это «немыслимое», тогда мы сможем понять его как что-то составляющее суть психоанализа, его теории и практики, а не его отвергнутую часть.

«Психический инцест игнорирует запрет», – пишет Ж.-Б. Понталис⁷. Эта формулировка, которая, в частности, касается семантического смещения понятия инцеста, указывает на невозможность смягчения, камуфляжа сложности. Имеет ли в психоанализе понятие «инцест» только лишь метафорическое значение? Прежде чем процитировать отрывок из «Федры» Расина, полезно обратиться к словарю Робера, в котором автор, дав определение инцеста, позже добавил: «преувеличенная, инцестуозная любовь». Мы можем согласиться, что это «преувеличение» обозначает вход в психоаналитическую область. Человек, или, точнее, инфантильная сексуальность, преувеличивает сексуальность!

Сотрудничество, даже, можно сказать, соучастие Лакана и Леви-Стросса в становлении структурализма привело к тому, что, по крайней мере, во Франции в психоанализе стали делать упор на взаимосвязи между инцестом, запретом на него и символическим планом. Но для Фрейда и для нас, его последователей, такой подход связывается не столько с самим комплексом Эдипа, сколько с его «катастрофой» в том смысле, о котором пишет Расин во введении к пьесе «Феваида», где он трактует разрешение основного конфликта трагедии. Установление символического регистра и его правил, даже если он в прямом и переносном смысле подчиняется развитию ребенка в период перехода из дошкольного возраста в школьный, закрывает главу инфантильной сексуальности. А точнее, инфантильная сексуальность модифицируется, что приводит к ее различным искаженным проявлениям – от отдельных симптомов к творческой продукции, проходя при этом через полную дестабилизацию сексуальности, а именно ее конечных инстинктивных целей. Другими словами, психоаналитический подход к проблематике инцеста, опирающийся на примат символического плана, в конечном итоге отсылает к зоне второстепенного, к тому, что является сутью инфантильной сексуальности, а именно к силе воображаемого (его психической насильственности), к созданию фантазма (который становится «инцестуозным» из-за запрета, пытающегося его ограничить), а также к тревоге и удовольствию, которыми он питается.

Подход к вопросу об инцесте через воображаемое открывает широкий диалог между психоанализом и антропологией, особенно когда антропология пытается вновь внести ясность там, где доминировал лишь формализм структуры. Изменение этой точки зрения, предложенное Франсуазой Эритье, наполнено страстью, потому что она вновь помещает в центр проблематики инцеста фантазматику тела и его субстанций, а также потому, что она находит вновь тревожащую странность, предлагая неожиданную пару «мать – дочь», чисто женскую и гомосексуальную пару, которую она назвала «инцестом второго типа», обозначив новую парадигму инцеста.

Так же как перенос является повторением чего-то никогда не существовавшего, так и миф рассказывает о том, что никогда не происходило. В царствах, о которых говорит Монтень, «где прекрасно можно зачать детей с матерью, а отцам совокупляться с дочерями и сыновьями», жители вели такой же образ жизни, как и обезьяны Леви-Стросса: фантазматический. Запрет на инцест мешает реализации генерализованного промискуитета, его «реальность» остается лишь его психической реальностью. Никоим образом не приуменьшая проблематику инцеста, свобода воображаемого лишь означает отсутствие его меры. Степени преступления, а также меры наказания. Не только для «Федры» «inceste» (кровосмешение) рифмуется с «funestе» (роковой). Во все времена происшествия в Космосе, катастрофы (особенно они) в первую очередь находили объяснение в in cestus. Засуха, наводнения, голод, смерть домашних животных, болезни, рождение чудовищных или дегенеративных детей (монстры, уроды)… – таковы лишь некоторые из возможных тяжелых последствий инцеста, отмеченные или предсказанные мифом или фантазмом. По крайней мере, пока не начнет расти щетина на лице, стирая расстояние между человеком и животным. Так народность На сформулировала свои верования.

* * *

Сцена из психоаналитической жизни… Я одолжил этот случай у одной из своих коллег. Однажды ее пациент с непривычной для него самого нетерпеливостью ждал начала своего сеанса. Он готов был решиться на следующий шаг: подать заявление о принятии его в психоаналитическое общество. Находясь еще дома, он ждал момента выхода из своей квартиры без каких-либо видимых намеков на нетерпение, спокойно читая газету. В какой-то момент, посмотрев на часы, он понимает, что может опоздать. Ах, только бы не сегодня!.. На бешеной скорости он спускается по лестнице, влетает в метро, садится в вагон и пытается опять читать газету. Перед закрытием дверей поезда, когда состав готов был уже тронуться, перед его глазами промелькнуло название станции, где ему нужно было выйти. Что делать? Перед ним встал выбор. Проехать назад одну станцию или добраться до дома психоаналитика бегом? Он выбирает второе. Еле дыша, набирает код входной двери, входит в приемную, садится, как всегда, и ждет. Проходит минута, очень долгая… Может, он забыл нажать на кнопку, извещающую о приходе нового посетителя? Он открывает дверь, проверяет. Все в порядке. Проходят еще минуты, ему казалось – целая вечность. Но что она делает? Нетерпение, еле сдерживаемая нервозность и возбуждение – все смешалось. Он опять открывает дверь и с грохотом ее закрывает. Кто-то пришел! Встревоженная всем этим шумом, который развеял свободно плавающее внимание аналитика и свободную ассоциацию лежащего на кушетке пациента, психоаналитик решает посмотреть, что там происходит. Она открывает дверь приемной и обнаруживает сидящего в кресле с оторопевшим видом пациента, который должен был явиться к 18 часам; она говорит ему: «Но вы пришли на полчаса раньше…»

