Читать книгу: «Избранное»

Просфора игумена Сергия

– Весь горит, – сказал безразличным тоном лагерный врач, – температура сорок один и три. Двухстороннее воспаление лёгких. Мокрота ржавая, то есть с кровью.

– Кашляет-то как! Плотник он хороший, – сообщил бригадир. Он пришёл проведать своего подчинённого.

– Сочувствую.

– Может, отойдёт? – с надеждой в голосе спросил бригадир.

– Ага! В лучший мир. Анальгин я на него перевожу, а больше мне его лечить нечем.

– Жаль. Плотник он от Бога.

– Такие слова не надо говорить, – нахмурился врач. – Хрущёв затеял антирелигиозную компанию. Обещал показать последнего попа по телевизору. А ты – Бог! Услышат, доложат, кому следует, и ты вертолёт за праздник видеть будешь!

– Да куда, дальше-то? И так за Полярным кругом!

– Поверь – найдут.

Бригадир молча посмотрел на врача и, согласившись с ним, промолвил:

– Пожалуй, могут.

– Какая у него статья?

– Тунеядство и получение нетрудовых доходов.

– Поразительно! И при всём при этом хороший плотник?

– Охренительный, – сказал бригадир, и в его голосе слышалась жалость и досада.

– С такой статьёй. Чудеса в решете: дыр много, а выбраться нельзя.

– Да, – вздохнул бригадир, – не выбраться. Ну, ладно, бывайте.

С этими словами он надел ушанку и направился к выходу.

Врач кивнул головой и с любопытством посмотрел на больного.

На койке лагерного лазарета лежал человек, когда-то видно сильный, но сейчас очень худой от недоедания и тяжёлой работы, с многодневной щетиной, лысый, на лбу капли пота от жара, лицо красное. Он лежал с закрытыми глазами, лихорадка его била и он дрожал под тонким лагерным одеялом, время от времени заходясь в надрывном кашле.

– Как себя чувствуете, Осип Игнатьевич? – спросил врач.

– Великолепно! – слабым голосом ответил больной. – Только я Никодим.

– А по документам: Седов Осип Игнатьевич, сорока пяти лет от роду. Шифруетесь? Ровесник революции, а тунеядец. Не стыдно?

Больной с трудом открыл глаза и посмотрел на врача упрямым взором:

– Я монах Троице-Сергиевой Лавры.

– Это где такая?

– В Загорске, под Москвой. Постриг принял с именем Никодим. Работал там и молитвы творил.

– А! Ну, понятно, почему тунеядец. Молитвы читать – не мешки ворочать!

– Бывает, что легче мешки ворочать. Лукавый силён. Я тоже не верил, пока сам не попробовал. Патриарх Алексий имеет медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»

Монах помолчал и добавил:

– И «За оборону Ленинграда».

Больной тяжело дышал, закашлял и опять закрыл глаза. Врач посмотрел скептически:

– Ага! Верю! Сам болтун.

Больной открыл глаза и посмотрел на врача внимательно.

– Не знаю, может, ты и болтун.

– А ты обманщик! Врёшь, а вам люди деньги за это несут. И не стыдно брать-то? Вот они – нетрудовые доходы!

– Это пожертвования от чистого сердца. Люди в храме находят утешение. Скорби в миру много.

– Почему честным трудом не хочешь зарабатывать?

– Я перед тобой исповедоваться не буду. Господь знает.

– Гордый.

– Смиренный.

– А топором, правда, хорошо владеешь.

– Правда. Я плотником в мирской жизни был. А в войну сапёром был, мосты через реки наводил.

– О! Да ты геройская личность! – в голосе врача слышался сарказм.

– Не знаю. Каким Господь уподобил создать, такой и есть.

– Да? Ладно, лежи, Осип Игнатьевич, к утру предстанешь пред своим создателем.

– И пред твоим тоже.

– Нет, я не верю. Я просто сдохну, и превращусь в прах земной!

– Аминь! Каждому будет да по вере его!

– Ну-ну. Какая тут вера? У вас девственницы рожают, кусты огнём пылают, да не сгорают, да ещё и говорят при этом.

– Писание знаешь?

– Интересовался. Только чудес не бывает.

– Всё по воле Его.

– Блажен, кто верует, легко ему на свете.

– И это правда. Грибоедов знал, что писал.

– Это ирония.

– Это Евангелие: «Кто будет веровать, и креститься, спасён будет».

– Даже перед смертью не сдаёшься.

– Привычка с войны: никогда не сдаваться.

– Попробуй выиграть этот бой, солдат.

– «Блажен, кто верует, тепло ему на свете», – отозвался, стуча зубами больной, трясясь под одеялом.

– Воюй, солдат.

Врач развернулся, вышел из палаты, предварительно выключив свет.

В палате больной был один. Это что-то вроде изолятора. Боялись, что болезнь может быть заразной, инфекционной.

Монаху было собственно всё равно. Мысленно он уже простился с жизнью. Единственное о чём он жалел, так это, то, что он умирает не в святой земле Лавры. Он лежал и смотрел в темноту, вспоминал жизнь свою.

В мае прошлого года, как вышел этот указ «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни», не всех насельников монастыря удалось отстоять и по промыслу Божьему отправили их на севера.

Вот и ему грешному дали год за тунеядство в колонии общего режима и три года поселения. Максимальный срок. За что на него так прокурор и судьи взъелись? Наверное, за медали на рясе. У монаха, как и у солдата мало личных вещей. Да они и не к чему. Но медали это его, личные, честно заслуженные. И орден Славы третьей степени, тоже его заслуженный там, на мосту под огнём противника.

Год почти прошёл, как осудили, глубокая осень на дворе, а он лежит и умирает в лагерной палате от воспаления лёгких.

Лёгкие у него слабые, война поспособствовала. В начале ноября под Киевом вроде и не так холодно было, а когда понтонную переправу наводили, пришлось постоять по горло в воде. Вот и случилось что-то типа воспаления. Но на войне лечение простое: стакан спирта и пропотеть ночь под телогрейками, а утром снова в бой. И ничего, главное. Азарт, что ли, был? А на следующий год под Бобруйском его ранило серьёзно. Немецкая пуля прошила лёгкое. Переправу фашисты бомбили и расстреливали с воздуха. Вот его и зацепило.

Монах Никодим закрыл глаза. В памяти всплывали образы, звучали голоса. Впал в полузабытьё.

«Смертью смерть поправ».

Ему слышался гул немецких бомбардировщиков и пулемётные очереди с немецких штурмовиков.

«Господи, когда же это всё кончится?»

Кто это сказал? Ах, да, тот полковник в землянке. Немцы в тот раз бомбили так, что землянка аж подпрыгивала, невзирая на то, что сама была в земле. Полковник, коммунист, произнёс эти слова и перекрестился. И как рукой сняло! Всё стихло – бомбёжка прекратилась. Все молча разбрелись по своим позициям. А к вечеру опять немцы налетели – штурмовики и истребители, без бомбардировщиков. Видать с бомбами у немцев был напряг в то время. Вот тогда его и зацепило.

«Господи, когда же это всё кончится?» Как же холодно!

Пришёл старший сержант Осип Седов на войне к Богу. А после проклял Бога, когда узнал, что вся семья его погибла. Не от фашистов. Нет. Простые бандиты за хлебные карточки лишили жизни жену и сына.

За что, Господи! Сыну-то всего шесть лет.

Жить не хотелось. Как прожил он тот год – не помнил. И проклинал Господа и молился ему. И смирился с потерей. А жить всё равно не хотелось. Незачем.

– Смотри, сколько вдов молодых, – говорили ему, – женись, не одного сына ещё сделаешь. Тебе же ещё тридцати годов нет, молодой ещё.

Нет, не хотел. Всю войну он жил мечтой о встрече с женой и сыном. Эта мечта на войне его хранила. А вернулся, прожил с ними всего полгода. Зарезали, за карточки.

В Загорске Лавру восстанавливали, плотники требовались. Душа захотела монашеской жизни. Через два года Осип принял постриг и стал Никодимом. Прошло четырнадцать лет. Многое чего поменялось. Сталин оказался плохим. Чем? Тем, что войну выиграл? А до войны промышленность поднял. Да без этой промышленности страна войну выиграла бы? А после войны? Страна в разрухе, а он Лавру восстанавливает. Может быть, где-то и перегнул палку. А без строгости в любом деле нельзя. А этот пришёл добрый. Всех перевоспитать хочет, чтобы в коммунизм уверовали. Да на северах скорее в Бога поверишь,

чем в коммунизм! Жизнь-то тяжёлая. И с Богом легче, чем с коммунизмом.

Холодно. Мысли путаются.

«Господи, Иисусе Христе, помилуй меня грешного».

Надо встать, и помолиться перед смертью. «Смертью смерть поправ».

Никодим тяжело поднялся с койки. Икон здесь, конечно, никогда и не было. Где здесь восток? А, какая разница. В одном исподнем встал на колени перед стеной, что напротив двери. Перекрестился, начал творить молитву.

«Молю Тебя, Судья неба и земли, бесконечную любовью Твоей к нам, грешным. Прости мне, Господи, согрешения мои вольные и невольные, как словом, так и делом, как ведением и неведением. Прости, Всемилостивый, что покинул Лавру не по своей воле, не бросай меня, Господи».

Слёзы из глаз.

Тяжело стоять, слабость, пот льётся ручьями, а холодно.

«О преподобный отче наш Сергий, игумен Радонежский, всея России чудотворец! Воззри на меня недостойного Никодима милостиво и помяни меня в своих святых и благоприятных молитвах к Богу. Не отступи от меня духом, пастырь наш добрый, ибо ты и по смерти живой пребываешь…»

Краем глаза Никодим заметил, как из темноты вышел человек в серой заштопанной рясе, с лицом аскета, бородой клином, длинным славянским носом с горбинкой и умными, но строгими серыми глазами.

Никодим понял, что это отец Сергий, страха не было.

– Не сомневайся, чадушко, о тех из вас, кто в изгнании, вне обители, я, игумен ваш, забочусь ещё больше. Ты своих не бросал, тебя свои не бросали. Неужто я хуже?

Никодим вспомнил как его, раненого, выдернул из воды Касым, казах, там, под Бобруйском.

– Да, и это тоже, – подтвердил Сергий. – Отвернулся русский народ от Бога, и Бог от него отвернулся. И сколько несчастий пало на голову народа из-за гордыни правителей! Но поворачивается народ к Богу и Бог к народу русскому. А что сейчас творится на Руси нашей? Татары такого не позволяли, что этот русский на престоле русском же затеял. Но всё воздастся по заслугам его.

– Он украинец, – осмелился возразить Никодим, понял, что Сергий говорит о Хрущёве.

– Нехорошее это слово. Не нравится оно мне. От лукавого оно. Кто себя будет величать «окраинцем»?

Сергий посмотрел на Никодима с сочувствием и сказал:

– А ты, чадушко, не скучаешь по Лавре? Там сейчас просфоры испекли.

И Никодим почувствовал запах свежеиспечённого хлеба.

– Отведай, чадушко.

С этими словами Сергий протянул Никодиму просфору. Он взял её. Она была горячая и мягкая.

– Ешь, чадушко.

Никодим ел и с каждым куском блаженное тепло разливалось по телу, сознание осветлялось и улетало куда-то в высь горнюю.

Врач с медбратом вошёл в палату. На койке лежал с закрытыми глазами монах Никодим, он же зек Осип Седов и лицо у него было спокойное и умиротворённое.

– Помер, – констатировал врач. – Пошлите там кого за носилками.

Вскоре медбрат привёл двух хмурых небритых зека с носилками.

– Забирайте, – кивнул на монаха врач.

Монах вдруг открыл глаза, вздохнул, поднялся и сел на койке, свесив голые ноги.

Зеки вытаращили испуганные глаза и выронили носилки. Медбрат побледнел.

– Господи, – сказал врач и прижался к стене.

– Что, Бога вспомнил? – спросил Никодим. – То хорошо, чадо.

Врач, справившись с собой, молча подошёл к Никодиму, положил руку на лоб, потом вытащил стетоскоп, стал слушать лёгкие.

– Жара нет, хрипов в лёгких нет. Невероятно, – произнёс растерянно. – Абсолютно здоров!

– Тогда одежду мою принесите, – спокойно сказал монах.

– И завтрак, – добавил врач. – Что ж, Осип Игнатьевич, ещё месяц на зоне и на поселение. Там полегче будет.

– С Господом везде легко.

26 марта 2019 г.

Кошечка

Девушка с улицы вошла в открытые двери храма, прошла притвор и

робко, приоткрыв массивные двери, из притвора заглянула в наос – центральную часть храма. По ней было видно, что здесь она первый раз. Может быть, и была когда-то, но одна, по собственной инициативе точно первый раз. Она храбро шагнула через порог, огляделась. Таинственный полумрак, горят свечи. Службы не было. Девушка растерянно смотрела по сторонам, не зная, что делать, к кому подойти. Зато её заметили пожилые женщины, стоявшие у прилавка с иконами и свечами, то ли работники храма, то ли просто прихожане, что постоянно находятся в церкви. На девушку зашикали:

– Ты куда пришла? С непокрытой головой, в джинсах?

– Я…

– Это не кабак, иди, переоденься, а тогда уж приходи.

На глазах у девушки навернулись слёзы, она сразу как-то поникла, и хотела было уже уйти.

– Она не к вам пришла, – раздался сзади строгий мужской голос.

На этот раз уже растерялись женщины.

– Она к Богу пришла.

Девушка оглянулась с надеждой. Перед ней стоял молодой батюшка, лет где-то за тридцать с редкой русой бородкой.

– А в чём пришла неважно, главное, что пришла, – продолжал священник, – хотя, девушка, в православной церкви есть традиции и их желательно соблюдать. Но это потом. Сейчас с чем пришли?

– Попросить Бога о здоровье.

– Хорошо. Можно поставить свечку святому Серапиону и заказать молитву о здравии. Как имя болящего или болящей?

– Бася.

– Как? – удивился батюшка.

– Кошечка Басенька. Очень сильно заболела, похудела вся, – в голосе слёзы.

За спиной священника раздались смешки и возмущённые возгласы женщин:

– За кошку, молиться!

– Цыц! – прикрикнул на старух батюшка. – Кошка – тварь божья. И молиться за её здоровье можно! – И к девушке: – А вот молебен о здравии заказывать нельзя и свечку ставить тоже нельзя.

– А как же? – спросила девушка.

Священник взял её под локоток и молча повёл её сначала к входу, где висели косынки:

– Накинь.

А потом к большой иконе Спасителя.

– Вот! Молись.

– Я не умею.

– Скажи: «Господи, Иисусе Христе…» А дальше своими словами. Главное, чтобы молитва от сердца была. Господь милостив. Понятно?

Девушка кивнула.

– Ну и хорошо. Что с кошечкой?

– Ветеринар говорит, что рак желудка.

На лице священника появилось сочувствие. Помочь, тут, в общем-то, нечем.

– Десятый год кошечке, старенькая уже. Басенька.

Глаза у девушки намокли.

– Молись, – строго сказал священник. – Как минимум, душа твоя утешиться.

Девушка послушно повернулась к иконе. Батюшка отошёл в сторону и наблюдал, как девушка шепчет что-то про себя и неумело крестится. Девушке лет двадцать, может быть, двадцать два, значит кошка у неё появилась лет в десять-двенадцать. Получается, что росла и взрослела она вместе с кошкой. Кошка была и игрушкой, и подружкой. И первую любовь, и первую разлуку и всё то первое и хорошее, и плохое, что бывает в юности, видела кошка. Обнимала хозяйка её, наверное, когда было плохо и грустно, и играла с ней, когда было хорошо и весело.

– Надо же, за кошку молиться, – послышалось за спиной.

Священник оглянулся:

– И что тут такого? Пусть молится. Когда тебе было двадцать лет, и у тебя бы кошка подыхала, ты бы куда пошла, Зинаида? В храм или кабак?

– В подъезд, жахнуть портвейну. А церквей тогда мало было. Молод ты ещё, батюшка, что ты о той жизни знаешь? От нашего храма одна руина была, я помню.

– Вот! Возрождать надо православие на Руси! А вы мне прихожан распугиваете.

– Это не прихожанка, это «захожанка». Зашла, а больше может и не зайдёт.

– Всё в руках Божьих, Зинаида. То, что её душа в церковь позвала, уже хорошо.

Сказал, а сам подумал, что, наверное, Зинаида права: сейчас от Бога хотят товарно-рыночных отношений – я тебе помолюсь, свечку поставлю, а ты уж будь любезен …

Девушка домой шла с надеждой: сейчас придёт, а Басенька её у дверей встретит здоровая и весёлая, хвост трубой.

Бася лежала под батареей на сложенной вчетверо байковой пелёнке. Глаза открытые, на хозяйку не отреагировала.

Девушка села на корточки перед ней:

– Басенька! Не умирай, Бася!

Кошка приподняла голову, посмотрела на хозяйку.

– Басенька.

Кошка уронила голову на пелёнку.

Девушка аккуратно взяла кошку вместе с пелёнкой и положила на стол. Вместо красивой белой кошки на пелёнке лежало худющее существо с всклоченной серой шерстью, только отдалённо напоминавшее прежнюю Басю.

Отец девушки с жалостью наблюдал эту сцену. Кошку жалко, конечно, но дочь ещё жальче. Пять месяцев назад у него умер сын, брат девушки, и это обстоятельство особенно усиливало трагизм происходящего. А помочь нечем! Дочь мужественно боролась за жизнь своей любимицы: возила к ветеринару, на рентген, колола назначенные уколы глюкозы, физраствора и ещё какого-то лекарства. Кошка отказывалась от воды и пищи, и дочка насильно из шприца поила и кормила её. Но всё бесполезно – кошку рвало и насильно скормленная еда, и питьё оказывались на полу. И вчера он сказал ей:

– Всё, дочка, дай кошке спокойно умереть. Не надо её мучить.

И дочка обречённо согласилась. Сегодняшний поход в церковь, это была последняя отчаянная попытка спасти кошечку.

Девушка стояла у стола и гладила умирающую кошку и вдруг зарыдала в голос:

– Бася! Басенька!

Отец слёзы дочери вынести не мог и ушёл в другую комнату.

Через час рыдания в соседней комнате прекратились. Дочь тихо и отрешённо вошла в комнату и села напротив отца.

– Лапки у неё подёргиваются, – сказала.

– Это агония, дочка. Скоро всё кончится.

Девушка безнадёжно кивнула, соглашаясь. Она смирилась с неизбежной потерей.

– В чём ты её хоронить будешь?

– В эту же тряпку заверну, на чём она лежит, – грустно ответила дочь.

Через некоторое время она вернулась к кошке. Та лежала так же без движения, чуть заметно дыша. Или это только казалось? Девушка хотела дотронуться пальцем до лапки. Кошка подняла голову и угрожающе зашипела.

– Бася, – укорила её хозяйка.

Кошка бессильно уронила голову. Девушка постояла немного у неё и ушла. Через час она опять подошла к кошке.

– Папа! Папа! – услышал отец голос дочери.

Он вошёл. Дочь показывала пальцем на кошку.

– Смотри!

Он как-то сразу понял, что кошка мертва.

– Всё! Нет больше Баси, дочка. Собираемся.

– Подождём ещё пол часика. Вдруг она ещё живая?

– Да чего там ждать? Умерла наша Бася.

Дочь зарыдала. Она взяла тело кошки вместе с пелёнкой, вышла с ней в коридор, опустила на пол, а сама на колени и зарыдала ещё больше. Отец терпеливо ждал, пока дочь наплачется. Чуть успокоившись, но ещё роняя слёзы, девушка уложила кошку калачиком и завернула конвертом в пелёнку. Отец достал черный целлофановый пакет.

– Нет, – сказала ему дочь, – он же в земле не растворится. Во что там Басенька превратится?

– Бумажный есть?

– Есть.

Нашли бумажный пакет, в него опустили тело кошечки. В большой чёрный пакет положили складную лопату и в этот же пакет положили кошачью траву, купленную в зоомагазине, которая так и не помогла бедной Баси. Оделись, вышли из дома и направились в парк.

Было половина седьмого вечера.

Весна. Снег уже растаял, но трава ещё не появилась.

– Где ты хочешь её похоронить? – спросил отец у дочки.

– Я хотела бы где-нибудь под дубом.

Но подходящего места не находилось. Облюбовали полянку у дороги, у трёх берёз на небольшом пригорке.

Отец выкопал яму, дочь вытащила из пакета пелёнку с телом кошки, развернула её. Бася лежала, свёрнутая калачиком с полузакрытыми глазами. Девушка погладила её по шёрстке:

– Прощай, Басенька.

Она положила лапку на глаза кошке: Бася так спала иногда. Опять завернула её в пелёнку и положила в пакет, а пакет, свернув, в ямку. Отец девушки стал засыпать яму. Засыпал, сверху холмика посадил кошачью траву.

– Всё, – сказал, – пошли.

Какое-то время шли молча, потом отец девушки сказал:

– Хорошая была кошка, тихая. Хлопот от неё никаких. Даже, когда кота требовала, не кричала во весь голос, а мычала только. А вот, что мы ей котят не дали завести, это грех на нас.

– Больше не буду заводить никаких животных. Они умирают. Розу белую куплю в память о Басе.

– Ну, так нельзя говорить. Это и детей не надо заводить – они умирают.

Комок подкатил к горлу, он вспомнил о сыне.

– Через месяц сирень распустится. Можно будет срезать ветку белой сирени, поставить в воду, когда она даст корни посадить на могиле Баси.

– А где такая сирень растёт? – спросила дочь.

– Там у нас, в соседнем дворе. Не замечала? Через пять лет, когда она вырастет, ты пройдёшь мимо, увидишь белые цветы и вспомнишь о Басе.

– Давай посадим. А кошек я больше заводить не буду, не хочу предавать Басю.

– Это как хочешь.

Дома не раздеваясь, девушка как-то резко, зло, чтобы ни заплакать, собрала в пакет кошкины миски для воды и еды, туалет, чесалку, шприцы и остатки лекарств и отнесла всё это на помойку.

Отец девушки сел на диван в комнате, осмотрелся. Ощущалась пустота. После смерти сына это было понятно: он был шебутной, весёлый, заполнял собой пространство. Но тут маленькая беленькая тихая кошечка. И всё равно чувствовалось, что её нет, и больше не будет.

Над кушеткой, где спал сын, висит его фотография. Хотелось вернуться в прошлое лето, где на кушетке сын копается в ноутбуке и, одновременно смотрит телевизор, где кошка спит на кресле, свернулась калачиком, загородившись лапкой от солнца.

Нельзя вернуться в прошлое, нельзя изменить, то, что уже произошло!

Ночью, лёжа в своей постели, девушка подумала, что сейчас откуда-то выползет Баська и начнёт точить когти об угол её дивана и надо будет её отругать за это безобразие. Но тут стало доходить до неё, что больше уже не выползет, и ругать будет некого. Молиться за кошечку нельзя. За брата она молилась, читала псалтырь все сорок дней. Мать говорила, что это обязательно надо, что это там ему поможет. И она молилась. С братом они были дружны, они действительно были как брат и сестра. Он её защищал, чему-то учил, рассказывал смешные истории. И вот как-то неожиданно его не стало. Она ещё не успела к этому привыкнуть, как так же неожиданно не стало её кошки.

– Господи! Господи! – шептали её губы. Из закрытых глаз потекли слёзы.

11 апреля 2019 г.

Детская площадка

Гена запихнул грязное бельё в стиральную машину и включил её. Через пять минут вспомнил, сплюнул с досады и экстренно остановил машину: бельё надо разделять на цветное и белое. А он об этом постоянно забывает.

Три месяца назад жена сделала ему подарок на 23 февраля: подала на развод и укатила в Германию на постоянное место жительства. И где она только нашла этого немца? Жена назвала Гену неудачником и оставила одного с шестилетней дочерью.

Гена подошёл к окну. Сквозь зелень тополей с пятого этажа просматривалась жёлто-красно-синяя детская площадка. Скоро Анжела, его дочь, проснётся, и они пойдут туда.

О будущем Геннадий думал со страхом. Дочка же растёт. Был бы парень – ещё ладно. Но девочка? Ей уже требуются платьица, трусики и прочее и это его приводит в ужас. А дальше потребуются больше: лифчики, женские прокладки. Как прокладки ему, мужику, покупать? А, впрочем, что тут такого? Туалетную бумагу же покупаем. Ладно, это сейчас страшно. Разберётся потихоньку во всех этих женских штучках.

На детской площадке в песочнице возился приятель дочери шестилетний Сёма. Его не было, наверное, недели полторы, и вот он опять появился. Приводила его обычно опрятная седенькая бабушка Таисия Кузьминична, а теперь вместо неё симпатичная шатенка лет двадцати шести – тридцати, мама Сёмы. Гена ей кивнул, здороваясь, и спросил:

– А где Таисия Кузьминична?

– Мама в больнице.

– Что с ней?

– Перелом тазобедренного сустава.

– О-о-о, – сочувственно протянул Гена.

– Да, – сказала шатенка, – неудачно упала, скоро выпишут, но ходить с Сёмушкой она больше не сможет.

– Печально. А как вас зовут?

– Люба. Любовь Орлова.

– О-о-о, – в очередной раз, но уважительно-восхищённо протянул Гена.

– Это по мужу, – улыбнулась Люба, – моя девичья фамилия Соловьёва.

– А я – Гена. Геннадий Рассказов – два «Н» и два «С». Так меня в школе дразнили.

Люба вежливо улыбнулась.

Он сел на один край скамейки, она – на другой. Больше они в этот день почти не разговаривали.

На следующий день, в понедельник, Гена, забрав дочку из детского сада, опять встретил Любу и Сёму на детской площадке. Улыбнулись друг другу, как старые знакомые, но говорить было по-прежнему не о чём. И так продолжалось до четверга, пока он не задержался на работе и пришёл с дочерью на детскую площадку позже, чем обычно.

– Что-то вы сегодня поздно, Гена?

– Да работа такая, не предсказуемая.

– Кем вы работаете?

– С компьютерами я работаю. Программы устанавливаю и чиню тоже, как программы, так и само железо.

– Много зарабатываете?

– Нет. Нас таких много. Люба, давайте на «ты». Мне тридцать лет, а вам, наверное, много меньше?

– Мне двадцать восемь, – кокетливо улыбнулась Люба. – А где ваша, ой, твоя жена, Гена?

– В Германии.

– На отдыхе?

– На постоянном месте жительства. Бросила она нас с Анжелой и укатила со своим …хм… да. В общем, бросила.

– Бросила ребёнка ради мужчины? – ужаснулась Люба.

– Так он не просто мужчина, он обеспеченный мужчина. А ребёнка она другого родит. Дело нехитрое.

– Всё равно, как-то…

– А ты где работаешь, Люба? – Перевёл Геннадий разговор с неприятной для него темы, на другую.

– Сейчас нигде.

– Почему?

– Муж не разрешает. Ревнивый он у меня. Говорит: «Нечего тебе туда ходить. Будут там тебя мужики по столам раскладывать».

– Что делать? – не понял Гена.

– По столам раскладывать, – смущённо повторила Люба.

– Какая богатая сексуальная фантазия у твоего мужа, – с сарказмом произнёс Гена. – Как он себе это представляет? На работе, вообще-то, работают. Он сам-то, кем трудится?

– Водителем. Американцев каких-то возит по городу, он английский язык знает хорошо, по самоучителю выучил, – похвасталась Люба.

– А… На приличной машине, наверное?

– BMW представительского класса.

– А… Так у него больше возможностей кого-то на заднем сидении разложить.

Люба кивнула, соглашаясь, и смущённо отвернулась в сторону. Гена понял, что бестактно задел больную, наверное, для неё тему.

Наступило неловкое молчание.

Молчание прервать не удалось. На площадке появился мужчина, лет тридцати, черноволосый, симпатичный, примерно одного роста с Геной, то есть примерно где-то около метра восьмидесяти. Он уверенно подошёл к Любе, покосился подозрительно на Гену и сел рядом.

– Гуляете? – задал глупый вопрос.

– Ты что-то рано сегодня, Валера?

– А ты не ожидала? У вас тут что-то намечалось?

Он указал головой на Гену.

– Да что ты такое говоришь, Валера?

– Ладно, пойдём домой. Там любимая тёща вас ждёт.

– Сёма, – позвала Люба, – пойдём домой, папа пришёл.

– Мама, я ещё немного поиграю, – жалостливо протянул Сёма.

– Нет, Семён, домой, – твёрдо сказала Люба.

И они ушли, Любовь даже не попрощалась с Геной, как будто его не знала.

Анжела подошла к папе.

– А всё-таки Сёмке хорошо, у него мама есть. А нас мама бросила, – вздохнула девочка, – потому, что мы плохие.

– Почему это мы плохие, дочь? – удивился Геннадий. – Мы хорошие.

– Мама плохая?

– Нет, мама у нас хорошая, просто ей лучше там, где она сейчас.

– Это далеко?

– Далеко. Вот она там устроиться, и приедет за тобой.

– А ты?

– А я здесь останусь.

– А я не поеду, – сказала Анжела решительно.

– Это почему?

– А мы себе другую маму найдём. Вон Сёмину маму, она хорошая.

– Так у неё муж есть.

– Ну и что? У мамы тоже был.

В пятницу Люба пришла на детскую площадку вся на нервах, дёрганная, в серых глазах – тоска.

– Что-то случилось? – спросил Гена.

– Нет ещё.

– Тогда что?

– Сегодня пятница.

– И что?

– День шофёра. Они всю неделю ездили, нервы напрягали, в пятницу надо расслабиться, стресс снять. Хотя, мой каждый день стресс четвертинкой снимает.

– А как же на маршрут выходит? Там не проверяют?

– Проверяют. Гвоздикой зажёвывает. Да он у меня с рулём родился, шофёр от Бога. Хоть пьяный, хоть трезвый, хоть с закрытыми глазами – приедет куда угодно и без аварий.

– Вон, какой орёл! Что ж он у тебя тогда такой ревнивый? Обычно ревнуют неуверенные в себе люди. А он у тебя красивый, бабам, наверное, нравится.

– Наверное, – как-то с внутренней болью сказала Люба.

– Есть подозрения?

– Есть. Мы жить с ним перестали как муж с женой. Он мной как бы брезгует. А недавно, стирая бельё, я от его трусов почувствовала отвратительный запах, – она помолчала, подбирая слово, но не подобрала и сказала смущённо: – запах влагалища чужой женщины.

– Отвратительный?

– Для мужчины он, может быть, и приятный, а для женщины он отвратительный.

– Может быть, показалось?

– Может быть, но позавчера опять тот же запах.

– Да, печально. У него был повод тебя ревновать?

– Я ему досталась не девочкой, – пряча глаза, сказала Люба.

Гена хмыкнул:

– Не ты первая.

– Валера у меня деревенский, у него другие представления. Был у меня один. Мы с ним со школы дружили. Дружили, дружили, жениться обещал, а как дошло до этого, ну, ты понимаешь?

– Понимаю.

– Девственность-то он мне нарушил, да у него дальше ничего не получилось. Он обвинил во всём меня, обиделся, убежал и с тех пор обходил меня стороной. А в чём я виновата, я не понимаю.

– В том, что связалась с уродом и тряпкой.

– Нет, он так мальчик красивый.

Гена посмотрел на неё удивлённо и улыбнулся. А Люба думала о чём-то своём.

– Так кто у меня был первый? Мой школьный товарищ или Валера?

– Сложно сказать. Но тут тот случай, когда важно не что мы думаем, а что о нас думают.

Люба молча вздохнула.

– Ладно, Любаша, не расстраивайся, всё обойдётся. Не зверь же он у тебя?

– Вот то-то и оно, что зверь.

– Он тебя, что? Бьёт?

– Бьёт, – вздохнула Люба. – И мама ногу сломала из-за него. Он налетел на меня с кулаками, мама бросилась меня защищать, да упала и сломала бедро. Теперь она ходить больше не сможет.

На глазах появились непрошеные слёзы, Любовь их смахнула. Гена обнял её нежно, жалея. Она повела плечами:

– Не надо.

Люба и Сёма появились на детской площадке через полторы недели.

– Не обошлось? – то ли спросил, то ли сказал утвердительно Геннадий.

– Нет, – тряхнула волосами Люба. – Но здесь, наверное, сама виновата.

– Это как это?

– Валера пришёл пьяный с бутылкой водки, выпил её почти всю и примотался, как пьяный до радио: «Давай в карты, сыграем». Ну и я выиграла.

– И он обиделся?

– У меня математический склад ума, я часто выигрываю, он привык. Нет, тут другое. Он кинул мне две последних карты – туза и короля бубей, а я их козырями покрыла, крестями, шестёркой и семёркой.

– И что?

– Да я возьми и скажи: «Бубна – крести, дураки на месте!»

– И что?

– Ничего. В глаз получила. Я заплакала, это его ещё больше разозлило, он бить начал. Я вырвалась, побежала, он меня нагнал в коридоре, сбил с ног, я упала лицом вниз, а он на меня сверху сел и стал бить кулаками по затылку.

Люба осторожно, сквозь волосы пощупала свой затылок.

– Болит ещё, – сообщила.

Гена осторожно обнял её, Люба заплакала:

– Я не могу так больше. Мать орала, Сёмка плакал, а ему всё равно было. Он встал и спать пошёл, как ни в чём, не бывало, а утром сказал, что ничего не помнит и это я всё придумала. Потом, правда, извинялся, на коленях ползал, и секс у нас в эту ночь был такой хороший. А наследующий день опять всё сначала! Что мне делать? Устала я.

Он прижал её к себе, она не сопротивлялась.

– Уйди ты от него.

– Куда?

– Не знаю. А, с другой стороны: чего тебе уходить из своей квартиры. Пусть он уходит. Ему, наверное, некуда?

– Есть. У него квартира в соседнем районе, мы сдаём её.

– О, какой он у тебя!

– Вятские – ребята хватские. Он у меня оттуда, из-под Кирова.

– Так тем более. Что ты его терпишь? Гони его.

– А жить я на что буду?

– Так работу давно бы нашла.

– Он меня не пустит.

– Так сначала выгони, а потом найди.

– Ой, не знаю, что мне делать.

– Ну, тогда я тоже не знаю.

Гена снял руку с её плеча и оглянулся, показывая на дом сзади себя:

– Вот мой подъезд, пятый этаж, последний. Вон моя квартира, балкон видишь? Слева от подъезда?

– Вижу.

– Если сильно припекать начнёт – приходите с Сёмой. Две комнаты, как-нибудь разместимся.

– А мама?

– Да, тяжёлый случай. Ладно, телефон запиши, позвонишь, если что.

– Запиши! Ага, чтобы сразу в глаз получить. Говори, я так запомню.

Гена чётко с расстановкой продиктовал телефон.

– Запомнила?

– Да.

– И в порядке шефской помощи. Я тут денюжку получил незапланированную.

С этими словами он достал из переднего кармана джинсов несколько тысячных купюр.

– Сходи, пожалуйста, в магазин с Анжелой, купи ей платья, трусики, носочки… Ну, что скажет. И себе, можешь кофточку купить.

Люба хотела что-то сказать, но Гена ей не дал:

– Не думаю, что твой муж все твои кофточки знает. Анжела! – позвал он.

– Что, пап? – подбежала Анжела.

– Сходи с тётей Лю́бой в магазин. Знаешь, что тебе надо купить из одежды?

– Знаю, – кивнула девочка.

– Ну, вот и идите.

Подбежал Сёма:

– Вы куда? Я с вами.

– Семён, – сказал строго Геннадий, – это женские дела, нам, мужчинам, туда соваться не надо. Иди, играй, они скоро придут.

Сёма недовольно побрёл в песочницу ждать подругу.

Через полтора часа из магазина появилась счастливая Любовь, а рядом, держась за её руку, скакала радостная Анжела.

– Ну? – спросил Геннадий. – Развлеклись немного?

– Да, – сказала Люба весело и протянула ему сдачу и чеки.

Гена спрятал, не считая, деньги, повертел в руках чеки:

– Зачем они мне?

– Как? – удивилась Люба. – Мало ли что, вдруг сдать придётся.

– А? Ну да, – согласился Гена.

Отношения их с этого дня стали стремительно развиваться. Они общались не только на детской площадке, но и перезванивались днём, рассказывали друг другу о своей прежней жизни, о своих увлечениях. Люба узнала, что Гена увлекается авиамоделированием и играет не в «Танки», как все нормальные мужчины, а в воздушный бой. Геннадий же узнал, что Люба хорошо умеет вязать и вышивает крестиком и гладью.

Мужа Любы отправили в командировку на неделю, вернее, он повёз руководителя фирмы, где он работал и подопечных американцев куда-то в соседнюю область.

Геннадий предложил провести, хотя бы один выходной, всем вместе, например, субботу, если уж так получилось, что Валерий временно покинул семью.

– В субботу я обычно в квартире убираюсь, – попыталась возразить Люба.

– Ничего, уберёшься в воскресенье, я тебе помогу. Провести день на природе, на свежем воздухе, за городом – что может быть прекрасней?

Люба согласилась. И в субботу они все четверо оказались за городом на соревнованиях авиамоделистов. Авиамодели жужжали в воздухе, устраивали меж собой воздушные бои, приводя в восторг зрителей и Сёму с Геной. Люба с Анжелой загорали на солнце, всем своим видом показывая, что они не разделяют щенячьей радости своих мужчин. А потом была речка, а потом ещё кафе–мороженое. Вечером в квартиру к Любе они вернулись усталые и довольные.

Но тут навалилась забота. Люба нахмурила брови:

– Надо маме постель поменять. Ты поможешь?

– Конечно. О чём речь?

Они зашли в комнату матери.

– Здравствуйте, Таисия Кузьминична.

– Ой, Геночка, – обрадовалась мать Любы.

– Мамочка, я тебе сейчас постель поменяю. Гена, приподними маму, а я простынь из-под неё вытащу.

– Ну, вот ещё ерундой заниматься, – сказал Гена и с этими словами поднял Таисию Кузьминичну на руки.

– Ой, Гена, я тяжёлая, – заволновалась Таисия Кузьминична.

– Да, – согласился с ней Гена и Любе: – Что стоишь? Меняй постель.

– Геночка, вы уж не бросайте мою Любочку. Пропадёт она со своим муженьком. Как ей говорила: не выходи ты за этого козла. Не послушалась.

После ужина Люба показывала Анжеле свою вышивку, а Геннадий с Сёмой засели за ноутбук.

– Ой, какой жираф! – восхитилась Анжела и побежала показать вышивку папе.

– Папа, смотри, какой жираф!

– Ага, – кивнул Гена, не отрывая взгляда от экрана.

А Сёма недовольно и важно сказал девочке:

– Иди, иди, некогда нам ерундой заниматься. Мы с твоим отцом третий уровень проходим.

Позже Гена с Любой на кухне пили чай и болтали о разном, а дети в комнате Сёмы устроили весёлую возню.

– Хорошо с тобой, Гена, – сказала Любовь, – спокойно.

Геннадий пожал плечами ничего не ответив, слышать такие слова ему было, конечно, приятно.

В детской комнате наступила подозрительная тишина, пошли посмотреть. Уставшие за день, переполненные эмоциями дети сладко спали.

– Что делать будем? – шёпотом спросил Гена.

– Не будить же их? Сейчас разденем и уложим спать.

– А я?

– И тебя уложим, – улыбнулась Люба.

Геннадий, прислонившись к дверному косяку, наблюдал, как ловко Люба постелила две постели, раздела детей и уложила спать.

– Ну, всё, – сказала Люба, – пусть спят.

Она подошла вплотную к Гене, на губах её блуждала лёгкая улыбка. Он нежно обнял Любу и ласково поцеловал. Она смотрела на него и глаза её сверкали любовью.

– Пойдём ко мне, – прошептала она.

Они прошли в большую комнату, где располагалась супружеская кровать. Люба повернулась к Гене.

– Ты смотришь на меня, как влюблённая женщина, – улыбнулся Гена.

– А ты, как влюблённый мужчина, – ответила Люба на его улыбку.

После чего они долго ласкались, наконец, Люба сказала:

– Пойдём, я покажу в ванной полотенце, которым ты можешь воспользоваться.

Люба вернулась в комнату, разобрала постель, и села на краешек, улыбаясь: как же с ним было хорошо и легко и, главное, не страшно.

Почти перед самым приездом мужа Любы случилось несчастье: Сёма уронил свой ноутбук. Парень был в отчаянье. Люба позвонила Гене:

– Сможешь починить? Он с виду цел, но не работает.

– Попробую. Завтра после работы мы с Анжелой придём к вам.

Люба возилась на кухне, дети играли в большой комнате, а Геннадий открыл крышку ноутбука, отвинтил панель и что-то колдовал над внутренностями компьютера, потом ещё час восстанавливал данные. Наконец, довольный, отвалился на кресло и позвал Сёму:

– Принимай работу, приятель.

Сёма был в восторге. Люба позвала всех на кухню пить чай с тортом.

За столом разговорились, развеселились и в самый разгар веселья услышали, как во входной двери проворачивается ключ. Люба побледнела.

– Это наш папа, наверное.

В коридоре раздалось недовольное сопение.

– Жена, у нас что, гости?

– Да, Валера. Ноутбук у Сёмочки сломался, и Геннадий его починил. Сы́ночка, иди, встречай папу.

Сёма вылез из-за стола и побежал в коридор.

– Папа, – закричал он весело, – я вчера случайно уронил компьютер, а дядя Гена его починил.

– Молодец, дядя Гена. Что за дядя Гена такой?

Из-за угла показалось недовольное лицо Валеры.

– А, это ты! К бабе моей подкатываешь? А ты что ж, сучка, как только муж уехал, так сразу подол задрала!

Люба вышла из кухни, затолкала мужа назад в коридор и зашептала громким шёпотом:

– Что ты такое говоришь, Валера? Что же ты меня перед человеком-то срамишь?

– Человеком! – ревел Валера. – Кто он тебе, сучка драная? Это ты меня срамишь – чужого мужика в дом приволокла!

В коридор вышел Сёма с работающим ноутбуком в руках.

– Смотри, папа, он работает.

– Работает!

Разгневанный папа выхватил из рук сына ноутбук, приподнял над головой и со всей дури швырнул его на пол. Ноутбук жалобно звякнул и разлетелся в куски. Сёма застыл с раскрытым ртом, слёзы брызнули у него из глаз, он упал на колени и ручонками стал сгребать куски ноутбука в одну кучу.

– Папа, папа, – плакал он.

– Ты что наделал, Валера? – растерянно пробормотала Люба.

– Я?! Ты, тварь, довела!

Валера размахнулся. Удар опрокинул Любу на спину, она проехалась спиной по линолеуму и ударилась головой в противоположную стенку.

– Ой, ой, ой, – закрывая лицо руками, запричитала Любовь.

Гена увидел округлившиеся от ужаса глаза дочери, развернулся всем корпусом на табуретке, встал резко, перескочил через Любу и бросился в коридор. Там он схватил Валеру за грудки, развернул и сильно приложил его спиной к стене. Стена задрожала.