Инфантильная сексуальность всегда проявляется неуместно, заявляя о себе очень рано. Нетерпение, доходящее до срыва, бессилие, переходящее в отчаяние… Даже если эта маленькая сценка не является первосценой, то очень ее напоминает. У инцестуозного желания тысяча и одна участь; одну из них демонстрирует анализант, который в своем стремлении стать психоаналитиком превращает кушетку в ложе Иокасты. Инфантилизм этого момента, свидетелями которого мы являемся, когда герой дня готов на все, чтобы завоевать свое место, ничем не отличается от торжествующей гордости Арпада, маленького человека-петуха Ференци. С уверенностью ни в чем не сомневающегося человека он заявляет своей соседке: «Я женюсь на тебе, на тебе и на твоей сестре, на трех двоюродных сестрах и на кухарке… Нет, не на кухарке, скорее всего, на матери». Этим все сказано: печатью первичного объекта любви, обязательно инцестуозного и недосягаемого для обладания, отмечено множество замещающих этот первичный объект фигур.

Психоанализ трактует универсальность запрета на инцест по-своему: зачем запрещать нежелаемое? Запрет применяется только к желаемому. Фрэзер, автор книг «Золотая ветвь» и «Тотемизм и экзогамия», отмечал: универсальный запрет ведет к такому же универсальному обобщению инцестуозной потребности. Если «выбор» любого сексуального объекта является наследником инфантильной сексуальности, если каждый объект взрослой сексуальности несет на себе отпечаток первых объектов детства, тогда инцестуозное измерение является имманентным сексуальной жизни вообще. Инцестуозное измерение подпитывает (или нарушает) желание либо вынуждает применить запрет. Таким образом, первые объекты любви становятся объектами вины. «Запрещено любить именно тех, кого природа побуждает любить больше всего», и это вызывает отчаяние у многих людей, в частности, у маркиза де Сада.

Любовь к объекту – это потерянная любовь, целой жизни не хватит, чтобы попытаться вновь обрести ее. Одно из первых и основополагающих открытий психоанализа состоит в обнаружении в образе актуального объекта любви общих черт с первой любовью, какими бы отдаленными они ни казались. Так говорил Фрейд. Вспомним два примера, воспроизведенных/сконструированных в один и тот же период, в начале 1910 года.

Первый касается одного из представителей мужской гомосексуальности в целом, но одной из тех фигур, которые делают выбор эфеба и о которых пишет Фрейд в «Воспоминании детства Леонардо да Винчи». Между точкой отправления и конечной точкой любовного пути появляется сложный механизм зеркал, допускающий игру отражений и инверсию роли вплоть до тотального смешения. Полюбить молодого человека, который отражает влюбленного таким, каким он помнит себя в детстве, любимым своей матерью. Непрерывная любовь между матерью и сыном путем инверсии позиций, инверсии, разрешенной бессознательной идентификацией и нарциссической зеркальностью, пишет «Портрет Дориана Грея». Здесь мы видим, как из-за феномена сгущения идентификация может конденсировать идентичное и противоположное. С одной стороны, она обеспечивает постоянство первой формы любви, а с другой, участвует в вытеснении, отодвигая слишком инцестуозный объект. Женщины уходят из этой любовной жизни, только лишь когда одна из них навсегда завоевала свое место.

Бесспорно, сегодня мы подвержены искушению усложнять фрейдовский анализ. Речь не идет уже только лишь о фигуре нежной, чувственной матери. Она дублируется примитивной, бесцеремонной, даже преследующей тенью, чья гомосексуальная «чувственность», так легко задеваемая/ранимая словами другого, является лишь самым явным ее проявлением. Homos-сексуальность не рассматривается как недооценка инаковости, а скорее, наоборот, как ее чрезмерное признание.

Второй пример находится на другом полюсе широкого спектра мужской сексуальности: мужчина, обладающий женщинами, несколькими женщинами. По крайней мере, двумя – женой и дамой сердца, как было принято говорить в начале ХХ века, во времена Фрейда. Речь идет не столько о количестве женщин, о которых говорится в этом примере, сколько об упоминании своеобразной ситуации, в которой происходит то, что мы называем «самым распространенным унижением». Несомненно, частная жизнь и общепринятое поведение не имеют жестких границ, и Фрейд полагает, что это является определяющей чертой мужской сексуальности.

Проститутка, кокотка, «артистка любви»… После романа Золя таких «униженных» женщин стали назвать Нана. Это та женщина, с которой позволено давать волю нерафинированным вариантам сексуальной жизни. В недавнем фильме герой-гангстер отвечает своему «пси», который спрашивает его, почему он не позволяет себе такого же подготовительного акта со своей женой: «Вы что, этим ртом она целует каждое утро моих детей» – данный пример обогащает перечень того, что Франсуаза Эритье назвала «инцестом второго типа». Одну («актрису») мужчина наделяет чувственностью, другую (жену) – нежностью. У бедных мужчин это разделено надвое: «там, где любят, не могут желать, там, где желают, не могут любить». Вывод, к которому приходит Фрейд, одновременно неприятный и парадоксальный: чтобы по-настоящему быть свободным и счастливым в любовной жизни, надо перебороть уважение к женщине и «ознакомить» ее с репрезентациями инцеста. Как понимать это «ознакомление», позволяющее переживать психически фантазм первосцены, со всем ее насилием и всеми преувеличениями? Унижение (Erniedrigung) имеет одновременно и метафорический смысл (низкого качества), и прямой – снизу (nieder), а мужчина сзади (a tergo), – та к выходит из-под пера Фрейда, на «респектабельном» языке, на котором он мог сказать то, о чем не принято было говорить. Инцестуозное бессознательное не делает различий, оно разделяет и сохраняет первый объект в двух противоположных аспектах: с одной стороны – Мадонна, с другой – блудница.

Два примера, две судьбы непрерывной любви сына к матери, начиная с раннего периода. Именно так трактует Фрейд инцестуозное желание, с точки зрения ребенка, верного своей первой любви. При этом в обоих случаях позиция взрослого и его сексуальность, скажем, точка зрения Федры, не игнорируется полностью, она, по крайней мере, подразумевается. «Блудница» – это та которая вступает – пусть даже и один раз! – в сексуальную связь с другим – такого ни одной матери не прощается. Каждый ребенок рождается из предательства материнской любви! Что касается Катерины, матери Леонардо, женщины, «не получающей сексуального удовлетворения, ставящей сына на место мужа», то почувствовав себя матерью, она превратилась в воплощение самого сладострастия.

Беглое припоминание фрейдовских клинических образов, начиная с матери «маленького Ганса», которая никуда не ходит без своего сына, беря его в свою кровать и даже в туалет, и заканчивая отцом, который «делает все», чтобы завоевать любовь своей маленькой дочери, которой снится, что «ребенка бьют», – такое прочтение демонстрирует, что всегда присутствует образ страстно желающего взрослого, даже если он и остается на втором плане. Случается, что Фрейд в некоторых случаях переворачивает инцестуозную проблематику и открывает такие перспективы, на которые обратили внимание лишь впоследствии⁸.

Самым радикальным текстом является именно «Воспоминание детства Леонардо да Винчи» Оставляя в стороне своеобразную мать-соблазнительницу Катерину, Фрейд размышляет обо всех матерях, которые из-за невежества по своей прихоти путают любовь и заботу. Далее он пишет: «Любовь матери к своему младенцу, которого она кормит грудью и о котором заботится, есть что-то более глубокое, чем последующая привязанность к выросшему ребенку, подростку. Эта любовь по своей природе похожа на совершенную любовную связь, удовлетворяющую не только все психические, но и телесные потребности, и пока она позволяет переживать одну из высших форм счастья, доступного человеческому существу, мать чувствует себя вправе удовлетворять, без угрызений совести, давно вытесненные желания, которые мы обычно называем перверсными»⁹. Итак, это позиция взрослого, но, следует отметить, не взрослой сексуальности. И в случае ребенка, и в случае взрослого к инцестуозности стремится ребенок, а, точнее, присутствует инфантильная сексуальность. «Полиморфная» мать, которая ласкает, обнимает, убаюкивает, кормит грудью, согревая своим телом, воспринимает ребенка как полноценный заместитель сексуального объекта, а сама является ребенком собственной сексуальности.

* * *

Если мы переходим от инцестуозного желания ребенка к (педофильному) желанию взрослого, мы приближаемся, собственно, к инцесту, то есть к преступлению, к акту, нарушающему универсальный запрет. При этом весьма непросто понять переход из инцестуозной атмосферы инфантильной сексуальности к реальному совершению преступления. Согласно фантазму, инсценированному бессознательным желанием, преступление уже совершено, ибо желать – значит совершать, даже если каждый только мечтает об этом, хотя и по-своему. Мифы говорят о том же, идет ли речь об «Эдипе-царе» Софокла или о древних сказаниях индейцев: меры предосторожности, принятые для того, чтобы избежать инцеста, делают его неотвратимым¹⁰. Отказ от желания соития «всегда и везде» исключает переход к действию, хотя известно, как показывает статистика, что «исключение» встречается достаточно часто. Подобный разрыв непрерывности между желанием и актом его исполнения показывает, что акт не является естественным осуществлением желания. Можно ли тогда говорить о простом «переходе» от одного к другому?

Для продвижения вперед нам, бесспорно, придется оставить в стороне индивидуальные особенности редко встречающейся психопатологии и перейти к часто встречающимся видам. Существует большая разница между более сильным, чем дозволено, волнением, которое испытывает отчим к началу пубертата своей падчерицы, и отцом, который злоупотребляет, вплоть до насилия, над своим 4–5 летним ребенком, мальчиком или девочкой, а может, и над обоими. Материнский же инцест заканчивается скорее в отделении психиатрии, чем в суде.

Какие желания исполняются путем совершения этих актов, если предположить, что такая «готовая» формула не является сама по себе препятствием для понимания совершенных актов? Каждый криминальный случай явно подтверждает, что такого рода преступления не вписываются в ряд преступлений, связанных с реализацией эдипова желания. Для того чтобы эдипова трагедия была сыграна, предполагается такое развитие психического аппарата, при котором достигается хотя бы одно психическое различие, а именно между Я и объектом, констатация потери объекта и появление «объектализации» как его прямого результата. Потеря одновременно предупреждает о присутствии другого, который станет третьим, но это позже, после катастрофы, после «окончательного» установления различия между полами и между поколениями.

Существуют инцестуозные акты, «соблюдающие» дифференциацию между полами и поколениями – и даже автономию объекта, – которые чаще всего избегают судебной участи: акты между братом и сестрой. Обратимся, например, к средиземноморской культуре, где отношения «брат – сестра» глубоко пропитаны традицией и где долг брата состоит в том, чтобы быть хранителем целомудрия сестры и чести семьи.

Однако от хранителя до обладателя всего лишь один шаг.