– Ты, гад, если моего ребёнка заикой сделаешь, я тебя по стенке размажу, здесь зарою под плинтусом! Понял, гад!

Он зажал в кулак ворот Валериной рубашки и ткнул им чувствительно и резко в челюсть противника, глаза у Гены горели злобой и ненавистью. Хмель у Валеры сразу же улетучился.

– Ты, ты! – пытался сопротивляться Валера, – ты мою бабу! Ты кто? Ты кто? Ты … её! Да?

Он назвал Гену нехорошим словом, матерным, слово это, как-то Гене не понравилось, покоробило, и он ударил Валеру левым кулаком в печень, а правым, не выпуская ворот рубашки, ещё раз в челюсть, потом провёз его по стене и кинул через левое колено за себя. Валера ударился о пол спиной и, по инерции, ещё и головой, но тут же вскочил на ноги, оглядел всех ненавидящим взглядом. Гена стоял в решительной позе, сжав кулаки, заплаканная Люба медленно поднималась по стене, у обломков ноутбука рыдал Сёма. За стеной, слыша шум драки, причитала Таисия Кузьминична.

– Да пошли вы все! – злобно произнёс Валера.

Он направился к входной двери, надел ботинки, погрозил кулаком в сторону Любы:

– Ты, тварь, ещё наплачешься у меня!

Открыл дверь и, громко хлопнув, закрыл её за собой.

Гена оглядел поле боя, вздохнул и сказал:

– Ну, что? Представление окончено, гроза прошла. Мы тоже, наверное, пойдём?

Люба посмотрела на него испуганными глазами, дотронулась двумя пальцами до рассечённой губы и произнесла:

– А вдруг он вернётся? Останься, пожалуйста. Часов в восемь уйдёте, он уж точно не вернётся.

– Хорошо, – согласился Гена.

Тут подошёл расстроенный Сёма с обломками ноутбука и спросил:

– Дядя Гена, а его починить можно?

– Нет, Сёма, нельзя.

– Не расстраивайся, сы́ночка, – сказала Люба, – мы тебе новый купим.

Мальчик отдал матери обломки ноутбука и грустно поплёлся в свою комнату.

– Рано ему ещё ноутбук, надо было ему приставку какую-нибудь попроще купить, – сказал Гена.

– Надо было. Валера перед Новым годом премию получил, вот и купил. Так вы останетесь?

– Папочка, я не хочу, – сказала жалобно Анжела.

– Пойдём мы, Люба. Телефон знаешь, если что – звони.

Отец и дочь, взявшись за руки, шли домой.

– Почему он такой злой, муж тёти Любы? – спросила Анжела.

– Не понравилось ему, что мы в его доме, – вздохнул Гена.

– Но мы же по делу?

– Не поверил.

– Почему?

– Не знаю.

На следующий день Геннадий и Любовь встретились на детской площадке.

– Ну, что Валера? – спросил Гена. – Звонил?

– Звонил. Потом пришёл, ноутбук принёс.

– Молодец. И ты его пустила?

– Он мне муж. Как я его не пущу?

– Понятно. И секс был великолепный?

– Да.

Люба опустила глаза вниз и покраснела.

– Ты так и будешь с ним мучиться.

– Валера хороший, ты просто его не знаешь.

– Конечно, откуда мне его знать?

– И как ребёнку без отца?

– А я? Тебе и Сёме со мной было бы лучше.

– Не знаю, наверное, но Валера отец Сёмы, компьютер ему новый купил.

– Ноутбук.

– Какая разница, Сёма очень рад.

Наступило неловкое молчание, они смотрели в разные стороны, друг на друга смотреть было невыносимо. Наконец Гена решился:

– Дочь, – позвал он, – пойдём домой, мне кое-что срочно по компьютеру сделать надо.

Гена смотрел в окно на детскую площадку. На скамейке сидел Валера с бутылкой пива. Неделю уже приходит, а Люба дома сидит. Гена и Анжела сюда, на эту площадку, уже не появляются, а ходят на другую в соседний двор.

15.02.2020 г.

Побег

После завтрака, когда июньское солнце ещё не так жарко припекало, перед персоналом лагеря-госпиталя для военнопленных в Кёсеге, собранных у здания канцелярии, вышли начальник охраны и дежурный офицер. Персонал лагеря почтительно затих, офицер зачитал приказ:

«Во время победоносного прорыва русского фронта в Карпатах пленён был у города Горлице, со всем своим штабом, один из наилучших генералов русской армии, генерал Корнилов. В короткое время этот генерал дважды пытался бежать из плена и, лишь благодаря наблюдательности и исполнительности стражи, повторенный побег не удался. Генерал Корнилов теперь заболел и будет отправлен в здешнюю больницу на излечение. Военное командование видит в генерале Корнилове человека в высшей степени энергичного и твердого, решившегося на все, и убеждено, что оный от замысла побега не откажется, болезнь лишь симулирует, дабы легче было повторить попытку бегства. Бесспорно, что в случае удачного побега в настоящее время державы нашли бы в нем серьезного, военным опытом богатого противника, который все свои способности и полученные сведения в плену использовал бы для блага России и вообще наших врагов. Обязанность каждого этому воспрепятствовать. Высшее военное командование, поэтому приказывает генерала Корнилова, хотя и тайно, но строго охранять, каждое сношение с кем-либо запрещать и, в случае попытки побега, воспрепятствовать этому любой ценой. Начальник больницы лично является ответственным за точное исполнение этого приказа и ежедневно обязан давать сведения о положении дела. Тот, кто будет способствовать побегу генерала Корнилова, будет осужден на основании § 327 воинского государственного закона, как за преступление против государственного благополучия, устанавливающего наказанием “смертную казнь”».

Среди персонала лагеря-госпиталя, был один человек, который с восхищением и восторгом слушал о подвигах русского генерала. Это чех Франтишек Мрняк, помощник аптекаря. В его представлении, генерал был широкогрудым великаном с огромными кулаками. Как даст этим кулаком по макушке австрияка и тот копыта отбросит. Чех даже зажмурился от удовольствия, представив это. И тогда помощник аптекаря решил, что если этот прославленный русский генерал появится в лагере, то он обязательно поможет ему бежать из плена. Мрняк, как и все славяне Австро-Венгерской империи видели в русских солдатах освободителей от немецкого рабства. Мрняк ничем не был примечателен: ни ростом, ни статью. Но душа его жаждала подвига.

В это время в замке Эстергази в своей кровати вторую неделю симулировал болезнь генерал-лейтенант русской армии Лавр Георгиевич Корнилов. Генерал был небольшого роста, щуплого телосложения, с редкой бородкой и усами, с чуть раскосыми чёрными азиатскими глазами. Последний, второй побег действительно не удался, но Лавр Георгиевич не отчаивался, а упрямо и настойчиво добивался своего. Он лёг в кровать, отказался от еды и сна и стал пить только крепкий чай. От этого у него участилась сердцебиение и ещё больше пожелтела кожа. На Корнилова было страшно смотреть, но австрийские врачи подозревали что-то неладное, но и оставаться безучастным тоже было нельзя. В результате медицинская комиссия принимает решение о переводе Корнилова в лагерь, а охрана выпускает соответствующий приказ.

Австрийцы удивлялись этому необъяснимому стремлению русских к свободе. Почему им не сидится в лагерях для военнопленных? Работать не заставляют, кормят хорошо, особенно офицеров. Офицерам разрешено иметь при себе вестового и денщика, тоже из пленных. А если офицер даст честное слово не воевать, то он может вообще гулять чуть ли не по всей Австро-Венгрии. Но русских офицеров тянуло назад к своим, на фронт, под пули. Правда, не всех. Кто-то всё же предпочёл переждать лихую годину в австрийском плену.

Корнилов и в лагере под Кёсеге изображал смертельно больного. Он лежал на кровати в своей комнате, не выходя на улицу.

Франтишеку Мрняку не терпелось поскорее осуществить свою мечту и помочь Корнилову. Но как?

Комната Корнилова располагалась в «офицерском павильоне», который примыкал к канцелярии. Вход усиленно охранялся. А комнату ежечасно посещал санитар лагеря, в обязанности которого входила слежка за русским генералом.

Франтишек стал крутиться возле «павильона», и постепенно завёл дружбу с денщиком Корнилова. Встретил он чеха поначалу неприветливо.

– Что надо, немец? – недовольно спросил денщик.

– Не́сем не́мец. Я́сем чех. Ясем сло́ван, я́ко ты. Ясем твуй брат.

Мрняк немного знал русский, но решил говорить по-чешски, чтобы показать близость родного языка к русскому.

– Хорош брат – с винтовкой на меня бросаться.

– По́роба.

– Что?

– Рабство.

– А! Ну, если воля не своя.

Потихоньку разговорились. Франтишек расспрашивал о генерале.

– Генерал-то наш из сибирских казаков, из простых, – охотно рассказывал денщик. – Своим умом и храбростью генеральские погоны заслужил. Отец у него казак, а мать из киргиз-кайсаков.

В конечном итоге, Мрняк передружился со всеми русскими, окружавшими Корнилова и с охотой и восхищением слушал их рассказы о прославленном генерале.

Все эти его действия дошли до Корнилова.

Однажды пленный русский доктор прописывает Корнилову лекарство «веронал», и Мрняку надо было его доставить по назначению.

С робостью и благоговением зашёл Франтишек в комнату. Мундира, усыпанного орденами, он, к своему удивлению, не увидел. Зато увидел маленького человека в белой рубашке и кальсонах, сидевшего на краю кровати. Он с неподдельным интересом внимательно взирал на помощника аптекаря.

Корнилов принял у Мрняка порошки и сказал на чистом немецком языке с ярко выраженным прусским акцентом:

– До меня доходят слухи, что вы интересуетесь моей персоной и моей участью. Это становится заметно и не только моим людям. Советую вам это прекратить. Иначе вы будете иметь крупные неприятности. Я знаю австрийские законы и знаю, что вас ожидает. Будьте поэтому осторожны и не подвергайте себя опасности.

Такая атака в лоб ошеломила чеха, но он справился с собой и с достоинством ответил:

– Мой генерал. Я не просто австрийский солдат, я чех. И я, как и все славяне жду русскую армию, которая освободит нас от векового рабства австрийцев. Я помогу вам бежать, так как считаю, что в рядах русской армии вы скорее приблизите час освобождения славянских народов.

– В случае неудачи, солдат, меня вернут сюда или в замок, а тебя расстреляют.

– Я рад погибнуть за свободу Чехии, – серьёзно сказал Франтишек.

– Мы с генерал-лейтенантом Мартыновым в прошлый раз пытались подкупить кастеляна замка. Мы ему предлагали двадцать тысяч крон золотом…

– У вас есть двадцать тысяч золотом? – удивился Франтишек.

– Нет. У нас есть честное слово русского офицера. Как только мы бы добрались до России, мы бы ему выслали. Но он нас выдал, доложил по начальству о нашем плане.

– Так кастелян замка Эстергази – мадьяр, – презрительно сказал чех. – Разве можно верить мадьярам?

– А чехам можно?

– Чехам можно, мой генерал.

Корнилов задумался.

– Хорошо, – наконец сказал он, – я принимаю ваше предложение. Но, как вы знаете, денег у меня нет, отблагодарить мне вас будет нечем. Но даю честное слово офицера, что как только доберусь до России…

– Моя награда – свобода моей родины, – перебил генерала помощник аптекаря.

– Что ж, возразить мне на это нечем, – развёл руками Корнилов. – Осталось только придумать план побега.

– Я буду думать, мой генерал.

– Я тоже, – сказал Корнилов и протянул чеху руку.

Они стали часто встречаться, не только они двое, но и все доверенные лица Корнилова, что хотели и могли помочь ему бежать из плена.

Однажды на таком импровизированном совещании Корнилов сказал:

– По моим сведениям, австрийцы дали жару нашим союзникам-итальянцам. И те как обычно взмолились о помощи. Наше командование перенесло задуманное ранее наступление на более ранний срок и, как я понял, оно развивается успешно. Думаю… Нет, я уверен, что скоро на стороне Антанты вступит в войну Румыния. Англичане их уговорят, пообещают земли Австро-Венгрии и Болгарии. Не своё, не жалко. Через линию фронта переходить сложней, чем через границу. Поэтому предлагаю…

Генерал развернул на столе карту Австро-Венгрии.

– Вот Кёсег, где мы находимся.

Все склонились над картой.

– Нам надо добраться вот сюда, в Карансебеш. И там перейти границу с Румынией.

Вестовой Корнилова, служивший когда-то в царской охранке в Одессе предложил:

– Самое простое, это изготовить документы на двух полицейских, что ищут сбежавших пленных. Или хотя бы одного полицейского и одного сопровождающего его солдата.

Все посмотрели на Мрняка. Было уже решено, что Корнилов бежит с ним, остальные только помогают.

– Не́ко вы́мыслим, – сказал Франтишек от волнения по-чешски.

– Придумывайте, – улыбнулся чеху Корнилов, – но в любом случаи, нужны будут деньги.

– У меня есть 180 крон, – заявил Мрняк.

– Этого мало, – сказал Корнилов. – Вот ещё триста, тратьте, не стесняясь, если что – добавлю ещё. Действуйте.

И Франтишек начал действовать. Он купил два чистых бланка отпускных удостоверений и поставил на них печати, воспользовавшись отсутствием в канцелярии дежурных унтер-офицеров. У себя в аптеке он их спокойно заполнил. Корнилов стал Штефаном Латковичем, а сам он – Иштваном Неметом. На обоих удостоверениях Франтишек делает надпись, разрешающую бесплатный проезд до Карансебеша и обратно, за подписью начальника госпиталя, которую он мастерски подделал. На чистом листе с настоящей казённой печатью, чех делает удостоверение, в котором сказано, что военному полицейскому Иштвану Немету поручается розыск сбежавших военнопленных.

В городе Франтишек закупил всё необходимое для побега: два ранца, два поношенных штатских костюма, револьвер, бинокль и компас, карта местности и электрический фонарик у Корнилова уже были.

Побег наметили на 11 августа.

Мрняк отпросился в отпуск, в Прагу, проведать мать.

Русский пленный доктор, в обязанности которого входило не только навещать больного генерала, но и докладывать по начальству о его здоровье. И он доложил, что генералу становится всё хуже и хуже, а ежечасные посещения дежурного санитара только раздражают и нервируют больного. Требования доктора были удовлетворены, санитар перестал посещать Корнилова, но охрана снаружи была усилена.

Наступил вечер 11 августа 1916 года. Франтишек закончил работу в аптеке, собрал ранцы. Накануне были закуплены продукты в дорогу и тоже уложены в ранцы. Осталось только ждать. Мрняк сел писать прощальное письмо своим родным в Прагу.

«…Убегаю вместе с пленным русским генералом в Россию. Твёрдо надеюсь, что нам это удастся. А если нет, то лучше смерть на воле, чем жизнь в неволе. Мама, не бойся за меня …»

Написанное письмо он положил пока в ящик стола, собираясь бросить его в почтовый ящик на станции. Время приближалось к полуночи.

По договорённости, на место больного генерала, ляжет его вестовой. А доктор будет по-прежнему ходить с докладами о здоровье Корнилова к начальству. Заговорщики надеялись, что побег обнаружится дней через пять.

Доктор перевязал Корнилову голову на поллица, генерал встал, попрощался и направился к туалету. Он уже был переодет в форму русского пехотинца. В туалете Корнилов открыл окно и выпрыгнул наружу.

Мрняк сидел за столом и задумчиво смотрел на часы. Сзади скрипнула дверь, на пороге стоял Корнилов.

– Не передумал? Тогда – пошли.

– Сначала вам надо переодеться, генерал.

– Привыкай называть меня на «ты», Иштван.

– Хорошо, Штефан.

Корнилов опять переоделся, на этот раз в форму рядового австрийской армии, повязка с головы была снята. Ляписом (азотнокислое серебро) Франтишек выжег генералу родинку во всю левую щёку, сбрил ему бороду, постриг усы. Последний штрих – трубка во рту и образ бравого солдата австрийской армии был готов.

Они надели ранцы и не спеша вышли из аптеки. Прощальное письмо осталось лежать в ящике стола.

Непринуждённо беседуя по-немецки, они беспрепятственно миновали ворота лагеря и направились на станцию. Там они заверили свои удостоверения, получили бесплатные билеты и сели в вагон поезда. Поезд тронулся и вскоре Кёсеге остался далеко позади.

На станцию Раб, где следовало пересаживаться на поезд до Будапешта Корнилов и Мрняк прибыли в семь часов утра. До отхода нужного им поезда оставалось ещё два часа, и они решили скоротать это время за кружечкой пивка в дешёвом привокзальном ресторанчике, как это делают все добропорядочные австрийские солдаты.

И не успели они расположиться за столиком, как в ресторанчик вошёл Карл Шварц санитар лагеря в Кёсеге, только что прибывший из Вены. Корнилова он знал в лицо, так как в его обязанность тоже входила слежка за пленным генералом. Франтишек сорвался с места с радостным воплем:

– Карл, из отпуска, сочувствую.

– Ты меня понимаешь, Франтишек.

Карл оглядел рассеянным взглядом зал ресторанчика, на мгновение остановился взглядом на Корнилове, но не узнал его. Корнилов невозмутимо взял газету, раскрыл её и сделал вид, что читает.

– Конечно, сам недавно из отпуска.

– Да… – понимающе закивал головой Карл. – Постой, а что ты тут делаешь?

– Жду. У меня тут живёт, ну, как тебе сказать? Знакомая. Идти к ней ещё рано. Вот и жду.

– А что в Кёсеге перевелись женщины?

– Мне не нравятся мадьярки.

– А что есть разница?

– Не в этом дело, Карл. Тут всё серьёзно. Она чешка, живёт в Праге на соседней улице со мной. Когда в июле был дома в отпуске, там и познакомились. Маме она понравилась. Возвращались из отпуска вместе, она здесь сошла, а я дальше поехал.

– А вот почему ты опоздал тогда немного.

– Да. Только ты, пожалуйста, никому не говори. Скажут: война, а он жениться надумал.

– Почему? Что здесь такого?

– Ну, не надо, я прошу. Я ещё не делал ей предложения. Боюсь, смеяться будут.

– Ну, если ты настаиваешь, Франтишек …

– Настаиваю.

Они беседовали ещё какое-то время, потом Мрняк проводил Карла до вагона поезда и лично убедился, что он уехал. Чех поспешил в пивную.

Франтишек подошёл к Корнилову и со стуком опустил кружку с пивом на стол.

– Уехал? – спросил Корнилов, отрываясь от газеты и вынимая трубку изо рта.

– Уехал, – кивнул Мрняк и залпом осушил кружку, выдохнул и сказал: – И нам пора.

В двенадцать часов ночи их поезд прибыл в Будапешт, а поезд на Карансебеш будет только в шесть утра. На вокзале ночью находиться, кому бы то ни было, запрещалось.

– Ну, что в отель? – сказал Корнилов.

– Отель нам не по чину, Штефан.

– Согласен, не подумал. Так что будем делать? Я простой казак и в еде и ночлеге не привередлив.

Беглецы стояли на привокзальной площади, мимо них по одному, по двое шли куда-то солдаты.

– А куда это все солдаты идут? – спросил Корнилов.

– Тут ночлежка при вокзале для солдат, возвращающихся из отпусков на фронт.

– А мы разве с тобой генералы, Иштван? Нам туда.

– Там документы проверяют.

– Но ты же их хорошо сделал, в Кёсеге не заметили. На твоих бумагах настоящие печати. Не робей, пошли.

Дежурный офицер в ночлежке внимательно разглядывал документы беглецов.

– Вы вдвоём направляетесь в пункт назначения?

– Да, вдвоём, в Карансебеш, герр офицер.

– Тогда в общем зале одна кровать на двоих, вон та.

Франтишек замялся.

– Что-то не так, солдат? – строго спросил офицер.

– Всё так, – ответил за Мрняка Корнилов, – спасибо, герр офицер. Наши документы?

– Получите утром.

– Понял. Разрешите идти?

– Идите, рядовые.

Они отдали честь, развернулись через левое плечо и направились в общую залу.

– Ты что ж, городской житель, брезгуешь лечь в одну кровать с простым казаком? – весело блестя чёрными глазами, спросил Корнилов.

– Вы же генерал, как-то …

– Где ты здесь видишь генерала?

– А где ты видишь здесь казака? – поддержал шутку Мрняк.

Беглецы добрались до своей кровати и, не раздеваясь, легли «валетом» и тут же уснули.

Их разбудили в пять часов утра, накормили завтраком, вернули проштампованные станционной комендатурой документы и вручили билеты до Карансебеша.

В вагоне поезда, наблюдая за вокзалом, Мрняк заметил солдата, опустившего письмо в почтовый ящик. Всё похолодело внутри: «Письмо! Как же я забыл про него?» Внешне Франтишек казался абсолютно спокоен, Корнилов ничего не заметил, а чех решил ничего ему не говорить, а сам стал внимательно наблюдать за происходящим на станциях, через которые проходил их поезд. Но всё было тихо, и Франтишек успокоился.

Между тем в Кёсеге, в лагере-госпитале умер русский офицер. На панихиде лагерное начальство не заметило генерала Корнилова. И отсутствовал помощник аптекаря чех Мрняк. Санитар Карл Шварц сообщил, что видел его в городе Рабе. На квартире у Мрняка произвели обыск и нашли то, злополучное письмо.

В шесть часов вечера поезд с Корниловым и Мрняком прибыл на станцию Карансебеш. Станция была оцеплена войсками. Проверяли всех. Но делать нечего: беглецам пришлось идти в здание вокзала в комендатуру.

Офицер внимательно изучал документы, оглядел военного полицейского и приставленного к нему солдата. Они стояли по стойке «смирно».

– Кого ищете?

– Сбежало двое русских солдат, – ответил Франтишек, стараясь изобразить венгерский акцент.

– Как вы относитесь к чехам?

– Я – мадьяр, герр офицер, – лихо ответил Мрняк.

– Сбежали двое. Русский генерал и чех. Увидите их, чеха пристрелите сразу, чтобы не мучился, ему всё равно грозит расстрел.

– Я понял, герр офицер.

– Вот ваши документы и запомните: вы в пограничной зоне. Вы обязаны отмечаться в местных военных комендатурах.

– Я понял, – дружно в один голос ответили русский и чех. – Разрешите идти?

– Идите.

Беглецы шли к выходу, с трудом сдерживая победную ликующую улыбку. Они искренне думали, что приключения их закончены. Дальше пешком в горы и через тридцать часов, максимум – через сорок восемь, они пересекут румынскую границу. Так, по крайней мере, рассчитал Корнилов.

Беглецы зашли в местный ресторанчик, подальше от вокзала, плотно перекусили и направились по дороге к горному хребту, покрытому лесом. Дошли они до него уже в полной темноте, выбрали подходящее место вдали от дороги и завалились спать.

Утро 14 августа выдалось тёплым и солнечным. Беглецы сняли с себя военную форму и переоделись в штатское.

– Нам идти на юг вдоль хребта семьдесят вёрст, – сообщил Корнилов. – А там вдоль Дуная на восток ещё десять. Но это, конечно, по прямой. Но мы же налегке, дойдём.

По дороге беглецы решили не идти, а идти лесом по западному склону. Оказалось, что по прямой, даже налегке, по горному лесу идти сложно. Пришлось обходить скальные выступы, продираться сквозь заросли. А по дороге постоянно разъезжали конные патрули, встречаться с которыми беглецам совсем не хотелось. К вечеру измотались донельзя, спали как убитые, а утром обнаружилось, что пропал компас.

– Ничего страшного, – сказал Корнилов, – идём вдоль хребта, по западному склону, мимо Дуная не проскочим.

Но идти по горному склону, это не самая лучшая идея. Спустились в долину, поросшую лесом.

– Хребет должен от нас быть слева, – сказал Корнилов.

Только вот из-за деревьев хребта видно-то и не было.

– Не люблю лес, – сообщил генерал, когда они после двух часов блужданий вышли на туже самую поляну, откуда начинали свой путь.

– То ли дело степь или пустыня: видно, откуда пришёл, видно, куда идёшь. Ориентиры видно. А лес …

Корнилов безнадёжно махнул рукой.

– Вот в молодости, помню, первую мою вылазку к неприятелю. В Афганистане дело было. В крепость Дейдали. Очень уж англичане о ней пеклись. Война с Англией того и гляди начнётся, а мы ни об этой крепости, ни о дороге к ней ничего не знали. Ну, я и съездил, путь разведал, пять фотографий крепости привёз. Я тогда, правда, с проводниками был, но и сейчас дорогу к крепости легко найду. Местность пустынная, ориентироваться легко.

– Вас тогда наградили, генерал.

– Конечно, выговор получил за самовольство, а мой командир генерал Ионов строгий выговор за то, что за мной не уследил. Но потом штабное начальство само меня послало в экспедицию по Персии и Белуджистану. А лес не люблю. Кто в степи родился, тот лес не любит. С лесом у нас в Японскую промашка вышла. Там река Хуанхэ есть, а на ней деревня стоит, Сандепа называется. У японцев опорный пункт. Её приказано было взять. Был январь 1905 года – туман, сопки, лес на сопках, вот Сибирская бригада чуток и промахнулась: ей надо было на восток идти, а она взяла чуть правей, на юго-запад. Взяли какую-то деревню китайскую, доложил командованию. А этот губошлёп Куропаткин почему-то подумал, что это Сандепа и доложил царю-батюшке. А это оказалась Бо-Атай-Цзы. Потом пришлось брать эту Сандепу в том числе и моей первой стрелковой бригаде. Взяли, но потом нас японцы оттуда выперли. А всё из-за леса вашего, ну, и бестолковость нашего командования со счетов списывать тоже нельзя. И войну эту Японскую проиграли по дурости. Япония уже выдохлась, Россия только-только раскачиваться начала, а война уж закончилась позорным миром. Так не воюют.

– А как вы в плен попали, генерал?

– Опять же из-за этого леса. Наше наступление захлебнулось, окружили. Моя дивизия, спасая наш армейский корпус, пошла на прорыв, но силы были слишком неравные. Четыре дня мы бродили по закарпатским лесам, шли по какому-то болоту… Ну, и пришли в плен, нас правда тогда было всего семь человек.

Не шёл тогда Корнилов, ни по какому болоту, его несли, он был ранен в руку и ногу, находился без сознания. Когда очнулся, он очень удивился, обнаружив над собой потолок больничной палаты, а не кроны деревьев. А за тот прорыв, что спас от полного разгрома 24 армейский корпус, император наградил Корнилова орденом Святого Георгия 3-й степени. Лавр Георгиевич об этом пока не знал.

Австрийцы его выходили, поставили на ноги. И первое, что сделал Корнилов после выздоровления, это попытался угнать аэроплан.

«Неблагодарная скотина» – решили австрийцы. Для них вообще все славяне являлись скотами, это была аксиома, которая не требовала доказательств.

Четыре дня бродили беглецы по Румынским Карпатам и утром 18-го августа обнаружили вдалеке постройку, над ней вился дымок.

– Дровосек, наверное, – предположил Франтишек.

– Наверное, – согласился Корнилов, – хорошо бы у него еды добыть и бутылочку вина. У меня сегодня день рождения, сорок шесть лет, можно было бы отметить.

– Поздравляю, генерал.

– Спасибо. Что ж пойдём, посмотрим.

Скоро они оказались на краю огромной поляны, как раз напротив хижины.

– Я один пойду, – сказал Франтишек.

– Если тебя поймают, то тебе грозит расстрел. Ты помнишь об этом? А мне – нет.

– Генерал, у вас сегодня день рождения и, к тому ж, я подданный этой империи, а вы нет. Я пойду. Мне проще найти общий язык с местными жителями. А вы, генерал, встаньте за дерево и наблюдайте. Мало ли что. Ваша жизнь ценнее, чем моя.

– Хорошо, – после минутного колебания, согласился Корнилов.

Мрняк спокойно пересёк поляну, открыл дверь в хижину. Внутри он увидел пожилую женщину. Она наполняла бутылки вином. Женщина подняла голову и удивлённо уставилась на Франтишека. Он с ней поздоровался по-немецки и попросил продать ему что-нибудь из еды и бутылку вина.

– Не разуме́м, – ответила женщина.

– Ра́зумим, – улыбнулся чех.

Женщина оказалась сербкой. Они быстро договорились. Кроме вина, женщина предложила чёрный хлеб и овечий сыр. Франтишек расплатился и повернулся к двери. В проёме двери стояли двое крепкого вида мужчин в штатском, вооружённых палками.

– Разрешите, – вежливо на немецком сказал Мрняк.

Но тут показался третий здоровяк, высокий, прилично одетый и без палки.

– Кто ты такой? – на чистом немецком языке спросил он. – И что ты тут делаешь?

– Я купил продукты, расплатился и ухожу по своим делам.

– Документы, – потребовал верзила.

– Я не обязан вам предъявлять документы.

Верзила молча показал документы офицера пограничной стражи. Мрняку ничего не оставалось делать, как предъявить свою фальшивку. Однако пограничник ничего не заподозрил.

– Почему не заверено? И почему вы в штатском?

– Так надо.

– Хорошо. Поедем в жандармерию, отметим удостоверение. Где остальные?

– Очень далеко. Офицер, у вас будут неприятности, если вы меня задержите.

– Это моя обязанность, задерживать всех подозрительных.

– Я не подозрительный.

– Разберёмся. Берите его ребята.

Франтишека взяли под руки и вытащили наружу.

Корнилов видел в бинокль, как неизвестные повели куда-то чеха. Он выждал немного и направился в хижину.

– Кто это? – почему-то по-русски спросил он удивлённую его появлением женщину.

– Ко е то? А! Граничари.

– Ясно. До Дуная далеко?

– Не. Ние дале́ко.

– Где?

– Тамо, – женщина указала рукой направление.

– Спасибо, – сказал Корнилов и направился к двери.

– Эй, чо́век, – остановила его женщина.

– Что?

Она протянула ему узелок с хлебом, сыром и вином.

– На, узми.

– Спасибо, тебе, хозяйка.

Корнилов шёл по направлению, указанному женщиной, чуть не нарвался на австрийских пограничников, но вовремя их заметил и бросился в кусты. Продрался сквозь них. За кустами небольшая полянка и обрыв. Перед Корниловым несла свои воды огромная река.

– Дунай. Что ж, хороший подарок на день рождения.

Корнилов решил остаться на этой полянке дня на два, отоспаться, отъесться и с новыми силами перейти румынскую границу.

Франишека Мрняка отвели в местную жандармерию. Обыскали, зачем-то раскрутили электрический фонарик, вытащили батарейку. В фонарике хранился листок бумаги, это оказалось сопроводительное удостоверение генерала Корнилова, выданное ему при взятии в плен. Чеха арестовали, и через пять дней он оказался в тюрьме в Братиславе.

Днём 22 августа 1916 года на площади румынского города Турну-Северин, русский военный агент, капитан второго ранга Сергей Модестович Ратманов принимал группу солдат бежавших из австрийского плена. Он подходил к каждому и записывал в блокнот имя, фамилию, звание. Десятый солдат – маленький, невзрачный, в штатской одежде и недельной редкой щетиной на лице.

– Фамилия, имя, звание?

– Лавр Георгиевич Корнилов, генерал-лейтенант.

– Кто? – Ратманов чуть не выронил блокнот с карандашом.

– У вас что-то со слухом, капитан? Я – генерал-лейтенант Корнилов.

На капитана смотрели пронзительные чёрные умные глаза. Через полтора года, Ратманов, штабной офицер Добровольческой армии, вспомнит этот взгляд на ферме под Екатеринодаром и прослезится.

Франтишека Мрняка приговорили к расстрелу, который потом заменили на десять лет тюрьмы. Но тут с кем поведёшься, от того и наберёшься: в августе 1918 года ему удалось бежать, а через месяц не стало Австро-Венгерской империи. Франтишек вернулся домой в Прагу.

Корнилова уже полгода как не было в живых.

03 июля 2020 г.

Каенкай

Бескрайняя всхолмлённая степь, покрытая снегом, кое-где прорезанная око́лками – небольшими участками леса. По снегу мела лёгкая позёмка. Двое на лыжах шли по целине. Два матёрых казака Нечай и Тит. Им где-то около тридцати лет, Нечай русобородый, широкоплечий, что называется русский богатырь, про чернявого Тита можно сказать: жилистый. Казаки опытные, много чего в жизни повидали. Вооружены они одинаково: за плечами лук и стрелы, колчаны закрыты чехлами, чтобы не отсырели, за поясом слева – чекан, впереди кистень, на поясе справа нож в ножнах, в правой руке копьё.

Их станица пришла в эти края четыре года назад, облюбовали себе остров посередине Реки, возвели укрепления (кош) на нём, построили там жильё, амбар, погреб.

В этом году зимовало всего двадцать четыре казака. Вначале было больше, но погибали казаки в походах. С самого первого года у них вошёл в обычай, обходить на лыжах станичный кош, чтобы знать: не появились ли вблизи какие-нибудь соседи. Знали точно, что к юго-западу от Реки кочевал род ногайских татар, а больше никого поблизости и не было. Вокруг острова – враждебная степь и поменяться всё может в одночасье.

Шли казаки против солнца и сейчас находились на северо-западе от своего коша. Всё было тихо, как вдруг Тит показал рукой на юг.

– Нечай, смотри.

Там приближалась к ним большая чёрная точка.

– Вершник, – сказал Тит, – татарин, должно быть.

– Знамо дело, – откликнулся Нечай, – кто ж ещё? Сюда едет. Уходим.

Казаки бросились к ближайшему околку, залегли за деревьями.

Околок тянулся с севера на юг. Вдоль него, прижимаясь к нему, и ехал всадник. Лошадь шла тяжело, с трудом вытаскивала ноги из снега. Поперёк седла у татарина лежало что-то тёмное и явно живое.

– Девку, наверное, украл у ногаев, – предположил Нечай.

Они схоронились в кустах за березняком.

Татарин остановил коня у лыжни, долго осматривал след, глядел по сторонам, но ничего подозрительного не заметил и двинулся дальше.

– Айда за ним, – Нечай толкнул в бок Тита.

– Зачем?

– Девку эту себе хочу.

– Ты же её не видел. Может она страшная, горбатая и кривая на один глаз.

– Что ж делать? До весны и с такой уж помучаюсь. Айда, айда.

Татарин доехал до полянки посреди околка. На поляне небольшая полуразобранная юрта, рядом дремали три привязанные к деревьям, лошади. Из юрты вышел пожилой мужчина лет сорока, поприветствовал всадника:

– Удачно съездили, Ирэк? Где Клыч?

– Должен сейчас подъехать, Текер-ага. Он погоню от меня отводил.

Ирэк скинул свою ношу. Ноша упала в снег, задёргалась, застонала. Текер поднял её, снял мешок. На него смотрели злые чёрные глаза.

– О, какая! – засмеялся, – Ирэк, твоя «чёрная» жена будет красивей «белой».

Ирэк посмотрел на девушку и безразлично произнёс:

– Да, наверное. Шамай тоже не плоха. Нам собираться пора. Русский след видел.

– Почему думаешь, что русский?

– Тут все на лошадях ездят и только русские на дереве.

– И сколько их?

– Кто их знает? Позёмка следы заметает, не понять. Точно не один. Вон Клыч едет. Собираемся, торопиться надо.

– Я уже начал.

Подъехал третий татарин, оглядел девушку, она по-прежнему стояла в снегу, хмыкнул:

– Красивая, повезло тебе, Ирэк.

– Брат, ты русский след не видел?

– Какой?

– От «деревянных коней».

– Нет.

– Странно. Быстро уходим.

Они торопливо собрали юрту, навьючили двух лошадей, но уйти не успели. Из леска вылетели две стрелы и вонзились одна в спину Текеру, а другая в шею Клычу. Ирэк прыгнул на коня и поскакал прочь, но конь попал в рыхлый снег, застрял. Нечай подлетел на лыжах, ударил копьём застрявшего всадника. Снял с Ирэка оружие, вывел коня, вернулся на стоянку.

– Уходить надо, Нечай.

– Куда спешить? Их всего трое было.

– А лошадей больше.

– То вьючные.

С убитых татар собрали всё ценное, коней повязали друг за другом, впереди конь Ирэка.

– Садись-ка на коня, красавица, – сказал, улыбаясь Нечай. – Гляди-ка, Тит, не кривая и не горбатая.

Тит пожал плечами:

– Всё одно весной зарежешь.

Девушка сверкнула глазами в сторону Тита.

– Как зовут? – спросил её Нечай по-татарски. – Карагёз? (Черноглазая)?

– Ёк. Каенкай. (Нет. Берёзка).

– Тоже красиво. Что ж пошли.

К кошу на острове подошли уже к вечеру. Шли по-над берегом до спуска, дальше по льду до городка. Встречать их вышла вся станица, впереди атаман Нефёд Мещёрин.

Когда Нечай и Тит входили в ворота, Юшка Зипунов, самый молодой казак завистливо крикнул:

– Гляди-ка, уходили пустые, а вернулись с добычей и с девкой ещё.

Атаман глядел недовольно:

– Во что ввязались-то?

– Успокойся, Нефёд, – сказал Нечай, – эти татары пришлые. Ногайских татар, наверное, пощипали, девку вот у них увели.

– Ладно, развьючивайте лошадей, – сказал Мещёрин, – на кругу, всё расскажите.

Круг, в общем-то, был уже на месте, все казаки вылезли встречать удачливых товарищей. Казаки с интересом слушали Нечая и Тита, качали головами, потом загомонили:

– И что с этим добром будем делать?

– Да тем же ногаям отвезём, обменяем на что-нибудь.

– Их же добром им и челом?

– Не мы же их грабили.

Нечай что-то горячо говорил атаману, атаман вздохнул, поднял руку, привлекая внимание:

– Нечай хочет обратиться к товариществу.

– Браты́, – сказал Нечай, – отдайте эту девку мне. Из будущей добычи моей можете вычесть её стоимость.

Казаки зашумели:

– А эта добыча не считается? Чай вы её брали.

– А чего не отдать? Нечаю в прошлый раз по жребию девок ему не досталось. Всё по справедливости.

– Так что решим, товарищество? – спросил атаман.

– Что тут решать, Нефёд? Пусть забирает.

– Всё равно зарежет её весной, как в поход пойдём.

– Аль не пойдём?

– Пойдём, – ответил Нефёд. – Я в Городе договорился, чтоб нам оружие огненного боя припасли. Плохо мы из луков стреляем, браты, из ружей оно попроще будет.

– Что удивительного? Татары из луков с детства стрелять учатся.

– Эх, а такую красу жалко резать будет.

– А тех персиянок не жалко было?

– Жалко. А что делать? Обычай есть обычай.

– Что ж, – сказал атаман, – владей девкой, Нечай, до весны, а там ты обычай знаешь.

– Знаю, – сказал Нечай.

– За девку ногаи, что потребуют, что сказать? – спросил Семён Арзамасец, он был есаулом в станице.

– Саблю отдам, ту, что под Баку у персидских татар в прошлом году взял.

– Не жалко? Красивая сабля, дорогая, – сказал Арзамасец, – и досталась она тебе нелегко.

– Нет, не жалко, ещё добуду.

– Добро, – сказал Мещёрин. – Так ступай в самую маленькую землянку с татаркой своей, саблю принеси утром. Так что с конями будем делать, товарищество?

– Пущай до утра здесь ходят, чай с голода не подохнут, а утром к ногайским татарам их отгоним.

Нечай привёл Каенкай в самую маленькую землянку, рассчитанную на двух человек, а не на шесть, как в остальных. Здесь год как никто не жил, уменьшилась станица за четыре года, есть и ещё землянки пустые, побольше этой.

Нечай развёл в печи огонь и ушёл куда-то. Вернулся он с водой, мукой и мясом. Быстро приготовил ужин.

– Устала, наверное, за день, Каенкай?

– Брата убили, – сказала она грустно и не впопад. – Он был старше меня на год, защищал меня всегда…

Нечай вздохнул, сказать на это нечего, а она, наверное, думала об этом всё время.

– Тут прибраться надо бы по-хорошему. Да ладно, завтра. Иди спать вон туда. Что ты так на меня смотришь? Что я – зверь? Успеем ещё. Отдыхай.

Утром Нечай отнёс саблю. Сабля дорогая, ножны дорогой кожи в каменьях драгоценных и в позолоте, рукоять такая же. Воевать такой не будешь, но вещь красивая.

К ногаям поехали есаул Семён Арзамасец, Тит, Влас Мыкин и Тимофей Муха.

Вернулись, когда уже смеркалось, на лошадях в сопровождении одного татарина. За ним тянулась цепочка из пяти лошадей, на каждой из которых были привязаны по две овцы. Овец поменяли на добычу Нечая и Тита.

– Лошадей на баранов сменили, – усмехнулся атаман.

– А что? Зато охотиться долго не будем, Нефёд, – весело ответил есаул.

– Хорошо, завтра зарежем, а сейчас их вон в той пустой землянке заприте. Ещё что привезли или только бараны?

– Ещё творог сухой и кумыс.

– Кумыс? – сморщился атаман.

– А где я тебе пьяный квас возьму? Кумыс тоже не плохо, говорят – ядрёный.

– Вообще его брать было не надо, Семён.

– Ладно, Нефёд, разговеемся.

Ногаец сидел на коне безучастный ко всему с каменным лицом, пока казаки суетились, снимали овец со спин лошадей и загоняли их в пустую землянку, на его коне чересседельные сумы.

Из землянки Нечая выбежала Каенкай:

– Алдар!

Ногаец посмотрел на неё, улыбаясь уголками губ, с коня не слез, передал сумы. О чём-то разговаривали, Алдар слегка повернулся, отыскал взглядом Нечая и тут же отвернулся.

– Заботливый, ей, видать, привёз чего-то. О тебе, чай, говорят, – сказал Тит.

– Пущай, жалко, что ли? – ответил Нечай. – Кто он?

– Брат ейный. Не понравиться ему, как узнает, что ты его сестру зарезал.

– Знамо дело, не понравиться. Тебе бы понравилось?

– Мне и не понравилось, ты же знаешь. Когда мою сестру сын боярский изнасиловал, сестра с горя утопилась, а я кишки сынку боярскому выпустил и в разбойники подался. Давно это было… А как сейчас помню.

– Вот то-то. А так как он узнает? Мало ли от чего баба умереть может.

Нечай принёс в землянку огромного осетра, увидев брезгливое выражение лица Каенкай, улыбнулся:

– Неужели не пробовала?

Каенкай замотала головой.

– Странно. На Руси такую рыбу на стол царям подают.

Каенкай недоверчиво посмотрела на Нечая.

– Правду говорю. Неужели никогда не ела?

– Я в нищете не жила, наш род небедный. А рыбу у нас только бедные едят.

– А эту рыбу на Руси только богатые едят. Приготовь её, Каенкай, сама поймёшь – вкусная.

Осетра разделали и сварили.

– Ну как? – спросил Нечай. – Вкусно?