Такое правонарушение, несомненно, оставляет свои следы, не сравнимые все же с губительными психическими последствиями, вызванными инцестом взрослого по отношению к ребенку, особенно когда дело касается однополых отношений. Датский фильм «Торжество» Т. Винтерберга предлагает, используя для этого метафору семейного праздника саморазрушающейся семьи, тонкую репрезентацию возможного диапазона несчастий, спровоцированных инцестуозным поведением отца со своими детьми независимо от пола, на глазах у не столь потакающей, сколь шизоидной матери.

Эдиповы фантазмы нарушают уже установленные или только создаваемые границы. Они возводят барьеры и в то же время расшатывают их. Инцестуозный акт, во всяком случае акт взрослого, воспринимающего ребенка как «объект», свидетельствует о намного более примитивных формах психической жизни, в которой один плюс один не равняется двум.

Инцестуозность матери чаще всего удается реконструировать во время терапии ее сына-шизофреника. Фантазматическое измерение и здесь присутствует – а как может быть иначе? – даже если игра фантазма сводится лишь к простой фантазматической активности или принимает форму бреда. О каких фантазмах идет речь? Клод Балье подчеркивает частоту фантазмов матереубийства у инцестуозных отцов¹¹. Вероятно, в этом случае фантазм об убийстве одного является всего лишь обратной стороной фантазма об убийстве другого. Один или смерть… Отсепарироваться или умереть. Мы склонны здесь ссылаться на фантазм возврата к материнской груди, но такое представление о возвращении предполагает, что ему предшествовал уход, сепарация, каким бы примитивным ни казался этот фантазм, он допускает все же наличие определенной дифференциации. Расплывчатость таких бессознательных фантазий об Абсолюте или месте, где, как говорят, ночью все кошки черные, побуждает нас обратить внимание на размышления Наталии Зальцман относительно того, что в этих пограничных зонах психики сексуальное не единственное, в чем принцип удовольствия нашел свою «по-ту-сторонность» – смертоносную и разрушительную.

* * *

Итак, мы видим мало удовлетворяющее нас противопоставление, с одной стороны, фантазмов, столь же эдиповых, сколь и инцестуозных, со своими любовными и сублиматорными судьбами, а с другой стороны – жуткого акта, разрушающего как тело, так и психику. У первых есть преимущество ложа Иокасты, поскольку они поддаются аналитическому лечению, остальным достается лишь страдание и тишина одиночной камеры или приюта.

Возможно ли, пребывая как в тумане внутри опыта аналитического лечения или психотерапии, выйти из этого противопоставления? Понятие «психического инцеста» или «инцеста между психическими аппаратами», безусловно, не является простым мостом, соединяющим эти крайности, поскольку это понятие позволяет периодически смещать границу между ними.

Основное правило психоанализа формулируется следующим образом: «Говорите все, что приходит вам в голову, даже если это неприятно, даже если оно вам кажется незначительным, не касающимся темы или абсурдным…» Когда «Человек с крысами» услышал основное правило, он прекрасно услышал все. На соблазнительное предложение («говорите все…»), он тут же отвечает нарушением, не озвучивая, а удерживая только для себя на протяжении нескольких месяцев в согревающих объятиях виновности мысль, пришедшую ему внезапно в голову, когда Фрейд назвал ему гонорар: «Столько-то флоринов, столько-то крыс…» На сексуализацию ситуации правилом (говорить все, что приходит в голову) уже существующая у невротика сексуализация мышления тут же отвечает тем, что утаивает секрет, придерживая его в глубине для себя. Основное правило создано для него и для его собратьев по неврозу переноса не только потому, что оно является, собственно говоря, неприменимым (анализ можно закончить, когда пациенту удается следовать основному правилу и действительно озвучивать все, что ему приходит в голову), настоящей находкой для обсессивного пациента, но еще и парадоксальным: парадокс связан с правилом, призывающим к нарушению (говорить о том, о чем умалчивают), к эдиповой комбинации, в которой прекрасно сочетаются желание и запрет.

Аналитику сразу известно, что он направляется к другим местам назначения, к психической встрече другого рода, когда изложение правила предстает в такой несообразности, что он воздерживается от его формулировки. Психический инцест отвергает запрет, у излагаемого правила нет никакого шанса это изменить. Тем, кому слово не оставляет другой возможности, кроме выражения чистой правды, тем, кто погружен в молчание, которое, однако, ничего не скрывает, призыв «говорить все» указывает в лучшем случае на отсутствие тактичности – слово, которое Ференци использовал в определении «искусства» психоаналитика, а в худшем – на отсутствие способности слушать.

Именно в статье о негативной терапевтической реакции Ж.-Б. Понталис выдвигает идею «психического инцеста»¹². Наряду с ним и многие другие задумались над этой проблемой. «Инцестуозное», упомянутое Ракамье, или «материнское безумие», о котором говорит Андре Грин, находятся в близких друг к другу регистрах. Нужно отметить, что «накопление идентичного», являющееся для Франсуазы Эритье центральным пунктом того, что называют «инцестом второго типа», может служить самым удачным выражением и для исследования психического инцеста, о котором идет речь. Для него час дифференциации между полами и поколениями еще не пробил. Единственная заслуживающая внимания дифференциация, скорее, оспоренная/аннулированная, чем нарушенная, является как раз тем, что приводит в отчаяние «безумную мать», ибо при таких обстоятельствах почти всегда она, ее тень, проявляет свою силу за кулисами: отказ, немыслимость того, что один перестает существовать, делится пополам таким образом, чтобы появились двое. Это отказ от своей собственной сепарации, посредством которой должен создасться объект. Парадигматическая для инцеста второго типа пара «мать – дочь» могла бы прекрасно проиллюстрировать этот психический инцест. Одна иллюстрация может дать больше целого доклада. Такая, например, как одно детское воспоминание пациентки, всплывшее после упоминания об удовольствии ощущать прикосновение кожи к коже в женской гомосексуальности. Она вновь видит себя в кровати своей матери: два тела, прижатых друг к другу, свернутых калачиком, ее спина прижата к животу матери, и ритм ее дыхания полностью совпадает с ритмом спящей.