Каенкай замотала головой:

– Без соли не очень. Почему вы, казаки, соль не едите?

– Едим. Да где взять её?

– На озере.

– На каком?

– На солёном. Хотя у вас всё равно лошадей нет. Как вы туда доберётесь?

Атаман был очень удивлён:

– Соль? Вот так просто насыпал в мешок и всё?

– Она сама там не была, – ответил Нечай, – но так говорят.

– И недалеко?

– Ну да. Полтора дня туда, полтора – обратно. На лошадях.

– На лыжах быстрей будет. Дорогу знает?

– С чужих слов.

За солью ходили молодые казаки Юшка Зипунов, Шумилко и с ними Тимофей Муха. Вернулись довольные, с солью.

– Ну, теперь заживём, – сказал атаман, он весь сиял от радости, – и в поход можно с собой солонину взять. А если соль в мешки набрать, да в Городе продать, то и в поход идти не надо. Добрым словом твою Каенкай будем вспоминать, Нечай.

Нечаю почему-то стало грустно.

Казаки ловили рыбу. Прорубили проруби и опустили туда гарпуны. Рядом с наконечниками гарпунов привязано на верёвке грузило, били только осетров. Главное, чтобы сомы не попались, поранить сома – к несчастью, водяной мужик может и обидится. Рыбалка удалась: на льду лежали брёвна осетровых туш. И не заметили, как нахмурилось небо, повалил снег.

– Собираемся, быстро, – скомандовал Нефёд.

Ветер усилился и как-то сразу, быстро стемнело. Казаки на салазках потащили рыбу. Ничего не видно, сплошное белое кружево в темноте.

– Нефёд, тут кусты какие-то.

– Сбились малость, в берег уткнулись, – предположил атаман. – Давай левее, там должно быть, остров.

Опять уткнулись, на этот раз в стволы деревьев.

– Это мы на другом берегу, – сообщил атаман. – Давай правее.

– Сома, наверное, поранили, чего так плутаем?

Пошли правее.

– Что-то мы как-то уж больно долго идём, – сказал Нечай.

– Так, останавливаемся, – сказал Нефёд. – Все в сборе, никто не потерялся?

– Да вроде как все. Только останавливаться нельзя – замёрзнем.

И действительно: под тулупы и бараньи шапки пробирался мороз.

– Надо решить: где наш кош? Впереди или сзади?

– Как же тут решишь, Нефёд? Ветер вон как завывает. Буран.

– Тихо, – сказал Юшка. – Слышите?

– Нет. А что?

– Как будто кто-то железом об железо стучит.

– Да это тебе кажется, Юшка. Кто в коше может стучать? Там никого нет.

– Как это никого нет? А моя Каенкай?

– Действительно кто-то стучит, – сказал атаман, – пошли.

И он решительно повернул назад.

Каенкай сидела посередине коша на снегу, левой рукой держала большой котёл, а правой била по нему чеканом. Она была вся залеплена снегом, замёрзла, но упорно била и била в котёл, ничего не соображая и ничего не видя вокруг себя.

И вдруг сильные руки подняли её и стали отряхивать от снега.

– Каенкай, милая моя, замёрзла? Всё, всё, вернулись мы, спасибо тебе, выручила. Пошли в землянку.

Каенкай уткнулась лицом в тулуп Нечая и разрыдалась.

Утром Каенкай заболела, горела вся. Нечай укутал её потеплее и поил осетровым отваром, больше лечить было нечем.

Казаки приходили благодарить Каенкай, посидят, повздыхают и уйдут.

– И как её резать после этого? – спросил Влас Мыкин, выйдя из землянки Нечая.

– Не наше это дело, Влас, – ответил Тимофей Муха, – а Нечая. Его баба, он пускай и думает.

– Да как же не наше? Сколько она добра принесла товариществу.

– Ну и что? Овцу вон тоже стригут, а придёт время, зарежут и на мясо пустят.

– То овца, а Каенкай всё же человек. Не по-божески как-то.

– Да какой ещё Бог в этой лютой степи? – отмахнулся Муха.

С каждым днём всё чище становилось небо, всё ярче светило солнышко, приближалась весна.

Нечай ходил угрюмый и всем не довольный, рычал на всех по делу и без дела и только с Каенкай был ласков и внимателен.

Однажды ночью с грохотом вскрылся лёд, на Реке начался ледоход. Но прошёл и он, снег таял в степи, трава появилась на солнечных косогорах, широко разлилась Река. Казаки с неподдельным интересом смотрели на Нечая. Каенкай смотрела на него тоже как-то странно. Смущало то, что у неё стал выпирать живот. Про беременность он не спрашивал, и так всё понятно. Если резать, то резать придётся как бы двоих, впрочем, бывало и младенцев резали, не то, что беременных.

Наконец Нечай решился и целый день в полном одиночестве на обрывистом берегу реки точил нож. А утром повёл Каенкай на это место.

Каенкай шла впереди молча, ничего не спрашивая. Остановилась у обрыва и стояла, не поворачиваясь к Нечаю. Он остановился, вытащил из ножен нож, зачем-то обтёр его о штанину, сделал шаг и застыл на месте.

Каенкай обернулась, посмотрела на него гордо своими чёрными раскосыми глазами и сказала по-русски с жутким татарским произношением:

– Что же ты остановился, муж мой. Режь. Не нарушай обычай.

– Ты говоришь по-русски? – удивился Нечай.

– У меня мать русская.

– Так ты всё знала. И почему …

– Лучше три месяца быть твоей женой, чем всю жизнь «чёрной» женой. Терпеть унижения, а то и побои. Зачем? Брата убили, когда меня похищали. Он весёлый был… Мне жить не хотелось. Думала, будет случай – зарежу себя. А тут твой друг сказал, что всё одно ты меня зарежешь весной. Вот я и подумала: зачем самой резаться? Муж зарежет, и мы с братом опять будем вместе, как в детстве. Режь, Нечай, чего ждёшь?

И отвернулась. Нечай решительно шагнул к Каенкай, поднял ей голову вверх за подбородок, занёс над ней нож, она закрыла наполненные слезами глаза. Он зарычал, как раненый зверь, вложил нож в ножны, взял её за руку:

– Пойдём.

В центре коша Нечай закричал:

– Круг! Круг!

Из землянок появились казаки, увидев Нечая за руку держащего Каенкай, они повеселели, с души камень свалился.

– Что случилось? – спросил Нефёд Мещёрин.

– Плохой я казак, браты, не могу Каенкай зарезать, обычай нарушаю. Режьте меня сами с ней вместе.

– Вот ещё, – сказал Влас Мыкин, – из-за бабы доброго казака жизни лишать.

– А всё равно мне без неё не жить.

– Так живи с ней, – воскликнул Тимофей Муха.

– А как же обычай? – растерянно спросил Нечай.

– А что обычай? – сказал Нефёд. – Обычай не Слово Божье, его и поменять можно.

– Можно-то можно, – сказал Арзамасец, – только что мы с ней делать будем, когда в поход пойдём? С собой возьмём?

– Это не дело. В походе бабе не место. Как при ней в ладье по нужде ходить будем?

– Так и будешь. Что её здесь одну оставлять?

– Глупые вы, казаки, – сказала Каенкай по-русски, – если один из вас взял меня в жёны, то вы все породнились с моим родом.

– Так ты по-русски понимаешь? – ахнул Муха.

– У неё мать – русская полонянка, – пояснил Нечай.

– А мы-то при ней языками мололи, – сокрушался Влас.

– Угомонитесь, казаки, – громко сказал атаман. – Так что ты говоришь, Каенкай, мы породнились с твоим родом и что?

– Я у себя в кочевье лето буду, осенью вернусь.

– Как же ты до них доберёшься? Лошадей у нас нет, пешком ты не дойдёшь?

– По реке. В Реку впадает маленькая речка, если в неё войти и подняться по ней, можно добраться до моего рода. Он там кочует.

– Ага, – сказал атаман.

– Обожди, Нефёд, – сказал Любим Москвитин, – гляди: она на сносях. Ребёнок родиться, орать будет, о нас вся степь узнает.

– Степь о вас и так знает, – ответила казаку Каенкай. – Не одни вы русские на Реке, ещё есть. Вы сидите на острове, на острове земля ничья. Питаетесь рыбой, как нищие, степняков не трогаете. Мы скот пасём, вы рыбу ловите. Что нам делить?

– Зачем же мы тогда младенцев-то убивали? – сказал с лёгкой досадой Лука Казанец. – Ой, грех-то какой.

– Ладно, Лука, – сказал Нефёд. – Кто Богу не грешен, кто царю не виноват? Что решим, круг?

– А что тут решать? – пожал плечами Тимофей Муха. – Пускай живут. Так, товарищество?

– Так, так, – раздались голоса, – пусть живут.

– Тогда, – сказала Каенкай, – мои братья: старший Алдар и младший Юнус, просили взять их с вами в набег.

– В поход, – сказал атаман. – Что ж, будем считать, что это твоё приданное, Каенкай. Воины нам нужны, тем более, стрелки из лука.

– Э, э, товарищество, – воскликнул Юшка Зипунов, – так не годиться. Это что ж получается: Нечай с бабой, а мы? Я тоже хочу себе жену. Скажи, Шумилко.

– Да! – сказал Шумилко.

– Каенкай, у тебя сёстры есть?

– Есть.

– Такие же красивые, как ты, или получше будут?

– Получше, – улыбнулась Каенкай.

– Тогда одна моя. Как хотите, браты.

– Ладно, будут вам невесты и всем нам, – сказал есаул Семён Арзамасец.

– И так, товарищество, – поднялся с места атаман Нефёд Мещёров, – попов у нас нет и церкви нет. Пойдёмте за ворота вон к той берёзе. Дерево оно ввысь, к Богу стремится, считай, что твоя церковь.

Нефёд взял в свою руку руки Нечая и Каенкай и обвёл их вокруг берёзы по солнцу и торжественно сказал:

– Я, как атаман, наделённый властью, данной мне товариществом, объявляю тебя, Нечай, и тебя, Каенкай, мужем и женой. Живите дружно и счастливо. И детишки скоро на Реке появятся, то добро.

31 июля 2020 г.

Рейд к крепости Дейдади

К фельдшерскому пункту 1-го Таманского полка Закаспийской области подъехали на жеребцах-ахалтекинцах пятеро туркмен. Они одеты в синие полосатые халаты, на головах чёрные курчавые папахи, на поясе клыч (кривая сабля), за кушаком нож-бичак, за плечами кавалерийский карабин, на плечах погоны. Это воины Туркменского первого дивизиона вернулись из разведки. У одного, маленького невзрачного туркмена левая рука чуть ниже плеча перебинтована какими-то тряпками, пятно засохшей крови на них. Он лихо спрыгнул с коня и весело крикнул младшему фельдшеру Ивану Сорокину:

– Эй, фельдшер, найдётся, чем помазать и замотать получше. Зацепило вот малость.

Иван узнал в этом туркмене подполковника Лавра Георгиевича Корнилова.

– Конечно, найдём.

Корнилов что-то сказал по-туркменски своим спутникам и те ускакали.

Сорокин спустился в погреб, взял оттуда всё необходимое для обработки раны и кружку холодной воды.

Полковник с удовольствием выпил холодную воду.

– Хорошо. В июне здесь всегда пекло, – сказал Корнилов.

Сорокин кивнул, соглашаясь, и умело и ловко перебинтовал раненую руку подполковника. Корнилов оделся.

– Температуру померить надо, ваше высокоблагородие.

– Зачем? – удивился Корнилов.

– Так положено.

– Ну, если положено… Мы люди военные, придётся подчиниться. Только какое я «высокоблагородие?» Мы с тобой одного поля ягода, фельдшер. Ты линеец?

– Так точно, казак Линейного Кубанского войска, станицы Петропавловской.

– Вот. А я казак Сибирского линейного войска, станица Каркаралинская. Только я там жил до одиннадцати лет, потом мы в Зайсан перебрались. Каркаралинскую плохо помню: с трёх сторон горы, с четвёртой – степь, жара, пыль, нищета. Ты, говорят, в шахматы весь полк переиграл?

– Ну, не весь, – улыбнулся Иван, – а рядовые больше шашки любят.

– А ты?

– Не знаю. И то, и то, но шахматы больше.

– Так давай сыграем в шахматы, пока ты мне температуру мерить будешь.

– Как прикажете, – согласился Сорокин.

– Тебе сколько лет, казак?

– Восемнадцать. Девятнадцать в декабре будет.

– А мне тридцать три в августе. Не велика разница. Как звать?

– Иван.

– А меня – Лавр. Называй меня на «ты». Мы с тобой ро́вня, одного казацкого сословия. Неси, Ваня, шахматы и градусник.

Сорокин принёс градусник и шахматы. Корнилов засунул градусник подмышку, расставили фигурки на шахматной доске. Иван взял в ладони две пешки – белую и чёрную. Руки спрятал за спину. Подполковник дотронулся до правой руки, ему выпало играть чёрными.

– Ходи, – сказал Корнилов, – а я в девятнадцать лет поступил в Михайловское артиллерийское училище.

Сорокин сделал ход, Корнилов тоже.

– Ты хорошо учился, Ваня?

– Хорошо.

– Я тоже. Я эти погоны своим умом добыл. Нас в школе в Каркаларинской было всего двадцать три человека учеников разновозрастных, а учили нас старые казаки. Чего сами знали, тому и учили. Потом в Зайсан мы переехали, отцу жалование повысили, земельный надел побольше дали. У твоей семьи, Иван, много земли-то?

– Много, хозяйство большое. Мельницу имеем. Лошади, коровы овцы, свиньи, куры, гуси – всё как положено.

– О, да ты из зажиточных. А ты высокоблагородие. А я голь перекатная. Будешь учиться, Ваня, тоже высокоблагородием будешь. Я всю жизнь учусь. Шах? О, ты какой! А я так. Учиться надо, Ваня. В тринадцать лет в Сибирский кадетский корпус поступил. Учился хорошо, потому и в Михайловское артиллерийское училище приняли. Отучился, и меня сюда направили, в Туркестан, в Ташкент, на Туркестанскую артиллерийскую батарею. Репетиторством подрабатывал, семье помогал и самообразованием занимался, языки учил. У меня мать киргиз-кайсачка, а зная один тюркский язык, другие выучить не так сложно, но фарси, персидский, то есть, дался тяжело, но – осилил.

Корнилов продекламировал что-то ритмичное на незнакомом языке.

– Красиво? – спросил.

Сорокин неопределённо пожал плечами:

– И что это?

– Стихи. Персидский поэт Фирдоуси:

Всё в мире покроется пылью забвенья,

Лишь  двое  не знают ни смерти, ни тленья:

Лишь дело героя  да речь мудреца -

Проходят столетья, не зная конца.

О том поразмыслив, что ждет впереди,

Цель, выбрав благую, к ней прямо иди.

– Потом Академия Генерального штаба, – продолжил Корнилов, – и через три года, в ноябре 98 капитан Корнилов прибыл в кишлак Патта-Гиссар, что рядом с Термесом, там находиться Амударьинская пограничная бригада. Шах. На твой градусник, надоел он мне, нормальная у меня температура.

– Да, действительно. Я вот так пойду.

– Иди.

– И через пять лет подполковником стали? Стал, – поправил себя Иван. – Без войны, безо всего?

– Да. Ходи. А что война? Всегда между государствами имеется какое-то напряжение. Англичане из Индии на север лезут, мы из Туркестана на юг. Мы, думаешь, зачем здесь под Ашхабадом стоим? Потому, что англичане там, в Персии и Афганистане, инородцев на нас науськивают. Плохие, мол, русские, кровь вам несут. А знаешь, почему мой отец в Зайсан переселился? Нет? Я расскажу. Договор мы заключили с Китаем и часть Илийской долины им отошла. А мусульмане не захотели жить под китайцами, побежали под защиту русских штыков, спрятались за спины плохих русских. Резали их китайцы. Вот и пришлось там укрепления возводить и сибирских казаков на юг переселять. Китайцы России за те земли девять миллионов рублей дали, так сказать за наведение порядка в крае. Но не в этом дело. Англичане копошились там, в Афганистане и здесь в Персии. Там для афганцев они крепость построили по последнему слову европейской инженерной мысли. А мы не знали ни как к ней подобраться, ни что она из себя представляет. Мне дали негласное поручение в генеральном штабе узнать у местных что, где, чего. Да у них разве узнаешь? Туркмены только смеются, говорят: «Таксыр, съезди, узнай».

– Таксыр – это что?

– Господин. Пришлось ехать. За это мне дали выговор, а моему командиру, генералу Ионову – строгий выговор.

– За что, Лавр Георгиевич?

– Как за что, Ваня? Если бы меня поймали, то меня бы афганцы лишили головы, в лучшем случае, а между Россией и Англией разразился бы дипломатический скандал, хотя Афганистан и не был колонией Англии, но был от неё очень сильно зависим. А где ты так в шахматы научился играть?

– Да был у нас в станице один грамотный хохол, Василий Степанович Пустовойт, учёный, всё пшеницей нашей интересовался. Вот он и научил.

– Ты хороший ученик, Иван, даже я вспотел, с тобой играя. Мат.

Сорокин сделал удивлённое лицо:

– Как?

– Вот так.

– Ловко.

– А ты думал.

– А отыграться?

– Ягши. Расставляй.

На этот раз Корнилов играл белыми.

– А как же ты, Лавр, за подвиг, как я понял, умудрился выговор получить?

– Ха, Иван! Так это же Россия, тут всё возможно. Наказать-то наказали, да потом поручения стали давать. Я же до самого Индийского океана добрался. Отсюда и подполковник.

– Как та крепость называлась?

– Дейдади. Она и сейчас так называется. Ты что окончил, Иван.

– Екатеринодарскую военно-фельдшерскую школу. С отличием.

– Здесь отслужишь, иди дальше учись.

– Подумаю.

– И думать нечего. Ваше высокоблагородием станешь.

– Подумаю. Так рассказывай про крепость, ваше высокоблагородие.

– Там ничего интересного. Без приключений. Англичане, думаю, до сих пор не знают, что я там был

Корнилов засмеялся.

– Ладно, Лавр, рассказывай. Шах. Опыта я должен набираться у старших по званию?

– Ну, хорошо, ягши. Слушай. Прибыл я в Патта-Гиссар в ноябре 98 года. А в разведку пошёл в середине января уже следующего года. Генерал Ионов постоянно жаловался, что крепость Дейдади в пятидесяти верстах от нашего берега, а добраться до неё нет никакой возможности, и поэтому никаких сведений об укреплении на границе мы не имеем. Дейдади не одна крепость, просто она построена англичанами, но были и другие крепости, построенные афганцами. А про Дейдади слухи ходили разные. Кто говорил, что это обычная азиатская кала́ с глинобитными стенами, а кто говорил, что она построена по последнему слову фортификационного искусства. Короче надо было проверить. Я подумал, что самый простой способ раздобыть сведения об афганских укреплениях, это пойти и съездить туда, всё зарисовать, а ещё лучше – сфотографировать.

– А до вас, подполковник, никто не догадался съездить и посмотреть?

– А как? Посмотри вокруг: ни одного кустика до самого горизонта. Там такая же местность, такие же горы, только напротив Афганистан, а не Персия. Тайно никак не проскочишь, надо притвориться местным инородцем, а это кроме меня никто не может сделать. Я тебе говорил, что, зная один тюркский язык, легко выучить другой. Через месяц я говорил по-туркменски, так же, как и сами туркмены. Изучил их повадки, жесты. И сдружился с местными. Туркмены мне нравятся: гордые, смелые. Особенно я сошёлся с двумя братьями: Бекдурды – старший брат и Амандурды – младший, он был с той, другой стороны. Вот с ними я и договорился, что они будут у меня проводниками, но с условием, что в плен я не сдамся. Я им пообещал, что если что – я застрелюсь.

– И вы бы сдержали слово, Лавр?

– Конечно. А как иначе? Туркмены народ дикий, нецивилизованный, если они дали слово, то обязательно его выполнят. Что ж, по-твоему, я буду срамиться перед инородцами? К тому же, попав в плен, если мне повезёт, то мне просто отрубят голову, а если не повезёт, то снимут кожу с живого или на кол посадят. Лучше пуля в лоб. Да и подвёл бы я своих провожатых. И будут обо мне туркмены-эрсары сказки рассказывать, что, мол, был тут один русский трус, даже застрелиться испугался. Зачем мне такой позор?

– Это верно и здесь не так инородцев, как своих подведёшь.

– Правильно. Честь офицерская не должна быть пустым звуком. В общем, собрались мы. У Ионова я взял отпуск на три дня, он отпустил, даже не спросил: где я тут отдыхать буду? Я наголо побрился, усы подстриг, как подобает истинному мусульманину, надел халат, такой же, как этот, папаху. Поздно вечером подхожу к месту встречи, туркмены стоят, трёх жеребцов под уздцы держат. Ты же знаешь, Иван, что джигитам сесть на кобылу или мерина позор из позоров?

– Знаю.

– Я подхожу, поздоровался, а Амандурды отвечает: «Иди, путник, не останавливайся». Я говорю: «Кого ждёте?» А Бекдурды нагло так отвечает: «Кого надо, того и ждём, иди путник». Я говорю: «Куда идти? Я с вами собрался. Какой мой жеребец?» Они чуть не на колени падают: «Таксыр! Ты?» «Ну, – говорю, – похож я на туркмена?» «Истинный эрсары, – отвечают». Ну, поехали. Аму-Дарья река быстрая, так просто не переправишься, верстах в сорока есть место, где можно переправиться на другой берег и то не вброд. Одежду на бурдюки, надутые воздухом и вплавь. Вода холодная. Это как раз напротив городка Чушка-Гузарь. Там передохнули, поменяли коней и вперёд. Январь-месяц, погода не жаркая, можно и днём ехать. Ехали по пустыне, которая была мертвее мёртвой.

– Это как понимать? – удивился Сорокин.

– А так. Повсюду были видны развалины кишлаков, недавно брошенных, стены, минареты. Амандурды с горечью мне сказал: «Видишь, таксыр, это земля моего народа. Ещё недавно здесь была жизнь – цвели сады, в арыках журчала вода. Но вот пришли пуштуны и посмотри, что стало». Пуштуны – это афганцы. Рядом с Чушка-Гузарь расположены укрепления, обычная тюркская кала, но не брошенная, за ней ухаживали, займи её гарнизон в случаи войны и она будет твердыней. На ней решил попрактиковаться в фотографировании. Мне Генеральный штаб выделил фотографический аппарат, новая американская разработка. Это не такой ящик на ножках, перед которым стоишь полчаса, а такая деревянная коробка с объективом, внутри плёнка на сто кадров. Они бы, какой прицел, что ли придумали бы, эти американцы, а то непонятно, что фотографируешь. Ладно бы результат сразу бы виден был, а то плёнку надо проявить, фотографии напечатать. Фотографировали, не слезая с седла, под шеей лошади. Нижняя челюсть и губа жеребца получились великолепно, а вот всё остальное…

Младший фельдшер засмеялся и, улыбаясь, произнёс:

– Мат.

– Эк, я заболтался. Ладно, давай ещё.

И Корнилов принялся расставлять фигуры.

– Дальше-то, что было, Лавр Георгиевич?

– Дальше? Ехали полдня и всю ночь. Я не просто так ехал, съёмку местности делал в масштабе шесть вёрст в дюйме. Ещё одна крепость – Шор-Тепе, город Балх в развалинах. Такой край сгубили! А рано утром к Дейдади подъехали. Туман с гор спустился. И так не понятно, что снимаем. Здорово было бы: раз нажал на кнопку и из ящика фотография выползла. И сразу понятно, что снимал.

– Может быть, когда и придумают, – сказал Сорокин. – Хотя непонятно: как это можно сделать.

– Но этот фотоаппарат – настоящее чудо техники – как-то сделали. Ладно, идём дальше… Я вот так пошёл. Топчемся мы на лошадях возле крепости, внимания привлекаем, фотографировать нельзя. «Что в таком случае делают туземцы? – спросил я своих проводников». «Идут в чайхану, – последовал ответ». «Ягши, – сказал я, – идём». ««Ты не совсем туркмен, таксыр», – сказал Бекдурды». «Я не совсем и русский, – ответил я, – пошли». Зашли в чайхану, попросили лепёшки, чай. Мы спокойно разговаривали, сидя по-восточному на ковре, наслаждаясь едой и чаем после дороги. Вокруг пуштуны, видимо, солдаты гарнизона крепости. Никто ничего не заподозрил, не узнал во мне не туркмена. Вскоре туман рассеялся, и мы поехали фотографировать крепость.

– Шах, господин полковник.

– Здорово ты меня поймал. Тогда я сюда.

– И проститесь со своей королевой.

– Ферзём.

– Какая разница, всё равно проститесь.

– Можно и возродить.

– Вы хотите пешку провести в ферзи?

– Почему бы и нет?

– Вряд ли получится.

– А я попробую.

– Пробуйте. Так что было дальше?

– Туман рассеялся, и мы поехали фотографировать и снимать размеры крепости. Европейская работа, англичанка постаралась.

– Так вот просто взяли и поехали?

– А как ещё, Иван? Взяли и поехали.

– И вас не заподозрили?

– Почему? Заподозрили. Из крепости выехал офицер-афганец с солдатами и спросил, что тут делают три туркмена. Я поклонился и ответил ему на фарси: «Эмир Афганистана, Великий Абдурахман, собирает воинов. Мы едем к нему на службу». «Да будет благословенно имя эмира Абдурахмана, – воскликнул офицер». А мы дружно ответили: «Да благословит его Аллах!»

– А вы, полковник, нательный крестик снимали, когда туда поехали?

– Нет, а зачем? Это большой грех, а я верующий. Я, когда часть своего офицерского жалования отправляю туда, к своим в Зайсан, я всегда прошу сестру, чтобы она отнесла немного денег в наш храм, может быть, поэтому мне и везёт.

– А нашли бы?

– Нашли бы на мёртвом теле. А тому офицеру я, видно, понравился. Он сказал: «Ты не богатырского сложения, джигит, но чувствую, что ты будешь великим воином. Дарю тебе Великую Книгу, написанную нашим эмиром Абдурахманом, да благословит Аллах его имя, называется она «Джихад». Читай её и перечитывай, и ты станешь великим воином». С этими словами он достал из чересседельной сумы книгу и протянул её мне. Я с почтением её взял и подумал: «Знал бы этот офицер, кому он передаёт книгу». И сразу же у меня в голове всплыли строчки бессмертного «Шах-наме»:

Скажи, ты правдивым был в жизни всегда?

Тебя обману я, ответивши – да».

– Вас мучает совесть, подполковник? – удивился Иван.

– Да. Не люблю людей обманывать, хотя и приходится. Честь офицера ложь не предполагает.

– Так они же враги.

– Враги, – согласился Корнилов. – Книга эта «Джихад» очень ценная: надо знать мысли своих врагов, её, наверное, в Петербурге до сих пор изучают. Джихад – это война с неверными.

– Так англичане тоже не мусульмане?

– Но мы более неверные, чем они. В общем, набросал я план Дейдади, сфотографировал саму крепость, дорогу к ней и дорогу от неё. После чего двинулись назад. Прошли мимо города Мазари-Шариф, осмотрели крепость Тахтапуль. За Сиягыртом начались пески. Мы ехали по ним долго, петляя между барханами. И Бекдурды вдруг сказал: «Брат Амандурды, ты хорошо знаешь дорогу?» «Я знаю дорогу, – ответил Амандурды». «Тогда смотри, брат: вон та башня, когда мы вошли в пески, была у нас слева, а теперь она справа». ««Да, мы петляем среди барханов», – сказал Амандурды. «Что-то мы далеко не ушли, нам надо на север, небо заволокло тучами, куда идём не понятно. Таксыр, у тебя есть компас?» «Компас? – я удивился. – Я подумал, что туркмен с компасом вызовет подозрение». Бекдурды засмеялся и сказал: «А туркмен с этой коробкой подозрений не вызовет? Да ещё что-то карябаешь на бумаге». Я вёл записи в блокноте, писал я на фарси и подумал: «Действительно глупо: записи, фотоаппарат. Всё это выдаёт в нас шпионов». «Можно налить в плошку немного воды, опустить туда бумажку, на бумажку положить иголку, предварительно натерев её о шерсть, и она покажет юг». Бекдурды посмотрел на меня как на сумасшедшего: «Юг, таксыр, там, – он указал на башню, – а нам надо на север к реке, но в этих барханах, мы немного заблудились. А воду на всякую ерунду не расходуют, это большой грех». «Ничего мы не заблудились, – возразил ему Амандурды, – здесь где-то есть тропа контрабандистов, просто её надо найти». Поплутав ещё немного, мы нашли эту тропу. Туземцы с нашей стороны, снабжают оружием своих соплеменников на другой стороне. Пограничная стража смотрит на это сквозь пальцы, так как это оружие в основном используется против наших потенциальных врагов – пуштунов. К вечеру мы вышли к Аму-Дарье, прямо к острову Арал-Пайгамбару, где в это время охотились казаки тринадцатого батальона. Они перевезли нас на лодках на нашу сторону. А на следующий день я докладывал генералу Ионову о своём отпуске. То, что он был удивлён, это мягко сказано. Он-то думал, что я с молодой женой три дня отдыхаю. Да, я сильно рисковал, но оно того стоило. И вот моя пешка становиться ферзём.

– Ловко. Тогда я пойду…

– Никуда ты не пойдёшь, Иван. Одновременно это ещё и шах мат: король умер по-персидски. Ладно, засиделся я с тобой, пойду докладывать начальству о результатах разведки. До свидания, Ваня, ещё увидимся.

Корнилов ловко вскочил на коня и умчался. Больше они не виделись. Вернее, Сорокин видел Корнилова мельком, издалека, а в августе он и вовсе исчез, говорили, что подполковника перевели в другое место, на Дальний Восток.

Сорокин окончит Тифлисскую школу прапорщиков, дослужится до звания подъесаула в Первую Мировую войну.

Через пятнадцать лет в марте 1918 года Добровольческая армия Корнилова будет прорываться в Екатеринодар, а на пути её встанет Юго-Восточная Революционная армия командарма Автономова, но командовать ею будет фактически Иван Лукич Сорокин. Корнилов проведёт свою армию до Екатеринодара и оборонять город от шеститысячной Добровольческой армии будет тридцатитысячная армия того же Сорокина. Корнилов погибнет 31 марта, и люди Сорокина выкопают его тело возле немецкой колонии Гнабау, чтобы убедиться, что это именно он, прославленный генерал Корнилов. Тело генерала сожгут, а пепел развеют на окраине Екатеринодара, в Садах.

Командарм 11-й красной армии Иван Лукич Сорокин 1 ноября 1918 года получит пулю в лоб во дворе ставропольской тюрьмы от своих же.

При других обстоятельствах эти два талантливых полководца могли бы служить своей родине России, а не воевать друг против друга. Но судьба распорядилась иначе.

04.09.2020 г.

Поход в Бьярмаланд

«Разве не постыдно свободным ярлам подчиняться конунгу?» – так думал, сидя в своём имении на острове Бьяркей ярл (князь у скандинавов) Торгнир Ульф.

Недавно конунг Харальд Серая Шкура наложил на ярла вергельд (денежная компенсация) в десять марок золотом за убийство Карли Эйнарсена. Убил его Торгнир, мстя за своего племянника Асбьёрна Хунда. Мать убитого племянника, вдова его родного старшего брата попросила об этом. Брат умер несколько лет тому назад от какой-то болезни. Он, Торгнир, стал старшим мужчиной в роду. Не выполнить просьбу вдовы брата, это значит навечно покрыть себя позором.

Карли убил его племянника просто так, из зависти, метнул в Асбьёрна неожиданно копьё. Вот этим копьём Торгнир и убил Карли. Да, не в честном поединке, но Карли двадцать лет, а ему уже тридцать пять, разница есть и существенная. Торгнир просто позвал Карли и когда тот подошёл к нему пронзил его копьём с криком: «Узнай теперь, Карли, жителя острова Бьяркей! Надеюсь, ты узнал копьё». Карли умер, а конунг (король) назначил вергельд. Платить придётся, а иначе конунг пришлёт воинов, и они разорят гард (крепость, укреплённый посёлок) ярла. У конунга воинов больше.

Открылась дверь и к ярлу вошёл хускарл (знатный дружинник, домоправитель) Кнуд Рыжий.

– Ярл, тут один из трэллов хочет говорить с тобой.

– Трэлл? – удивился Торгнир. – Как его звать?

– Финн.

– Финн? Ну, хорошо, впусти его.

Финнами норманны звали всех лесных жителей к востоку от Скандинавии.

Трэлл (раб) поклонился ярлу без страха, с некоторым достоинством. Он был широк в кости, высок и плечист, одет в длинную серую рубаху, какие носят рабы, на шее железный ошейник.

– В гарде ходят слухи, что ты, ярл, нуждаешься в деньгах.

– Это не слухи, это правда.

Ярл с интересом смотрел на трэлла.

– Я могу помочь. Я знаю, где взять деньги.

– И где же?

– В Бьярмаланде.

– Это и я знаю, хотя там и не был. Взять здесь товар, а там обменять его на меха. Но наберу ли десять марок? А ещё надо заплатить дружине. Или ты предлагаешь просто ограбить прибрежные селения?

– Нет, не селения, но ограбить.

– Не селения? А что?

– Меня зовут Туган, я – бьярм. У нас есть такой обычай: когда умирает или рождается человек, то землю, где он родился или умер, смешивают с монетами и приносят богине Юмале. Наша богиня сделана из чистого золота, она сидит на троне и прижимает к себе сына, а перед ней серебряная чаша, наполненная монетами, она всегда полная. Вот оттуда ты, ярл, можешь украсть монеты, только не трогай саму богиню и чашу.

– А если трону?

– Богиня разгневается, и ты умрёшь.

– Так, хорошо. И ты знаешь, где находиться эта ваша богиня?

– Знаю. На реке Виньё, недалеко от устья.

– Виньё, – задумчиво произнёс ярл, – Я слышал о ней. И что ты хочешь?

– Свободы, прямо сейчас, снять этот железный ошейник, – бьярм дотронулся до своей шеи, – и оставить меня там в Бьярмаланде.

– То есть, довести тебя до дома? За это ты покажешь дорогу к деньгам? Я удивляюсь: как ты с такой статью и стал рабом? Я могу взять тебя к себе в дружину.

– Нет. Я хочу умереть на родине.

– Хорошо. Кнуд, прикажи снять с него ошейник.

Этот разговор произошёл зимой, а через месяц, когда утихли шторма драккар (корабль викингов) ярла Торгнира Ульфа вышел в море с двадцатью воинами на борту, а ещё сам ярл, хускарл Кнуд, кормчий Сигурд и ещё двое приближённых ярла Гудмунд и Хаук – всего двадцать пять человек, бывший трэлл Туган не в счёт.

Корабль шёл по Гандвику (Северный Ледовитый океан) вдоль пустынных берегов Хогуланда (северная часть современной Норвегии и Кольский полуостров) на северо-восток и только нищие селения лапландцев встречались на их пути. Гребли как в штиль, так и при попутном ветре, стремясь как можно быстрее попасть в Бьярмаланд, чтобы к осени уже вернуться домой. И вот берега Хогуланда свернули на юг, драккар вошёл в огромный залив Гандвика (Белое море), пересёк пролив и шёл вдоль восточного берега на юго-запад. Эта полоска берега с селениями норманны и прозвали «бьярма», то есть «кайма» между морем и лесом.

Солнце перестало заходить, а только красным шаром докатывалось до горизонта на севере и, тут же, поднималось вверх, чтобы возобновить своё путешествие по бело-серому небу.

Торгнир останавливался у каждого селения бьярмов. Он всё же взял товар для торговли, на всякий случай: похищение монет богини Юмале то ли удастся, то ли нет, а торговля уж точно состоится. Меняли на пушнину и моржовые клыки всякую железную хозяйственную мелочь – гвозди, скобы, молотки, топоры, лопаты и прочий инструмент. Особенно хорошо шли ткани. Даже некрашеная льняная ткань, из которой шили одежду для рабов, а уж о крашеной в яркие цвета ткани и говорить нечего.

Ярл уже считал поездку удачной: вергельд он отдаст и небольшая прибыль будет.

Вода в море становилась всё менее солёной, норманны приближались к большой реке Виньё (Северная Двина).

Драккар осторожно двигался между островов устья, придерживаясь главного течения, и ночное солнце освещало корму. Шли долго, и непонятно было, где находились. И справа и слева песчаные жёлтые полосы то ли основного берега, то ли островов. На песках этих растут громадные сосны, вдали от берега – осины, ещё дальше чернели ели, на островах березняки. Ярл стал опасаться – не заведёт ли его бьярм в засаду. А с другой стороны: откуда бьярмы узнают, куда он идёт и зачем идёт?

– Долго ещё? – спросил Торгнир.

– Нет, – ответил Туган, – уже почти пришли. Вон за тем островом надо пристать.

Свернули направо за островом, покрытым полузатопленными тонкими берёзками, остановились.

– Рассказывай, – обратился к бьярму Торгнир.

– Я покажу дорогу.

– Не надо, мы сами найдём.

– Не доверяете?

– Ты нас считаешь глупцами?

На лице бьярма мелькнула растерянность. Мелькнула и пропала.

– Хорошо, слушайте, – сказал он.

– Гудмунд, – сказал ярл самому молодому из своих приближённых, – слушай внимательно, ты пойдёшь на разведку.

Лицо Тугана помрачнело, но он взял себя в руки и спокойно стал рассказывать:

– Вот за этим леском, будет большое поле, надо найти тропинку и идти по ней. За поляной густой еловый лес, пройдя его, выйдешь на поляну. На ней и находиться Зарни-ань, а за её спиной курган из земли и монет.

– Зарни-ань? – удивился ярл. – В гарде ты называл другое имя.

– Это так. Только не надо произносить её имя здесь. Бьярмы называют её Зарни-ань, что значит – «Золотая женщина».

Ярл усмехнулся:

– Женщины редко бывают золотыми. Если ты, бьярм, обманул нас, то я лично отрублю тебе голову. Ты же хотел умереть на родине? У тебя будет такая возможность. Ведь это твоя родина?

Торгнир описал рукой дугу. Туган ничего не ответил.

Драккар причалил как можно ближе к берегу, Гудмунд спрыгнул на берег налегке только с мечом и ножом на поясе и шлемом на голове. Вернулся он быстро:

– Это остров.

– Обмануть хотел, – сказал ярл Тугану, – я это ожидал.

– Нет, ярл, я давно не был в этих местах, мог и ошибиться, пройдём чуть дальше.

Гудмунду помогли взойти на драккар и они прошли чуть дальше вверх по реке и причалили у какого-то мыса.

– Вот теперь точно тут, – сказал бьярм.

На этот раз Гудмунд отсутствовал гораздо дольше, вернулся радостно-возбуждённый:

– Нашёл.

Норманы кинулись к правому борту:

– Ты её видел?

– Да.

И тут раздался всплеск за левым бортом. Это бьярм спрыгнул в воду и поплыл к противоположному берегу.

– Я так и знал, – с досадой сказал Торгнир.

Хускарл молча схватил копьё и метнул его в пловца. Бьярм вскрикнул от боли и закружил на месте.

– Ты ему попал в ляжку, Кнуд, – сообщил ярл своему хускарлу.

Между тем Туган вытащил копьё из ноги и вместе с ним медленно поплыл к берегу.

– Эх, уплыло моё копьё, – покачал головой хускарл.

– Ладно, собираемся, – сказал ярл. – Пока этот бьярм доплывёт до берега, пока найдёт своих, пока они соберутся, пока дойдут, мы успеем обернуться.

Норманны оделись как на битву: влезли в кольчуги, надели шлемы, взяли мечи, топоры, копья, ножи и, естественно, мешки для добычи. К Юмале отправились четырнадцать человек, на драккаре остались только десять гребцов и кормчий Сигурд.

Норманны шли быстрым широким шагом, торопились, и за еловым лесом им открылась поляна. Посередине высится идол богини Юмалы, она сидит на чём-то, на коленях у неё человечек, на голове диск, полыхающий красным под лучами ночного солнца, а перед ней огромная чаша, наполненная монетами. За идолом возвышался курган, где вместе с землёй смешано золото и серебро.

– Берите столько, сколько можно унести, идя быстрым шагом, – приказал ярл Торгнир свои воинам. – Если не успеем уйти, то можем погибнуть, а мёртвым, как известно, добыча не нужна.

Всё было проделано быстро. Норманны набили свои мешки землёй с кургана вместе с монетами, а ярл и Кнуд опустошили чашу у ног богини Юмалы. Гудмунд предложил прихватить и чашу, так как она вроде как из серебра. Торгнир и Кнуд согласились, и чаша переместилась в мешок к Гудмунду.

И вот маленький отряд заспешил к берегу, к своему кораблю.

Норманны прошли уже половину большого поля, как справа затрубил рог и из леса высыпали бьярмы во главе с Туганом. Он прихрамывал на правую ногу и опирался на копьё Кнуда. Засвистели стрелы.

– О, моё копьё вернулось, – сказал Кнуд.

– Строимся «свиньёй», – приказал ярл.

Норманны быстро построились. Впереди плечом к плечу встали Гудмунд и Хаук, за ними ярл и по бокам от него Кнуд и ещё один воин, за ними ряд из четырёх воинов, потом ряд из трёх и из двух. Норманны загородились щитами, передние обнажили мечи, задние подняли копья.

Бьярмы бросились на врагов, но были с лёгкостью отбиты и отскочили, зажимая раны от мечей и копий.

– Нищие, эти бьярмы, – заметил Торгнир, – у них и оружия толком нет.

– Все финны великие колдуны, – сказал воин слева от ярла, – как бы они нас не заколдовали, тем более что мы обидели их богиню.

– Финны колдуют только над трупами, – возразил Кнуд.

– Не всегда.

– Если кого из нас убьют, – сказал ярл, – то трупы забираем с собой, чтобы нас всех не заколдовали.

– Эй, бьярм, – закричал Кнуд, – кинь в меня моё копьё, я поймаю.

– Сейчас вы все получите, – пригрозил Туган.

Толпа бьярмов расступилась, и из неё вылетел с диким рёвом огромного роста человек с большой дубиной. Размахивая ею, он бросился на Гудмунда и Хаука. Они сделали по шагу в сторону, а ярл чуть присев, уходя от удара, ткнул великана копьём в бок. Бьярм завопил, бросил дубину и скрылся в толпе.

Торгнир подхватил дубину и, вращая её, кинулся на бьярмов. Бьярмы шарахнулись в стороны. Ярл всё крутил и крутил дубину, наскакивая на толпу. Строй норманнов двинулся на бьярмов. Они не выдержали и побежали к лесу.

– Зря ты не сменил курс, – крикнул ярл Тугану, – и не пошёл ко мне в дружину. С нами весело.

– Мне и со своими неплохо, – огрызнулся Туган и заковылял к лесу.

Норманны, по возможности не ломая строй, поспешили к мысу, где их должен был ждать драккар. Но драккара там не оказалось.