В какой же степени это господство над психикой чего-то Одного может трактоваться как сущностная непрерывность, некая примитивная неделимость, следствие смешения первоначального недифференцированного состояния, «океанического», или, еще проще, «амниотического»? Если должным образом обобщить инцестные желания, исходя из эдиповой проблематики, не можем ли мы рассматривать «психический инцест» как продолжение связи с первичной матерью? Именно эти идеи получают развитие и обретают свои первые очертания у Фрейда, когда он пишет, что мать после того, как «удовлетворила все нужды плода, приспособив для этого свой живот, продолжает исполнять ту же роль и после родов, но уже другими средствами. Материнский психический объект заменяет ребенку зародышевое биологическое положение»¹³. Что это – простой биологический факт, как утверждает Фрейд, или конструкция, пропитанная фантазмом, возвращения к Mutterleib, в материнский живот? Не исключено, что райское наслаждение внутриутробной жизни является в значительной мере ретроспективой; что же касается гомеостатического равновесия между матерью и грудным ребенком, то оно может быть достигнуто, но оно точно не является данностью. Эта «симбиотическая связь», о которой пишет З. Фрейд в одном из писем, получит дальнейшие развитие в психоаналитической теории, в том числе благодаря работе Маргарет Малер.

Понятие симбиоза не выдержало испытания временем отчасти из-за того, что в результате психологических и этологических открытий основательно изменилось представление о маленьком ребенке. Произошел переход от нарциссического, безобъектного, аутистичного, как яйцо (или как беременный живот), младенца к сообразительному с самого начала грудному ребенку, способному менее чем через три дня различать голоса и отдавать предпочтение одному из них. Чрезмерная дифференциация новорожденного не уменьшает его Hilflosigkeit, неспособность удовлетворять собственные нужды, помогать самому себе. Совсем наоборот: рано открытый для окружающего мира, он сам и его психическое здоровье еще больше уязвимы, еще больше зависимы, в том числе и от получаемых «ответных реакций», то есть от объектных отношений.

Соображения Винникотта о психическом инцесте, бесспорно, имеют большое эвристическое значение. Его понятие «первоначальный материнский уход»¹⁴, появилось отчасти в противовес идеи «симбиотической связи». Винникотт говорит о зависимости со стороны грудного ребенка, о «безумной» (гиперчувствительной) идентификации матери с собственным ребенком, подчеркивает, что адаптация (физиологическая, психическая) одного к другому является результатом двух гетерогенных точек зрения.

Связь с нашими утверждениями состоит, прежде всего, в том, что Винникотт определяет эту материнскую идентификацию как «шизоидный эпизод», как «психиатрическое состояние», сильно подавленное убеждением, что оно заканчивается. «Нормальная болезнь», насколько необходимая, настолько и опасная, приводит Кого-то к «безумию», биологическому или психологическому. Хотя мы здесь говорим о последствиях «психическиого инцеста», это не означает, что последующие «инцестуозные» ситуации, которые мы уже не можем квалифицировать как «нормальные», на самом деле являлись простым продолжением первоначального состояния.

Более того, как указывает Винникотт, именно потому, что старт провалился, водворяется безумие.

С этого момента нам надлежало бы перестать говорить лишь в общих чертах и начать рассматривать особенности каждого «провала». Напомним лишь один аспект, подсказанный замечанием Винникотта: «Если ребенок умирает, состояние матери, – а именно первоначальная материнская озабоченность – сразу становится патологическим». Мертвый ребенок… У меня сохранился в памяти один психотический мальчик, в начале своего пубертатного возраста, голова которого взрывалась от убийств: расчлененные жертвы, разрубленные тела, мелко разрезанные, полностью уничтожить которые было невозможно. Его имя Матье-Жан, инвертированное повторение имени его старшего брата, которого звали Жан-Матье, умершего десять лет назад, когда ему было несколько месяцев. На его могиле мать опускалась на колени каждый день. Мертвый ребенок навсегда остался инцестуозным ребенком, с кем она больше никогда не расстанется. Вечный ребенок, о котором недостаточно сказать, что он незаменим – особенно замещающими детьми – или что мать не смогла проделать работу скорби. Он не только не «умер», как это выясняется в психозах остальных, но его еще и невозможно убить. Никакая смерть не властна над ним. Смерть его не касается.

Отношение «мать – дитя», несомненно, инцестуозное
Андре Грин

В начале моего профессионального становления, когда я обучался психоанализу, один мой коллега рассказал мне случай матери, которая безустанно говорила своему сыну: «Ален, прекрати!» [Alain, cesse]. Аналитическая интерпретация тогда могла бы состоять из повторения этих слов, которые в оригинале звучали примерно как: «Ах, инцест…» [A, l’inceste]. В ту пору это называли «психоанализом отца». Была ли так необходима в действительности эта гомофоническая интерпретация для толкования инцестуозного желания? Не думаю.

* * *

Вначале я рассмотрю вопрос инцеста с антропологической точки зрения. На втором этапе я буду говорить о психоаналитической клинике.