– И что теперь делать? – спросил Кнуд.

– Их заколдовали местные финны-бьярмы, и они превратились в туман, смотрите, какой он густой.

– Да брось ты, Бьёрн.

– Заколдовали же лапландцы Торира Моржа, когда он бил моржей на их берегу, и он пропал со всей дружиной и драккаром.

– Всё может быть, – согласился ярл. – Поступок Сигурда можно толковать надвое. Или его захватили бьярмы или он отошёл в безопасное место. Я думаю, что это легко проверить.

С этими словами Торгнир снял с себя кольчугу, положил оружие на землю, набрал веток и берёзовой коры, взял трут и огниво и полез на самую крайнюю сосну на мысу. Там он между ветвей разложил костёр и, когда огонь разгорелся, спустился вниз. Костёр сначала горел меж ветвей слабой точкой, а потом вдруг вспыхнула вся крона сосны, превращая дерево в гигантский факел. И вскоре из-за острова показался драккар, радости норманнов на берегу не было предела.

Только они погрузились на корабль, и хотели было отчалить, как на мысу показались бьярмы с Туганом во главе.

– Стойте, – закричал он.

– Что вы хотите? – ответил Торгнир.

– Мы бы хотели сделать с вами торг.

– И что вам надо?

– Мы хотим меха обменять на ваше оружие.

– Что ты, бьярм, мы мирные люди, мы оружием не торгуем. Зря ты не пошёл ко мне в дружину. Жить в богатой, но слабой стране опасно.

Дракар вышел на середину реки и пошёл вниз по течению. Река набухала приливом, и вода в ней стала горькой. Норманны торопились поскорей покинуть берег бьярмов и вот, наконец, открытое море, драккар взял курс на север.

Спали норманны по очереди и гребли не переставая. На второй день Торгнир и все остальные проснулись от сильного грохота.

– Что это значит, Сигурд? – спросил Торгнир.

Сигурд не успел ответить, как раздался второй грохот, а за ним третий.

– Когда два ветра мчатся друг на друга, – сказал Сигурд, – при встрече образовывается такой грохот. Нам следует ждать плохой погоды.

С востока надвигалась тёмная туча.

– Вон! – Сигурд показал на небо.

– Вижу, – откликнулся ярл. – Убирайте парус.

– Это финны насылают на нас бурю, за то, что мы их ограбили.

Море потемнело, на гребнях волн стали появляться барашки пены. Волны становились всё выше и свирепо бились в борт драккара.

– Поворачиваем кормой к ветру! – закричал Торгнир.

Полил холодный дождь, сверкала молния, гремел гром. Вёсла втянули вовнутрь драккара и закрепили всё, что можно было закрепить. Сигурд и Торгнир вцепились в рулевое весло, стараясь направлять драккар строго по ветру. Корабль взлетал на волне и стремительно опускался вниз, потом ещё и ещё. Вода заливалась вовнутрь, и норманны вычерпывали её.

– Надо отдать Юмале всё, что мы у неё забрали, – прокричал ярлу Сигурд.

– Зачем же тогда мы сюда пришли? – возразил Торгнир.

– Мёртвым деньги не нужны, – прокричал Кнуд.

– Мы ещё живые, – ответил Торгнир. – Гудмунд! Выкинь в море чашу. Тот бьярм предупреждал, что чашу трогать нельзя, а мы её взяли.

Гудмунд кивнул, быстро развязал мешок и бросил чашу за борт. Чаша взлетела на гребень волны, потом пропала и опять показалась на гребне другой волны.

– Смотрите, – прокричал Бьёрн, – она плывёт в страну бьярмов.

Буря вроде как чуть стихла, а, может быть, так только показалось.

– О, Тор Громовержец! – закричал в небо Торгнир. – Неужели ты слабее финской богини Юмалы?

Сверкнула ослепительно молния, и прогрохотал раскат грома.

– Вот он ответ Тора, – сказал Кнуд.

Буря стала стихать.

– Впереди справа остров!

Вытащили вёсла и погребли туда. Драккар кренился и черпал правым бортом воду, воду вычерпывали.

Корабль добрался до острова, заметили узкий залив, зашли в него и шли почти до конца и там причалили. Обессиленная команда драккара легла спать на мокрых лавках.

Утром тучи рассеялись, и выглянуло тёплое солнце.

– Всё-таки наш Тор сильней богини Юмале бьярмов, – сказал Кнуд.

– Конечно сильней, – согласился Торгнир, – и никакая она не золотая. Ты, видел, Кнуд, что она местами зелёная. Из меди она. Я же говорил, что женщины редко бывают золотыми. И всё-таки бьярмы меня удивляют. Зачем они приютили этого бывшего трэлла? Он неизвестно где бродил, привёл чужеземцев, которые осквернили святыню его народа. И они не убили этого предателя.

– Может быть, он знатный бьярм, – предположил Кнуд.

– Какая разница? Он показал дорогу к богине Юмале. Он достоин смерти только за одно это.

Через два дня, отдохнув, драккар норманнов пошёл на север к острову Бьяркей.

22 сентября 2020 г.

Побывка

В конце февраля 1916 года на всём Турецком фронте шли ожесточённые бои. Русские войска приостановили наступление, и перешли к обороне. Турки же усилили натиск, проводили многочисленные разведки боем, ища слабые места в русской обороне. Если такое место находилось, то турки яростно вгрызались в него, продвигаясь вглубь русской обороны. В таких случаях в дело вступали казаки. Они отрезали неприятеля от основных сил и уничтожали его. Вскоре давление турок начало ослабевать, и русские части перешли в наступление.

Первого марта 1916 года три взвода 6-й сотни 3-го Линейного Кубанского казачьего полка под командованием прапорщика Григорьева преследовали отступающего противника. С ходу было занято селение Мама-Хатун.

Григорьев приказал занять господствующие высоты. И вовремя: турецкая конница, перегруппировавшись, пошла в наступление, и попала под пулемётный огонь казаков. Турки отступили, казаки выскочили из укрытий и стали ловить лошадей и собирать оружие. Противник по ним открыл стрельбу из ружей, громыхнула пушка, казаки еле успели спрятаться, одну лошадь и одного казака убили, а младший урядник Платон Кузнецов получил пулевое ранение в указательный палец левой руки.

– Надо же, как меня угораздило. Смешно, но больно, – жаловался он в укрытии своему одностаничнику приказному Илье Захарову.

Палец перевязали, турецкие пули щёлкали по камням.

– Плохо дело, – сказал Илья.

– Да, – согласился Платон. – Обожди. Это ты про палец или про турок?

– И то и другое.

Стрельба поутихла, а из-за поворота дороги вылетела казачья сотня.

– Наши, – радостно толкнул Илью в бок младший урядник.

Илья кивнул и решил посмотреть, что делают турки. Свист пули он не услышал и когда Платон повернулся к нему, Илья лежал навзничь с красным кружочком ровно между глаз.

Прапорщик Григорьев докладывал временно исполняющему обязанности сотника 6-й сотни 3-его Линейного Кубанского полка прапорщику Сорокину.

– Двое убиты, один ранен, фельдшер контужен, две лошади ранены легко, трёх лошадей захватили.

– Благодарю, прапорщик. Где раненный? Я, всё-таки, бывший фельдшер.

Вышел сконфуженный младший урядник Кузнецов с перебинтованным пальцем.

– Разворачивай свою тряпку, Платон, – сказал Сорокин, – посмотрим, что там у тебя.

Они были с одной станицы, с Петропавловской. Платон младше Сорокина на год, ему тридцать лет. Бывший фельдшер осмотрел рану и сказал:

– Кость задета, но ничего, выживешь, но рану нужно в чистоте держать. Грязь попадёт – руку отнимем, а то и сам пропадёшь. Антонов огонь, это брат, не шутка. Как ты такое ранение умудрился получить?

– За уздечкой потянулся. Хотел лошадь поймать, а поймал пулю.

– Хорошо, что не лбом.

– Соседа моего убили, – невпопад сказал Кузнецов, – Илюшку Захарова.

– Груша его вдовой стала, – покачал головой Сорокин, – детей двое у него?

– Да, два казачка. Доля казачья такая. Глупо погиб. Пока я на вас смотрел, он решил посмотреть на турок. Вот и получил свой свинец в голову.

– Смерть, она, Платон, не умная и не глупая. Она просто смерть. Судьба знать такая. Написать надо родным.

– Напишем. Как, селение-то называется, Иван Лукич?

– Мама-Хатун. На русский язык переводиться как «женская грудь».

– Почему такое название?

– Да вон видишь: две горы торчат? Из-за них, наверное, и назвали.

– Что-то как-то не похоже.

– Ты давно женской груди не видел, Платон. И, к тому же, откуда ты знаешь какая грудь у турчанок? Может быть, такая, туркам виднее.

Сотне Сорокина было предписано занять село Гюль-Веран. Убитых казаков завернули в бурки, заложили камнями, поставили самодельные кресты из веток.

Село Гюль-Веран было взято. После чего сотня Сорокина получила приказ дислоцироваться в Мама-Хатун.

На отдыхе из перемётных сум погибших были вытряхнуты их нехитрые пожитки и вахмистры ходили и уговаривали казаков купить что-нибудь. По закону лошади убитых оставались в сотне, родственникам погибших казаков полагалась компенсация по 200 рублей из полковой казны, хотя настоящий строевой конь стоил гораздо дороже. И распродажа вещей устраивалась только для того, чтобы выручить какие-то гроши и вместе с компенсацией выслать жене, детям, отцу и матери погибшим.

Вахмистр Елисеев подошёл к Кузнецову:

– Купи фуражку.

– Зачем мне фуражка? У меня папаха есть.

– Ещё и фуражка будет.

Младший урядник тяжело вздохнул. С наличными деньгами у казаков было плохо, и расставались они с ними неохотно, хотя и понимали эту необходимость: война есть война и их семьям могут так же собирать. Кузнецов достал из кармана полтинник:

– Захарову отошли. А фуражку ещё кому продай.

– Нехорошо, Платон, возьми фуражку.

– Добро, – согласился младший урядник. – А, гулять так, гулять. На копейку, давай и портянки.

На Турецком фронте вскоре установилось затишье, казаков стали отпускать на побывку на 28 дней, включая дорогу. На дорогу уходило: четыре дня, чтобы добраться до города Сарыкамыш, оттуда три дня поездом до Владикавказа. Из сотни отпуск давали двум офицерам и двум рядовым казакам. Сорокина не отпустили. На побывку отправились хорунжий Пащенко, прапорщик Григорьев, младший урядник Кузнецов и приказной Меркул Бублик.

Два дня младший урядник Платон Кузнецов праздновал встречу с родными в станице Петропавловской.

На третий день пошёл на горькую встречу к родным Илюхи Захарова, принёс фуражку. Мать Ильи зарыдала, увидев на внутренней стороне химическим карандашом рукой сына написано «И. Захаров».

На столе закуска, самогон, выпили, помянули, Платон стал рассказывать:

– Геройски погиб Илюха, что тут рассказывать? Да он и был героем, это все знают. Посёлок этот называется Мама-Хатун у реки Евфрат. В библейском месте, значить, погиб Илюха. Идём, значить, мы, а на нас сотня турок как выскочит и ну саблями махать. А Илюха шашку вынул и на них. Ну, Илюху вы же знаете. Он всегда был такой. Один против десяти. А что ему? Казак! А хоть и против двадцати. Но врать не буду. Пятеро было против него, пятеро. А тут и сотня наша шестая во главе с прапорщиком Сорокиным подоспела. Ну, вы знаете Ваньку Сорокина? Порубали мы басурман в мелкую, мелкую капусту. Глядь, а Илья ваш весь в крови. Кончается, значить. Иван Лукич даже прослезился.

– Ванька Сорокин? – спросил кто-то из родни. – Да он каменный.

На него зашипели, Платон продолжил:

– Да и мы все, прямо сказать… Да. Ну, чего говорить? Священник, да, отпел, причастил, исповедовался всё как положено. Перед смертью и вас всех вспоминал, велел кланяться и простить его, если в чём виноват. И вам поклон, Фёдор Матвеевич, и вам, Прасковья Ивановна. А тебя Грушенька, как он любил… Как он любил тебя, Груша.

Груша зарыдала в голос. А Платон передавал поклоны всей родне Захарова, моля Бога, чтобы никого не пропустить и, тем самым, не обидеть.

– И схоронили Илью честь по чести на кладбище. Там русские живут. Не в этом селении, ну, там недалеко. Они не православные, хотя в Христа верят, в святых – нет, но и не мусульмане. Какие-то такие чудноватые.

Родные Ильи Захарова выли в голос, Платон вышел на крыльцо покурить. К нему вскоре присоединился и отец Ильи.

– Загибал ты здо́рово, Платон, – сказал он. – Оно и правильно. Как на самом деле погиб Илюшенька?

– На засаду нарвались, Фёдор Матвеевич. Пуля в лоб, даже вскрикнуть не успел.

– Ну, слава Богу, – перекрестился Фёдор Матвеевич, – хотя бы не мучился сыночек мой.

И слёзы покатились по щекам старого казака.

Дня за три перед возвращением назад к Платону пришла Лидия Сорокина. После взаимных приветствий и ненужных вопросов она спросила:

– А почему моего Ваню не отпустили?

Платон даже растерялся.

– А я почём знаю? – развёл он руками. – Начальству видней. Ваня твой незаменимый человек, гордись.

– Да что мне гордиться? Если он на хорошем счету, то почему его на побывку не отпустили, почему у него звание не казачье?

– Учился на прапорщика… Не знаю.

– Я его видеть хочу, Платоша. Возьми меня с собой.

– Куда?

– Да в Турцию эту вашу проклятую.

– Да как, Лида, как?

– Как ты поедешь, так и я поеду.

– Лида, ты жена, дочь и невестка военных людей и понимать должна, что армия – это не базар какой-нибудь, не ярмарка. Кто хочет, тот и приезжай.

– Придумай что-нибудь, Платошенька.

– Придумай. Да я и не один возвращаться буду.

– Ну, собери их всех, Платошенька, я поговорю с ними. Я очень хочу видеть своего Ванечку.

И Лидия заплакала.

– Лида, хватит тут сырость разводить, соберу. Приходи.

На следующий день в гостях у Кузнецова были хорунжий Пащенко и приказной Меркул Бублик. Они были очень удивлены поводом собрания и тоже не очень понимали, как и, главное, зачем это делать.

– Казаки, – сказала Лидия, – в этом году ваши семьи будут молоть зерно бесплатно на нашей мельнице, если вы мне поможете встретиться с Ваней.

– Лида, зачем же так, – сказал Платон, – Иван наш командир, наш боевой товарищ…

– Но от бесплатного помола не откажемся, – сказал Пащенко.

– Да, – сказал Бублик.

– И как мы это провернём? – поинтересовался Кузнецов. – В поезде народ мужеского пола исключительно и патрули военные на вокзале. А если заметят? Разрешения-то нет.

– Не заметят, – сказал хорунжий, – переоденем её в казака и всё.

– Нам же её только в поезд посадить, – поддержал хорунжего Меркул. – А поезд ночью отправляется. Никто и не заметит, что это не казак, а баба. Трое суток уж как-нибудь…

– А там, в Сарыкамыше?

– А в Сарыкамыше все связисты друзья да приятели Сорокина, – сказал Меркул, – предупредят его о приезде жены. А там уж сам сообразит, как действовать.

– Наш командир полка, войсковой старшина Калмыков ценит и уважает Сорокина, – сказал Ващенко. – Неужели он не поймёт и не уважит Ивана в таком деле?

– Да от Мама-Хатун до Сарыкамыша верхами четыре дня скакать. Какой у него отпуск будет?

– Хоть день да мой, – вставила своё слово Лида.

– Да, – сказал Меркул.

Казаки долго спорили и рядили, как всё это сделать по уму. Лидия с надеждой и тревогой переводила взгляд с одного казака на другого. Наконец, казаки решили:

– У вас в доме есть казачья форма? – спросил Ващенко.

– Есть.

– Вот подготовь её под себя, чтобы не мешком сидела, погоны и всё прочее, там бурку, папаху… И послезавтра поедем.

До Владикавказа добрались без приключений. Перед поездом на вокзале Лидия переоделась, и перед изумлёнными казаками предстал молоденький есаул.

– А скромнее по чину погонов не было? – спросил Кузнецов.

– А разве эти не скромные? – изумилась Лида. – Они же без звёздочек и с одной полоской.

– Прости ей, Господи, это баба, не ведает, что творит. Волос длинный, ум короткий. А с двумя просветами и тоже без звёздочек, это уже полковник.

– А я кто? – спросила Лида.

– Пока есаул. Потом идёт войсковой старшина, потом полковник.

– Хорошо ещё, – сказал хорунжий Ващенко, – что у Ивана генеральских погон не нашлось. Я говорил о форме рядового казака. Пойдёмте, господин есаул, а мы за вами.

– Нет, – сказал Меркул, – прикрываем её.

– Не по чину, – сказал хорунжий.

– А что делать?

В вагон они сели без осложнений. Лиду поместили на третью полку – с глаз долой. В поезде к ним присоединился прапорщик Григорьев. Ему объяснили ситуацию.

– Дело хорошее, – сказал Григорьев, – только в поезде жандармы документы проверяют у отбывающих в Сарыкамыш.

Казаки слегка растерялись.

– И что делать будем, казаки? – спросил Кузнецов. – У Лиды документов нет.

– Надо было бы у Гришки Сорокина документы на неё выправить, он жандармом в Армавире служит, – сказал Меркул, – сделал бы для невестки, наверное.

– Где ты раньше был такой умный? – с возмущением спросил Платон.

– Ладно, казаки, надо действовать, – сказал Ващенко. – Лида, снимай черкеску.

– Зачем? – Лида свесила голову с полки.

– Снимай, тебе говорят, вопросы потом задавать будешь.

Лида покорно сняла черкеску и передала её казакам.

– Буркой укройся с головой и не высовывайся.

Черкеску казаки повесили так, чтобы золотые погоны бросались в глаза.

Жандармы подошли к их купе, проверили документы.

– Документы того, что на верхней полке, – спросил жандармский офицер.

– У него документы в порядке, это наш командир, – ответил хорунжий Ващенко и кивнул на черкеску с погонами есаула.

– Для порядка надо бы проверить.

– Если надо, проверяйте, – сказал Кузнецов, – только он пьяный в дым, пьяней вина. Шуму будет – не приведи Господи. Всем попадёт – и нам и вам. Он страшен в гневе. Лучше не будить.

Остальные казаки дружно закивали на эти слова. Жандарм заколебался.

– А как, фамилия-то есаула? – спросил он.

– Сорокин, – не задумываясь, сказал Платон.

– А в Армавире в жандармах служит Сорокин …

– Брат его Гришка. Э-э… Григорий Лукич.

– А, ну, это почти свой. Пусть спит его благородие.

Жандармы удалились, казаки облегчённо вздохнули. Поезд тронулся.

– Эй, Лида. Вставай, ваше благородие, – позвал Платон, – опасность миновала. Скоро обнимешь ты своего Ваньку.

Лида, улыбаясь, показалась из-под бурки.

– А хорошо, что вы догадались погоны есаула к черкеске пришить, – сказал Григорьев, – с простым казаком, боюсь, такой бы трюк не прошёл.

– Хорошо ещё, что не полковничьи погоны-то, – сказал Ващенко, – а то пьяный полковник на верхней полке в общем вагоне, это как-то странно.

– Зачем Ивану столько погон в доме? – сказал Кузнецов. – На будущее что ли?

– А что? Может, Иван Лукич со временем и полковником станет. Вот война ещё года три-четыре продлиться и станет.

– Да не болтай, Меркул, – сказал Платон. – Четыре года! До двадцатого года по этим горам скакать? Что-то не хочется. Ох, война, война, война, надоела всем она.

Впереди казаков ждали Турецкий фронт, две революции и Гражданская война.

25.10.2020 г.

Лейтенант государственной безопасности

Они спускались на лыжах с северного склона Большого Кавказского хребта. Они – это тридцать шесть разведчиков из четвёртого отдела Народного Комиссариата Внутренних Дел. Им предстояло разведать обстановку в районе Военно-Сухумской дороги, и вернуться в Тбилиси с докладом.

К удивлению группы, линия обороны противника оказалась брошенной, немецкие егеря отступили. Командир разведчиков, лейтенант государственной безопасности Геннадий Седлецкий решил двигаться дальше вплоть до селения Теберда.

Шёл январь 1943 года. Немцы и их союзники, получив сокрушительные удары под Сталинградом, Туапсе и Орджоникидзе неуютно почувствовали себя на Северном Кавказе и медленно отступали на запад, отдавая ещё недавно с таким трудом завоёванные позиции.

Лейтенанту тридцать пять лет, он с юности увлекался альпинизмом и горным туризмом и места эти ему знакомы ещё с начала тридцатых годов. Летом 1942 года Седлецкий был срочно направлен в распоряжение войск НКВД, в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения. Неудачи и промахи в обороне перевалов Северного Кавказа, заставили командование Красной армии срочно формировать и обучать отряды горных стрелков. Седлецкого, как опытного альпиниста направили в Тбилиси в распоряжение Закавказского фронта, где он стал преподавать в Школе Военного Альпинизма и Горнолыжного Дела и занимался подготовкой горных стрелков.

Этот поход – и разведка, и тренировка одновременно.

Срезая огромный изгиб Военно-Сухумской дороги, командир разведчиков повёл группу по гребню. Путь опасный, но быстрый.

Тридцать пять километров от перевала до селения преодолели за один день, хотя шли с опаской, ожидая засаду. К вечеру, уже в темноте, часам к семи, добрались до Теберды. Оставив своих бойцов в лесу, лейтенант в селение вошёл один.

Теберду Седлецкий знал по прошлым своим походам. В селении живут карачаевцы, а русские появились в основном после 1925 года, когда там построили противотуберкулёзный санаторий, для его обслуживания.

Лейтенант надеялся найти своих старых знакомых. Ему повезло – Иван Михеич когда-то, десять лет назад, работал истопником в санатории, а летом нанимался проводником у туристов. Лет ему около шестидесяти, выглядел бодро.

Михеич лейтенанту обрадовался:

– Генка, ты что ли? Откуда?

– Да вот решил на лыжах прокатиться, молодость вспомнить.

– Хорошо, хорошо. С Клухора идёшь?

– Откуда же ещё?

– А немцы ушли, два часа как. Узнали, что с перевала спускаются крупные силы Красной армии и стремительно приближаются к Теберде.

– Ходко шли, – согласился лейтенант.

– Не один? – уточнил Михеич.

– Конечно, не один.

– И сколько вас?

– Достаточно. К тому же один мой боец десятерых стоит, так что фрицы правы – силы с Клухора спустились крупные. Мы первые ласточки, Михеич, за нами ещё придут.

– Дай то Бог. Как там на фронте?

– Фрицев под Сталинградом в кольцо зажали. Добивают. Скоро добьют, наверное.

– Добьют, конечно, – уверенно сказал Михеич. – Хорошая новость.

– А здесь что?

– Здесь ничего хорошего. Немцы свезли в санаторий детишек со всего Кавказа. Тысячи две, должно быть. И потихоньку их убивают.

– Почему их сюда свезли? – удивился лейтенант. – Почему сразу не убили? Почему постепенно убивают?

– Потому что немцы народ практичный. Зачем их сразу убивать? Они должны послужить ихнему рейху.

– Да что с них взять-то?

– Кровь, Геня, кровь. Выкачивают почти всю, а потом их в «душегубку»… Это машина такая. На ней кузов полностью закрытый, туда выхлопные газы поступают. Детишки в ней и задыхаются. До ущелья их довозят и там выкидывают.

– Гады! – искренне сказал лейтенант государственной безопасности.

– Не то слово, Геня. А главврач гнидой оказался. Он детишек на убой отбирает.

– Вот сволочь.

– Да.

– Ладно, Иван Михеич, сейчас за своими бойцами схожу, и мы в санаторий нагрянем, разбираться будем. Подтягивайся.

Увиденное в санатории, потрясло бойцов Седлецкого до глубины души.

На кроватях лежали скелетики, обтянутые кожей, без одеял, а в помещении прохладно – 19 января это далеко не лето.

Дети сначала перепугались, думали, что немцы, но разглядев звёзды на шапках, недружно, перевирая слова, запели «Интернационал». Пели, вспоминая ту прежнюю мирную счастливую жизнь, которую олицетворяла эта мелодия, где были мама и папа, где было солнце, где было тепло и сытно и, главное, не страшно.

У бойцов слёзы выступили из глаз, и они, не сговариваясь, стали доставать из вещьмешков свои сухие пайки класть их на стол.

– Нам ещё назад возвращаться, – напомнил Седлецкий.

– В глотку всё равно еда не полезет после такого, – ответили ему.

Лейтенант покачал головой, соглашаясь, и стал развязывать свой вещмешок.

– А как местное население, – спросил Седлецкий медсестёр, – совсем не помогало?

– Немцы за помощь и расстрелять могли, – хмуро ответила медсестра.

Бойцы привели главврача санатория, мужчину лет под сорок, он лысоватый, в очках с круглыми стёклами, держался спокойно.

– Ну, мразь, – сказал Седлецкий, – рассказывай: как фрицам прислуживал.

– Я не прислуживал, – возразил главврач.

– Да-а? А что делал?

– Выполнял свою работу.

– Детишек на убой отбирал.

– Можно и так сказать, но отбирал самых слабых и немощных, они всё равно были обречены. Без меня немцы бы брали без разбору, а так самые сильные остались.

– А немощных не жалко было?

– Жалко, но они были обречены, – упрямо повторил главврач. – Они бы всё равно не выжили бы, но своими жизнями они спасли жизнь вот этих детей.

– Оправдываешься, гнида?

– Я не оправдываюсь, а говорю, как есть.

– Говоришь и говоришь цинично.

– Я – врач, у меня другое мышление.

– Другое? А должно быть одно.

Седлецкий пристально посмотрел в глаза главврачу, главврач взгляд не отвёл, смотрел честно и прямо.

– Я, как лейтенант государственной безопасности имею право на вынесение приговора во несудебном порядке. Я приговариваю вас к расстрелу за сотрудничество с врагом. Приговор привести в исполнение немедленно.

Главврач пристально смотрел на его краповый прямоугольник на петлице, вспыхнул, хотел, что-то сказать, но, видимо, смирившись со своей участью, как-то поник и только тихо сказал:

– Вы ошиблись, лейтенант.

– Я так не думаю, – твёрдо ответил Седлецкий и приказал: – Увести.

Главврач бросил долгий прощальный взгляд на одну из медсестёр, снял очки, положил их на стол и направился к выходу. Двое красноармейцев направились за ним. Через некоторое время во дворе санатория прозвучали автоматные очереди.

Седлецкий обратился к медсёстрам:

– Определите моих бойцов на ночлег. Завтра утром мы уйдём. Надо доложить обстановку командованию. Половину отряда оставлю здесь до прихода наших. Те дети, которые умеют писать и помнят свой адрес, пусть напишут письма родным, я в Тбилиси их кину в почтовый ящик.

Утром лейтенант государственной безопасности собрал жителей селения.

– Товарищи! Я был тут у вас десять лет назад и знаю, что карачаевцы гостеприимный, добрый и мудрый народ. Я мог бы приказать, но я прошу: накормите детей. Это наши, советские дети. Скоро сюда придёт Красная армия и снова восстановится Советская власть. Но до её прихода я прошу поддержать детей.

Договорились, что местные жители будут снабжать санаторий кукурузой и бараниной.

Пятнадцать бойцов во главе с Седлецким двинулись в обратный путь к перевалу Клухор. Один из красноармейцев в своём вещмешке нёс санитарную сумку, набитую письмами детей.

Красноармейцы шли по Военно-Сухумской дороге быстро, никого не опасаясь. На гребень вышли, ещё засветло, и пока не стемнело, его надо было преодолеть и выйти на ту часть дороги, к перевалу. За перевалом уже свои.

Красноармеец, что нёс письма, о чём-то задумался или просто устал, съехал с лыжни, правая лыжа наскочила на камень, боец упал и покатился по склону, но извернулся, сумел остановиться. За лыжные палки его вытянули на лыжню. Пока его тянули, лямки вещмешка соскочили с горловины, она раскрылась, оттуда выпала санитарная сумка с письмами и покатилась вниз по склону.

– Раззява, ты, Коротков!

Лицо лейтенанта госбезопасности перекосилось от гнева.

– Ты заснул, что ли?

– Никак нет, товарищ лейтенант. Как-то… Даже сам не знаю.

– Сам чуть не погиб. Это горы, боец, горы, они ошибок не прощают. Где сумка с письмами?

– Не знаю, – ответил Коротков.

– Вон она, – показал рукавицей вниз другой боец, – ремнём за камень зацепилась.

– Ага. Вижу, – сообщил Седлецкий. – Кинули в почтовый ящик… – Лейтенант выругался. – Доставать письма надо.

– Как – доставать? – удивился Коротков. – Да как же их достанешь? Вон они где. Да это всего лишь письма, товарищ лейтенант.

– Рядовой Коротков, у вас дети есть?

– Сын, – с некоторой гордостью сообщил боец.

– Ты знаешь, где он находится?

– Знаю. В Первомайске под Сызранью.

– А родители тех детей в санатории не знают, где их дети и что с ними.

Нет, письма нельзя бросать. Достать их надо.

– Ещё напишут.

– Откуда они узнают, что мы эти письма потеряли? И что о нас подумают? Скажут: раззявы, а не разведчики. Дети на нас надеяться, ответа ждут от мам, а мы их надежду в горах оставили. Нет, надо достать.

Коротков посмотрел на лейтенанта, вздохнул тяжело и сказал:

– Ну, надо, так надо. А письма может и почта потерять.

И стал снимать лыжи.

– Ты что делаешь? – спросил Седлецкий.

– Как что? Полезу сумку доставать.

– Мне ещё потерь в группе не хватало! Ты, Коротков, горы второй раз в жизни видишь, ходить по ним только учишься. Куда ты полезешь?

– Горы-то эти я ещё осенью увидел. А у нас на Волге, утёсы-то …

– Ладно, волгарь, помолчи лучше. Так, бойцы, – обратился Седлецкий к своей группе, – снимаем ремни оружейные, поясные, все какие есть и связываем их между собой. И быстрее, скоро стемнеет.

Красноармейцы стали собирать ремни и связывать их, делая страховочную верёвку, а лейтенант достал из своего мешка «кошки» и надел их на ноги. Верёвка из ремней была готова. Её привязали к карабину, карабин закрепили между камней, а саму верёвку кинули вниз по склону.

– Коротка.

– Ничего, – сказал Седлецкий, – доберусь как-нибудь. Сержант, следи за карабином.

Сержант уселся на свой вещмешок, а ногами упёрся в карабин.

Лейтенант начал спуск по снежному склону. Верёвки не хватило метров пять-шесть. Седлецкий вынул нож и распластался на снегу. Он стал медленно сползать вниз, втыкая нож, притормаживая им, сердце бешено колотилось, колючий снег забирался под одежду. Нож наткнулся на что-то твёрдое, не вошёл в снег. Лейтенант заскользил вниз, тщетно пытаясь затормозить ножом. Затормозил. Сумка с письмами оказалась вверху слева. Седлецкий осторожно пополз к ней, нащупывая левой рукой место, куда можно воткнуть нож. Сорвись он вниз, то проскользил бы по снегу ещё метров сто, а там обрыв. Поднимать его точно никто бы не стал. Лейтенант медленно полз вверх. Наконец, до ремня сумки можно стало дотянуться рукой. Седлецкий правой рукой держался за нож, воткнутый в снег, левой добрался до сумки, взял её и перекинул через шею и левое плечо за спину. Теперь предстояло доползти до верёвки. Лейтенант втыкал нож в плотный снег, подтягивался, помогая себе левой рукой и ногами в «кошках». Дополз до верёвки, ухватился за неё, подтянулся. Теперь можно встать на ноги и идти вверх, главное, чтобы верёвка выдержала, и никакой узел на ней не развязался.

Седлецкий хорошо обучал своих бойцов, узлы завязывать они умели и вот он на хребте и, главное, сумка с письмами детей с ним – цела и невредима. Перехватывало дыхание, сердце готово было выпрыгнуть из груди, он упёрся руками в колени, восстанавливая дыхание и сердечный ритм.

– Всё, ребятки, – сказал он, вымученно улыбаясь, – развязываем ремни и вперёд. Уже смеркается.

В почтовое отделение в Тбилиси вошёл лейтенант государственной безопасности с санитарной сумкой через плечо. Он поставил её перед окошком почтового работника, открыл, достал несколько писем.

– Здесь должно быть четыреста пятьдесят два письма от детей к родителям, – стал объяснять он девушке за окошком. – Детей отправили летом сорок первого года в санатории Северного Кавказа. Не знаю, почему их не вывезли, с этим надо разбираться отдельно. Фашисты свезли их в Теберду, в местный санаторий и стали у них кровь забирать, а обессиленных детей уничтожать. А дети там были от пяти лет до тринадцати.

– Сашинелебаа (ужас), – у девушки расширились глаза от ужаса, – у маленьких детей, – она перешла на русский язык, – всю кровь забирали?

– Да, а потом убивали, газами.

– Звери, – покачала головой девушка.

– Звери. Селение мы освободили. Дети, которые умели писать и помнили свой адрес, написали письма родителям. Надо письма отправить так, чтобы ни одно письмо не пропало и дошло как можно быстрее. Представляете, как родители беспокоятся о своих пропавших детях?

– Ара (нет)! Даже представлять не хочу, – сказала девушка, – заказными письмами надо отправить, товарищ военный. Но это за деньги.

– Хорошо. А какие адреса на оккупированных территориях?

– Заказные дождутся освобождения и всё равно дойдут до адресата.

– Хорошо, отправляйте.

Девушка принялась за работу, перебирая треугольники детских писем, лейтенант вытащил все деньги, что у него были, подвинул их за окошко и стал терпеливо ждать.

Девушка окончила работать с письмами и стала пересчитывать деньги. На лице её появилась растерянность.

– Что, не хватает? – встревожился лейтенант.

Девушка что-то крикнула на грузинском языке в сторону двери, которая находилась сзади неё. Оттуда вышла заведующая почтой, пожилая грузинка. Девушка стала ей взволнованно объяснять, заведующая кивала.

– Денег не хватает? – опять спросил Седлецкий.

– Квелапери ригзеа (всё в порядке). Всё у тебя хватает, – ответила заведующая, – не беспокойся, отправим твои письма, все до одного, ни одно не пропадёт. Все дойдут.

– Спасибо вам, – растроганно сказал лейтенант госбезопасности, и из глаз его покатилась непрошеная слеза.

– Иди, воюй солдат, – сказала старая грузинка, – ты там воюешь, мы – здесь. Мы обязательно победим. Все вместе.

– Обязательно. Спасибо вам, девчонки, спасибо.

Через две недели, 13 февраля, Седлецкий в составе группы альпинистов скинул с западной вершины Эльбруса нацистский флаг и водрузил красное знамя Советского Союза.

16.05.21 г.

Мишка Ворог

В маленькую избёнку четы Нехлюдовых, что приютилась возле церкви Николая Чудотворца у Москворецких ворот, зашёл интересный гость. Одет он в сюртук песочного цвета, чисто, небогато, но и небедно, как коллежский секретарь, хотя таковым, конечно же, не являлся. Лицо у него широкое, глаза хитрые карие, аккуратная ухоженная жиденькая тёмно-русая бородка, роста он среднего и мужчина довольно-таки крепкий.

Нехлюдовы неделю назад обвенчались. Иван Нехлюдов лейб-гвардии конного полка рейтар, высокий крепкий черноволосый мужчина двадцати пяти лет, жена его, Евдокия Нехлюдова, из фабричных, то есть работница мануфактуры, ей двадцать три года, смуглая, черноволосая с серыми глазами.

Евдокия Никитина дочь Смирнова, когда-то была дворовой девкой дворян Филимоновых, освобождённая ими от крепостной зависимости пять лет назад. Вот из её прошлого, из той дали и пришёл их сегодняшний гость. Звали его Мишка Ворог, и был он известным атаманом мошенников на Москве. Ему девятнадцать лет, но выглядел он старше и сам думал, что ему лет двадцать или даже года двадцать два.

Мишка из мешка вынул шкатулку, обитую бархатом, обделанную золотом и драгоценными камнями.

– Это вам подарок на свадьбу.

На удивлённый взгляд Нехлюдова, сказал с усмешкой.

– Молчи лучше, господин рейтар. Я не вор и не тать, но на ту же стать.

Ворог подошёл к Дуне, приобнял её за плечи, поцеловал в щёку, достал из-за пазухи кошелёк и сказал:

– Вот тебе луковица попова, облуплена, готова. Зная почитай, а помру – поминай. Здесь триста рублей серебром.

Кошелёк, мешочек из серого полотна, действительно чем-то похож на очищенную луковицу.

– Миня, – только и смогла пролепетать Дуня.

– Она мне, господин рейтар, как сестра, – пояснил Мишка, – жизнью ей обязан. Рассказывала тебе жена?

– Нет, – сказал Нехлюдов, – но, что тебя знает, сказывала.

– Да я – что? Невелика птица-синица. Аль рассказать умело, как было сие дело?

– Изволь, пожалуйста.

– Так слушай, рейтар. Я тогда года четыре служил у господ Филимоновых. Жила у них (да и сейчас живёт) такая девица Фёкла Якимова. По утрам она кофей варила и господам в постель его подавала. Приближённая к господам она, потому и командовала всеми девками да бабами. Самый главный-то управляющий Гаврила Михайлов, но девица Фёкла тоже командовала. Девице той тогда было годков шестьдесят, а может более. Злая – не дай Боже. Оно и понятно, без мужика всю жизнь, замужним бабам завидует. Там вся прислуга из одного села, но мы с Дуней из одной деревни, дома наших родителей рядом стояли, соседями были. Ну, так вот. Дуня замуж собралась за филимоновского конюха. Как его звали? Забыл.

– Серафим, – подсказала Дуня.

– Да. Неделя, что ли до венчания осталась?

– Нет, меньше, – сказала Дуня, – дней пять или шесть.

– Не важно. Миловались Дуня с Фимой в чулане, а их там Фёкла застала. Ну и шум подняла, мол, разврат, Бога не боятся. А конюх-то с досады Фёклу-то малость побил. Ну, тут всё – конюха в солдаты-то и забрили. А я-то уж больно возмущался несправедливостью. Молодой был. Был у меня рубль мелочью, вот я его между Дуней и конюхом поделил. А барин, Гурий Петрович, сказал, что я этот рубль у него украл. Вот меня на конюшне кнутом-то и исполосовали, да к медведю в клетку кинули. Как он меня не заломал – не ведаю, сытый, должно быть, был. А ночью меня Дуня из клетки выпустила, а не выпустила, заломал бы меня медведь. За это ей господа милость сделали: плетьми отходили, избу сию подарили да на волю отпустили.

– Да будь она проклята, – в сердцах сказала Дуня, – эта милость барская. Лучше уж ночные горшки выносить, чем шерсть на мануфактуре этой глотать. А Серафима-то убили через два года, да…

– Так в том-то и был подвох-то, чтоб ты с голоду подохла.

– А вот не подохла.

– И правильно, Дуня, долго живи, Бога не гневи. А ты бы, господин рейтар, подарил бы коробку, какому командиру, пусть бумагу напишет, что служить более не можешь. На триста рублей деревеньку в три двора купить, чай, можно. Не надо делать из Дуняши «соломенную вдову».

«Соломенными вдовами» называли солдаток, давно не получавших известий от своих мужей и не знавших, живы те или нет.

– Подумать можно, – задумчиво произнёс Нехлюдов.

Он и женился на девице Смирновой, потому что узнал об имеющихся у неё ста рублях серебром да избушка эта – приданное-то хорошее, а тут ещё ей подкинули триста рублей да шкатулку.

– Чаю не желаешь, Михайло Павлович? – спросил рейтар.

– Не откажусь, – сказал Мишка.

На самом деле, всё, что он рассказал Нехлюдову, было так да не так. Они с Дуней заранее договорились рассказать, чтобы рейтар не очень ревновал, объяснить ему, что она честная девушка, а то, что досталась ему не девицей в анатомическом смысле, так-то не её вина, а её беда. Но Дуня не ожидала, что Мишка придёт с такими подарками. Но за Ворогом это водилось: он легко добывал деньги, а потом не знал, что с ними делать. Вот и раздавал их направо и налево, из того, что останется после весёлых попоек.

Мишку Павлова, сына Осокина, привезли в услужения господам Филимоновым в десятилетнем возрасте из далёкой рязанской деревни. Четыре года он честно служил, господа его не замечали: ну, бегает мальчонка, и бегает.

А мальчонка вырос не по годам и в свои четырнадцать, выглядел на все восемнадцать. Наверное, сказалась хорошая кормёжка в барском доме. И захотелось ему бабу так сильно, что хоть на стенку лезь. Вот он как-то раз и пристал к Дуньке Смирновой. Ей в ту пору уже исполнилось восемнадцать лет, девка-перестарок, а господа замуж её почему-то не отдавали. Долго он к ней присматривался, да и она на него заглядывалась, а тут лето, кровь кипит, решился. Зажал её Мишка в чуланчике и стал шарить жадными руками по её лакомому телу. Дуня резко оттолкнула его:

– Ты что это, Мишка, взбесился? Никак угорел?

– Ничего я не угорел. Бабу хочется, – честно признался Миша.

– Хочется – перехочется.

– Я всё для тебя сделаю, только дай.

– Дай! Кусай! Сначала сделай.

– А что сделать-то?

– Рубль серебряный принеси, тогда посмотрим.

Дуня засмеялась серебряным колокольчиком, оттолкнула паренька и пошла по сеням, покачивая бёдрами. У Мишки аж дыхание перехватило.

Рубль – большие деньги, Дуня на то и рассчитывала, что мальчишке такие деньги взять негде, потому и отстанет.

Мишка задумчивый и растерянный вышел со двора, прошёл закоулками на Ильинку, а по ней на Красную площадь.

Шум, гам стоял на площади: народ продавал, покупал, просто бродил между рядами лавок. Побрёл и Мишка. И что его дёрнуло вытянуть из кармана прохожего носовой платок. А с другой стороны, он так соблазнительно торчал белым уголком из кармана: ну, как не взять? Выдернул, скомкал в руке и положил платок в свой карман и тут же постарался затеряться в толпе. Сердце бешено колотилось, но страха не было. Мишка бесцельно походил между рядов, сердце успокоилось, он пошёл вниз по Васильевскому спуску, под гору, там тоже шёл торг.

Ну, и что делать с этим платком? Здесь, под горою, торг более мелкий без лавок, на ногах. Торговали как с лотков, так и просто с рук. Мишка подошёл к торговке, у которой в левой руке зажаты штук двадцать платков.

– Чего тебе? – недоброжелательно спросила баба.

Мишка показал платок.

– Продаёшь? – полушёпотом спросила торговка.