В антропологии проблематика запрета на инцест сегодня прочно связана с именем Клода Леви-Стросса. Для него вопрос инцеста являлся предметом определенных споров. Во время работы над «Элементарными структурами родства» Леви-Стросс, который признавал в ту пору лишь два авторитета – Маркса и Фрейда, считал, что запрет на инцест является водоразделом между природой и культурой. Данному запрету присваивалась по-настоящему фундаментальное значение. Позже, в «Структурной антропологии II», он возвращается к этой теме, и, противореча самому себе, снижает значимость запрета на инцест. Особый интерес к реинтегрированию человека в природу принимает у Леви-Стросса форму преувеличенного радикализма; при этом он ссылается на жизненные формы физико-химического типа, хотя такого рода аргументы умаляют теоретическую значимость его системы.

Поразительно, что в этой работе Леви-Стросса оспариваются его предыдущие антропологические тезисы, относящиеся, между прочим, к кровному родству, инбридингу. Его идея состояла в том, что основную функцию запрета на инцест, – более широкую, чем сам запрет на него, – могли бы выполнить определенные предписания, а затем и учреждение четкой системы отношений (в которой, среди прочих правил, находилось бы и обязательство, чтобы браки не заключались между членами одной семьи или общины). Другими словами, речь шла о формальной аргументации, о поиске ответа на вопрос о том, каким способом людям удавалось определять степень родства и находить самую выигрышную комбинацию для лучшего решения этого вопроса. Позже Леви-Стросс сделал свою теорию более строгой, сопровождая ее все более резкой критикой в адрес Фрейда, понимающего запрет на инцест как запрет на желание, которого следует остерегаться.

В наши дни мы являемся свидетелями перемен, когда некоторые антропологи вновь начинают интересоваться психоанализом. Журнал L’Homme недавно выпустил номер, озаглавленный «Может ли существовать психоаналитическая антропология?». Заглавие может показаться обычным, но оно является революционным, особенно если учесть, что до этого ответ был – категоричное нет! Некоторые антропологи пересмотрели свои теоретические взгляды, устанавливая новые отношения с психоанализом. Следует обратить особое внимание на работы Мориса Годелье, который вопреки Леви-Строссу придает сексуальности фундаментальное социальное значение. Его идея состоит в том, что общество не обусловлено только природой, оно формируется, и для того, чтобы его сохранить, необходимо принести в жертву сексуальность, потому что она вносит беспорядок.

Как известно, моя точка зрения – это точка зрения психоаналитика; я напомнил обо всем этом, чтобы показать, что и в антропологическом подходе происходят изменения. Другим способом это показать – проследить путь от Леви-Стросса к Франсуазе Эритье. Леви-Стросс является сторонником формализма, бывшего в моде в эпоху структурализма и находящегося под влиянием лингвистического формализма. Структуралистские амбиции Лакана вписываются в ту же траекторию. Франсуаза Эритье вводит в антропологию понятие «гуморальные жидкости». Антропология Леви-Стросса не имела плоти, но благодаря ей «гумора льные жидкости», то есть кровь, моча, сперма – все эти циркулирующие по телу вещества, а во время контакта еще и переходящие от одного индивидуума к другому, становятся предметом исследования и размышления.

В свою очередь, Бернар Жюйера проводит различие между филиацией, правилами родства и сексуальностью. За ним последовали и другие (П. Биду).

В кругу антропологов запрет инцеста вызывает разнообразные интерпретации, несмотря на то, что все признают его важность, чего нельзя сказать о другой важной теме, которой интересуется психоанализ: отцеубийство и матереубийство. Фрезер, на которого ссылается Фрейд в «Тотеме и табу», оставил несколько рекомендаций, но антропологи ими не воспользовались.

Остановимся на инцесте, являющемся нашей темой. Фрейд начинает с того, что воскрешает в памяти часто упоминаемую им сцену, нанесшую ему в детстве тяжелую рану, а именно ту, в которой он видел свою мать голой; он связал это с идеей либидо, направленного к matrem. Тот факт, что Фрейд пишет об этом по латыни, говорит о многом. Можно лишь предположить, какие сопротивления ему пришлось преодолеть, чтобы высказаться об инцестуозных чувствах, происхождение которых он открывает в самом себе и которые затем будут присутствовать во всех его трудах. Всем известна тайна, связанная с интервалом между открытием им в 1897 году комплекса Эдипа и его первой формулировкой в 1923 году. Это не значит, что комплекса Эдипа не существовало между 1897 и 1923 годами. Конечно, он существовал, все труды Фрейда переполнены им, и в его «Пяти случаях психоанализа» говорится лишь об этом, но Фрейд воздерживается все эти годы от рассуждений о своем открытии и проводит долгие годы в размышлениях. Почему?

Потому, что очень скоро Фрейд осознает, что он не может описать комплекс Эдипа, основываясь только лишь на клинических данных. Речь идет о феномене такого крупного масштаба, что ему понадобилось, прежде всего, понять, каким образом он коренится также и в культуре. Ему потребовалось написать «Тотем и табу» и, разумеется, «Психологию масс и анализ Я», прежде чем он придал комплексу Эдипа, открытию которого он обязан трагедии Софокла, теоретическую форму.

Приведу лишь одну цитату из «Я и Оно» 1923 года. Фрейд пишет: «Похоже, простой комплекс Эдипа далеко не наиболее часто встречающаяся ситуация, но она соответствует такому упрощению или схематизации, которая на практике зачастую оправданна. Более углубленное исследование нередко может привести к открытию комплекса Эдипа в более полной его форме, являющейся двойственной, положительной и отрицательной, в зависимости от первоначальной бисексуальности ребенка; иначе говоря, мальчик показывает не только амбивалентное отношение к отцу и нежную привязанность к матери, но одновременно ведет себя и как девочка, которая демонстрирует нежное женственное отношение к отцу и враждебность и ревность к матери».

Следует отметить, что в этой формулировке Фрейда речь не идет о сексуальности. Он отмечает нежный выбор объекта матери, а также нежное женственное отношение к отцу. Более того, речь идет об амбивалентном отношении к отцу и о позиции враждебной ревности к матери. Что бы это могло значить? А то, что благодаря процессу вытеснения состояния, соответствующие начальным влечениям, были изгнаны из сознания. Остаются лишь отдаленные проявления этих влечений. То же самое можно сказать и о принципе удовольствия/неудовольствия. Говоря об удовольствии, следует отметить, что Фрейд исключил из него наслаждение; позже Лакан введет его вновь. Из неудовольствия он убрал боль. Две пары крайностей: наслаждение/боль стираются, оставляя место удовольствию/неудовольствию. Почему? Потому что Фрейд работает с последними двумя. Если бы он имел дело с наслаждением и болью, он не смог бы приступить к проработке, другими словами, не смог бы анализировать.

Хотелось бы добавить несколько замечаний. Во-первых, о том, что ни одна реальная ситуация не в состоянии проиллюстрировать полную форму комплекса Эдипа, подчиняющегося первоначальной бисексуальности. Кроме того, невозможно обнаружить конфигурации положительного и отрицательного Эдипа, по крайней мере, в их завершенных формах. Мы всегда сталкиваемся лишь с их очертаниями. И что же тогда вызывает у нас интерес? Случаи, когда совершается инцест или когда только появляются следы инцестуозных желаний? Совершившийся инцест нам не интересен, даже с учетом того, что сегодня статистические исследования стали возможными и достоверными. Истина в том, что хотя и существует свершившийся инцест, он не является насущным хлебом аналитика.

Идея инцеста с самого начала ставит нас лицом к лицу с проблематикой первоначального измерения сексуальных желаний. Простой ссылки на желание недостаточно для того, чтобы объяснить комплекс Эдипа. Исследуя глубже комплекс Эдипа, можно заметить, что он представляет собой комбинацию и чередование желания и идентификации. Желание и идентификация с матерью, желание и идентификация с отцом. Проблематику желания и идентификации следует рассматривать совместно. Затем остается лишь доказать, что идентификация отвлекает желание, держа его на расстоянии.

Эволюция мысли привела к модификации способа исследования комплекса Эдипа. В англосаксонском психоанализе его преимущественно считали фазой развития, наступающей между 2 и 5 годами и имеющей определенные характеристики, которые можно описать. Во Франции, в частности, под влиянием Лакана эдипов комплекс считали структурой, понимая под этим первоначальную и универсальную психическую организацию. Если бы Эдип сводился лишь к одной фазе, она присутствовала бы с самого начала, особенно в форме Эдипа у родителей. Эдип родителей находился бы уже там изначально, сопровождая первое дыхание младенца и даже предвосхищая его, еще до его появления на свет, посредством фантазмов (положительных или отрицательных), ожиданий, надежд, боязней – все это вписано в эдипову конфигурацию родителей. Я полагаю, что Эдип является больше моделью, чем структурой. И пояснил это в одной статье из моей книги – «La déliaison»¹⁵.

Вернемся, однако, к инцесту. Оставим в стороне инцест отец/дочь и отец/сын. Разумеется, инцест между отцом и дочерью является наиболее часто встречающейся ситуацией; потенциальный инцест с матерью для детей обоих полов является обязательным пассажем, которого невозможно избежать. Речь идет о телесной связи между ребенком и его матерью, в основе которой присутствует инцестуозное отношение.

Вслед за Лаканом можно отвергнуть этап «доэдипальной» фазы, если верно, что с самого начала Эдип уже присутствует. Но это не мешает нам задавать себе вопросы о догенитальных этапах, в которых сила телесной связи с матерью содержит что-то неизбежное. «Новые родители» ничего не меняют в этой ситуации. Отец дает соску, а не грудь, даже если он надеется, что биология однажды позволит ему сделать это; он меняет пеленки, лепечет, отзеркаливая лепет младенца… а мать глядит на него с нежностью, считая его совершенно некомпетентным в этом. Телесная связь никогда не будет одинаковой для этих двух полов. Существует предварительный этап вынашивания младенца в утробе в течение девяти месяцев, и этот период никогда не забывается, особенно матерью.

Комплекс Эдипа, отцовский комплекс, ядерный комплекс неврозов… К этим формулировкам следует добавить идею Muttercomplex, комплекса, в котором мать занимает стержневую позицию. Из трех полюсов эдипова треугольника мать – единственная, кто имеет плотскую, телесную связь с двумя остальными, с отцом и с ребенком. Ее тело задействовано в этих двух ситуациях, разумеется, по-разному. А отец и ребенок, независимо от пола, имеют с остальными лишь частичную и косвенную связь. Намного раньше, чем Мелании Кляйн, Фрейд написал в «Я и Оно», что связь ребенка с грудью матери является прототипом всех последующих любовных связей! И одновременно с этой связью, а не после, подчеркивает Фрейд, происходит связывание идентификации с отцом с собственной предысторией. Позже (в l’Аbrégé) он уточняет, что мать является первой соблазнительницей ребенка.

Связь с грудью – это связь на уровне телесного контакта. И речь ведь не идет о чем-то маловажном, поскольку после пребывания в состоянии слияния с материнским объектом должна последовать сепарация. Фрейд говорит, что необходимо, чтобы объекты, приносившие удовлетворение, были потеряны. Что означает эта загадочная фраза? Она означает, что со взрослением ребенка и приобретением им опыта грудь матери перестает быть частью тела ребенка. Или, как говорит Винникотт, субъективного объекта, объекта, созданного ребенком, уже будет недостаточно для поддержания иллюзии. Необходимо, чтобы ребенок признал сепарацию; чтобы объект, по сути, был найден вновь, прежде чем после сепарации вступит в действие принцип реальности.