Мишка кивнул. Торговка молниеносно отобрала у него платок, а в своей ладони он почувствовал маленький кружок.

– Иди отсюда, парень, – сказала торговка, – не хочешь покупать – иди с Богом.

Мишка отошёл подальше, разжал кулак. На одной стороне монетки изображён двуглавый орёл, на другой написано: «алтын». Мишка с тоской подумал, что до рубля ему долго таких монеток собирать. Он опять поднялся на Красную площадь.

Мишка никогда не занимался физической работой, руки у него мягкие, ладони узкие, пальцы длинные живые. У него ловко получилось залезть в чужой карман и вытянуть оттуда платок и несколько монеток. Монеток оказалось пятьдесят одна копейка, платок он живо обменял на алтын и того у него оказалось пятьдесят семь копеек, до рубля осталось набрать совсем немного. Третья кража оказалась неудачной. Попался. Мишку избили и, самое обидное, вывернули карманы и забрали все деньги. Мишка долго плакал у Кремлёвской стены, но слезами горю не поможешь. На четвёртой краже он выдернул шёлковый платок нагло, почти в открытую, показал бывшему обладателю платка язык и скрылся в толпе. Мишка решил, что на сегодня приключений хватит, а платок оставить себе на память, на удачу. В усадьбе Филимоновых управляющий Гаврила отчитал его, зато, что он где-то шлялся, Мишка хмуро выслушал его и сказал, что всю работу, какую надо исполнить, он сделает.

Спал Миша в эту ночь плохо, его тянуло туда, на Красную площадь. Утром, быстро переделав все дела в усадьбе, он рванул на торг. Ему повезло сразу, из первого кармана Мишка извлёк рубль двадцать и платок. Платок продал знакомой торговке, в кармане у него звенело один рубль двадцать три копейки, и Мишка решил больше не испытывать судьбу. Хотел было потратить двадцать копеек с алтыном, да не придумал на что.

В усадьбе он отыскал Дуню и показал ей рубль.

– Ночью могу принести.

Дуня презрительно фыркнула и молча ушла. Миша целый день думал: идти ему ночью к Дуне или не идти. Вечером решил, что идти, если выгонит, то рубль цел будет.

Ночью Мишка тихо, в одних чулках, чтобы не стучать башмаками, пробрался в комнату Дуни. Положил на стол, чтобы слышала, рубль, разделся и нырнул к ней под одеяло. От волнения перед предстоящим, Мишу такая дрожь пробила, что он еле с собой справился. Опять он накинулся на неё, жадно шарил руками по её телу. Дуня обняла его и прошептала на ушко:

– Да не спеши ты, Мишенька, я же тебе всё разрешаю, будь поласковей.

Когда всё свершилось, и Мишка отвалился от неё, задыхаясь от восторга и от своих действий, восстановив дыхание, спросил:

– А ты, что ж, не девица?

– Ишь, чего за рубль захотел. Нет, Мишенька, до тебя охотники нашлись.

– И кто же?

– Хозяйский сынок, Андрюшка.

Про то, что первым-то был Гурий Петрович, она говорить не стала.

– Как же ты позволила?

– Как тут не позволить? На конюшне запорют до смерти, лучше что ль?

– За что?

– Найдут, за что. Тут хоть порченная, но живая. Не будет у меня, Миня, ни мужа, ни деток, буду как Фёкла.

Дуня зарыдала, отвернувшись к стене. Мишка робко погладил её по голове.

– Не надо мне твои рубли, Миня, по собственной воле с тобой буду, назло всем.

– Нет, уж. Буду приносить, пригодятся.

Мишку тянуло на Красную площадь и под гору больше, чем к телу Дуни. Ему нравилась эта опасная игра, рисковое занятие. То, что от этого занятия страдают невинные люди, Мишка не думал. У него появился небольшой опыт, шарить по карманам он стал осмысленно с оглядкой. Но попадался, не без этого, тогда его били.

Однажды вытащил из кармана платок из бумажной материи, табакерку и сколько-то денег. Схватили его за руку да не за ту, где было ворованное.

– Ах ты, тать! – кричал человек. – По карманам шарить!

Мишка уж хотел бросить добычу, но тут чьи-то руки забрали её у него.

– Да не тать я, – тут же завопил Мишка. – С чего бы мне татьбой заниматься?

Пострадавший осмотрел мальчишку: одет прилично, чисто, в руках ничего.

– Ты кто?

– Дворовый человек.

– А где моя табакерка и платок? И деньги?

– Это я не знаю, – честно сказал Мишка, он действительно не знал, где они.

Мишку отпустили, и он расстроенный побрёл из-под горы наверх, к Красной площади. Его кто-то тронул за рукав, Миша оглянулся. Перед ним стоял парень в белой рубахе, его ровесник и протягивал платок, свёрнутый в узелок.

– Твоё, – улыбнулся парень.

Миша удивлённо поднял брови.

– Твоё, твоё, – уверил его парень. – Ты, видать, брат нашего сукна. Мы давно заметили, как ты пошевеливаешь в карманах, милостыню раздаёшь.

– Что раздаю? – не понял Мишка, принимая узелок.

– Милостыню. Когда у кого крадёшь, то с него грехи снимаешь, на себя вешаешь. Что же это, если не милостыня? Пойдём к нашим.

– Наши – это кто?

– Мошенники.

Раньше, до Петра I, кошелёк – мошну, носили на поясе и тати, срезавшие мошну, прозывались мошенниками. Царь Пётр ввёл моду на немецкое платье, где имелись карманы, мошну стали хранить там, тем самым усложнив жизнь мошенникам. Только крестьяне из деревень ножи носили на поясе. Мошенники от безысходности срезали ножи. А кому когда было легко? Две копейки, вырученные с ножа, тоже деньги. Но потихоньку приноровились из карманов красть.

В стороне от толпы, стояли два человека: один парень, лет шестнадцати, громадный вырос, а на лицо простоватый, на нём красная рубаха, серые штаны, на ногах чёботы. Другой мужчина двадцати пяти лет с хитрыми бегающими глазками. Одет он был в рубаху синего цвета, поверх неё зипун из серой ткани, синие штаны в полоску, сапоги. В правом сапоге угадывался нож. Мужчина улыбнулся, протянул руку:

– Я – Пашка Океан из беглых матросов, это Тихон Лапа, а привёл тебя Макся Щегол.

Полы зипуна на мгновенье разошлись, и блеснула цепь. «Кистень в левом рукаве», – догадался Мишка.

– А матрос, это ты из тех, что на Преображенке парусное сукно ткут?

– Не, я настоящий, я море видел, Балтийское. Тебя как звать-то, молодец?

– Михайло Павлов сын Осокин.

– Ну, хорошо, Михайло. Что, будешь с нами? Артельно, оно легче будет работать на чёрной работе.

Мишка не понял:

– Что ещё за «чёрная работа» такая?

– Ну, красть, – пояснил Пашка шёпотом.

Мишка осмотрел добычу: сорок четыре копейки, табакерка и платок.

– Давайте я вас чаем угощу за знакомство, – сказал Миша. – Поможете табакерку и платок быстро в деньги обернуть?

– Конечно, – сказал Океан. – Щегол.

Щегол забрал табакерку с платком и исчез в толпе.

– Откуда ты такой взялся? – спросил Пашка Океан. – Хорошо одет. Посадский?

– Нет. Дворовый человек господ Филимоновых.

– А почто за чёрную работу взялся? Что не хватало?

Мишка усмехнулся:

– Сначала не хватало, а потом хватать по нраву.

– Вон оно как.

Вернулся Щегол, принёс два рубля и гривенник.

– Что же почём стоит? – удивился Мишка.

– Табакерка – два рубля, платок – гривенник.

– Гривенник?

– А ты, за сколько отдавал? – спросил Океан.

– За алтын.

– Кому?

– Да вон там стоит в синем платке.

– А… Натаха с Вшивой горки. Ох и жадная. Такой платок новый стоит восемьдесят копеек. За восемьдесят их, конечно, не продают, копеек за тридцать. Гривенник хорошая цена, а алтын это уж грабёж. А табакерка, чтоб ты знал, новая стоит рублей пятнадцать или чуть более. Только она серебряная и её нельзя продавать нигде, кроме как в серебряном ряду, а там не возьмут. Потому и два рубля всего. Ну, пойдём в кабак, чаем угостишь, если не передумал.

Сахар в чае размешали ложечками и оставили их в стаканах, чтобы все видели: с сахаром чай пьют.

– Почему ты Океан? – поинтересовался Мишка.

– Тебе не интересно: почему этот Лапа, а этот Щегол?

– Тут всё ясно. У Тихона не рука, а лапа, а сам он как медвежонок. А Щегол весёлый и подвижный. А почему ты Океан?

– Ты знаешь, что такое Океан?

– Знаю. Это большое море.

– А море? – не унимался Пашка.

Мишка замялся:

– Ну, море – это море. Вода там другая, бури.

– Вода там солёная, её пить нельзя. В бурю страшно, волны большие по морю ходят. А в океане волны больше кремлёвской стены. Нашей царице взбрело в голову узнать: не соединяется ли наша земля с какой-то там Америкой. И послала на океан людей, а капитан у них немец, Берег его прозвище. Нет, не так. Беринг. И меня к ним затесали. А я что, дурак на этот океан тащиться? Мне нет дела: соединяется земля наша с Америкой или нет. А с волнами такими не шутят, запросто потонешь. Вот я и сбежал от них в Казани. Сюда пришёл. А кличка прилипла здесь сама по себе, не знаю и как.

Узнал Мишка и про всех остальных. Тихон Лапа сын солдата Семёновского полка, отец умер, они с матерью нищенствовали. Тихон вырос богатырём, подавать перестали, и он подался в грабители, обирал пьяных возле кабаков, а потом пристал к Океану и Щеглу. У Щегла всё просто, он сын рабочих с Суконного двора, что в Замоскворечье, почти напротив Большого Каменного моста. Макся не захотел дышать пылью всю жизнь и подался в мошенники под Большой Каменный мост. Родителей не забывал, деньги им приносил.

Мошенники летом жили под Большим Каменным мостом. Когда холодало, шатались по притонам и где-то в одном из оврагов у них вырыта землянка, но в ней они ночевали редко, больно далеко до ночлега топать, если только больным или сильно избитым там отлежаться.

День у Мишки прошёл интересно и последующие дни тоже. Красть из карманов стало безопасней. Мишка шарил по карманам, добычу тут же отдавал Щеглу, а если за ним гнались, то натыкались на Лапу. Океан опытным глазом определял жертву.

Однажды решили на Петров пост стянуть что-нибудь с повозок. Из деревень много людей приезжало.

Лапа отвлекал разговорами возницу. Как только воз въехал на наплавной Москворецкий мост, Океан острым ножом разрезал верёвку, стягивающую груз и сразу исчез в толпе. Щегол вытащил с воза мешок с хлебом печёным и передал его Мишке, а сам ещё взял мешок, как потом оказалось, с овсом. Добыча богатая, всё это продав, решили отметить удачу и праздник Петра и Павла в кружале красным вином.

Погуляли хорошо. Мишка пришёл в усадьбу Филимоновых изрядно навеселе и сразу попёрся к Дуньке. Дунька спросонья ничего не поняла, заверещала, Мишка что-то в ответ невнятно бормотал. Поднялся шум. Прибежала Фёкла. Она застала Мишку со спущенными портками, он задрал подол дунькиной рубашки и пытался поставить её на четвереньки.

– Ты что делаешь, охальник? – всплеснула руками Фёкла.

Тут появились Гаврила Михайлов и сам хозяин Гурий Петрович.

– А что такое? – кричал пьяный Мишка, подтягивая штаны. – Может, я женюсь на ней! И срам её прикрою, что ваш сынок с ней сотворил.

– Что?! – взревел Гурий Петрович. – Какой сынок?

– Андрюшка ваш, кто же ещё?

– Что? Гаврила, этого в сарай под замок, пусть проспится. Фёкла, давай Андрея сюда. А ты, девка, рассказывай, да всю правду, а то на конюшне запорю.

Мишка проснулся оттого, что шарили в его карманах.

– Два рубля, – сказал конюх Еремей и протянул хозяину два серебряных кружочка.

– Точно, он, – сказал Гурий Петрович, беря деньги. – На конюшню его, пусть сказывает, куда остальные дел.

– Он вчера пил на что-то, барин, – сказал, стоявший рядом с хозяином, Гаврила.

– Не мог же он за раз четыре рубля пропить? Доложишь, Гаврила.

Мишка выл под ударами плетей, но никак не мог понять, что от него хотят.

– Молчит, – доложил Гаврила.

– С медведем его заприте, – сказал Гурий Петрович, – может быть, разговорчивей станет.

Во дворе усадьбы стояла огромная клетка с медведем. Медведя иногда сажали на цепь у столба, когда к хозяину приезжали гости. Зверь рычал, махал лапами, пугал гостей, его нарочно держали впроголодь, чтобы злее был.

Мишка и медведь появились в усадьбе Филимоновых почти одновременно. Мишку привезли осенью, а медведя, тогда ещё медвежонка – зимой. Мальчик очень жалел товарища по несчастью и старался подкармливать его как можно чаще.

Дворовые внесли Мишку в клетку, положили на пол и оставили его там, закрыв дверь на щеколду, навесили замок.

Медведь понюхал воздух, сверкнул подслеповатыми глазками, подошёл к парню и лизнул его.

– Ой, нет ничего, Потапыч, – отмахнулся Мишка, – сам голодный и пить хочется.

Парень заметил в клетке плошку с водой, подполз к ней и выпил всю. Лежать он мог только на животе, медведь ему не мешал.

Ближе к вечеру пришла Дуня, принесла воды в кринке и еду. Мишка честно поделился с медведем.

– Что же ты натворил, Мишенька? – запричитала Дуня. – Зачем ты ко мне полез? Проспался, тогда бы и пришёл.

– Выпивши был, – виновато сказал Миша, – а ты могла бы и не орать.

– Да как же не орать, когда ты навалился? Спросонок разве поймёшь?

– За что меня били? Какие деньги?

– Шесть рублей из сундука у барина пропали, говорят, что ты украл. У тебя два рубля нашли. Откуда у тебя такие деньги?

– Оттуда. Когда я тебе рубли приносил, ты никогда не спрашивала: откуда деньги? Волк у своего логова овец не режет.

– Ты не волк, ты ещё волчонок, Миня. А у нас ещё вона, какие страсти. Знаешь сухой колодец между нашим забором и забором Скавронских?

– Знаю.

– Дворня говорит, что там мёртвый солдат лежит, – Дуня перекрестилась. – Страсть-то какая.

– Как он там оказался?

– Кто же его знает?

– А барин чего говорит?

– Ничего, барин ещё не знает. Не до этого ему. Завтра он хочет тебя в Сыскной приказ доставить, если тебя медведь не заломает.

– Не заломает, я его четыре года подкармливаю. Да, Потапыч?

Медведь проворчал что-то в ответ.

– Удивил, – сказала Дуня. – Об этом все знают, кроме бар.

Они проболтали ещё немного и Дуня ушла. А ночью пришла шайка мошенников во главе с Океаном.

– Как сидится в холодной бане? О, ещё с приятелем.

– Почему холодная баня?

– А что она горячая? Так братья нашего сукна застенок зовут.

– Как вы меня нашли?

– Что на Москве много господ Филимоновых? Надолго застрял?

– Завтра в Сыскной приказ поведут. Говорят, что я шесть рублей денег у него из сундука украл.

– А ты у барина денег не крадёшь?

– Нет.

– Почему? Что случилось?

– Если хочешь знать, то волк у своего логова овец не режет!

– Да? А ты волк? Вот в Стукаловом монастыре шкуру сдерут с волка этого, во всём признаешься.

– Где с меня шкуру сдерут? Какой ещё монастырь.

– Ну, в Сыскном приказе. Тут надо что-то придумать. А ты крикни: «Слово и дело».

– Ну, крикну и что скажу?

– Придумай что-нибудь. Твой барин из купцов в дворяне выбился и до сих пор торговлю ведёт. Неужели за ним ничего нет?

– Он честно торгует.

– Так не бывает. Торговля и обман рядом идут.

– Бывает, – вздохнул Мишка и тут его осенило. – А, вот! Мне тут сказали, что здесь между нашим забором и забором Скавронских в сухом колодце, мёртвый солдат лежит. Земля-то эта – Филимоновых.

– И сейчас лежит? – спросил Океан.

– Откуда мне знать? Я же здесь сижу.

– Щегол, Лапа, сбегайте, посмотрите, – приказал Океан.

– Что они там увидят, ночью-то? – забеспокоился Мишка.

– У меня огниво имеется, – сказал Щегол, – щепку какую-нибудь подожгу.

Мошенники ушли.

– Слышь, Океан, вон под тем углом клетки кубышка зарыта с рублями. Забери. Мне-то уж не нать, а вам её взять.

Океан ножом выкопал кубышку – стеклянный флакон с широким горлом, высыпал на ладонь рубли.

– Считай, – сказал он Мишке, – сколь здесь, столь и назад верну.

Деньги он высыпал в карман, флакон зарыл опять в землю.

– Не горюй, Мишаня, может, пронесёт.

Вернулись Щегол с Лапой.

– Лежит, – доложил Щегол, – Семёновского полка, должно быть.

– Точно Семёновского, – пробасил Лапа. – У моего тяти такой же мундир был.

– Ну, а ты горюешь, – обрадовался Океан, – завтра непременно кричи «Слово и дело». Солдат – человек государев, за него строго спросят. Как лежит?

– Головой вниз, – ответил Щегол.

– Головой вниз. Запомни, Мишка.

На Москворецкую улицу в Сыскной приказ Мишку привёл Гаврила Михайлов. Мишка так громко рявкнул «Слово и дело», что писарь перо из рук выронил.

– Что ты так орёшь? – спросил капитан Псарёв. – Что случилось? Говори, но учти, доносчику – первая плеть.

– В колодце, между заборами Скавронских и Филимоновых солдат мёртвый лежит.

– Откуда знаешь? – спросил капитан.

– Шёл с гулянки, хотел воды напиться, а там такое. Ноги торчат…

– Врёшь, – сказал Гаврила, – ты знал, Мишка, что колодец сухой.

– Постой, – сказал судья действительный статский князь Козловский, – на чьей земле колодец?

– На земле господ Филимоновых, – несколько растерянно ответил Гаврила.

– А что ещё знаешь, молодец? – спросил князь Мишку.

– Да ничего. Было вроде чего-то такое, должен вроде как какой-то солдат был. Но точно не знаю, вы о том моего хозяина спросите.

– Спросим, – пообещал князь. – Как он лежал? Какого полка?

– Лежал головой вниз. А полка? Смеркалось уже. Вроде Семёновского, но я плохо разбираюсь.

Послали секретаря и сыщика, узнать – всё ли верно. Всё подтвердилось.

В усадьбу к господам Филимоновым князь Козловский послал команду солдат во главе с капитаном Псарёвым, сыщика и секретаря, а с ними Мишку в кандалах.

У ворот усадьбы прямо на земле, на травке сидело трое бродяг играли в карты. Мишка сделал вид, что их не знает, они его тоже.

Команда вошла во двор, и секретарь крикнул:

– Слово и дело государево. Дворянин Гурий Петрович Филимонов.

Гурий Петрович вышел на крыльцо:

– В чём дело, господа?

Секретарь торжественно произнёс:

– Вы, господин Филимонов, обвиняетесь в убийстве солдата Семёновского полка, Касьяна Петрова сына Мартынова.

– Я такого не знаю, – сказал Гурий Петрович.

– Разберёмся, – заверил его секретарь.

Все прекрасно знали и понимали, что в Сыскном приказе во время пыток узнаешь, кого угодно и сознаешься в чём угодно. Заплакала навзрыд жена Гурия Петровича, сыновья его Дмитрий и Андрей стояли понурые, дочь Дарья закричала жалобно:

– Тятенька, тятенька!

Гурий Петрович не знал, что сказать, как успокоить родных, оглянулся по сторонам и заметил Мишку.

– Ты, ты, своего господина! Ты – Иуда, чёрт, дьявол, ворог рода человеческого, предатель! За мой хлеб и соль.

Мишка в презрительной улыбке кривил рот:

– За твои плети, барин. Око за око. Оболгал меня, невинного.

На Гурия Петровича надели кандалы. Кандальников увели.

В доме Филимоновых царило уныние. Марья Васильевна и Дарья Гурьевна горько плакала, мужчины сидели хмурые.

– Ну, что сидеть? – сказала девица Фёкла. – Митя, иди, дай там, кому надо пять рублей, пусть отпустят барина.

– Нет, – сказал Гаврила, – пять рублей тут не обойдётся. Бери, Митя, пятьдесят.

– Сто бери, Митя, – сказала Марья Васильевна, – не жалей денег, выручай отца.

Дмитрий решительно встал, зло глянул на брата:

– Всё из-за тебя, Андрюшка.

– Я-то тут при чём?

Дмитрий ушёл.

Из ворот Сыскного приказа вышли сразу трое: Гурий Петрович с сыном Дмитрием и Мишка.

Гурий Петрович с ненавистью посмотрел на своего бывшего дворового человека и произнёс:

– Иуда, ворог Царя Небесного.

Мишка ответил всё той же презрительной улыбкой.

К нему подошёл Океан, Щегол и Лапа:

– Ну что, Ворог? – сказал Океан. – Отпустили?

Мишка показал бумагу – «для житья вольным письмом».

– Вот так вот. Теперь я вольный. Митька дал сто рублей судье. Барин написал мне вольную. Я «слово и дело» как бы не кричал.

– Ну, что Мишка Ворог, пойдём под мост, надо это отметить.

– Пойдём, – согласился Мишка. – Деньги мои где?

– Обижаешь, у меня, ясный пень. Испортил тебя Стукалов монастырь. Подозрительный стал.

– А как они легко деньги добывают. Легче чем мы.

– Да наплевать. Теперь, Ворог, твоё логово далеко будет от усадьбы Филимоновых. Знаешь, где чего там лежит?

– Как не знать?

– Проведаем?

– Проведаем, – с угрозой сказал Мишка.

09.07.2021 г.

Анна Иоанновна и Смерть

Часовой, гвардейский офицер, вытянулся по стойке «смирно». Мимо него, шурша нижними юбками, проследовала в опочивальню императрица Анна Иоанновна в сопровождении придворных дам.

Часовой остался один. Время близилось к полуночи. Вдруг гвардейцу почудилось, что за дверями тронного зала кто-то ходит, хотя там тишина стояла мёртвая. Чрезвычайно удивлённый офицер, нарушая устав, осторожно приоткрыл дверь.

В темноте тронного зала плавно передвигалась бело-прозрачная фигура государыни Анны Иоанновны в полном царском облачении. Офицер открыл от изумления рот. Он точно знал, что государыня спит.

– Ваше Величество, это вы? – пролепетал гвардеец, когда фигура поравнялась с ним.

Бело-прозрачная дама посмотрела на него страшным взором и пошла дальше. На офицера пахнуло холодом, мистический ужас охватил его. Он побледнел, мурашки побежали по телу, хотел перекреститься, но правая рука как свинцом налилась и стала неподъёмной. Гвардеец, пятясь, вышел из тронного зала и, оставив пост, бросился к Бирону.

Герцог Бирон встал с постели крайне недовольный.

– Какая государыня? Где? В каком зале?

Но видя испуганно-бледный вид гвардейца, согласился пойти с ним. Пошёл, как был: в ночных туфлях, рубашке и колпаке.

По тронному залу бродила бело-прозрачная фигура Анны Иоанновны.

– Этого не может быть, – прошептал бледными губами Бирон.

– Анхен, – позвал он.

Дама не отозвалась, проплыла мимо. Бирона обдало холодом.

Лютеране не крестятся, но герцогу очень захотелось.

– Пойдём отсюда, – выдавил из себя Бирон.

Бело-прозрачная дама, не обращая никакого внимания на шум, продолжала ходить по тронному залу.

Бирон бросился к опочивальне императрицы, гвардейский офицер за ним. Анна Иоанновна спокойно спала в своей постели.

– Аннушка, Анхен, открой глаза, – взволнованно зашептал герцог.

– Что случилось, Эрнст, – не открывая глаз, сонным голосом промолвила императрица, – только заснула.

– Там в тронном зале, там такое.

Анна открыла глаза.

– Да что там случилось?

– Пойдём, сама увидишь.

Анна поднялась, камеристка накинула на неё халат.

Недовольная императрица, шаркая ночными туфлями по коридору Зимнего дворца, в чепце, в ночных рубашках и в халате нараспашку, вошла в тронный зал.

На троне в лунном свете сидела дама один в один Анна Иоанновна при полном царском облачении, даже Андреевская лента перекинута через плечо. Лицо у неё мертвенно-бледное. Она отрешённо смотрела перед собой, не обращая внимания на вошедших.

Императрица смело подошла к трону, посмотрела на даму и чётко произнесла:

– Это моё место.

Дама опустила взгляд на Анну Иоанновну и презрительно усмехнулась.

Императрица поменялась в лице, отступила три шага, перекрестилась, поклонилась даме на троне, развернулась и пошла назад. Проходя мимо Бирона и гвардейского офицера, она прошептала:

– Это моя смерть.

Луна скрылась в облаках. Бирон вгляделся в темноту зала. Трон стоял пустой.

Бирон поднял дежурную гвардейскую роту, но ни во дворце, ни рядом с ним, никого постороннего обнаружено не было.

Последующие дни императрица находилась в подавленном состоянии, очень сильно испуганная, а во время обеда, 5 октября 1740 года у Анны Иоанновны обострилась каменно-почечная болезнь: тошнота и жестокие боли в пояснице. Императрица слегла.

И через двенадцать дней, на 48-м году жизни, императрица Анна Иоанновна скончалась.

05.09.2021 г.

На Старой Смоленской дороге

На Старой Смоленской дороге, за Дорогобужем по направлению к Смоленску месили грязь солдаты Великой армии Наполеона и гражданские лица, в основном московские французы или пришедшие из Франции в Россию с этой самой армией. Впрочем, после поражения под Малоярославцем и Вязьмой, назвать армией это сборище мародёров было трудно.

Солдаты несли на себе всё, что сумели награбить в России. Кавалеристы вьючили на лошадей, пехотинцы всё несли на себе, некоторые даже толкали перед собой ручные тележки с награбленным добром. Надеты на них, кроме формы, крестьянские тулупы, цветастые шали, какой-нибудь старый вояка щеголял в шубе купчихи или богатой мещанки, крытой розовым атласом. Но всё это, в конечном итоге, доставалось казакам и партизанам, что постоянно тревожили своими набегами движущуюся по дороге людскую массу. Страх у французов был такой, что вой ветра они принимали за партизанский лихой посвист, а любой скрип за казачье гиканье. Но главный страх, это страх голода. Воровали еду буквально на глазах у хозяина или какого-нибудь конника, стаскивали с лошади, лошадь тут же забивали, невзирая на возражения всадника, разделывали, и куски конины обжаривали на костре.

Начало ноября, первые заморозки и первый снег. Снег тает к полудню, но от этого французам не легче. Пехота обута в лёгкие кожаные башмаки. Как хорошо и приятно в них идти летом по сухой дороге, и как невыносимо дождливой осенью.

Сентябрь стоял хороший, сухой, слегка прохладный, армия торчала в этой проклятой сожжённой Москве. Офицеры спали в холщовых палатках, солдаты на открытом воздухе. А как собрались уходить из старой русской столицы, погода испортилась, заморосил дождик, похолодало. Кожаные башмаки быстро намокали, их сушили у костров, они становились твёрдыми как дерево и очень сильно при ходьбе натирали ноги. Но это ненадолго, вскоре башмаки опять намокали и раскисали.

Сыро, голодно и холодно. Так Великая армия Франции прошла от Москвы до Малоярославца, от Малоярославца до Вязьмы, от Вязьмы до Дорогобужа и вот остатки былого величия бредут к Смоленску.

Леса стояли мокрые, хворост сырой и нещадно дымил, если его удавалось разжечь. Люди ходили с красными глазами от дыма и недосыпа. А как тут заснёшь, если холодно и сыро и каждую минуту ждёшь нападения казаков или партизан.

И зачем их, французов, занесло в эту забытую Богом Россию?!

Шевалье де Бийон рассуждал о превратностях судьбы. Четырнадцать лет назад его семья бежала из родной Бретани от ужасов Французской революции в далёкую дикую Московию, в самое её сердце, в Москву. Их приняли, Россия выделяла ежемесячное пособие. Ему бы не ждать с надеждой на возвращение, когда весь тот ужас во Франции кончится, а сразу вступать в русскую армию, даже с понижением чина. Не такой уж и большой чин он имел тогда. Зато сейчас, наверное, стал бы генералом или полковником, подполковником уж точно. Но старик-отец спрашивал: «А если тебе придётся обнажить шпагу против французов?» Вскоре субсидии от Русского государства прекратились, родители умерли, у шевалье родились дети – мальчик и две девочки, и жить как-то надо было. И де Бийон, поправ свою гордость, стал преподавать французский язык и давать уроки фехтования дворянским детям. По иронии судьбы его ученики обнажили шпаги против его соотечественников. Но это – ладно. Как только узнали, что Наполеон переправился через Неман, надо было немедленно уезжать в Санкт-Петербург. А как же дом на Кузнецком Мосту? И когда Бонапарт вошёл в Москву, он не уехал вместе со всеми куда-нибудь в Рязань или Нижний Новгород. Это тоже ошибка. Но самая роковая ошибка его, это согласие служить в новой муниципальной администрации, которую приказал организовать император Бонапарт, так как старая русская разбежалась. Шевалье де Бийон отвечал за обеспечение порядка, общественного спокойствия и правосудия в нескольких районах Москвы. Но какой может быть порядок в сожжённом городе?! Солдаты Великой армии пришли в Россию грабить и обогащаться, и ни о каком правосудии они слышать не хотели. Они грабили и насиловали, несмотря даже на угрозу расстрела. При де Бийоне расстреляли несколько французов и русских за поджоги, грабежи и разбой. И когда французы покидали Москву оставаться было боязно. Генерал-губернатор граф Ростопчин вернётся в город и будет ли он разбираться кто добровольно пошёл служить врагам России, а кто вынужденно? Не будет. Расстреливали в присутствии шевалье и именно русских, а за что – не так важно – значит причастен. И тогда прямая дорога в Сибирь. Теперь понятно, что лучше было бы в Сибирь. Но кто же знал? Наполеон хотел увести армию на юг в Киев и там перезимовать, но русские ему это не позволили.

И вот теперь он, шевалье де Бийон сидит у тощего костра на дороге между Дорогобужем и Смоленском с женой и тремя детьми и не знает, что делать. Жена грустная, дети притихли, даже младшая восьмилетняя Софи́ болтушка и хохотушка дома здесь сидит молчаливая и печальная. Старший сын смотрит сочувственно на отца, ему тринадцать лет, он понимает больше своих младших сестрёнок.

Простуженное осеннее солнце медленно поднималось на востоке. Солдаты и беженцы просыпались, вернее выходили из ночного оцепенения, грели на кострах еду (у кого была) и воду.

«А, может быть, уйти в сторону, в лес, сделать шалаш, продержаться там две-три недели, подождать пока враждующие армии уйдут дальше на запад и попробовать пробраться в Санкт-Петербург?» – безнадёжно думал шевалье.

Семья его подогревала на прутиках куски конины над костром, которую де Бийону вчера удалось урвать. В котелке закипала вода.

Только успели поесть, как началось какое-то волнение в хвосте еле проснувшейся колонны. Народ заволновался. И вот раздались истошные крики:

– Cosaques! Cosaques! Sauvez-vous! (Казаки! Казаки! Спасайтесь!)

Де Бийон встал. Там сзади далеко чудилось движение, слышались выстрелы и ему мерещилось мелькание казачьих пик.

– Бежим, – крикнул шевалье своей семье, – бежим в лес.

Крики и выстрелы приближались, грохнула пушка, разорвалась граната.

Софи мчалась по лесу сквозь кусты и подлесок сама не зная куда. Бежала долго, пока не споткнулась о корень и не растянулась на мокрой земле. Поднялась, тяжело дыша, огляделась. Деревья, названия которых она не знала, потеряли почти всю свою листву и видно было далеко. Прозрачный лес вокруг неё и звенящая жуткая тишина. Ни души. Стало страшно. Солнце скрылось в тучке, пошёл мелкий дождь.

Софи у костра сидела в туфельках, белом платье и чепце, укрывалась от холода двумя шалями. И теперь, к сожалению, она обнаружила, что во время бега шали потерялись и чепец тоже. Софи задрожала от холода. Дождь сменился мокрым снегом. Куда идти было не понятно, и она пошла туда, откуда, как она думала, прибежала.

Красное солнце заходило за лесом в чёрные облака, предвещая на завтра дождь или снег. Донской казачий офицер, есаул Никишин, пришпоривал коня, торопился, догонял своих.

Французы шли по Старой Смоленской дороге, армия Кутузова держала путь южнее их, на тот случай, если Бонапарт вдруг решит свернуть на юг.

Здесь, на этой дороге, французов быть не должно, Никишин ехал спокойно. Вдруг ему показалось, что впереди что-то слева шевелится в жёлтых мокрых листьях. Никишин подумал, что показалось, проскакал мимо, но сзади послышался слабый детский крик на французском языке:

– Мon ami! Рar bonte prenez moi sur votre cheval! (Мой друг! Сделайте милость, посадите меня на вашу лошадь!)

Есаул развернул коня.

– Que c'est? (Что это?) Quelqu'un ici? (Кто здесь?), – спросил он на чистом французском языке.

– C'est moi. Je suis là (Это я. Я здесь).

В листве у дороги казак разглядел лежащую девочку в белом платьице лет восьми-десяти. Вернее, то что на ней надето когда-то было белым и когда-то было платьем. Есаул нагнулся с седла, взял на руки девочку, погладил по мокрой головке, прижал к себе.

– Qui es-tu, adorable enfant? (Кто ты, прелестное дитя?)

– Sophie (Софи́).

– Où sont tes parents? Papa, maman? (Где твои родители? Папа, мама?)

– Je l'ignore. On s'est enfuis. Terribles cosaques. (Я не знаю. Мы бежали. Страшные казаки).

– Страшные казаки? Ну, ладно, поехали. Что же с тобой делать?

Девочка доверчиво прижалась к груди казака, он её укрыл буркой, она пригрелась и заснула.

Так они скакали версты две. За поворотом показалась почтовая станция. У ворот стояла жена смотрителя. Казак остановил коня, распахнул бурку.

– Пожалуйста, сделайте одолжение, возьмите девочку на ваше попечение, – сказал он женщине.

– Да Бог с вами, сударь, куда я её возьму? У самой детишек мал мала меньше. Пятеро. Хозяина нет, с французами где-то воюет, – безразлично сообщила она.

– Девчонка горит вся. Куда я с ней? Умрёт же.

– Господь всё управит, сударь.

– Да?

Казак погнал коня по широкому кругу и опять поравнялся с женщиной.

– Ну, тогда я, сударыня, при ваших глазах размозжу ей голову об этот угол, – казак указал на прямоугольный воротный столб, – чтобы избавить её от дальнейших страданий.

С этими словами он опрокинул девочку вниз головой, схватил за ногу, повыше щиколотки и стал разворачивать коня, отводя одновременно руку с девочкой в сторону.

– Ты что удумал, Ирод! Креста на тебе нет!

Женщина бросилась к казаку разгневанной наседкой, вырвала у него девочку, прижала к себе, закутала в шаль. Софи даже не успела испугаться и понять, что происходит.

Жена смотрителя направилась за ворота.

– Ирод, – через плечо гневно произнесла она.

Казак усмехнулся в усы, нашарил в кармане монеты.

– Постой.

– Что тебе?

Казак нагнал женщину, высыпал из своей горсти ей в ладонь серебро.

– На. Она француженка. Софи зовут. Соня, Софья по-нашему.

Женщина улыбнулась:

– Спаси тебя Христос, сударь.

24.10.21 г.

«Во селе, селе Покровском»

Лес вдали был прекрасен в своём жёлто-красном наряде, и терял, терял его, леса светлели. С утра светило нежаркое осенние солнце, после обеда налетела тучка и посыпал мелкий противный дождь, который ближе к вечеру превратился в крупный.

По полю сквозь дождь скакала кавалькада охотников в окружении гончих и борзых собак. Впереди кавалькады два всадника в офицерских мундирах Преображенского полка. Один из них показал на мокрые избы близ лежащего села. И вот оно наполнилось лаем собак, конским храпом и топотом копыт.

Офицеры решили остановиться в избе, что стоит в середине села. На крыльцо вышел хозяин избы, поклонился.

– Как деревня называется? – звонким девичьим голосом спросил один из офицеров.

– Подъёлки, а сейчас всё больше по церкви Покровским зовут.

– Покровское? Погляди, какое совпадение, Петечка, – сказал офицер, обращаясь к своему спутнику.

Мундир на груди у офицера волной вставал. «Девка», – определил крестьянин.

– А я живу в другом Покровском, что на Яузе. Не слышал?

– Нет, сударушка.

– Ну, хорошо. Помоги Науму расседлать лошадей. У вас переночуем. Князь Иван, – обратилась она к одному из своих спутников, – распределяй народ по избам, собак накорми.

Офицеры спешились. Их слуга, тоже в преображенском солдатском мундире, вместе с крестьянином повели трёх лошадей на скотный двор.

Офицеры взошли на крыльцо, зашли в сени, посередине дверь, обитая рогожами, открыли её и вошли в избу. Вошедшие почти одного роста, первой вошла девушка.

– Здравствуйте, – звонко поздоровалась она.

На вошедших с изумлением смотрели две крестьянки: мать и дочь. Матери около сорока лет, дочери – лет шестнадцать.

– Проходите, гости дорогие, – сказала старшая женщина.

Обычное крестьянское жилище. Печь справа, полати от печи до противоположной стены, потолка не было, вверх уходили стропила крыши, крытые соломой, вдоль стены широкие лавки, стол, маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём, пол деревянный. Печь топили по-чёрному, так меньше дров надо. Две лучины в разных углах горели над плошками с водой, тускло освещая жилище да мерцала лампадка в углу под образами.

К печи и бросились озябшие путники. От мокрой одежды повалил пар. Девушка сняла парик и треугольную шляпу, по плечам, на преображенский мундир рассыпались светло-русые густые волосы. Она ловко собрала их вверх и перевязала салатовой лентой, волосы узкой прядью легли на правое плечо. Личико у девушки круглое, глаза большие голубые задорные.

– Ой, да вам в сухое надо переодеться, сударики. Какое же у вас всё грязное.

– Скакали, осень же на дворе, – пояснила девушка и добавила. – Сейчас Наум одежду принесёт, переоденемся, хозяюшка.

– Кушать-то будете, сударушка? У нас только гречневая каша с молоком да печёные яблоки. Квас ещё.

Хозяйка вопросительно смотрела на девушку, понимая, что именно она главная в этой паре.

– Будем, хозяюшка. Правда, Петечка.

Петечка молча кивнул. Он тоже снял треуголку и парик, голова его оказалась коротко стриженная.

– Как величать тебя, госпожа?

– Елизавета.

– Я Акулина, а это моя дочь Авдотья, а хозяина моего, её отца, Власом звать.

Вошёл преображенец Наум, принёс перемётные сумы с сухой одеждой. За ним вошёл Влас и сел на приступки у печи, рядом с дверью. Это место хозяина дома, тут у него всякий инструмент храниться, тут он мастерит, что надо по дому.

Женщины загородились занавеской в пространстве между челом печи и противоположенной стеной, помогали переодеться госпоже. Называлось это пространство большухина половина, куда мужчина не мог зайти даже в великом гневе. Петя переоделся у печи с помощью Наума в рубашку, панталоны, башмаки, сходил на двор по нужде и полез на печь греться.

Елизавета вышла с большухиной половины одетая в белую рубашку и сарафан, села под иконами.

– Петечка, ты что же, есть не будешь?

– Буду, тётушка, – сонным голосом ответил с печи Петя.

Акулина развела огонь в печи, разогревала еду.

– Сколько же вам лет, сударушка?

– Восемнадцать.

– А мальчику?

– Тринадцать.

– Тринадцать? А не скажешь, какой высокий.

– Это он в дедушку, моего батюшку.

– Жив батюшка-то ваш?

– Нет, умер три года назад.

– А его?

– А его ещё раньше.

– А матери ваши?

– Его после его рождения, а моя в прошлом мае.

– Круглые сиротки, значит, – покачала головой крестьянка, жалея господ.

– Петя самый родной мне человек и ещё сестра его Наташа. Наташа тихоня, а с Петечкой у нас как душа одна. Сестра моя старшая Анюта в этом году в мае умерла, как и мама. И жених у меня в прошлом году помер. Маменька мне его сосватала, а сама убралась, и он за ней. Несчастливый год был. Есть ещё тётки, сёстры двоюродные, но это так…

Елизавета махнула рукой и скривила кислую рожицу.

Акулина кивнула в знак согласия и поставила на стол миску, наполненную гречневой кашей, залила горячим молоком, положила рядом деревянную ложку.

– Кушайте, сударушка.

– Спасибо, Акулина.

Елизавета принялась за еду.

– Сударь, – позвала Акулина, – слезайте с печи кушать.

В ответ ей молчание. Муж её поднялся на приступку, дотронулся рукой до парня.

– Сударь.

В ответ сонное бормотание.

– Спит сударик, – сказал Влас, – умаялся должно быть.

– Ещё бы, – сказала Акулина, – болтаться по лесам и полям.

– Нет, мы привыкли, – возразила Елизавета, – как из Петербурга прошлой зимой приехали, так почти всё время на охоте. Нравиться это Пете, да и мне тоже.

– А Санкт-Питербурх, красивый город? – вылезла с языком Авдотья.

– Цыц, – со своего места цыкнул на дочь Влас, – не мешай гостье своими вопросами.

– А что такого, тятя?

– Она мне не мешает, – улыбнулась Елизавета, – Санкт-Петербург ещё строится. Построиться, красивым будет. А что?

– Да так, – пожала плечом Авдотья.

– Чуть не увели нашу Дуняшу в этот самый Питер этой зимой, – вздохнул Влас. – Нет, – поправил он себя, – должно быть, в марте.

– Да что я дура что ли, тятя? Да и как я вас с мамкой брошу?

– Да чуть не поддалась, – качал головой Влас.

– Так не далась же в обман.

– Сколько тебе лет, Дуняша? – спросила Елизавета.

– Шестнадцать.

– А что случилось? Расскажи.

Дуняша смутилась, покраснела:

– Был тут один сударик проездом сманивал.

– Дорога-то у нас прямоезжая на Тверь – сказал Влас, – и в этот самый Питер. Много господ ездят. А девка-то у нас пригожая, вот и сманивают.

– Серебряные монетки давал, жемчуга да одежды парчовые сулил. Уговаривал с ним в Санкпитер уехать. Говорил: «Поедем со мной, Дуняша, госпожой будешь. В злато-серебре да в жемчугах, страх как пригожа будешь». Я как засмеюсь да говорю ему: «А я, сударь, без жемчугов и парчи, разве не пригожа?»

– Насилу выпроводили, – сказала Акулина.

– Так натешился бы с дочкой, наигрался да выкинул где ни то под Питером в ближайший сугроб, – проговорил с глухой злобой Влас.

– Грозил выкупить её у господ Стрешневых, – сказала Акулина, – не дай Бог.

И перекрестилась на образа.

– А правда, что кто крестьянкой родился, тому госпожой не гоже быть? – спросила Дуняша. – Как Богу угодно, так и должно быть.

Елизавета неопределённо пожала плечами и ничего не сказала. Она так не думала. У её матери детство было босоногое и начало жизни вполне обыкновенное. А отец-то, да, высоко летал. И, поди ж ты, сошлись они и жили, ссорились, конечно, но жили. А как их с Анютой за глаза называют? В глаза-то боятся. А разве она виновата, что родители обвенчались через два года после её рождения? Обзывают портомойкиными выбл… Ох, она бы это слово запретила, будь её воля.

Елизавета не знала, что скоро она сама пойдёт по жизни с пастушком из-под Чернигова.

В избе повисло молчание. Елизавета его прервала, поинтересовалась:

– А что дочку замуж не отдадите?

– Да как отдашь, сударушка? – ответил Влас. – Примака надо брать. Кто нас с матерью в старости обиходить будет? У нас старшие-то сыновья, а младшие девки. Старшие-то дети поженились, своими семьями живут, а младшенькая Дуняша с нами останется. Надо чтобы её муж здесь жил, примаком. А у нас на селе таких нету. Мы-то господ Стрешневых крестьяне. А в соседних сёлах, там другие господа. Кто ж мужика-то отдаст. Девку-то отдали бы.

– Ох, уж эта женская доля. У тебя есть кто на примете, Дуняша? – спросила Елизавета.

Дуняша потупила взор и прошептала:

– Есть. Аким из Всехсвятского.

– Это какой Аким? – спросил Влас со своего места.

– Тихоновых.

– Тихоновых? О! Отец-то его Иван и дед Тихон – люди работящие. Выбор-то хорош. И когда только успела? – удивился Влас.

Наум усмехнулся, он сидел на лавке напротив печи.

– Ближе-то жениха не было, там из Тушина или Щукина? – спросил Влас.

– Этот самый лучший.

– Аким-то знает? – улыбалась Елизавета.

– Он на меня тоже смотрел, – похвастала Дуня.

– Надо поженить их, – решительно сказала Елизавета и многозначительно посмотрела на Власа.

– Да как их поженить-то, сударушка? Сколь лет твоему Акиму?

– Семнадцать должно быть, – неуверенно ответили Дуняша, – не знаю.

– И как их поженить? – недоумевал Влас. – У него другие господа, грузины. А нам с матерью надо, чтобы он здесь жил примаком, чтобы дочка, когда у нас сил не будет, за нами ходила.

– Так я скажу Ивану Родионовичу, чтобы он купил этого Акима у Арчиловны и всё.

– И тебя послушают, сударушка? – недоверчиво спросил Влас.

– Послушают, – уверенно ответила Елизавета, – а Петю так тем более. Да поженить их надо. Замужнюю-то не сманят. Жить-то дружно будете, Дуняша?

– Мы ж деревенские. Если кого полюбим, то тот навеке в сердце будет.

– Красиво сказано, – сказала Елизавета, – как в сказке.

– Только жизнь она другая, – вздохнул Влас, – не сказочная.

С этим Елизавета была согласна. Даже ей жизнь сказкой не кажется.

Пора было укладываться спать. Влас, Акулина и Наум разлеглись по лавкам, Елизавета полезла на печку, а Дуняша на полати. Полати с печью рядом находятся, девушки долго ночью шептались и хихикали.

Утром господа встали бодрые, хорошо выспались. Их ждала выстиранная и высушенная у печки форма.

За завтраком Елизавета спросила своего спутника:

– Дальше куда, Петечка?

– Домой, по сестре что соскучился.

– Через Москву поедем?

– Нет, полями. Не хочу через Москву. Может быть, кого заловим по дороге.

– Хорошо, Петечка. Наум, найди князя Ивана Алексеевича, пусть он пошлёт кого-нибудь к Ивану Родионовичу Стрешневу и скажет ему, что я его видеть хочу во Всехсвятском у Дарьи Арчиловны.

Прощаясь, Елизавета выложила на стол серебряный рубль.

– Спасибо тебе Акулина и тебе Влас. Как полное имя будет?

– Влас Афонин сын Михайлов.

– Михайлов? – Елизавета улыбнулась. – Тем легче запомнить.

Вышли господ провожать на крыльцо. Влас тронул Наума за плечо.

– Скажи, мил человек, барышня – это кто ж будет?

– Как кто? Великая княжна Елизавета Петровна.

– А паренёк?

– Государь наш, Пётр Алексеевич

– Господи Иисусе Христе, – с изумлением перекрестился Влас.

– Вот так вот.

– А почему «Михайлов» ей легче запомнить?

– Батюшка её, Пётр Алексеевич, так себя называл. И Елизавета Петровна так же себя называет – Михайлова.

Кавалькада тронулась в путь, великая княжна помахала рукой.

– Дуняша, на свадьбу обязательно приеду.

От Покровского до Всехсвятского менее трёх вёрст. Елизавету и Петра во дворце царей Имеретинских ждали Дарья Арчиловна и Иван Родионович. Они вышли на крыльцо. Пётр и Елизавета соскочили с лошадей.

– Это что ж, Ваше Величество, все охотники? – спросил Иван Родионович, оглядывая кавалькаду.

– Это ещё мало. Повара где-то заблудились, квартирмейстеры с походными шатрами, пришлось ночевать в вашей деревне.

– Очень рад оказать вам гостеприимство. Но что же можно поймать такой толпой?

– Да не все же ловят. Повара не ловят. Тётушка, – Пётр обратился к Елизавете, – говори, что хотела, да поехали. Недосуг нам, вы уж извините, торопимся, в дом заходить не будем.

– Как прикажите, Ваше Величество, – улыбнулась Елизавета. – Дарья Арчиловна, вот пятнадцать рублей, Иван Родионович покупает у вас мужика.

– Это кого же? – удивилась Дарья Арчиловна.

Иван Родионович был удивлён не меньше.

– Акима Иванова сына Тихонова.

– А что это мне продавать его? Тихоновы мужики справные, такие на вес золота.

– Что, пятнадцать рублей мало?

– Обождите, Елизавета Петровна, у меня и самого деньги есть, – сказал Иван Родионович, – купить я его могу, а зачем?

– Дело в том, Иван Родионович, что у вас в Покровском, есть такие Михайловы, Влас Афонин.

– Есть.

– А у них есть дочь Авдотья. Так вот, я хочу Авдотью и Акима поженить.

– И ввести меня в убыток, – сказала Дарья Арчиловна.

– Почему «в убыток»?

– Тихоновы мужики справные, у меня от них доход идёт немалый. Давайте, княжна Елизавета Петровна, я куплю эту девку у Ивана Родионовича.

– Нельзя, – сказала княжна, – Михайловым примака надо.

– Да, – подтвердил Иван Родионович, – состарятся, кто за ними ухаживать будет?

– Всё понимаю, но Акима Тихонова мне отдавать совсем не хочется. От доброго корня добрый росток.

– И как же нам быть? – растерянно спросил Иван Родионович.

– Я не знаю, – пожала плечами Дарья Арчиловна.

– Да поменяйтесь вы мужиками и всё, – предложил Пётр.

– Вот что значит государев ум, Дарья Арчиловна! Давайте я вам кого-нибудь из Козловых дам.

– Этих драчунов? Нет. Как где драка, так там обязательно кто-то из Козловых. Нет.

– Кого вы поменяете на этого Акима вы и без нас обсудите, – сказал Пётр, которому всё это надоело. – Правда, тётушка? А мы поехали.

– Его Величество изволит ехать, – засмеялась Елизавета Петровна, – и я вынуждена вас покинуть. О свадьбе сообщите, приеду.

Кавалькада двинулась дальше.

– Зачем ты ввязалась помогать этой Дуняши, тётушка?

– А что, разве не люди, Петечка? Мы государи и должны заботиться о своих подданных. Тебя это в первую голову касается. Чтобы добрым словом тебя поминали.

– Пустое всё это, – не согласился тринадцатилетний император, – главное – это воинская слава.

– Мальчишка.

– Девчонка.

– Не только, я ещё и твоя тётя.

Кони шли рысью иногда переходя на шаг, всадники ритмично качались в сёдлах. Ритм движения создавал какие-то образы и в голове Елизаветы сами собой стали складываться слова:

Поезжай со мной, Дуняша,

Поезжай, – он говорил.

Ещё неясный образ стихов будоражил душу, обрывки слов и чувств вплетались как кружева, в ход коней, создавая что-то неясное и волнующее.

– О чём таком задумалась, тётушка? – спросил Пётр.

Елизавета пожала плечами.

– Вон Марьино, должно быть скоро Сокольники.

– Должно быть.

– Да что ты такая не разговорчивая, тётя?

– Не мешай, Петечка, я стихи сочиняю.

– Стихи!?

Пётр был несказанно удивлён: Елизавета любила французские стихи, но что бы самой сочинять?

– На французском?

– Нет, Петечка, на русском, не мешай.

Проехали Марьино, за рощей увидели зайца, собаки взвыли.

– Заяц, тётя, заяц!

– Да Бог с ним, Петя.

Зайцу повезло. За Сокольниками свернули на юго-восток. Елизавета что-то бормотала себе под нос, Пётр ехал молча.

– Вон Покровское уже видно, тётя, вон улица ваша большая, – с некоторой обидой в голосе сообщил Пётр. – Adieu.

– Au revoir, Pierre. – ласково улыбнулась Елизавета, – не обижайся.

– Я не обижаюсь, – с напускным безразличием сказал Пётр, – всё, я в Лефортово.

Они разъехались, Елизавета и её свита ехала по большой улице, среди крестьянских домов, вдали чёрные деревья обозначали берег Яузы.

Во селе, селе Покровском

Среди улицы большой, – всплыло в её голове.

– О, это начало, – обрадовалась Елизавета.

Полночи Елизавета писала стихи, зачёркивала, переписывала и опять зачёркивала. Наконец, закончила сочинять и заснула счастливая.

Утром, вскочив с кровати, Лиза бросилась к своим стихам, прочитала, подправила и потом переписала аккуратно набело и вышла к своим сенным девушкам с листом бумаги.

– Слушайте, – сказала она.

Во селе, селе Покровском *

Среди улицы большой,

Разыгралась-расплясалась

Красна девица-душа,

Красна девица-душа,

Авдотъюшка хороша.

Разыгравшись, взговорила:

«Вы, подруженьки мои,

Поиграемте со мною,

Поиграемте теперь;

Я со с радости, с веселья

Поиграть с вами хочу:

Приезжал ко мне детинка

Из Санктпитера сюда;

Он меня, красну девицу,

Подговаривал с собой,

Серебром меня дарил,

Он и золото сулил.

«Поезжай со мной, Дуняша,

Поезжай, – он говорил, -

Подарю тебя парчою

И на шею жемчугом;

А там будешь госпожа;

И во всём этом уборе

Будешь вдвое пригожа!»

Я сказала, что поеду,

 Да опомнилась опять.

«Нет, сударик, не поеду,-

Говорила я ему, —

Я крестьянкою родилась,

 Так нельзя быть госпожой;

Я в деревне жить привыкла,

А там надо привыкать.

Я советую тебе

Иметь равную себе.

В вашем городе обычай -

Я слыхала ото всех:

Вы всех любите словами,

А на сердце никого.

 А у нас-то ведь в деревне

Здесь прямая простота:

Словом мы кого полюбим,

То и в сердце век у нас!»

Вот чему я веселюся,

Чему радуюсь теперь:

А в обман не отдалась!

– Ну, как? – спросила Елизавета Петровна.

– Да это же песня, госпожа, – сказала одна из сенных девушек.

– Ты, думаешь, Наташа?

– Ну, конечно. Прочитайте ещё раз.

Елизавета прочитала ещё раз, потом ещё и ещё. Наконец, Наташа кивнула головой, взвизгнула, махнула ладошкой и, стуча каблучками и кружась, запела:

– Во селе, селе Покровском…

Песня получилась на славу. В Покровском, что на Яузе Елизавета Петровна жила долго и с удовольствием участвовала во всех деревенских гуляньях, наряжаясь в кокошник и сарафан. Сарафан из дорогой материи, но всё же сарафан, а не французское или немецкое платье. Она с удовольствием водила хороводы с деревенскими девушками и пела народные песни, в том числе и «Во селе, селе Покровском».

Потом, уже став императрицей, путешествуя по стране, она слышала в деревнях эту песню и очень гордилась этим. Ну как же! Подарила песню своему народу.

__________________

*подлинные стихи Елизаветы Петровны

22.12.2021 г.

Разумовский

– Венчается раб божий Алексей с рабой божьей Елизаветой…

Маленькая церковь в селе Перово под Москвой…

Как сверкали счастьем тогда её глаза.

– Вот мы и венчаны, Алёшенька, не в блуде жить будем.

Лиза, Лизанька, как же тебя не хватает.

Граф Алексей Григорьевич Разумовский большим и указательным пальцем правой руки вытер непрошенные слёзы. Вот и жизнь прошла, а деток не нажили, уж дюже бурная молодость у Лизаньки была, вытравила нутро своё всё выжгла вот Господь и наказал.

За окном зима, зима в душе.

Гостилицы – его имение, её подарок. То другое имение недалеко от Перова на Владимирском тракте младшему брату отдал. Ему так много имений зачем? А у Кирилла дети, будущее.

В доме суета, кто-то приехал.

– Князь Вяземский.

Генерал-прокурор Сената.

– Рад, рад, Александр Алексеевич. Вот сюда к камину, будь ласков, с дороги погреться.

– Премного благодарен, Алексей Григорьевич.

– По делу или просто мимо проезжали?

– По делу, граф, по делу. Какое уж тут «мимо проезжали».

– Да, отозвали с Урала и призвали в генерал-прокуроры, улыбнулся Разумовский.

– Неудобно даже как-то, – как бы оправдываясь, произнёс Вяземский, – я же не являюсь фаворитом Ея Величества.

– Что ж тут неудобного? – пожал плечами Алексей Григорьевич. – Сколько вам годков?

– Тридцать семь.

– Не молод, но и не стар. Матушка Екатерина Алексеевна знает кого и куда назначает. Для управления державой нужны толковые помощники, а не фавориты.

– Да, Алексей Григорьевич, она так и сказала: «Господь вас храни от ввязывания интриг при дворе, а только единственно пользу Отечества блюсти и твёрдыми шагами идти кратчайшим путём к истине и справедливости».

– Что ж, присоединяюсь к пожеланиям государыни. Что за дело привело вас ко мне, старику?

– Государыня приказала своему секретарю графу Воронцову написать проект указа о том, что в память о почившей тёте своей императрицы Елизавете Петровне даровать вам, граф, венчанному с государыней титул Императорского Высочества. А меня попросила привести от вас, Алексей Григорьевич, документы, подтверждающие брак с императрицею, чтобы составить по ним акт в законной форме.

Разумовский был несказанно изумлён.

– Зачем ей это?

– Сказать так сложно, но есть предположения. Григорию Орлову не терпется стать законным мужем императрицы. Вы помните, граф, события двухлетней давности?

– Разумеется, князь.

– Так вот, Григорий и его братья изрядно помогли Екатерине Алексеевне в сём деле и отказать Орлову в какой-либо форме так в прямую она не может. А вот что она хочет – не известно.

– А что двор?

– А что двор. Двор не хочет посадить себе на шею Гришку Орлова. Отец-то его из простых стрельцов. Пощадил его Пётр Алексеевич тогда, в день стрелецкой казни за лихость и бесшабашность. Так и его дети, особенно Гришка, такой же бесшабашный. Мужик, одним словом, чёрная кость.

Разумовский усмехнулся:

– Так и я, князь, не графом родился. Пастушок из Лемешей, что под Черниговом. С церковного клироса села Чемеры чудесным образом попал в Петербург.

– Это совершенно другая история, граф, совершенно другая. Вы в церковном хоре пели, а не кулаками махали. Поговаривают, что Гришка и государыню поколачивает.

– Пустое, князь. Может быть, девку какую сенную или горничную и поколачивает. Екатерина Алексеевна не та женщина чтобы позволит себя поколачивать какому-то Гришке Орлову, пусть даже она и обязана ему троном.

– Не буду спорить. Вы, граф, умны, мудры, знаете жизнь. Но двор против венчания государыни с Орловым. Панин так прямо и сказал: «Императрица России может позволить себе многое, но никогда госпожа Орлова не будет русской императрицей». Старик прямой, вы его знаете. Так что документы?

Алексей Григорьевич глубоко задумался, потом встал с кресла и решительно направился к комоду. На комоде стояла шкатулка чёрного дерева, окованная серебром и выложенная драгоценными камнями. Разумовский ключом открыл её и вынул оттуда обёрнутую в розовый шёлк грамоту, развернул её, не спеша прочитал. Затем вернулся к Вяземскому и дал прочитать грамоту прокурору. Вяземский прочитал, это был именно тот документ, за которым он приехал.

В глазах Алексея Григорьевича стояли слёзы, он молча забрал документ из рук князя, подошёл к камину ещё раз прочитал его, поцеловал и с заметным волнением бросил в огонь. После чего опустился в кресло рядом с Вяземским.

– Я, князь, был не чем более, как верным рабом Её Величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями сверх заслуг моих. Никогда не забывал я, кто я и откуда и на какую высоту возведён я рукою её. Вы видите, у меня нет никаких документов. Доложите об этом государыне Екатерине Алексеевне. Да продлит она милости свои на меня, старика. Не желаю я никаких земных почестей. Всё, что вы тут видели, останется тайной между нами. А люди пусть говорят, что угодно и стремятся к ложному величию. Мы не должны быть причиною кривотолков, порочащих имя Её Величества. Прощайте, князь.

Екатерина Алексеевна сидела в зале среди приближённых. Читали книгу в слух, Григорий Орлов сидел рядом с императрицей. Заметив генерал-прокурора, императрица спросила:

– Ну что, Александр Алексеевич, привезли?

– Увы, Ваше Величество, никаких документов нет.

– Вот видишь, Григорий Григорьевич, слухи не подтвердились. Не венчались Елизавета Петровна и Алексей Григорьевич. Тайного брака не существовало, хотя бы и для усыпления боязливой совести. Шепот о сём всегда был для меня противен. Александр Алексеевич, у меня к вам небольшое дело, пройдёмте в мой кабинет.

Вставая, Екатерина шепнула Орлову:

– Не обижайся, Гришенька, но мадам Орлова российскую корону на голове не удержит, только Романова.

– Но ты же, Катенька, не Романова.

– Тётушка Елизавета Петровна приказала моему мужу быть Романовым, значит и я Романова.

В кабинете Екатерина Алексеевна вопросительно посмотрела на Вяземского.

– Да, государыня, они обвенчались в селе Перово, что под Москвой. Я сам видел и читал документ.

– Но вы сказали, что никаких документов нет.

– Никаких. Алексей Григорьевич сжёг их в камине у меня на глазах.

Екатерина помолчала, потом покачала головой и сказала:

– Ах, какой человек. Мы друг друга поняли. Почтенный старец, я никогда не забуду эту услугу. Я ожидала этого от свойственного для малороссиянина самоотвержения.

25.12.2021 г.

Старец

Немцы зашли в посёлок в начале сентября 1941 года. Осмотрелись и начали хозяйничать. Перво-наперво согнали на конюшню всё еврейское население, всё, что было, а было их чуть больше сотни. Их всех немцы ликвидируют ближе к декабрю.

А второе, открыли, закрытую при Советской власти церковь во имя иконы Казанской Божьей матери. Жители посёлка были удивлены несказанно и открытию церкви, и солдатам в чужой форме, стоящих в храме. Чудо сие объяснялось просто: немецкая часть укомплектована румынами с Буковины, православными и, даже, знавшими русинский язык и, соответственно, понимавшими русский.

И другое чудо было в посёлке: несколько лет назад поселился монах. Его все звали батюшка, отец или просто старец. Вскоре к нему приехали ещё две монашки. Обладал старец даром предвидеть будущее и шли к нему люди со всей округи за советом.

Когда начиналась война стал старец ежедневно выходить в сад у дома, где он жил, вставал там на огромный валун, опускался на колени, невзирая на больные ноги и молил Бога об одолении врагов.

– Один молитвенник за страну может спасти все города и веси, – говорил он.

Когда пришли в посёлок фашисты, в жизни старца ничего не поменялось. Каждый день жители посёлка видели, как две монахини вели старца на валун, где он час, а то и больше молился. Увидели это и оккупанты.

К старцу вошли два офицера и три солдата. Обстановка в комнате более, чем скромная – столик, старое кожаное кресло, два стула и узкая железная койка на которой возлежал седобородый благообразный старик. Казалось, что он весь светился изнутри. Монахини сидели на стульях.

– Рад вас видеть, дети мои, – на чистом немецком языке, обратился старец к вошедшим. – Что привело вас ко мне?

– Вы знаете немецкий язык? – удивился старший офицер.

– Ты австриец, сын мой. Буду говорить на твоём диалекте. Я не всю жизнь был монахом. Я объездил всю Европу. Был и в Берлине, и в Вене, и в Париже. Что привело вас ко мне, дети мои?

– Говорят, что вы обладаете даром провиденья?

– Сподобил Господь.

– Пришли узнать: чем война кончиться?

– Войны всегда кончаются победой. Неужели вы об этом не знали?

– И когда мы пройдём парадом по Дворцовой площади? – улыбнулся офицер.

– Вы – никогда. Вот он пройдёт, – старец указал на второго офицера, – не парадом, а просто пройдёт через 40 лет. Будет в Ленинграде, в том числе и на Дворцовой площади.

– Значит, Германия войну проиграет?

– Разумеется. Неужели вы думаете, что с такой человеконенавистнической идеологией Господь допустит вашу победу?

– Но власть коммунистов, власть атеистическая, богоборческая?

– Да и многие священнослужители приняли мученическую кончину от неё. Но коммунисты мечтатели, они хотят построить рай на Земле, для всех людей, не взирая на национальность. Но без Господа это не получится. И они не ставят своей задачей уничтожить всех не согласных с ними, они хотят их переубедить, перевоспитать. Наивные люди. Наивность эта закончится, вместе со страной. России предстоят тяжёлые испытания и эта война не самое страшное из них.

– Не самое страшное? Но Ленинград окружён, он в блокаде. Там начался голод, через несколько месяцев он сдастся, а там и Москва падёт. А вы говорите о вашей победе. Вы заразились от коммунистов мечтательностью.

– Город не сдастся.

– Но тогда все умрут от голода.

– Много людей умрёт от голода, но город не сдастся и Москву вы не возьмёте. Вы правильно сделали, что открыли храм, вам здесь долго предстоит находиться.

– Мечтайте, святой отец, мечтайте. А какова моя участь?

– Если не станешь православным, то домой ты не вернёшься.

– Все мои предки были католиками. Почему я должен сменить веру?

– Я побывал во многих странах. Лучше нашей России я не видел и лучше нашей веры я не нашёл. Наша вера – выше всех. Это вера православная, истинная. Из всех известных вероучений только она одна принесена на землю вочеловечившимся Сыном Божьим.

– Разве в католицизме по-другому?

– В католицизме прелесть дьявольская. Сын мой на неё поддался. Сколько страданий претерпел из-за этого. И смерть принял мученическую.

– Как же это, батюшка? – вскрикнула одна из монахинь.

– Убили нашего Коленьку в Екатеринбурге, – грустно сказал старец, -сейчас Свердловском этот город называют. Виденье мне было, сестра Кристина.

И пояснил удивлённым солдатам:

– Это жена моя бывшая.

– А говорите, что ваша вера истинная и страна хорошая.

– Наша вера правильная, а страна лучшая. Самим Господом определено русскому народу наказание за грехи, и пока Сам Господь не помилует Россию, бессмысленно идти против Его святой воли. Мрачная ночь надолго покроет землю Русскую, много нас ждет впереди страданий и горестей. Поэтому Господь и научает нас: терпением вашим спасайте души ваши. Был бы Коленька православным, его бы не расстреляли. Конечно, он вызывал подозрения у тёмных невежественных людей. Он общался с католическими священниками, в глазах чекистов они иностранцы, а если иностранцы – значит шпионы. Вот его и настигла злая участь.

– Так какова же моя участь? – спросил австриец.

– Ты хочешь сказать, чтобы я тебе открыл час твоей смерти? Если ничего не переменится, то ты, чадо, погибнешь около католического храма. А когда это будет и где – в Варшаве, Вене или Париже, я не ведаю.

– Значит не всё вам открывается, святой отец?

– Пути Господни неисповедимы, а человек верой спасается.

– Благодарим за беседу. Прощайте, святой отец.

– Господь с вами, дети.

Больше фашисты к старцу не приходили. Приходили местные жители за советом и утешением. И для всех находилось ласковое слово и слово утешения.

Посёлок освободили в конце января 1944 года. Началась другая, мирная жизнь.

Зимой 1945 года к старцу пришли бабушка с внучкой, девушкой шестнадцати лет. Бабушка упала на колени перед койкой старца, а внучка осталась стоять в дверях.

– Батюшка, горе-то у нас какое. Выселяют нас из нашего дома, говорят, что дом большой, а нас всего двое проживают. Дают нам избушку за речкой. А это наш дом. Как же так, батюшка? Дом наш хороший тёплый с верандой. Что нам делать?

– Да что делать, Варвара? Матерь Божью просить. Она сильная и милостивая, она поможет, ибо на добро просите. Молитесь, просите её, и будет вам. Сорок раз прочитайте «Богородице Дево, радуйся…» и утром в поселковый Совет идите, Пресвятая Богородица всё уладит. Молитесь, можно не вслух, а про себя, ибо в «умной» молитве бесценное средство для стяжания душевного мира и спасения.

Старушка бросилась целовать руки старца, а девушка в дверях хмыкнула недоверчиво.

– Не сомневайся, Вероника, и ты к Господу придёшь, дай срок.

Дома старушка сказала:

– Ты будешь молиться, внученька? Где двое молятся, там и Господь меж ними.

– Бабуль, ну, мне комсомолке молиться Богородице, как-то не очень…

– Верочка, внученька, ну, почитай, пожалуйста, Богородицу сорок раз.

– И на коленях перед иконой стоять?

– Не надо, просто почитай. Я никому не скажу, не бойся.

– Ну, ладно, хорошо, почитаю, – с неохотой согласилась Вероника. – Напиши мне, а то я молитву не знаю.

– Напишу, Вера, напишу.

Ночью бабе Варе снился сон, будто идёт она по снежному полю, а навстречу ей прекрасная женщина и одета во что-то голубое, типа накидки, вроде как монахиня, а вроде, как и нет. Женщина улыбнулась ласково и сказала:

– Куда ты идёшь, Варвара, иди не сомневайся, все документы готовы и подписаны. Ваш дом с верандой вам с Вероникой останется.

– Благослови, матушка, – упала на колени Варвара, думая, что она игуменья какого-то монастыря.

Женщина благословила её как священник в церкви, обошла Варвару и пошла дальше. Не вставая с колен, старушка перекрестилась, оглянулась, а прекрасной женщины в голубом одеянии уж нет, только чистый белый снег кругом.

В поселковом совете горел свет, в кабинете председатель поселкового совета и секретарь партийной организации. Председатель сидел за столом, секретарь ходил по комнате.

– Плохо, плохо организована работа с населением, – говорил секретарь, – к старцу они за советом бегают, к попу, а должны к нам. Или к тебе или ко мне. Ко мне за советом, к тебе за помощью.

– Тёмный народ, – сообщил председатель.

– Не в этом дело, – сказал секретарь, – ты не местный, недавно здесь, многого чего не знаешь. Поп этот всю оккупацию при немцах на глазах у всех молил Бога о нашей победе. У него валун огромный в саду, он на него забирался, вешал на ветку яблони икону и молился. И фрицы его не тронули. Понимаешь, председатель, какая петрушка: радио нет, газет нет, Питер в пятидесяти километрах, а поди знай, взяли его или нет. Понимаешь, какой силы моральная поддержка наших людей от попа была? Он молился, и мы победили. Как думаешь, если бы он не молился, мы бы победили?

– Какие сомнения? Конечно бы победили.

– Всё так, только он молился, и мы победили. И не только он. Поэтому и церковь не закрываем, хотя её немцы открыли. Отделённая от государства церковь оказала моральную и духовную поддержку нашей стране и всему советскому народу. Но религия – это предрассудок и бороться с ним надо. А люди за советом к попу ходят.

– Да ты только послушай, что он говорит, старец ваш! Он утверждает, что Ленинград обратно переименуют в Санкт-Петербург. Да никогда этого не будет! Или вот ещё, я записал.

Председатель порылся в ящике стола, достал лист бумаги и стал читать:

– «Придёт время, когда не гонения, а деньги и прелести мира сего отвратят людей от Бога и погибнет куда больше душ, чем во времена открытого богоборчества. С одной стороны, будут воздвигать кресты и золотить купола, а с другой – настанет царство лжи и зла. Истинная Церковь всегда будет гонима, а спастись можно будет только скорбями и болезнями. Гонения же будут принимать изощрённый, непредсказуемый характер. Страшно будет дожить до тех времён. Мы, слава Богу, не доживём, но тогда же из Казанского собора пойдёт крестный ход в Александро-Невскую Лавру». Чушь какую-то старец произносит.

– Старцу, почитай, восемьдесят лет, – невозмутимо сказал секретарь, – из ума выжил поп. Бывает. Тут, когда немцы собрались гнать наших поселковых на работу в Германию, он всем говорил, что тот, кто будет читать про себя молитву Иисусову, тот вернётся. И многие вернулись и теперь говорят, что молитва их спасла.

– Что за молитва такая? – спросил председатель.

– Откуда я знаю, – пожал плечами секретарь.

– Всё равно надо пресекать.

– Конечно надо. А ты двух баб обидел, они к попу побежали. Зачем ты это сделал?

– Каких баб? – искренне удивился председатель.

– Галактионовых. Варвару Андреевну и Веронику. Ну, Вероника комсомолка, её бабка потащила. Зачем ты их из дома решил выгнать?

– Да не выгнать, а уплотнить. Такой дом занимают с верандой, а их всего двое там. И документов на дом у них никаких нет, что это их дом. Говорят, что документы потерялись за время оккупации. Они другой дом получат, за рекой.

– Ну, правильно говорят. Немцы, в смысле румыны, не смотри, что православные, а бабку Варю на веранду выселили. Она там три зимы куковала. Что фашисты в её доме творили – кто знает? А документы, может сын со снохой куда зарыли. В посёлке и так все знают, что это бабы Вари дом. До войны в их шестеро там проживали. Её отец был купцом, уж не знаю какой гильдии. Дом в Питере имел. А дом с верандой – это дача его была. Когда революция свершилась, дом в городе у него отобрали, он на дачу переселился. Он где-то сразу после Гражданской умер. А Варвара Андреевна замуж вышла за офицера. Офицер сознательный оказался, революцию принял, воевал в Красной армии против Юденича, против белофиннов. Когда немцы в посёлке концлагерь устроили для детей-сирот, кровь у них брали для нужд солдат Вермахта, он один детишек подкармливал, не боялся. Немцы его за это и расстреляли. Сын его и Варвары, отец Ники, под Севастополем погиб, брат Ники под Варшавой в танке сгорел. А Ника с матерью у меня в отряде в партизанах были. Галка ох и отчаянная разведчица была. Немцы её в сорок третьем повесили. Ника в отряде в комсомол вступила. Война, дорогой товарищ, война. И ты остатки такой героической семьи хочешь за реку переселить. Несправедливо это как-то. Фрицы бабу Варю на веранду выселили, а мы, коммунисты, за реку. Чем мы от них отличаемся? Ника замуж выйдет, детей нарожает и будет в доме опять шестеро.

– Парней почти нет, – вздохнул председатель.

– Найдутся. Нике всего шестнадцать. С таким домом, она знатная невеста будет. Выправляй им новые документы на дом, председатель. Мы Советская власть, мы за людей должны душой болеть, нечего им ко всяким старцам бегать.

В окно бабы Вари ударил снежок, стекло задрожало от удара. Напротив окна стоял мальчишка.

– Ты что делаешь, охальник? – закричала в форточку на него бабка.

– Бабка Варя, тебя в поселковый совет вызывают. Документы на дом готовы, иди забирай.

Бабка Варя упала на колени перед иконой:

– Матерь Божья, Пресвятая Богородица, слава тебе.

19.01.2022 г.

Мёртвая барыня

Мёртвая барыня пришла как всегда под утро.

– Никита, Никита, что же ты натворил, – барыня горестно качала мёртвой головой, – За что же ты меня убил, касатик? И не пожалел.

– Так, матушка, ты вдовая, – оправдывался во сне Никита, – деток тебе Господь не дал, а мне уж больно деньги понадобились для моих деток.

– Ох, Никита, креста на тебе нет и совести, – грозила жёлтым пальцем барыня, – попросил бы Христа ради, не отказала бы.

– Бес попутал, матушка.

– Не похоронил ты меня по-людски, в болото бросил.

– Да как бы я тебя похоронил по-людски то? Я за тебя и свечку ставлю и молюсь за упокой души невинно убиенной. Не приходила бы ты больше, матушка.

Барыня слабо улыбнулась мёртвыми губами и исчезла.

Никита проснулся в холодном поту, перекрестился и бросился на колени перед образами. Он неистово молился и казалось ему, что за спиной стоит мёртвая барыня, улыбается горестно и укоризненно качает головой.

Много лет назад помещик Шелихов у своего крепостного крестьянина Никиты Аникеева сына Колесникова младшего сыночка Ванечку забрал к себе на Москву в услужение. Ванечка у француза, что у Шелихова жил, поварскому делу учился, хорошо выучился, добрый из него повар получился, барин им перед гостями хвастался. Ванечка всю европейскую кухню знал: и французскую, и итальянскую, и немецкую и, конечно, русскую. И жениться барин позволил. Взял Ваня в жёны Глафиру – экономку у господ Шелиховых.

А Никита остался бобылём век свой доживать, жена у него давно умерла. Соседка, слава Богу, приходила, печь топила, еду готовила. Не бесплатно, конечно, продукты, а иногда и копеечку Никита ей давал. Сам он колёса для телег делал, знатные колёса делал, этим и жил, да ещё сельчане давали ему Христа ради еду, кто что мог.

Жил и радовался за детей. А что? Иван в поле не пашет, рожь не сеет, от урожая не зависит, всегда при еде, обут, одет, напоен, накормлен. Да пришла беда: пропал у барина серебряный столовый сервиз, очень дорогой. Почему он подумал, что это его экономка с поваром обворовали – Бог весть. Да только барин сказал, что или пусть сервиз вернут, или на каторгу под Оренбург пойдут. Согласен барин чтобы и деньгами вернули если сервиз тати уже продали. Да где же такие деньги взять? Никита думал, маялся: детей-то жалко. А где-то на второй день, как он узнал о беде, выход и подвернулся.

Каждую осень оставалась у Никиты ночевать вдова помещика Азарьева. Возила она оброк, собранный со своих крепостных в Дворянский Заёмный банк, вкладывала деньги под пять процентов годовых. И всегда оставалась у Никиты, опасно по ночам ездить, разбойнички шалили под Москвой.

Барыня была бедная, сама возком правила. Оно и понятно не так много у неё крепостных, не разгуляешься.

В тот день барыня задержалась в Москве и вечером опять приехала к Никите. Деньги она положила в банк, а проценты сняла, деньги ей зачем-то понадобились. И Никите об этом сказала и деньги показала, правда ассигнациями, но именно почти та сумма, которую требовал от Ванечки помещик Шелихов.

Всю ночь ворочался Никита на печи. И убивать невинную душу грех, но ведь и деньги давать в рост тоже грех, пусть даже и банку, не по-божески это. А Ванечку с Глашенькой угонят на каторгу в этот Оренбург проклятый? И не знай, где он и находиться. А деточки их? Они-то как? А барыня всё равно старая, высохла вся, ей поди лет пятьдесят уже, помирать пора, а она деньги в рост даёт, грешит. А тут как мученица пред Господом и предстанет, а он ей грехи спишет.

Под утро решился Никита на убийство. Наложил подушку барыни на лицо, она тихо умерла, смирно, так, дёрнулась пару раз и затихла навеки.

Завернул Никита тело барыни в рогожу и положил в возок. Тишина стояла жуткая, большая луна светила мёртвым светом, листья застыли на ветвях, не шелестели. Дорога к поместью Азарьевых пролегала возле болота, вот он туда труп барыни и кинул, а лошадь хлестнул вожжами, чтобы быстрей прочь шла. Где-то в чаще леса филин ухнул и листья осины, что стояла между болотом и дорогой дрожали без ветра. Никита перекрестился три раза и пошёл домой.

Когда соседка пришла стряпать, он уж на печи лежал.

– А барыня куда делась?

– Ещё до света уехала, торопилась куда-то.

Соседка молча загремела горшками, а Никита решил немедленно ехать в Москву, деньги, полученные убийством, руки жгли.

А Иван, как оказалась, уже не жил в особняке Шелихова. Он с семьёй перебрался в дом к рязанскому дворянину Зарецкому. Зарецкий отдал Шелихову за сервиз и Ванечку с семьёй выкупил. Да вот только у этого рязанского дворянина поместья-то не было, совсем, воинской службой жил. Да пришлось ему в отставку выйти по ранению, а жить-то как-то надо. И придумал Зарецкий покупать подростков мужского полу, обучать их поварскому делу, а затем продавать. Покупал он их по два-три рубля, а продавал по сто. Конечно поить, кормить, одевать приходилось, но дело всё равно выгодное. Под него он и сманил Ивана Никитина сына Колесникова от господ Шелиховых. И историю с сервизом придумал тоже он, не так уж Шелихов был и не прав, когда Ванечку подозревал в краже сервиза.

– Что же ты мне об этом не сказал, Ваня, – упрекнул отец сына.

– Откуда же я знал, тятя, что вы деньги добывать удумаете?

Деньги Иван у отца забрал, деньги пригодились, из крепости с семьёй выкупился, дом у него теперь свой в Москве на Воронцовом Поле. И с Зарецким они хорошо развернулись, не только поваров готовят, но и экономок, и горничных, и мажордомов.

А к Никите с тех пор стала являться барыня. Во сне он её видел, а днём она всегда за его спиной стояла. Бывало днём резко обернётся увидит мельком её платье, перекрестится, молитву прочитает, а пройдёт мал срок, и барыня опять за спину встанет. Мучила его барыня: то из-за печки появится, то с полатей глянет, то в сенях чем-то загремит.

Мучился так Никита года три, а потом попу в грехе покаялся. Наложил на него их сельский священник храма Николая Чудотворца епитимью, сидел Никита на хлебе и воде, часами на коленях перед иконами простаивал, даже на горохе, бесполезно: барыня всё одно за спиной стояла и по ночам приходила, смотрела на него с укором.

– Совесть тебя мучает, Микита, а совесть – сие глас Божий. А как её успокоить? Только искренним раскаяньем и муками.

Никита вздохнул и горестно спросил:

– Что же душа барыни не успокоится никак? И молюсь за неё и свечки ставлю?

– Пути господни неисповедимы, видать и барыня не без греха. Что ты о её жизни знаешь? Ничего.

– Так делать-то что, батюшка?

– Благословляю тебя идти в суд, Микита, – посоветовал священник, – на дыбе повисишь, не без этого, плетей отведаешь, кандалами позвенишь. Не обязательно в Оренбург отправят, могут и в Рогервик, есть такой город на Балтийском море, там камень ломают. М́́у́ку примешь, Микита, глядишь, барыня от тебя и отстанет. Иди, Микита, Господь милостив.

Судья был удивлён до крайности.

– Азарьеву? Так её ребятки Ваньки Коршуна убили. На расспросе-то они упирались, а под пыткой всё рассказали. Да и возок её с лошадкой на базаре обнаружили. От них человек продавал. Мозги у тебя набекрень, мужик, не иначе. А ну-ка, ребятки, не в службу, а в дружбу, дайте ему двадцать плетей, авось у него мозги назад встанут и будет знать, как людей от службы государевой отвлекать.

Никите отвесили двадцать плетей и хороший пинок. Шёл он домой, понурив голову, и чуял барыню за своей спиной. Ночами барыня не приходила, дала выздороветь от плетей, а как только раны зажили опять появилась.

Сельский священник тоже был несказанно удивлён.

– Вот так просто и отпустили? Чудные дела твои, Господи. Не отчаивайся, Микита. Преступил закон, не отчаивайся, но опять восставай, примись за тот же труд и непременно останешься победителем.

– О Господи, да каким победителем, батюшка? Вон она за вами стоит, барыня-то мёртвая. Куда же мне идти за наказанием, к императрице что ли?

– К ней. К матушке нашей Екатерине Алексеевне, в город Санкт-Петербург. Деньги на дорогу есть?

– Есть.

– Вот и славно. Челобитную напишем и благословлю тебя в дорогу.

А почему бы не съездить? Какое хозяйство у бобыля? Никакое, ничего его не держит, никакой скотины нет, даже кошки. А паспорт есть, барин выправил, чтобы в Москву на рынок ездил беспрепятственно, колёса свои продавал.

До Петербурга Никита доехал – слава Богу, да только по летней поре императрицы в городе не оказалось, в Царском Селе она. Пришлось туда идти.

Императрица Екатерина Алексеевна садилась в карету, граф Кирилл Григорьевич Разумовский подал ей руку, как вдруг из толпы зевак, собравшейся посмотреть на государыню, прорвался крестьянин, с ходу бухнулся на колени, прямо в пыль, а в вытянутых руках его белела бумага.

– Не погуби, матушка! – отчаянно крикнул он.

Екатерина Алексеевна приняла бумагу, бегло прочитала её, удивлённо приподняла брови и приказала:

– Подержите в карауле его до моего возвращения.

Из-за спины императрицы на Никиту с жалостью смотрела мёртвая барыня.

Вечером, прочитав ещё несколько раз челобитную, Екатерина Алексеевна долго думала, стоя у окна, а потом потребовала к себе Степана Ивановича Шешковского.

Вскоре перед императрицей пристал небольшого росточка худощавый человечек с холодным и умным взором. Перед этим человеком трепетал весь Санкт-Петербург, уж на что бунтовщик и вор Емелька Пугачёв думал, что никого на свете не боится, ан нет, ошибся казак, Степан Иванович умел внушить страх и заставить уважать себя.

Покойный муж Екатерины Алексеевны, император Пётр Фёдорович своим указом уничтожил тайную канцелярию, другими словами тайную политическую полицию, но взойдя на престол императрица возродила её. Без всякого указа, сама по себе возникла тайная экспедиция, а возглавил её Шешковский. Ну, а как власти обойтись без политического сыска?