Подразумевается, что объект признается отдельным, отличным от себя, объективно воспринимаемым. Фаза субъективного объекта, или первичной связи с матерью, «инцестуозная» фаза, навсегда сохраняется в виде мнестических бессознательных следов.

Вернемся к клинике. Я пришел к этим заключениям не на основе изучения теорий, а слушая пациентов и применяя услышанное на практике. Хотелось бы подчеркнуть наиболее важное: когда мы говорим об Эдипе, то говорим об инцесте. Обычно концентрируются на инцестуозных желаниях сына к матери. Тем самым происходит пренебрежение обратной связью от матери к ребенку (независимо от пола), чувственной связью, которую я назвал «материнским безумием». Существуют состояния, которые мы, как ни парадоксально, должны называть нормальным безумием. Я хочу сказать, что чувственные состояния возникают между матерью и ребенком естественным образом. В памяти всплывает визит к приятелям, у которых недавно родился младенец. Вдруг в разгаре беседы мать говорит: «Ах! Он просыпается». Никто, кроме нее, ничего не слышал; это напоминает сон чуткой кормилицы. Можно сказать, что здесь речь идет о том, чего другие не замечают, о чем-то, вписывающемся в нормальную физиологическую связь. А когда этого материнского безумия не существует, мы вправе тревожиться за судьбу ребенка. Мать, которая воспринимает своего ребенка объективно с самого начала, обеспечивает ему плохой старт.

Наверняка многие смотрели фильм Альмодовара «Все о моей матери». Этот фильм вызвал достаточно много откликов, поэтому здесь я остановлюсь лишь на аспекте «материнской трагедии». Мать, одна воспитывающая своего ребенка, оберегает его, дает ему всю любовь, на которую способна и в которой он нуждается, она внимательна к его самым незначительным жестам, его тревогам, его беспокойству, она понимает… так вот, к сожалению, ребенок нуждается все же в чем-то другом. И в то же время, если мать не дает всего того, что я перечислил выше, это может привести к серьезным неприятностям. В этом и проявляется трагизм инцеста со стороны матери; и чтобы это можно было понять, все это надо было сначала увидеть, работая с пациентами.

Для матери инцест – естественное явление, хотя, бесспорно, она обязана выстраивать барьеры против него. Но эти барьеры не являются незыблемыми и абсолютными… Я вспоминаю то время, когда работал в больнице Сент-Анн и писал диссертацию о семейном окружении больных шизофренией; там я наблюдал случаи, когда матери во время посещений мастурбировали своих сыновей. Если врач беседовал с ними на эту тему, он получал следующий ответ: «Но бедный мальчик, как вы хотите, чтобы он это сделал», или «Я предпочитаю сделать это сама, чем чтобы он подцепил какую-нибудь заразу».

Когда отец совершает инцест со своей дочерью, речь идет об аннулировании границ, иногда умышленном. Тем самым отцы как бы говорят ребенку: «Мы стоим над законом, посмотри, какую чрезвычайную силу ты приобретешь от нашей близости. Все мужчины будут лежать у твоих ног…». А у матери нет необходимости заходить так далеко, потому, что существует что-то фундаментально инцестуозное в самой банальной связи между матерью и ребенком. Инцестуозные желания существуют у ребенка, и они сильно подкреплены матерью, влюбленной в своего ребенка. Мы все время склонны недооценивать это измерение. «Я свободно смогла бы завести себе любовника, – говорит пациентка, – что касается мужа, меня бы это не очень смущало, но у меня бы создалось впечатление, что я предаю своего сына».

Инцестуозная связь между матерью и дочерью заслуживает особого внимания; вспоминаются пятидесятилетние пациентки, говорящие с ностальгией, которую никто не смог бы развеять, о незабываемом запахе рук своих матерей. Испытанное врезается в память так, что ни одному последующему возбуждению не удается стереть, затушевать вызывающий воспоминания потерянный рай. Существуют банальные реминисценции:

«По воскресеньям, утром, когда я просыпалась, я бежала к своим родителям в постель». И другие ошеломляющие воспоминания: «Мать всегда просыпалась первой, и я ложилась на ее место, чтобы насладиться теплом ее тела, оставленным ею в постели». Здесь уже речь идет не о локализованных эрогенных зонах, а о диффузной эрогенности, о полном контакте с телом матери. Анзье сказал бы, конечно, о Я-коже.

Нередко насильственность инцестуозного измерения выражается, наоборот, отрицательными чувствами: «Я ненавижу ее, я ненавижу ее…». О комплексе Электры уже говорилось. Достаточно прочитать Софокла, Эврипида, чтобы понять, что, хотя воспоминание об отце и доминирует в душе Электры, на самом деле она одержима матерью. У меня часто складывалось впечатление, что некоторые пациентки не могли говорить, потому что им казалось, будто их мать находится в комнате. Однажды одна моя пациентка ответила на заданный мною вопрос: «Я не знаю, спросите мою мать». А другая, заливаясь слезами, сказала: «Если я не вижу себя в глазах своей матери, я не знаю, кто я». То, что мы называем идентичностью, возможно только благодаря взгляду матери. Тем самым мы утверждаем, что в некоторых отношениях «мать – дочь» возникает амбивалентная страсть, «ненависть – любовь», как говорил Лакан, страстное отношение, поддержанное нескончаемым внутренним диалогом.

«Тогда я вчера позвонила ей, и она мне сказала… и я ответила ей… и она опять мне сказала, и я сказала ей, что она не делала для меня и четверти того, что делала для моего брата…». И так бесконечно, этому нет конца…