– Степан Иванович, прочти сию бумагу, – сказала Екатерина Алексеевна, – и скажи своё мнение. Я знаю, что ты особый дар имеешь понимать простых людей и до точности доводишь труднейшие разбирательства. А сему крестьянину не даёт покоя мёртвая барыня ни днём ни ночью.

Шешковский внимательно прочитал челобитную Никиты Колесникова.

– Могу к себе забрать сего бедолагу. Ручаюсь, что он навсегда забудет свою мёртвую барыню.

– Да знаю я, как ты, Степан Иванович, – улыбнулась, императрица, – кнутобойничаешь помаленечку. Я вот думаю учредить совестный суд на основании естественной справедливости, чтобы судья судил, руководствуясь голосом сердца, а также человеколюбием и почтением к особе ближнего своего. Этот крестьянин явно невменяем. Можно ли его судить обычным судом? А сколько таких по России? Сколько совершается преступлений при особо неблагоприятных стечениях обстоятельств? Драки по пьяному делу из-за дурацкого русского ухарства вплоть до мёртвого тела? Случается, что убивают, только не со зла и не по злому умыслу. Суды наши завалены делами о колдовстве, о разделе имущества и прочей мелочи. Надо их разгрузить.

– Так-то оно так, матушка, на деревне так и говорят: как судить будем, по закону али по справедливости?

– Вот видишь! Глас народа.

– Да баловство всё это, матушка. Вменяем этот мужик или не вменяем, а всё равно он убийца. И наказать его придётся.

– Нет, Степан Иванович, – возразила императрица, – как его Господь наказал, нам его так не наказать. Не подвластен он нам и мёртвая барыня останется при крестьянине до конца его дней. Суд совести самый суровый суд в мире.

И, немного подумав, Екатерина Алексеевна добавила, обращаясь к секретарю:

– Выдать Никите Аникееву сыну Колесникову пятьдесят рублей на дорогу и ещё сто рублей на жизнь. Как Господь его наказал, страшнее его никто не накажет.

08.04.2022 г.

Дерзкий вызов

Царевич Алексей Петрович 3 февраля 1718 года публично отрёкся от престолонаследия в пользу младшего брата Петра Петровича. И император Пётр Алексеевич приказал отпечатать в типографии и всем чиновникам поголовно разослать «Клятвенное обещание», чтобы они поклялись Христом-богом и присягнули на верность малолетнему сыну царя и собственноручно расписались в этом.

Лекари шептались и эти слухи доходили до императора, что он не протянет и семи лет. Российские вельможи вполне могут посадить на престол нелюбимого Петром сына Алексея или внука Петра Алексеевича. Допускать это самодержец никак не хотел. А сыну его, Петру Петровичу, будет к тому времени лет девять, мал очень, сам на престоле не удержится. Присяга – слабое, но утешение, что его воля после смерти будет исполнена, в надежде, что Бога побоятся и слугам его верным, Меншикову и прочим легче будет.

Такую вот такую бумагу в приказе Большой Казны выдали подьячему Иллариону Докукину, человеку тщедушному, пятидесяти семи лет, честному и богобоязненному.

Илларион читал «Клятвенное обещание»:

«Я обещаюсь пред святым Евангелием, что понеже через грамоту всемилостивейшего нашего царя и государя Петра Алексеевича Всероссийского объявлено за важные причины лишения наследства престола Всероссийского сына его царевича Алексея Петровича …»

Читал и удивлялся: за что же так Алексея Петровича?

«… и помянутого определённого в наследство сына его царевича Петра Петровича за истинного наследника признавать, и …»

И в конце:

«Царевичу же Алексею Петровичу ни в которое время и ни под каким предлогом к тому наследству вспомогать и его стороны держать не буду. И на том, яко выше объявлено, клянусь христианскую совестью и судом Божьим пред святым Евангелием, целую святой крест и подписуюсь собственной моею рукою».

– Господи, – перекрестился Докукин, – первая неделя Великого поста и такие искушения. Ох, горюшко-горе, времена Антихристовы.

Не мог он подписать это, вот не мог и всё. Всегда так было: старший сын отцу наследовал. А нравился он отцу или нет, то дело Богово, так Богу угодно было. Алексей Петрович грешен чрезмерно и живёт с девкой крепостной блудно, таскал её за собой по заграницам всяким. Ладно, царь-батюшка приказал бороды брить, платье немецкое да французское из богопротивной Европы велел носить, девок из светёлок повытаскивал и велел по ассамблеям их водить, но престол царский – это святое, это от дедов-прадедов. В чём таком повинен Алексей Петрович, в чём его отец не грешен? Скончается, не дай Бог, Алексей Петрович и сын его Пётр Алексеевич, тогда пусть будет царём Пётр Петрович, а до этого никак нельзя.

Всю ночь маялся и молился подьячий, понимал, что против царя он один идёт, против царя, но не против Бога, не против своей совести.

«Прости, Господи, и помилуй раба грешного Иллариона».

Утром Докукин твёрдой рукой написал в конце «Клятвенного обещания»:

«За неповинное отлучение и изгнание Всероссийского престола царского Богом хранимого государя царевича Алексея Петровича христианскою совестью и судом Божиим и пресвятым Евангелием не клянусь и на том животворящего креста Христова не целую, и собственною своею рукою не подписуюсь. Хотя за то и царский гнев на мя произольётся, буди в том воля Господа Бога моего Иисуса Христа по воле его святой за истину аз, раб Христов, Илларион Докукин страдать готов. Аминь, аминь, аминь».

Первое воскресенье Великого поста, 2 марта 1718 года, весна скоро. Илларион блаженно улыбался, поднимаясь в гору к недавно построенной вместо временной полотняной деревянной Преображенской церкви и с наслаждением вдыхал весенний воздух, прекрасно понимая, что это в последний раз и светлой Пасхи он не увидит: царь-государь не помилует.

В храме Преображения Господня народу не протолкнуться: солдаты Преображенского полка, генералы, сановники, император в первом ряду и простой люд, кто смог войти в храм. Докукин полез в самую гущу, бесцеремонно растолкал царских вельмож, дёрнул царя за рукав и с благоговейным поклоном вручил ему «Клятвенное обещание».

Пётр с удивлением принял бумагу, развернул, прочитал в конце приписку, гневно сдвинул брови и посмотрел на спокойно стоящего перед ним тщедушного человечка.

– Ах, ты дерзкий. В Преображенский застенок его, вечером разберёмся.

Преображенский застенок расположен не так далеко от Преображенского храма, Иллариона завели туда и посадили за решётку, ждать своей участи. Он не боялся, совесть его была чиста и только молитвы читал беспрестанно.

В застенок зашёл царь Пётр, шляпой стряхнул снег с камзола, грозно взглянул на Докукина, подьячий взгляд самодержца выдержал. Царь прошёл дальше, удобно расположился в кресле напротив дыбы.

– Ну, ведите подьячего на расспрос.

Заплечных дел мастер привёл Докукина, поставил перед царём и вознамерился было срезать с подьячего одежды, но Пётр задал вопрос раньше и кат ничего делать не решился.

– Так ты в заговоре против меня?

– Да как же можно? На помазанника божьего? Не состоял в заговоре и не слышал про него.

– Так. А что же, ты дерзкий, написал на «Клятвенном обещании»?

– Не дерзнул пойти против Бога и своей совести.

Докукин покосился на крюк в потолке, блок с верёвкой на нём – дыбу, на помощников ката, деловито раскладывающих кнут, клещи, разводивших огонь в жаровне.

– А против своего государя дерзнул?

– Только Господь безгрешен, а государь человек и может и ошибиться.

– Да ты знаешь, что замышлял против меня сын мой?

– Не знаю и знать не хочу. А только по-божески он должен тебе наследовать. Не будет угодно Богу не взойдёт на трон.

– А кто взойдёт? Внук мой?

– То мне не ведомо. А будет угодно Богу и Пётр Петрович не взойдёт.

Пётр страшно выпучил глаза, усы ощетинились.

– Ах, ты дерзкий, – взревел он. – На дыбу его. Пусть на «виске» повторит, что про меня ничего не замышлял и в заговоре против меня не состоял.

С Докукина срезали всю одежду, он стоял голый перед царём и своими палачами, кат налил воду в ладонь и провёл ей по спине подьячего и внимательно её рассмотрел, красные полосы, следы от прошлых ударов кнутом не появились.

– Спина чистая, в наших руках не был, – доложил царю заплечных дел мастер.

Самодержец кивнул. Кат схватил Докукина за запястья рук и выжидательно посмотрел на Петра.

– Спереди, – приказал царь, – хилый, не выдержит.

Обычно пытаемым заводили руки сзади и подвешивали, так, что кости выходили из суставов. Докукину же просто запястья рук вложили в хомут и подтянули к потолку пыточной камеры.

– Дюжину для начала.

Докукину приложились кнутом двенадцать раз.

– Так состоял ты в заговоре против меня? – строго спросил царь.

– Нет, – твёрдо ответил подьячий.

– Так кто будет на престоле по смерти моей?

– То не ведаю, но всё будет по воле Его.

– Зачем на присяге написал слова предерзкие? Научил кто?

Подьячий замотал головой.

– Нет, написал своеручно сам лишь соболезнуя о царевиче, что он природный и от истинной жены, а наследника царевича Петра Петровича за истинного не признаю.

– Не признаёшь?

– Нет.

– А государыня-императрица крещёна в нашу православную веру. И что же, она не истинная государыня?

– Государыня-царица, хотя и христианка, но если вдруг тебя, государь не будет (не приведи Господи), а царевич Пётр Петрович будет царствовать, то она, царица, сообщиться с иноземцами и будет от них истинным христианам вред, потому что она не здешней природы.

– Вред? Я себя окружаю иноземцами, чтобы вам, русским дуракам, свет ученья из Европы донести, сие во вред? Не свои речи ты говоришь, подьячий, в сговоре ты, – рассвирепел Пётр, – дайте ему ещё десять ударов. Да не перестарайтесь, хилый он, в чём душа только держится. Поработайте с ним, как признается в чём-либо – доложите.

Ещё десять ударов кнутом отсчитали Иллариону. Докукин кричал страшно, раскачиваясь под ударами на дыбе, и как-то вдруг захлебнулся своим криком и дальше только молчал да головой мотал. Ещё два раза в течение двух недель его вешали на дыбу, в общей сложности Докукин получил шестьдесят шесть ударов кнутом, но так больше не проронил ни слова, мычал лишь что-то неразборчивое.

На стол императора 15 марта лёг «экстракт» – так называли тогда листок с выпиской о расспросе с пристрастием – подьячего Иллариона Докукина. Подсудимый ничего не рассказал на дыбе, только в конце третьей «виски», теряя сознание прошептал: «Будет так, как он хочет».

– «Он» – это кто? – не понял Пётр Алексеевич. – Государь или Господь?

Самодержец чувствовал внутреннюю силу и правоту Докукина. По обычаю, по совести и по-божески подьячий прав. Прав, но смерти не избежит.

Какой дерзкий вызов всем трудам его. На виду у всех, как в лицо плюнул. Пётр видел, как округлились глаза у Меншикова, как удивились Толстой и Мусин-Пушкин, посуровел Ягужинский.

Конечно, подойди он приватно, то можно было его помиловать, отодрать кнутом и услать в Сибирь.

Пётр задумался. Нет, нельзя. Голос подьячего по дороге в Сибирь может поднять тысячи людей, не только мещан, но и крестьян и, даже, дворян. Ненавидит земля своего государя, Антихристом называет, и всё сие за его труды. А придёт Алёшка с кучей бояр, противников трудов его – и что? Развернут страну вспять, отдадут Ингерманландию, Эстляндию, Лифляндию. А ведь он его сын, твёрд и упрям – начнёт, так доделает до конца. И зачем тогда столько солдат положили за земли сии, к морю вышли, зачем победа под Полтавой? Нет, не доверял он Дунькиному отродью: все труды его, за что жизнь положил прахом пойдут. Жалко. Доверить империю надёжней его с Катенькой сынку, Петру Петровичу, сейчас ему два годика, здоровый весёлый мальчишка. Как задорно он хохочет, просто прелесть, его кровиночка, его Петруша, Шишечка.

Пётр Алексеевич улыбнулся, вспоминая заразительный смех сына, подвинул к себе экстракт и внизу написал: «За предерзкие речи перед лицом императора казнить без всякой пощады». И подписал: Птр.

Это значило колесование.

– Всё будет по моему повелению, – твёрдо произнёс Пётр и взгляд у него был колючий недобрый.

На следующий день 16 марта Докукину прочитали приговор и привезли на Красную площадь. Начальник конвоя поведал народу вину подьячего – заговор на царя-батюшку и приговор.

– Да в чём вина его? Непонятно, – крикнули из толпы.

– Не нашего ума дело, – ответил начальник конвоя, – его императорскому величеству виднее.

Докукина бросили на огромное колесо и крепко привязали к нему. Палач булавой сломал ему правую руку, затем левую ногу, потом по очереди левую руку и правую ногу. Адская боль разрывала тело подьячего, но он даже не застонал.

– Видать безвинно муку терпит, – предположили в толпе.

Начальник конвоя наклонился над подьячим:

– Не хочешь раскаяться в преступлении?

Илларион молча глядел в синее весеннее небо.

– Руби.

Палач взмахнул топором, голова подьячего ударилась о помост, подпрыгнула и свалилась на землю. Её подняли и насадили на острый штырь, торчащий рядом с колесом именно для этой цели.

В Санкт-Петербурге 25 июня 1718 года суд, состоящий из 128 лучших людей земли Русской, по выражению Петра Толстого, приговорил царевича Алексея Петровича к смертной казни за многие измены государю и отечеству. На следующий день утром народу объявили, что бывший наследник престола и сын Петра Алексеевича скончался в Трубецком раскате Петропавловской крепости по неизвестным причинам. Празднования годовщины Полтавской победы и тезоименитства императора отменены не были.

А 25 апреля 1719 года в Санкт-Петербурге тихо скончался трёхлетний весёлый мальчик, наследник Пётр Петрович.

02.05.2022 г.

Портрет

К почтовой станции под Торжком подкатили сани. Семья Пушкиных с удовольствием покинула их, перебираясь в тёплое здание станции. Но полностью они перебраться не успели. Подкатили другие сани и из них выбрался богатырского вида мужчина в медвежьей шубе.

– Ба! – радостно закричал он, широко раскинув руки, – Александр Сергеевич! Рад, рад, давненько не виделись.

– Да уж, – согласился Александр Сергеевич, видно было, что этой встрече он не очень-то и рад.

– Неужели вы всё дуетесь из-за Аннет? Зря. Ну отказали вам в её руке, зато смотрите какая у вас теперь жена красивая. Я прав, Наталья Николаевна?

– Конечно правы, Пётр Алексеевич, – мило улыбнулась жена Пушкина.

Да, это был Пётр Алексеевич Оленин, собственной персоной, когда-то Пушкин сватался к его сестре Анне, но получил отказ.

– Зачем вам ночевать в этом клоповнике, Александр Сергеевич?

– Зачем ругаете, барин? – обиженно произнёс станционный смотритель. – У меня всё чисто, никаких клопов.

– И всё равно – казённое, – не унимался Оленин, – а у меня в имении домашний уют, достойный гения русской поэзии и его семьи.

– Так уж и гений, – смутился Александр Сергеевич, но он явно был польщён.

– Не скромничайте, Александр Сергеевич. Хорошо, пойду вам на уступки – талант, но большой талант.

– Талант я или гений, об этом будут судить наши потомки, Пётр Алексеевич.

– Здесь я с вами совершенно согласен, Александр Сергеевич. А ваши стихи, посвящённые моей сестре, я всегда читаю моей жене Марии Сергеевне, когда мы ссоримся. Я припадаю к её ногам и произношу:

«Я вас любил: любовь еще, быть может…» А, после слов: «Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим», я говорю, что если не получу прощения, то с горя уйду в монастырь. Машенька моя тает, и я непременно получаю прощения.

Оленин громко расхохотался. Наталья Николаевна засмеялась тоже и сказала:

– Ой, что-то я не верю вам, Пётр Алексеевич. Вы и на коленях.

– Влюблённый мужчина способен на всякие глупости, Наталья Николаевна. Право, Наталья Николаевна, пожалуйте ко мне. Ну, что вы на почтовой станции с двумя маленькими детьми?

– Саша, действительно, давай примем приглашения от Петра Алексеевича. В конце концов, генералам не отказывают.

– Я – генерал-майор, Наталья Николаевна.

– Тем более.

– Правильно, Наталья Николаевна. Едемте ко мне, Александр Сергеевич.

– А что вы так настаиваете, а, Пётр Алексеевич?

– Хочу написать ваш портрет, Александр Сергеевич.

– Ах, вот вы какой хитрюга, Пётр Алексеевич, – улыбнулся Пушкин.

– Я художник-любитель. В январе этого года вышел в отставку. Занимаюсь любимым делом. Не откажите в любезности, Александр Сергеевич, согласитесь попозировать. Позвольте, так сказать, откусить кусочек вашей славы.

Пушкин улыбнулся.

– Право, Саша, поехали.

– Едем, – сдался Пушкин. – Как тут откажешь жене и генерал-майору?

В имении Оленина женщины – Наталья Николаевна и Мария Сергеевна – сразу затараторили о своём. Дочки их были с одного года рождения, жена Оленина оказалась на сносях, в общем им было о чём поговорить.

Мужчины удалились в кабинет к Петру Алексеевичу. Там Оленин усадил Пушкина в кресло, долго придирался к освещению, наконец, принялся делать карандашный набросок.

– Красками я потом смогу окончить портрет и без вас. Память у меня хорошая. Головные боли мучают, да я к ним привык.

– Ах, да, вы, Пётр Алексеевич, герой Бородинского сражения. Не откажите в любезности, расскажите, пока я вам позирую, не дайте умереть от скуки.

– Но, о чём рассказать, Александр Сергеевич? Какой я герой?

– О грозе двенадцатого года.

– О чём? – не понял Оленин.

Пушкин улыбнулся и продекламировал:

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа

Барклай, зима иль русский Бог?

– Вот! Вот! Чудесно! Застыньте так, Александр Сергеевич, у вас такое вдохновенное лицо.

И карандаш Оленина заметался по бумаге.

– И всё-таки, Пётр Алексеевич, где вас застала гроза двенадцатого года?

– Гроза-то? Ну где она может застать боевого офицера? На марше, на манёврах под Вильно. Мы туда из Петербурга ещё в марте выдвинулись.

– И сколько боевому офицеру было лет в ту пору?

– Очень много – восемнадцать. Чудили мы с Николенькой. Два брата в одном Семёновском полку. Отец попросил своего друга полковника Максима Ивановича де Дама присмотреть за нами. Ну, как присматривал? Шалили и при нём, но беззлобно.

Пушкин улыбнулся:

– Не докучал моралью строгой,

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

Оленин расхохотался.

– Да, Александр Сергеевич, так оно и было. Не в Летний сад, а на плац, но это сути дела не меняет. Но опекать, опекал, не без этого. Однажды мы забыли – Коленька кисет с табаком, а я несколько фунтов конфет. У Гатчины это было. Максим Иванович послал за ними. Но я от конфет отказался.

– Почему? – У Пушкина блестели смехом глаза.

– Ну, как же, Александр Сергеевич? Боевой офицер и конфеты? В воздухе войной пахнет, а тут – конфеты. Де Дама раздал их всем, кому угодно было. И расхватали их старые боевые офицеры.

– А сейчас как бы поступили на месте боевых офицеров?

– Взял бы. Чего стесняться? Отец нас с братом наставлял: ни от чего не отказывайтесь. Я надеюсь, что Машенька сына родит, я тоже хочу ему наставление оставить, хочу переделать из отцовского. Хотите, я вам его прочитаю?

– Извольте, Пётр Алексеевич.

Оленин достал шкатулку, открыл её, вынул бумагу и стал читать:

«Если ваши деяния честны, человеколюбивы и незазорны, то хотя бы и временное вас несчастье постигло, но рано или поздно святая и непоколебимая справедливость божья победит коварство и ухищрение. Одно спокойствие совести можно уже почитать совершенною себе наградою. Будьте набожны без ханжества, добры без лишней нежности, тверды без упрямства. Помогайте ближнему своему всеми силами вашими, не предавайтесь эгоизму, который только заглушает совесть, а не успокаивает её. Будьте храбры, а не наглы, никуда не напрашиваетесь, но никогда не отказывайтесь, если вас куда посылать будут, хотя бы вы видели перед собой неизбежную смерть, ибо, как говорят простолюдины, «двух смертей не бывает, а одна не минует». Да будет благословение наше на вас по конец дней ваших и в будущей жизни. Аминь».

– Не надо ничего переделывать, – сказал Пушкин, – Алексей Николаевич завещал это сыновьям и внуку его сгодиться тоже.

– Вы считаете?

– Вы меня недавно гением обозвали, уверяю вас, Пётр Алексеевич, в словесности я разбираюсь. Ничего не переделываете. Так продолжайте ваш рассказ, не отвлекайтесь.

– Извольте. После того, как наш император объявил 15 июня войну Франции, а до этого Наполеон 12 числа пересёк Неман, наш Семёновский полк, Преображенский и кавалергарды, короче, гвардия пошла нагонять действующую армию. Неприятеля мы в глаза не видели, только слышали гул его орудий. Что поделать – мы главный резерв. И на Бородинском поле стояли мы на левом фланге в поле за Хорошевским ручьём. Впереди мы, инфантерия, за нами – кавалерия. Стояли и теряли людей. Меня, как младшего из братьев, полковник де Дама назначил к себе адъютантом, посчитал, что это более безопасно, а Николеньке, как старшему, доверил взвод. Сражение началось в половине шестого утра ещё в сумерках. Там, впереди загрохотало, полетели ядра. Мне лошадка досталась крестьянская, выстрелов боялась, пришлось отдать её в обоз, нашим дядькам, что нам с Колей прислуживали, нашим крестьянам Михайле Карасёву и Тимофею Мешкову. Тут у кавалергардов кого-то убило или ранило и его лошадь досталась мне. Где-то около восьми утра Максим Иванович послал меня с каким-то поручением. Сейчас уж не помню: куда и зачем. От поручения я, естественно, не отказался, а неизбежную смерть перед собой не видел. И вот, Александр Сергеевич, в поле одинокий всадник поймал своё не менее одинокое ядро. Оно прошло между левым плечом и шеей. Само ядро меня почти не задело, но контузия была сильной. Я упал с лошади и дальше ничего не помню. В общем-то на этом моё участие в Бородинском сражении и закончилось, по сути так и не начавшись.

– Печально, – произнёс Пушкин, – значит, что произошло дальше вы рассказать не можете.

– Почему не могу? Могу. Мне так часто об этом рассказывали и Мешков и Карасёв, и де Дама, и офицеры нашего полка, причём рассказывали, прибавляя всё новые и новые подробности, так что за правдивость рассказа я не ручаюсь.

– Пётр Алексеевич, красиво не соврать – истории не рассказать.

Полтора часа грохотало сражение, уже рассвело, за спинами русских войск всходило солнце.

– Тимоха, – сказал Карасёв, – чего мы тут стоим в тенёчке под берёзками? Ни хрена ничего не видно. С барчуками чего случится, мы и не узнаем.

– Так приказали денщикам отойти подалее, с лошадьми быть.

– Кому они нужны, эти лошади. Господ своих отсель совсем не видно. Пойдём к перевязке, поможем лекарям перевязывать солдатиков, хоть какая-то польза от нас будет. Чего стоять без толку. Судьба России решается, а мы тут в теньке стоим.

– Да как-то, Михайло, без приказа, – засомневался Мешков.

– Так мы, чай, не солдаты, какой приказ? Пошли, Тимоха, пошли.

Мужики пошли к перевязке, подлекаря молча без возражений приняли их помощь. Раненые поступали всё больше и больше, стоны, крики, кровь, олененские мужики трудились наравне со всеми.

Адъютант третьего батальона Семёновского полка подскакал ко второму батальону.

– Оленин! Николай, крепись, брата твоего Петю убило. Вон его несут к братской могиле.

Николай побледнел, из глаз его поневоле брызнули слёзы, губы задрожали.

– Петя, Петенька, как же так?

– Крепись, Оленин, ты офицер.

– Я отомщу! – горячо воскликнул Николай. – Как только будем в деле, я отомщу врагу за смерть брата моего. Господи, помоги! Скорее бы в дело.

Слёзы на лице Николая высохли, взор его устремился туда, где громыхал бой, где началась вторая атака французов на Багратионовские флеши.

На перевязки Михайло Карасёв толкнул Мешкова.

– Смотри, Тимофей, нашего барина принесли.

– Какого?

– Да младшего, Петеньку.

– Да нет, Миня, наши баре мальчишки, а этот старик какой-то седой.

– Наш это, наш. Пойдём поближе.

Мужики подошли к свежевыкопанной братской могиле

– Куда вы их, братцы? – спросил Карасёв солдат похоронной команды.

– В братскую могилу, – ответил один из солдат. – Куда ж ещё?

– Только началось, а сколь убитых.

– Война.

– Постойте, постойте, это наш барин, мы его сами похороним.

– Разрешение надо у офицера взять.

– Возьмём. В сторону его отложите. Погоди, погоди, да он живой. Глаз один открыл.

– Показалось.

– Да где, показалось!

Михайло припал к груди Петра Оленина.

– Сердце вроде бьётся, – доложил он. – Лекаря сюда!

– Будет ещё дохтур с мертвяками возиться.

Михайло яростно посмотрел на солдата и сжал кулаки.

– Лекаря сюда!

За спину Карасёва встал Мешков с грозным видом.

– Рядовой, – раздался голос за спиной солдата, – я приказываю привести сюда, к прапорщику, доктора.

Солдат обернулся. Перед ним стоял подпоручик князь Сергей Трубецкой с повязкой на голове. Он возвращался с перевязки, услышал шум, подошёл.

Пришёл недовольный доктор, поднёс зеркальце к носу Оленина, пощупал пульс, приоткрыв веки, посмотрел глаза.

– Да, жив, – сказал он, – глубокая контузия.

– Слава Богу, – крестились солдаты, – грех на душу не взяли. Чуть живого не закопали.

Карасёв и Мешков понесли своего барина подальше от братской могилы к перевязке.

Князь Трубецкой подошёл ко Второму батальону, где на травке сидел, убитый горем, Николай Оленин и курил трубку. Он грустно посмотрел на подпоручика и спросил:

– Ну, что, похоронили Петеньку?

– Да, Господь с тобой, прапорщик. Кто ж его живого похоронит?

– Как живой?

– Так живой. Без сознания, правда, контузия у него крепкая, но живой.

Обстрел левого фланга русской армии усилился, всё чаще в ряды Семёновского полка врезались французские ядра. Полковник барон де Дама скомандовал:

– Господа офицеры, по местам!

Николай Оленин резво вскочил, выбил трубку и радостно полетел к своему взводу. Семёновцы вставали в боевое построение, Николай встал у своего взвода и крикнул командиру соседнего взвода поручику Татищеву:

– Серж! Порадуйтесь со мной: Петенька мой жив. Контужен крепко, без сознания.

– Слава Богу, Николя. Нам бы в дело поскорее, мы за всех бы отомстили и за твоего брата тоже.

– А славно, граф, что братик мой жив.

Свист французского ядра они не услышали. Оно со спины насквозь пробило тело Татищева, вырвало сердце из груди Оленина, вылетело из спины и оторвало ногу унтер-офицеру Степанову. Полковник де Дама увидел это, случайно посмотрев в ту сторону. На глаза у него навернулись невольные слёзы: двух мальчишек, одним ядром.

– Боже мой, – произнёс он, – несчастные Алексей Николаевич и Елизавета Марковна, старший сын.

Давешний солдат похоронной команды подошёл к Карасёву и Мешкову. У мужиков похолодело внутри.

– Николай Алексеевич? – спросил Михайло

– Не знаю. Идите за мной.

Офицер похоронной команды показал Мешкову и Карасёву на тела двух поручиков. Мужики оторопело смотрели на них: головы целы, а ниже кровавое месиво из костей и мяса.

– Одним ядром, – пояснил офицер. – Полковник де Дама просит вас отвести своего барина Петра Алексеевича в Москву, а по возможности и дальше. А Николая Алексеевича Оленина и Сергея Николаевича Татищева похоронить в Можайске по-христиански.

– Передайте, Максиму Ивановичу: всё сделаем, – заверил Карасёв.

Пётр Алексеевич придирчивым взглядом осмотрел набросок:

– Вроде как получилось, надо, конечно ещё доработать. Вот так и закончилось, Александр Сергеевич, моё участие в «грозе двенадцатого года». Николеньку и Татищева в Можайске отпели и похоронили по-христиански. Мужики наши где-то раздобыли два гроба. А меня повезли дальше в Москву. По дороге нагнал нас, раненный в левую руку, полковник де Дама. В Москве он очень помог, Карасёв всё им нахвалиться не мог. Там я в сознание пришёл. Из Москвы меня повезли в Нижний Новгород. Выздоравливал долго. Действующую армию я нагнал там, где меня застала война – в Вильно. Так что, Александр Сергеевич, в войне 1812 года мне участвовать почти не пришлось. Но Заграничный поход русской армии прошёл весь, в Париже был. На память о двенадцатом годе мне остались седина в восемнадцать лет и частые головные боли. А Николенька мне почему-то вспоминается на марше к Вильно: он надел на сапоги громадные шпоры, хотя пехоте шпоры не положены, и гремел ими на всю округу. Деревенская улица, Коленька сапогами поднимает пыль, звенит шпорами, щурится на майское солнышко и улыбается, как блаженный. Царство небесное тебе, братик.

Генерал-майор вытер слезу и перекрестился. Появился слуга.

– Извольте на ужин.

– Да, Александр Сергеевич, прошу к столу. Чем, так сказать, Бог послал. О Заграничном походе потом расскажу и портрет ваш допишу.

«Потом» как-то не сложилось и портрет дописан не был.

27.06.2022 г.

Иоанн-воин

В маленьком курортном городке местная жительница Алёна, восемнадцати лет от роду, торопилась по своим делам.

Цыганки с детьми толпились на травке с краю от тротуара, Алёна прошла мимо, не обратив на них внимание. Но цыганки на неё внимания обратили.

– Девушка, угости сигареткой, – окликнула её одна из цыганок.

– Я не курю, – на ходу весело ответила Алёна.

– Повремени, девушка, что-то мне в тебе не нравится.

Алёна остановилась, оглядела цыганку с ног до головы. Цыганке, наверное, лет сорок, если не больше, глубокая старуха в глазах Алёны.

– Скорее всего – молодость, – улыбнулась девушка.

– Что молодость, молодость скоро пройдёт, – философски заметила цыганка.

– Это ещё не скоро.

– Как не скоро? Через двадцать два года будет тебе сорок, как и мне сейчас, пролетят года и не заметишь.

– Откуда вы знаете мой возраст? – удивилась девушка.

– Я много что про тебя знаю.

– И имя моё знаете?

– И имя.

– И какое?

– А ты не помнишь?

– Помню – Елена.

– Вот видишь, Алёна, знаю я твоё имя.

– Ой, и правда.

– Давай ручку, я тебе погадаю.

Цыганка взяла левую руку девушки, долго глядела, что-то бормотала себе под нос, потом взяла правую руку и выдала:

– Беда тебя ждёт скоро.

– Какая беда?

– Большая. Надо ручку позолотить. Деньги есть?

– Есть.

– Давай.

Алёна открыла сумочку достала три тысячи.

– Это всё? – строго спросила цыганка.

– Нет, ещё две по сотни и одна пятьдесят.

– Давай все, – скомандовала цыганка.

Она свернула деньги в трубочку, долго над ними что-то шептала, потом в руки цыганки перекочевали колечко и серьги девушки. Цыганка завернула всё это в бумажку, пошептала над ней, попросила открыть сумочку и положила туда бумажный свёрток и самолично закрыла сумочку.

– Там все твои вещи, – глядя в глаза девушки сказала цыганка, – беда тебя минует, если донесёшь до дома и не дотронешься до свёртка. Поняла?

Девушка кивнула.

– Минует беда, всё у тебя будет хорошо, счастливая ты будешь. Ступай, Алёна.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Алёна цыганку.

Алёна шла по улице и ей жуть как хотелось посмотреть, что там в этом свёртке. Она села на ближайшую лавочку, открыла сумочку и стала разворачивать свёрток, там ничего, кроме бумаги не оказалось. Девушке стало очень обидно и жалко себя. Из глаз её потекли слёзы. Ну, ладно деньги и серёжки, жалко колечко, которое отец подарил ей на пятнадцатилетие, она его так любила. И что теперь она ему скажет? Алёна вспомнила, что её мама, когда что-нибудь теряла дома, обращалась к Иоанну-воину. Крестилась и произносила: «Иоанн-воин, помоги найти то-то и то-то». Но одно дело искать куда-то задевавшийся паспорт или заколку для волос, другое дело вернуть вещи, отобранные мошенницей. И Алёна решила обратиться к профессионалам, то есть в церковь.

Церковь оказалась почти пустой и на счастье Алёны она сразу увидела пожилого дедушку в рясе с очень добрым лицом, священника. Алёна сразу прониклась к нему симпатией и эмоционально в красках объяснила случившуюся с ней неприятность и поинтересовалась где в церкви можно найти икону Иоанна-воина.

– Нигде, – ответил священник, – Иоанн-воин помогает в основном солдатам на войне или попавшим в плен, а поиск потерянных или украденных вещей – это вторично. Войны сейчас нет, поэтому на стене храма его иконы и нет, но я сейчас принесу его образ, а ты, деточка, присядь пока на лавку возле стола.

Священник принёс и поставил перед девушкой икону, где был изображён молодой мужчина с бородой, в одной руке он держал крест, в другой копьё. А ещё священник положил перед Алёной раскрытую книгу.

– Вот тропарь, кондак и молитва Иоанну-воину. Вот здесь, в молитве «Услыши мя прибегающего к тебе…» Как твоё имя, деточка?

– Алёна.

– «…прибегающей к тебе рабе божьей Елене, подаждь в скорби моей скорую помощь и заступление в нахождении выманенных обманом у меня вещей…» Ну и дальше. Три раза тропарь, кондак и молитву. Можешь ещё своими словами рассказать святому, что у тебя произошло и попросить помощи.

– А он разве не знает?

– Если бы знал, зачем тогда молиться? И Господь не всеведущ, иначе он бы знал все греховные мысли и не вездесущ, иначе он был бы и в грехе, а это не так. Молись, чадо, Иоанн-воин поможет, но на будущее – нельзя быть такой доверчивой. Бог то он Бог, да сам не будь плох. Молись, не буду тебе мешать. И в храм надо наведываться не тогда, когда у тебя что-то случилось плохое, деточка, а раз в неделю или, хотя бы, раз в месяц.

– Я постараюсь, – пообещала девушка.

Алёна, как старательная ученица выполнила все наставления священника, а когда вышла на улицу, подумала: «И что теперь? Как Иоанн-воин будет мне помогать? Мама молилась и продолжала искать потерянную вещь. Бог-то он Бог, да сам не будь плох». И Алёна решила опять обратиться к профессионалам, то есть в полицию.

В полиции начальник отдела по уголовному розыску сразу огорчил Алёну:

– Гражданочка, но вы же сами отдали вещи цыганке, добровольно. Как мы докажем обратное? Кто это видел? Свидетелей нет.

– И что же мне делать?

Начальник отдела пожал плечами.

– Если я напишу заявление, вы его примете?

– Обязаны принять, – вздохнул начальник.

– Тогда я напишу.

– Пишите.

Алёна написала заявление и отдала его начальнику, тот прочитал, опять вздохнул и сказал:

– Ну и что с ним делать?

– Не знаю, – ответила Алёна, – полиция же вы.

– Мы, – согласился с ней начальник и посмотрел на парня, сидящего за дальним столом у двери. – Слушай, стажёр, будущий следователь, попробуй-ка на вкус горький хлеб оперативного работника. Займись этим делом, а вдруг получится. А если нет, то одним глухарём больше, одним меньше. Елена Константиновна, вот Иван Андреевич Крылов…

– Перов, – поправил начальника стажёр.

– Да, Перов, до Крылова он ещё не дотягивает. Молодой, но подающий надежды, идите к нему, Елена Константиновна.

Алёна пересела за стол к стажёру, они долго беседовали, выясняя подробно все обстоятельства мошенничества. Когда девушка ушла, Иван застучал по клавиатуре компьютера.

– Ага, – воскликнул скоро стажёр, – какие молодцы, прямо под видеокамерой стоят.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался начальник, – покажи. Камеры недавно повесили, мошенники ещё не в курсе. Да тут ничего не видно.

– Почему? Вот серёжки снимает – видно.

– Что снимает – видно, как отдаёт не видно.

– Зато лицо цыганки можно напечатать крупным планом.

– Печатай, – разрешил начальник.

– Где у нас цыгане обитают?

– В старых бараках, которые никак не снесут. Цыгане их и оккупировали, незаконно, конечно.

– Ладно, завтра я туда наведаюсь, – сказал Иван.

Утром Иван Андреевич Перов у старых бараков, предназначенных под снос на скамейке заметил мужчину средних лет с чёрной курчавой бородой и чёрной шляпе. Перед бараками играли цыганские дети.

– Скажите, – обратился к мужчине Иван, – а в этом таборе старшина имеется?

– Имеется.

– А как его найти?

– Ты его уже нашёл, парень. Чего надо?

Иван сверкнул корочкой так быстро, чтобы цыган не прочитал, что он всего на всего стажёр.

– Уголовный розыск, – по возможности солидно сообщил Иван.

– Скажи пожалуйста, – усмехнулся цыган.

– Да, – Иван достал из папки лист с фотографией цыганки. – Ваша?

– Нет.

– Так сразу? А подумать?

– И думать нечего.

Иван сел на скамейку рядом с цыганом.

– Она у одной девушки выманила обманом деньги, колечко и серёжки. Вот список.

Цыган взглянул на список и пожал плечами и сказал равнодушно:

– Бывает. Нельзя быть такой вороной. В городе живёшь, клювом не щёлкай.

– Ваша цыганка ей беду нагадала, и сама её и организовала.

– И чего?

– Рейд у нас плановый намечается, профилактический, – безразличным тоном сообщил Иван. – Вот мы с ваших бараков и начнём. Нам всё равно, где рейд устраивать. Вы же их незаконно заняли. У моего сослуживца в столе я заметил два пакетика с амфетамином. Я думаю, что он их где-нибудь здесь найдёт.

– Грубо работаете.

– Согласен, вы работаете тоньше, но каждому своё. Зато мы ликвидируем этот рассадник преступности.

– Какой рассадник, начальник? Дети вон бегают.

– А детей в интернат, там будут бегать. А вы получите бесплатную, но вполне законную крышу над головой и халявный хавчик три раза в день.

– Халявный хавчик… Слова-то какие знаешь, а ещё полицейский – проворчал цыган. – Давай свой список.

Цыган подозвал мальчишку, сказал ему что-то на своём языке и дал список пропавших вещей Алёны. Цыганёнок убежал и вскоре вернулся со свёртком. В свёртке деньги, колечко и серёжки.

– На дороге нашла, – пояснил цыган.

– Я даже знаю на какой, – ответил Иван. – Вот, – он достал опять из папки снимок, – пусть ваша Аза, Роза или как там её, эту фотку в рамку вставит и на стенку повесит. Счастливая дорога: вон на ней что находят.

Алёна была неописуемо счастлива, когда ей вернули её вещи.

– Спасибо, – с искренней благодарностью произнесла она.

– Что «спасибо»? – произнёс Иван. – Я ещё с вами должен провести профилактическую беседу. Сегодня в шесть на набережной.

– В семь, – поправил Ивана начальник.

– Да, в семь, – поправился Иван.

– А просто пригласить на свидание…

– Гражданочка, – начальник отдела постучал ручкой по столу, – давайте без самодеятельности. Я ему зачёт не поставлю, если вы не придёте. Профилактика преступности – основа в нашем деле.

– Я приду, – пообещала Алёна, – до свидания.

– Повремените, Елена Константиновна, – сказал начальник, – заявление своё заберите. Можете его не уносить домой, а порвать прямо здесь. Вот корзина для бумаг.

Когда за Алёной закрылась дверь, начальник отдела сказал:

– Молодец, Иван Андреевич, грамотно сработал. А чтобы она заявление своё забрала ты забыл сказать. А это главное. Нет заявы и дела нет, и птичка-глухарь от нас упорхнула.

26.07.2022 г.

Подвал

Мужчина неопрятного вида стоял у магазина в состоянии привычного лёгкого опьянения и тумана в голове, выпрашивал на водку.

– Дядя, – раздался сбоку и сзади детский голосок, – дядя.

Мужчина оглянулся, перед ним стояла девочка лет пяти-шести в розовой курточке и розовой шапочке.

– Дядя, это тебе, – сказала девочка и протянула пакет сливок, дорогих, он, когда-то любил их в кофе добавлять.

Он взял, а девочка побежала к женщине, стоявшей невдалеке от входа в магазин, они взялись за руки и скрылись в чёрной мгле ноябрьского вечера. Что-то знакомое показалось ему в облике женщины, мысль мелькнула и никак не хотела гаснуть в тумане головного мозга.

– Влад? Ты? – его окликнули.

Перед Владом стоял мужчина в дорогом пальто нараспашку, на шее дорогой белый шарф, без головного убора.

– Я. А ты кто?

– Я – Серёга Пархомов.

– А, Серёга, не узнал.

– Влад, как ты так докатился? Ты же был классный менеджер, ты же французам смог бы продать их Эйфелевую башню.

– Смог бы, – согласился Влад, – всё в прошлом. Эх, Серёга, дорога вниз имеет мало остановок. Я вот не пойму, та баба, что через девочку вот это дала, – он посмотрел на пачку сливок, что всё ещё держал в руке, – это моя дочь что ли? А девочка, моя внучка что ли?

– Не знаю. Ты бомж?

– Не-е, квартира есть, однокомнатная.

– Слушай, Влад, знаешь офисный центр, там, на проспекте через дорогу? Там на пятом этаже моя фирма «Орион плюс», а за центром мои склады. Мне грузчики всегда нужны. Бросишь пить, приходи, год проработаешь, голова прояснится, возьму в офис менеджером. Мастерство не пропьёшь.

– Ну, я… это…

– Подумай, Влад. На тебе пятихатку, купи себе нормальной водки или коньяку.

– О-о-о, спасибо, Серый, другую и не пьём.

– Да я понял. Ну, давай, вон твои «синяки» тебе, наверное, машут.

Влада действительно ждали трое собутыльников.

– Смотри, Владик, урвали две бутылки по дешёвке. Владикавказ, Северная Осетия, – похвастались они.

В подвале запах ещё тот, неприятный – не то слово, но они привыкли. Под тусклой лампочкой стоял стол и штук шесть разнообразных стульев и табуреток.

Стол застлали газетами, поставили две бутылки водки, буханку хлеба и штук пять луковиц. Открытая пачка крупной каменной соли стояла на столе уже какую неделю. К нехитрому натюрморту добавили пластиковые стаканы.

Собутыльники нарезали хлеб, очистили и разрезали на четыре части луковицы, разлили водку по стаканам. На резкий водочный запах внимание не обратили. А что обращать? Водка она и в Африке водка, что её нюхать, её пить надо.

Влад закусил луком с солью и решил ещё запить сливками.

– А с товарищами поделиться?

– Да что тут делить? – отмахнулся Влад.

Желудок болезненно сжался и к удивлению Влада, подступила к горлу тошнота. Влад искренне думал, что рвотный рефлекс у него давно пропал. Пропал, но не совсем. Влад рванул к выходу.

– Вот, что значит с товарищами не делиться, – нёсся ему вслед весёлый гогот собутыльников.

На улице его вывернуло, выворачивать, собственно было не чего, желудок успокоился. Влад влил туда остатки сливок и его опять согнуло от резкой боли. Потихоньку стало отпускать, Влад направился к торцу дома, где был выведен на улицу кран. Влад открыл его, прополоскал рот водой, умылся, вытерся рукавом и направился в подвал. Там его встретили насмешками:

– Что, улицу пугал своим рыком? Долго ходил, Владик, водка кончилась. Всё, нету. Ха-ха. Ты что обиделся что ли? Свет включи, клоун. Оставили мы тебе немного. Свет включи, урод!

Влад удивился: лампочка горела. Его товарищей стала бить крупная дрожь, губы посинели и появилась сильная боль в правом боку.

– Что такое? Что это? – вопили они.

Влад не знал, что это, но понял, что с его друзьями что-то неладное и он опять бросился на улицу.

– Скорую вызовите, – обращался он к прохожим на улице, – там людям плохо. Людям там плохо. Скорую! Срочно!

Но прохожие шарахались от странного плохо пахнущего бомжа. С отчаянья Влад ударил по колесу припаркованного автомобиля. Взвыла сирена. Владелец автомобиля высунулся в окно.

– Мужик, доиграешься, сейчас полицию вызову.

– Вызывай, только быстрее, – прокричал Влад и ещё раз ударил по колесу, – а не вызовешь, я тебе лобовое стекло разобью.

Полиция приехала быстро. Влад понял, что сейчас его будут бить, он дождался, когда полицейские вылезут из машины и заметят его, тогда он развернулся и бросился в подвал. На середине лестницы Влад повернулся и сказал подбегавшим полицейским:

– Тут людям плохо.

Полицейские остановились, один из них присвистнул и сказал:

– Боюсь, что уже нет.

Бомжи лежали на полу, держась за правый бок, неподвижные лица страшно оскалены.

– Готовы, – полицейский подошёл к столу, принюхался и добавил, – древесный спирт. Всё понятно. Ты бы, приятель, – обратился он к Владу, – не хулиганил бы, а сбегал бы за водкой и влил бы им в глотки. От метилового спирта одно противоядие – этиловый спирт.

– Откуда же я знал.

– Ты пил с ними? – спросил другой полицейский, старший по званию.

– Да, четверть стакана. Я запил сливками, меня замутило, и я вышел на улицу. Меня вырвало.

– Кто же водку запивает молочными продуктами? Но это тебя и спасло. Кто покупал водку?

– Не знаю, не я.

Полицейские написали протокол, сняли с Влада показания и отпустили. Он не помнил, как добрёл до дома, в квартире, не раздеваясь упал на кровать и заснул мёртвым сном.

Утром Влад проснулся с ломотой и слабостью во всём теле, как будто его всю ночь били. Ему мерещились скорченные тела товарищей в подвале при тусклом свете лампочки. Подумалось: выпить пол литра и забыться. Но от одной только мысли о водке его передёрнуло и во рту стало нехорошо.

Влад пошёл на кухню, выпил две кружки воды из-под крана, закурил. Стресс от вчерашнего был очень сильным, если бы не сливки, лежал бы и он на грязном полу в подвале. Нет пить больше не будет, даже если когда-нибудь и сможет. А что будет? Осталось идти к Серёге Пахомову устраиваться грузчиком. Но это завтра, а сегодня от сходит в магазин, купит лапшу быстрого приготовления, потом постирает шмотки и просто отлежится.

В офис «Орион плюс» Влад явился свежевыбритый и в чистой, но в очень помятой одежде. Утюг, как оказалось, пропили ещё два года назад.

– Всё, Серый, после того случая в подвале, как раз после нашей с тобой встречи, я пить больше не буду.

– А что случилось? А! Три бомжа отравились.

– Я мог бы быть четвёртым.

– Вон оно как. Расскажешь попозже. А сейчас…

Сергей вызвал секретаршу.

– Елена Викторовна, вот Владислав Львович Семёнов наш новый грузчик, я надеюсь, что пока грузчик, а потом будет менеджером. Вот вам двадцать тысяч, оденьте его вплоть до носков и трусов. Без него справитесь?

– Справлюсь, Сергей Леонидович.

– Хорошо, оставшиеся деньги отдадите ему, себе можете купить кофточку.

– Спасибо, Сергей Леонидович.

– Не за что. Действуйте. Да, утюг ему купите, какой подешевле.

Секретарша ушла.

– Влад, у меня не благотворительная организация, двадцать тысяч отдашь.

– Само собой. Только вот насчёт менеджера у меня некоторые сомнения.

– Физические нагрузки на свежем воздухе, я думаю, очистят твои мозги. Мастерство не пропивается.

– Ты думаешь? Мне уже полтинник.

– А кому сейчас легко? Рассказывай, как ты до такой жизни докатился.

Влад вздохнул.

– Дорога вниз имеет мало остановок. И после института мы хорошо устроились. Ты вон где оказался, а я в подвале. А как хорошо всё начиналось! Женился, если ты помнишь, дочка родилась.

– Помню. Я вроде как был свидетелем на твоей свадьбе и крёстным отцом твоей дочери.

– Да? А я как-то забыл. Так вот, как в другую фирму перешёл: деньги рекой полились. Загулял. Рестораны, женщины. Жене говорил, что в командировку уезжаю, а сам с любовницей на Канары. Квартирку купил однокомнатную на первом этаже, где сейчас обитаю, чтобы баб водить. Конечно, жене это не понравилось, развелись. А дальше пошло всё как-то незаметно. Какие-то жалкие десять лет, и я в подвале. Сначала уволили с работы за постоянные прогулы и появление в нетрезвом виде. Какой бы я хороший работник не был, а какому руководству это понравится? Денег стало меньше и женщины из элитных красоток превратились в замухрышек, а потом и такие стали неинтересны – выпивка заменила всё. А вонючий подвал стал всем. Ещё бы чуть-чуть и умер бы там в этом подвале. Водку палёную бухарики мои по дешёвке приобрели. Помнишь, девочка какая-то сливки мне дала?

– Сливки помню.

– Вот эти сливки мне жизнь и спасли. Что за гады в этой Северной Осетии, не отличают этиловый спирт от метилового? Сделали водку, людей же травят.

– С чего ты взял, что водка из Осетии?

– На этикетке написано было.

– Этикетку я тебе любую напечатаю, а водка твоя, может быть, на Кавказе никогда и не была. У твоих «синяков» квартиры были?

– Один так и жил в подвале, а у двоих были квартиры, как и у меня?

– Они освободились?

– Квартиры? Освободились.

– Значит, что кто-то их приобретёт. Даже если бы вы не подохли, а только ослепли, то уехали бы в «Дом инвалидов» или как он там теперь называется? И всё равно бы квартиры освободились. Вот и думай: при чём здесь Северная Осетия? Не думаю, что метиловый спирт настолько дешевле этилового, что имеет смысл их смешивать для удешевления продукта, а, тем более, продавать только метиловый. Каждый производитель, подпольный или нет, не важно, всегда стремиться чтобы его товар брали как можно больше и как можно дольше. Зачем ему травить своих покупателей? Вот и получается, что цель одна: завладеть квартирами в этом районе подешевле. Но об этом лучше не распространяться, во избежание, как раньше говорили.

Зашла секретарша с большим пакетом.

– Всё, Влад, иди домой, приводи себя в порядок. Я вижу ты это пытался сделать, но не очень удачно. Завтра напишешь заявление, оформишься и приступишь к работе.

Влад отдыхал между разгрузкой-погрузкой фур, играл в телефоне, отношения с бригадой у него как-то не сложились, поэтому и отдыхал он в стороне.

– Папанька, – вдруг услышал Влад и вздрогнул, дочь так называла его десять лет назад.

Перед ним стояла молодая женщина.

– Дочка, – обрадовался Влад, – какая ты взрослая стала.

– Когда мы виделись последний раз мне было пятнадцать лет, а теперь двадцать пять. Я не только выросла, но ещё и замуж вышла и двоих детей родила. Внучку свою ты видел.

– Так это она была? Это ты меня спасла?

– Так получилось. Я просто хотела тебя обрадовать. Я помню – ты любил эти сливки.

– Спасибо, дочка.

– Не за что. В знак благодарности: сходи с внучкой в зоопарк. Завтра суббота. А то она канючит, что год кончается, а она в зоопарке не была. Сходишь? Правда, не знаю, что там зимой можно увидеть.

– Конечно схожу. Там зимние вольеры есть.

– Денег дать?

– Зачем? У меня свои есть и девать их некуда. Я же не пью и тратить мне их не на что.

Влад почему-то разволновался.

– Тогда до завтра. Помнишь, где мы живём?

– Обижаешь. А мама против не будет?

– Почему она будет против?

Влад неопределённо пожал плечами.

– Не знаешь: у неё кто-нибудь есть? – голос предательски дрогнул.

– Есть. Мы. А обо всём остальном, ты у неё сам спроси. Ну, до завтра, папа.

Она развернулась и пошла, а он смотрел ей вслед и думал, что у него всё будет всё хорошо, всё наладится, жалко только те года, которые он просто по-глупому пропил и прогулял.

31.07.2022 г.

Между прошлым и будущим

Чёрный внедорожник кружил по Замоскворечью, выруливая на улицу Большая Ордынка. Вёл его Иван Быков, ему чуть за сорок, он крупный сильный мужчина, сумел пережить лихие девяностые, сколотить нехилый капитал и теперь он владелец и директор небольшой, но процветающей фирмы. Жена Ивана, Кристина, сидела рядом на пассажирском сидении и смотрела в окно. Кристя ненамного младше мужа, но выглядит лет на десять моложе: Иван на красоту жены денег не жалел.

Они оба из одного маленького городка в Волгоградской области. Первым приехал Иван, освоился, обжился, потом привёз Кристину. Она догадывалась, чем занимался Иван и что это за «бригада» такая, но делала вид, что не знает. А когда Иван обзавёлся легальным бизнесом, вздохнула с облегчением. Они вместе владели фирмой и дела вели вместе.

Любил Иван свою Кристю, любил с самого детства, она это знала и этим пользовалась. Сколько раз Иван говорил, что будет твёрд со своей женой, но она подластится и он таял.

Второе сентября, дети в школе, Иван с Кристиной едут в офис.

Впереди купола храма Папы Римского Климента, Кристина повернулась к Ивану.

– Вот сколько раз проезжаем мимо этой церкви и каждый раз меня охватывает волнение, внутренняя дрожь, как будто меня с этой церковью что-то связывает. Что-то такое, переломное в моей жизни.

Иван остановил внедорожник у храма.

– Давай выйдем и посмотрим, что там тебя связывает. Действительно, сколько раз проезжали мимо, а внутри ни разу не были.

Кристина кивнула, соглашаясь, накинула лёгкую косынку на голову, и они вышли из машины.

Храм поражал внутри своим великолепием и пространством. Они прошли к центру церкви, народу было мало, только что кончилось богослужение. Кристина дрожала всем телом, Ивану тоже было не по себе.

– На экскурсию, молодые люди?

Иван и Кристина дружно оглянулись, перед ними стоял священнослужитель, кто он по церковному чину, они, конечно, не знали.

– Да. Сколько раз мимо проезжали, а внутри не были, – смущаясь сказал Иван, – а что это у вас вокруг церкви как бы крепостная стена?

– Так и есть, – ответил священник, – здесь была стрелецкая слобода, пока их Пётр I не выселил. Вокруг храма был острожек, маленькая крепость, предпоследняя перед Кремлём. Последняя была на Балчуге вокруг храма святого Георгия. Отсюда, от этого храма и началось изгнание поляков из Москвы. Он тогда, правда, был деревянным.

– Храм был деревянным, – прошептала Кристина, – на улице полуденное солнце, а здесь полумрак, горят свечи, пахнет воском.

– Пахнет воском, горят свечи, – повторил за женой Иван странным голосом, – и кровь на полу, и покойники…

– Да, – удивлённо произнёс священник, – так, наверное, и было. У вас хорошее воображение, молодые люди. Сначала поляки отбили острожек у наших, потом наши отбили его у поляков, убитые, конечно, были. И к вечеру наши выгнали солдат пана Ходкевича, польского гетмана, из Москвы. А вы муж и жена?

– Да.

– Венчанные?

– Нет. За этим и пришли, обвенчаться хотим в вашей церкви.

Кристина удивлённо посмотрела на Ивана.

– Жена, ты против?

– Нет, – замотала головой Кристина. – И всё-таки мне здесь как-то не по себе, как будто я уже здесь была. Хотя точно я здесь впервые.

– У меня тоже такое чувство, – согласился Иван.

– Бывает, что Господь приоткрывает пелену, открывая будущее, – сказал священник, – а бывает, что и прошлое. Но прошлое мало кого интересует, больше будущее. Пойдёмте со мной, наметим день вашего венчания.

Иван и Кристина вышли из храма молчаливые и задумчивые.

– Может быть, не надо здесь венчаться? – усомнилась Кристина.

– Уже договорились, какая разница. Венчание двадцатого октября, долго как-то.

Внедорожник Ивана ехал по Большой Ордынке, вон показался крест Екатерининской церкви – за ней поворот, и они в офисе.

Но тут из Малого Ордынского переулка вылетел «джип», круто повернул направо, и его вынесло на встречную полосу, Иван не успел среагировать, как «джип» врезался в его внедорожник.

***

Палили пушки с Климентьевского острога, шла венгерская пехота, махали саблями казаки пана Зборовского и запорожцы атамана Ширая, а с севера, из Кремля и Китай-города могли сделать вылазку засевшие там поляки полковника Струся, но почему-то не сделали. Тяжело биться, ожидая удара в спину.

Острог, деревянную крепостицу вокруг деревянного храма Папы Римского Климента, казакам земского ополчения не удержать. Пороховой дым от пушек и пищалей сливался с туманом Москвы-реки.

***

Иван открыл глаза. Нет, это не дым, просто пелена перед глазами, но пушки в голове грохотали. «Реанимация», – догадался Иван.– «Жив. Подушки безопасности сработали». Он повернул голову налево, на соседней кровати лежала Кристина. Жива! Движения утомили Ивана, он закрыл глаза и стал погружаться в туман. Гул сражения в голове утих. Зато появился голос, он срамил, взывал к совести, Ивану стыдно слушать его, стыдно, что бежали из Климентьевского острога.

– Не стыдно, казаки, видеть белых польских орлов на православном храме? Католики в православном храме!

Со Вшивой горки от церкви великомученика Никиты хорошо было видно, как вдалеке за рекой на храме Папы Римского Клемента развевались красные стяги с белым польским орлом.

Иван знал, кто взывает к совести казаков. Это Авраамий, келарь Троице-Сергиева монастыря. Он стоял на телеге, крытой попонами и пытался уговорить казаков опять перейти вброд Москву-реку и отбить острог у поляков.

– Где ваша слава, казаки? Померкла? Не ваши ли деды-прадеды Казань брали? А вы в карты да в зернь играете в то время, как ваши православные братья чашу смертную пьют!

– Что зря кричать, келарь? – отвечали ему казаки. – Вот наши придут, и мы ударим.

– Каких ещё наших вы ждёте, казаки? Наши не придут, наши все здесь. Князь Пожарский собирает воев у Ордынского брода, Кузьма Минин ведёт с Воронцова Поля дворян князя Трубецкого. Остальные из войска православного прячутся за печами, в лопухах да крапиве, и нападают на проклятых католиков-ляхов гетмана Ходкевича. И только вы в карты да в зернь играете и не хотите постоять за веру православную!

– Мы наги и нищи, – кричали казаки. – Жалованья давно не было.

– А в зернь играть деньги есть, – упрекнул Авраамий и поднял два перста к небу. – Вот! Князь Дмитрий Михайлович сказал мне, что если веры и совести у казаков окажется недостаточно, то дать вам злато-серебро, что прислала моя братия с Троицкого монастыря.

Аврамий соскочил с телеги, откинул попоны и отошёл в сторону. Перед глазами казаков на летнем полуденном солнце засверкало серебро. Вздох удивления вырвался у казаков.

К телеге подошёл яицкий атаман Неждан Нечаев, стал рассматривать серебряный лом, брать в руки.

– Так это же потир, а это кадило, а это оклад с иконы. Это что такое, келарь? Серебро монастырское?

– Последнее решили братия мои положить на алтарь победы, ничего не жалеть.

– Что, браты-казаки, – закричал Неждан, – у нас и вправду совести и веры не оказалось? Я серебро церковное в оплату не возьму, грех. И так у меня грехов как на собаке блох. А самый большой брать не буду, нет. В острог ляхи обоз завезли для тех бедолаг голодающих, что в Кремле засели. Добычи хватит, браты. Ляхи думают, что они нас разбили, а нас без хрена не сожрёшь. Айда на острог! Ванька Бык, что молчишь? Скажи что-нибудь.

Ванька встрепенулся.

– А что, пошли!

Казаки засмеялись, сели на коней и через брод подались к храму Папы Римского Климентия.

Венгерская пехота и немногочисленная польская шляхта, оставленная для охраны Климентьевского острога и обоза для гарнизона Кремля, не ожидала появления только что наголову разбитых русских. Венгры изумились и побежали. Казаки настигали их и с остервенением рубили, мстя за позор утреннего поражения.

Среди возов металась девушка в польском платье, Ванька Бык чуть конём её не придавил. Она посмотрела на него испуганными глазами и бросилась прочь. Казак попытался поймать её, девушка вывернулась.

– Гжегож! – позвала она и в голосе отчаянье.

***

Иван вынырнул из небытия. Сколько он находился в нём, неясно, всё та же реанимационная палата. Иван повернул голову налево. Кристина смотрела на него испуганными глазами. Он хотел сказать ей, что с ним всё в порядке, пусть не боится, но опять провалился в никуда.

***

– Гжегож!

Ванька пустил коня за ней, он как-то душой понял, что эта девушка должна быть его и только его, а никакого не Гжегожа. Девушка бежала, оглядывалась, и страх прыгал в её голубых глазах.

– Гжегож!

Польский латный гусар появился откуда-то неожиданно, выстрелил из пистолета, Бык еле успел увернуться.

– Пся крев! – выругался всадник, отбрасывая бесполезный пистолет и позвал: – Кшися!

Девушка бросилась к нему, он посадил её боком в седло перед собой, и они поскакали прочь из острога. Ванька бросился в погоню. Они неслись через лабиринт сожжённых изб, выскочили на Ордынку и помчались в сторону Кремля. Гжегож вёл коня так, чтобы оставаться чуть левее от Быка, и тому рубить саблей его было не с руки.

Вдали показались царские сады, улица Балчуг, за ней наплавной мост через реку и Кремль, где засели поляки. А перед рекой острожек вокруг церкви Георгия на Ендове, позавчера отбитой поляками у казаков земского ополчения. Гжегожу и Кшиси осталось чуть-чуть, и они в безопасности, у своих.

Ванька зло осклабился, вытащил из-за пояса пистолет, подсыпал свежего пороха на полку и взвёл курок. Подскакав почти вплотную он выстрелил в правый бок ляху. Гжегож прогнулся и стал заваливаться на бок и рухнул с коня. Кшися завизжала, Иван ловко подхватил её и посадил перед собой в седло, одновременно разворачивая коня. Девушка оцепенела от горя, не сопротивлялась.

Казаки в Климентьевском остроге деловито грабили обоз Ходкевича. И поляки со стен Кремля в подзорные трубы могли наблюдать, как провизия, предназначавшаяся им, переходит в руки проклятых схизматиков-москалей.

Ванька Бык въехал в острог. Флаги на храме с белым польским орлом успели сменить на малиновые знамёна с Христом Вседержителем в белом круге.

– Браты! – крикнул он. – Эта ляшка моя. Моя жена. Если погибну, пусть её возьмёт, кто хочет, а пока я жив, она моя.

– Любо, Бык, – отвечали казаки, – пусть так и будет.

Ванька подъехал к вратам церкви, соскочил с коня, снял с седла ляшку и поднялся в храм. Кшися висела на руке Быка в полуобморочном состоянии.

Настоятель храма Папы Римского Климента от просьбы казака оторопел. Он утром отпевал своих погибших, теперь раздумывал: надо ли отпевать католиков? А тут – венчание.

– Чадо, – сказал он Быку, – в полдень вы обвенчаетесь, а к вечеру она вдовой может стать.

– Всё в руках Божьих, – согласился Ванька, – Я потому и хочу с ней обвенчаться, чтобы на том свете нам вместе быть. Или так не будет?

– Будет.

– Тогда венчай!

– Так она католичка.

– У нас на Яике на татарках женятся и персиянках. Не всегда венчаются, чаще вокруг куста по солнцу обойдут и, считай, поженились, но и у невенчанных детишки рождаются.

– В грехе, – напомнил поп.

– Да, но по воле Божьей. Так, батюшка, будешь венчать?

– Буду. Как звать?

– Иван.

– А невесту?

– Кшися.

– Как? – не понял поп.

– Тебя как звать? – спросил Бык и хорошенька тряхнул невесту.

Кшися вышла из оцепенения и смотрела вокруг изумлённым взором. Ванька повторил свой вопрос, она смотрела на него, не понимая, он задал его ещё раз, уже теряя терпение. Девушка, наконец, поняла о чём её спрашивают.

– Кристина.

До неё дошло, что хотят сделать, и она было дёрнулась бежать из церкви, но казак крепко держал её за руку.

– Ножом пырну, – пригрозил он, – если будешь трепыхаться.

Кристине пришлось волей-неволей подчиниться.

Ванька Бык вышел из храма женатым человеком, ведя под руку невесту, а у неё ноги подкашиваются, во взгляде отчаянье.

Неждан Нечаев кружил меж польских возов на гнедом коне.

– Браты! – взывал он. – Казаки! Пан гетман Ходкевич табором стоит у церкви Великомученицы Екатерины. Он думает, что он нас разбил и ему беспокоиться не о чем. Как бы не так! Князь Пожарский у Крымских Лужников ополченцев собирает, реку переходят. Кузьма Минин с дворянами литовскую роту смял. Они на табор Ходкевича идут. Айда и мы! Трубецкой с дворянской конницей вот-вот подойдёт. Бык, собирай свою ватагу, девку свою у Никитской церкви в таборе оставь, присмотрят.

***

Иван открыл глаза. Реанимация. Сколько он был в беспамятстве? Кристина по-прежнему смотрит на него с ужасом. А ведь в этом его бреду, та полячка была его Кристина, а не кто-то ещё.

Вошёл врач, осмотрел их.

– О, уже лучше, – сказал доктор. – Завтра можно будет в обычную палату перевести.

Врач внимательно посмотрел на Ивана.

– Всё хорошо?

– Да, – ответил Иван, – но вот только бред какой-то странный, как наяву всё.

Иван стал рассказывать, что ему привиделось, а доктор внимательно слушал.

– Бывает. Стресс, обезболивающее, лекарства. У вас хорошее воображение. Вы читали об этом или кино видели. Вот мозг всё это переработал и выдал вам. Чудес не бывает, всё объяснимо.

Врач посмотрел на Быкова и засомневался. Прочитал ли этот человек хоть одну книжку?

– А когда поляки Москву захватывали? – никак не мог успокоиться Иван.

– Ровно четыреста лет назад. Праздник же объявили, седьмой год будем праздновать, Казанская, четвёртое ноября. Их выгнали из Кремля.

– Да? Странно, а в моём видении это конец лета, крапива высокая, лопухи.

– Ну, что вы хотели от бреда? – пожал плечами доктор. – Если хотите, я могу уточнить в интернете, когда чего было.

– Уточните, доктор.

Врач ушёл, Иван повернулся к жене.

– Представляешь, Кристя, какая хрень привиделась.

Кристина повернулась к Ивану, лицо её исказила ненависть.

– Зверь, зверь, ах, ты зверь, быдло, схизматик, москаль. Гжегож мой коханый. Мы с ним с детства обручены, мы любили друг друга. Я за ним в вашу проклятую Московию приехала, отца уговорила меня с собой взять в обоз. Гжегож у полковника Струся служил. А ты убил его, зверь! Бедный мой Гжегож. Мы нашли друг друга и потеряли. Я тебя убить хотела, когда тебя привезли с разбитой головой от храма Екатерины.

В голове у Ивана вспыхнул страшный бой у церкви Великомученицы Екатерины на закате летнего дня. И было это не правильное сражение двух армий, а кровавая драка, свалка. Рубились саблями и бердышами, стреляли в упор, кто кого пересилит. Польский гонор напоролся на русское упрямство.

– Что ж не убила? – это не Иван спросил Кристину, а Ванька Бык спросил Кшисю.

– Да вот не убила… Венчана с тобой, хоть и в церкви у схизматиков, а венчана. И пан Ходкевич постоял ночь на горах за Москвой-рекой да утром в Польшу ушёл. Я, шляхтянка, стала женой безродного казака… Гжегож, мой милый Гжегож!

Глаза Кристины наполнились слезами, она отвернулась и зарыдала в подушку.

Вошёл доктор, посмотрел на Кристину.

– Что с ней?

Иван пожал плечами.

– Ладно, сейчас успокоительного дадим. А я узнал: основная битва в Москве была летом, 24 августа 1612 года по старому стилю, по новому стилю – 2 сентября. Но всё равно, чудес не бывает, это вы где-то вычитали.

– Пелена приоткрылась, – пробормотал Иван.

– Что? – переспросил врач.

– Ничего, это я так. Спасибо, доктор, за беспокойство, – поблагодарил врача Иван Быков.

Когда врач ушёл, Иван спросил Кристину:

– Прошлое нам немного приоткрылось. Что мы с этим будем делать, жена?

Кристина промолчала.

14.12.2022 г.

Папа Верочки

Александр еле дождался воскресного вечера, восьми часов, чтобы сесть перед телевизором. Должны были в записи передавать хоккейный матч СССР – Канада. Наши в Канаде играли. Его передавали днём в двенадцать часов, но днём смотреть было некогда, и вот сейчас повтор.

Жена Тамара укладывала пятилетнюю дочку Верочку спать.

Только Александр включил телевизор, как Тома сказала:

– Саша, она вся горит.

– Померяй ей температуру.

– Уже меряю.

– А чего ты тогда ко мне пристаёшь? – он обернулся к жене.

За спиной в телевизоре раздался победный рёв.

– Нашим, на тридцатой секунде, – огорчился Саша.

Одиннадцатилетний сын Витя сел рядом с отцом, и они оба впились в экран.

– Тридцать девять и две, – за их спиной сказала Тома.

– Сколько? – обернулся Саша.

– Тридцать девять и две, – повторила Тамара.

Опять рёв в телевизоре.

– Кому?

– Нашим, пап, – ответил Витя, – на седьмой минуте.

В телевизоре зазвучал похоронный марш – канадцы издевались над нашей командой. Александру стало как-то не по себе.

– Так, – сказал он, – надо вызывать «скорую», очень большая температура.

И он стал рыться в карманах в поисках двухкопеечной монеты, чтобы позвонить из уличного телефона.

– «Скорая» – бесплатно. Торгашовым телефон домашний поставили, можешь к ним сходить, – подсказала жена.

– А, ну да.

Александр вышел на лестничную клетку, поднялся с четвёртого этажа на пятый, позвонил в дверь. Открыл Юрка Торгашов, ровесник Александра.

– Что хоккей не смотришь? Главное событие семьдесят второго года!

Александр безнадёжно махнул рукой.

– Верочка заболела, высокая температура, надо «скорую» вызвать. Не против, если с твоего телефона?

– Конечно, о чём речь? Проходи.

Саша прошёл, телефон в коридоре на специальной полочке. За дверью Юркиной комнаты орал телевизор голосом спортивного комментатора Озерова.

– Наши проигрывают, – сообщил Александр, набирая 03.

– Ничего, сейчас разозлятся.

– В двенадцать часов что ли смотрел?

– Нет, рассказали.

– Ну, это неинтересно.

«Скорая» приехала быстро и Верочку с мамой забрали в больницу, Александр их сопровождал.

– Ну? И кто выиграл? – спросил он у сына, вернувшись домой.

– Наши. 7:3 в нашу пользу.

– Хорошо, – безразличным тоном сказал Александр.

Он как-то не обрадовался, что наши выиграли, за дочь волновался.

На следующий день в понедельник вечером Александр навестил своих в больнице. Верочка лежала на кровати и безучастно смотрела в потолок своими васильковыми глазками.

– Что врачи говорят? – спросил Александр у жены.

– Простуда на фоне ослабления иммунитета. Температура большая и не спадает. По лужам бегала в субботу вот и сказалось.

– Смотреть надо было за ребёнком.

– Ага. Усмотришь за ней.

На другой день ничего не поменялось, девочка угасала.

– Не хотела этого ребёнка, – упрекнул жену Саша, – плод пыталась вытравить. Вот результат – получи чего хотела.

– При чём здесь это? Как с Витькой намучились? Помнишь, как мы с тобой вокруг барака по очереди бегали? Мужики возмущались, что наш ребёнок им спать не даёт, а завтра им на работу.

– Но сейчас-то мы в комнате живём.

– Да? А кто об этом тогда знал? Возьми её на руки походи с ней по коридору, может быть, Верочка развеселиться.

Александр молча завернул дочь в одеяло, взял на руки и вышел в коридор. Он ходил с ней по коридору, гладил по головке, шептал что-то на ушко, но Верочка безучастно смотрела перед собой и молчала.

Кто-то сказал:

– Наши проиграли: 4:1.

Александр только вздохнул. А Верочка вдруг встрепенулась.

– Папа, – сказала она, – вон кукла.

– Кукла?

– Да, кукла, вон у девочки.

Александр посмотрел туда, куда дочь тянула ручки. В соседней палате сидела девочка и держала большую куклу на руках. На кукле голубенькое платьице, на головке белые кудрявые волосики.

– Ну, кукла, вижу. И чего?

– Такую хочу. Ты мне купишь, папочка?

– Куплю, – почему-то сразу согласился Саша.

– Правда, правда?

– Правда. Куплю обязательно.

Александр вернулся в палату, уложил Веру в постель.

– Ты правда купишь? – ещё раз спросила она.

– Правда, Верочка, ну, конечно, правда. Я же тебе обещал.

– Что она просит? – спросила Тамара.

– Куклу увидела в соседней палате. Такую же просит. Пойду спрошу, где купили.

В соседней палате Александр обратился к матери той девочки с куклой.

– Извините, эту куклу вы где покупали?

– В Большом «Детском Мире».

– И давно?

– Позавчера.

– И дорого стоит?

– Дорого: пять рублей. Да что для ребёнка, тем более больного, не сделаешь?

– Это да, – согласился Александр.

– А что у вас такое?

– Да дочка увидела, такую же хочет.

– А, – кивнула женщина. – Кукла хорошая, заграничная.

– Понятно, спасибо, до свидания.

– До свидания.

К жене Саша вернулся слегка расстроенным.

– Пять рублей, – сообщил он.

– Что пять рублей?

– Стоит кукла. Где у тебя деньги лежат?

– Ты что, Саша? Получка восьмого числа, до получки денег нет. Да и кукла уж больно дорогая. На что жить будем?

Вера всё это слышала и тихо прошептала:

– Значит, куклы не будет.

Она тяжело вздохнула и взгляд её опять стал безучастным ко всему.

– Будет у тебя, дочь, кукла, будет, – твёрдо сказал Саша.

– Где деньги возьмёшь? – спросила Тамара.

– Займу.

– Так отдавать надо.

– Отдам. Где-нибудь подхалтурю. Поеду в «Детский Мир», посмотрю: продаётся там кукла или уже нет.

– Продаётся. Кому такая дороговизна нужна?

– Мало ли. До каких он работает? Ладно успею.

Александр со станции метро «Дзержинская» вышел непосредственно в здание «Детского Мира». В центре зала, наверху красовалась кукла, которую хотела Верочка. Александр не сразу её нашёл и не сразу заметил, прежде чем увидеть куклу он долго бродил по первому этажу.

– Пять рублей ноль пять копеек, – Саша как зачарованный смотрел на игрушку, потом вздохнул и поехал домой.

В литейном цехе, где Александр работал электриком, денег занять ни у кого не удалось, все ждали получку.

– Сань, ну что здесь осталось? Два дня до пятницы и получка, – сказал Серёга, приятель Александра.

– А если она умрёт за это время?

– Да брось ты.

– Хоть брось, хоть подними. А если?

– Ну… – развёл руками Сергей.

– Вот и я о том.

Александр достал из пачки сигарету «Прима», сунул её в рот и стал бить себя по карманам, ища спички.

– Санёк, спички в литейке – пижонство.

Серёга подчерпнул ковшиком расплавленный алюминий, поднёс его Александру, тот стал прикуривать, стараясь не дотрагиваться сигаретой до металла. Потом Серёга прикурил сам, приятели молча затянулись. Мимо проходил мастер участка.

– Андреич, – позвал его Серёга.

Мастер подошёл.

– Андреич, Саньку деньги нужны.

– У меня нет, я меньше вас, рабочих, получаю.

– Стоило ли учиться в техникуме чтобы получать меньше рабочих? Но всё равно, ты инженерно-технический работник и коммунист – ум, честь и совесть.

– И что?

– Подскажи, что делать. Ни у кого в цехе денег нет.

– Так не бывает. Пять рублей, может быть и нет, пять копеек у многих найдётся. Обойти всех и попросить дать кто сколько может.

– Я что, нищий что ли? – обиделся Саня. – Я рабочий человек.

– Ну, если рабочая гордость не позволяет ходить с протянутой рукой, – сказал мастер участка, – тогда заработай.

– Так мы тебя и спрашиваем: где заработать? – сказал Сергей.

– Как где? Есть школы, сады, ясли. Там лампочку вкрутить, розетку починить…

– И ждать до получки?

– Нет, у них есть фонды для экстренных случаев.

– Сань, а это выход.

– Согласен. Схожу вечером.

– Почему вечером? – спросил Андреич. – Сейчас иди. Чего ждать?

– А работа?

– Не волк, в лес не убежит. Как-нибудь без тебя обойдёмся.

Александр обошёл две обычные школы, ясли и вечернюю школу рабочей молодёжи – нигде никому ничего не надо было. Остался детский сад, куда ходила Верочка.

Заведующая детским садом, Зоя Павловна, встретила Александра приветливо.

– Здравствуйте. Вы папа Верочки? Александр Иванович, если не ошибаюсь? Как Верочка?

– Плохо. Высокая температура, ни на что не реагирует ни есть, ни спать не хочет. Даже не капризничает.

– Да, это плохо, – покачала головой заведующая.

– Куклу захотела, а кукла стоит пять рублей в Большом «Детском Мире». У вас нет подработки?

Зоя Павловна задумалась.

– Помочь, конечно надо, – наконец сказала она, – есть работа, но она на несколько дней… Если оформить задним числом… Если, конечно, справитесь.

– Я справлюсь.

– Вы же ещё фронт работы не видели, Александр Иванович.

– Я справлюсь, – упрямо повторил Александр.

– Что же, тогда пойдёмте, я вам покажу, что надо сделать.

И они пошли по первому, а затем и по второму этажу двухэтажного детского сада. Дети в это время были на улице. Зоя Павловна показала Александру где скрипит дверь, подтекает кран, не спускает унитаз, искрит розетка, барахлит выключатель, какие шкафчики сломаны.

– Всё запомнили?

Александр кивнул.

– Всё сделаете?

– Сделаю.

– Тогда, Александр Иванович, завтра после двенадцати часов приходите за деньгами, я постараюсь всё уладить.

– Я работаю… – робко попытался напомнить Александр.

Зоя Павловна отмахнулась.

– Не остановиться завод без вас, Александр Иванович, если вы завтра уйдёте с обеда. Чтобы ваша Верочка быстрее поправилась, надо ей вернуть интерес к жизни. Кукла – это то, что надо. И чем раньше она будет у неё, тем лучше.

– Инструмент свой приносить?

– Естественно.

– Когда из детсада последнего ребёнка забирают?

– Где-то около семи.

– Хорошо. Я поеду в больницу к своим, скажу дочке, что у неё завтра будет кукла, возьму инструменты и к семи буду здесь.

– Договорились, Александр Иванович.

Вернулся домой Александр в четыре часа утра, завёл будильник на шесть часов. Только закрыл глаза, как будильник зазвенел над ухом. Встал чумной, долго тряс головой и умывался холодной водой, радовало, что всё было выполнено и Верочка сегодня получит свою куклу. Он и работая ночью, вспоминал свою дочку говорушку и хохотушку, надеясь, что вскоре будет всё как прежде и она опять будет улыбаться и залезать ему на колени.

Сын Витька собирался в школу.

– Вчера вничью наши сыграли 4:4, – сообщил он.

– Ну, хотя бы не проиграли. Канадцы, говорят, ребята сильные, профессионалы.

В цех Александр пришёл с красными глазами и ему очень и очень хотелось спать. Мастер участка оглядел его с ног до головы и произнёс:

– Да, Саша, видуха у тебя… Пятёрку-то хоть заработал?

– Зоя Павловна, из нашего сада обещала после двенадцать выдать.

– Если Зоя Павловна обещала, то выдаст. Иди-ка ты, Саня, домой. Поспи часа два, потом за деньгами, в «Детский Мир» за куклой и в больницу к своим.

– А работа, Андреич?

– Да что тебе до работы? Сделают за тебя твою работу. Думаешь, что ребята ничего не понимают? У самих дети. Завтра приходи. Завтра получкин день, есть смысл выйти на работу. Иди, Санёк, у тебя много сегодня дел.

Зоя Павловна выдала Александру семь рублей двадцать две копейки.

– Что-то много.

– Согласно смете, Александр Иванович, лишнего не дадим. Государство вы не ограбили, не бойтесь. Верочке купите шоколадных конфет «Мишка на севере» или «Ну-ка отними». Не одной же ей кукле радоваться.

В «Детском Мире» у Александра ёкнуло сердце: куклы на месте не оказалось.

– Девушка, – обратился к продавщице Александр, – а кукла у вас вон там стояла в синем платье за пять рублей пять копеек?

– Так вот же она стоит, гражданин, – продавщица показала сзади себя, – берёте?

Александр кивнул.

– Выписывать?

– Конечно.

В больницу Александр явился с большой коробкой и кульком конфет «Ну-ка отними». Верочка с интересом наблюдала, как развязали ленточку у коробки, открыли крышку.

– Кукла! – захлопала в ладоши Верочка.

– Конечно, я же тебе обещал.

Счастливая Верочка обнялась с куклой.

– Витенька там как один? – спросила Тамара.

– А что? Взрослый парень, одиннадцать лет. Макароны сварить может, пельмени тоже. Уроки делает, телевизор смотрит, эту… Как её? «Выставка Буратино».

В пятницу вечером, после хоккейного матча зашёл Юрка Торгашов.

– Твоя звонила. Верочку там какой-то профессор смотрел. Сказал, что всё хорошо и если так будет и дальше, то во вторник выпишут. Хоккей смотрел? Как наши-то, а?

– Три пять. Ободрали канадцев, – счастливо улыбнулся Александр.

– Могут же, когда захотят.

04.01.2023 г.

Подстава

Во времена СССР утверждали, что лучше Северный Кавказ, чем Южный Сахалин. Но в девяностых годах всё круто поменялось, и Денис Тимошин считал везением службу в армии именно на Сахалине, а не на Кавказе. Дома его ждала девушка Юля. Когда Денис вернулся она стала его женой. Всё было хорошо, кроме работы, её не было. И молодожёны совместили свадебное путешествие с коммерцией. Они отправились в Польшу. Там купили, здесь продали. Потом переключились на Турцию. Их челночный бизнес процветал. В 1998 году к августу у них скопились доллары, которые они собирались отвезти в Турцию, но американская валюта резко выросла в цене на Родине, и денежная масса в рублёвом эквиваленте у четы Тимошиных оказалась очень приличной суммой. На семейном совете её решили не везти в Турцию, прекратить кочевой образ жизни, а осесть поближе к родному дому, то есть купить палатку и торговать там сигаретами, жвачкой, пивом и всем остальным, что пользуется спросом у населения.

Сказано – сделано. После некоторого мытарства палатку открыли, Юля с подругой попеременно, два через два, торговали, Денис снабжал палатку товаром. Всё шло хорошо до следующего лета.

А летом, в августе, Юля не выбила чек. Вообще-то чек редко выбивали, уходили от налогов, но в этот раз Юлия не выбила чек участковому милиционеру. Он, улыбаясь, сверкнул корочками, вошёл в палатку.

– Будем составлять протокол?

– Составляйте, – пожала плечами Юля.

Участковый сел на стул, разложил бланки протоколов, оглядел сальным взглядом фигуру Юлии и сказал с гаденькой ухмылкой:

– Немного нетрадиционного секса и будем считать инцидент исчерпанным.

Юля оторопела от такой наглости.

– Что? – сказала она, нахмурив тонкие брови. – Вы форму надели и считаете, что вам всё позволено?

– Но это в ваших интересах, меньше расходов.

Юлю затрясло от возмущения.

– Пишите протокол, не отвлекайтесь.

И с этого дня началось. Участковый подлавливал Юлию на непробитии чеков и отсутствием сертификатов. Попытался подловить на просрочке, но потерпел поражения: в палатке товар не залёживался, Юля и Денис строго следили за этим. И как-то странно, один за другим в палатке с проверкой появились санэпидемстанция, налоговая и пожарники. Отбиться, отбились, но семейное предприятие терпело убытки. А участковый с той же гаденькой ухмылкой предлагал решить все вопросы при помощи традиционного или нетрадиционного секса.

Юля вымоталась морально, она рассказала об этом мужу и, даже, расплакалась. Денис сжимал кулаки и угрожающе произнёс:

– Я убью его.

– И тебя посадят, – сказала Юля, – он же при исполнении, мент, у них корпоративная солидарность.

– Ну и что? Пусть сажают. Ты моя жена, я должен тебя защищать от всяких уродов.

– Никому ты ничего не должен, Дениска. Если ты уедешь далеко и надолго, что я тут буду делать одна?

– Но что-то делать надо.

– Надо, – согласилась Юля. – Позвони Андрею Нестерову. Он юридический закончил, адвокатом хочет быть. Пускай нас защищает.

– Защищает? Он всего месяц, как дипломированный специалист и безработный. Мало ли чего он хочет. Его без опыта никуда не берут.

– Вот он на нас и потренируется, опыт приобретёт.

Денис вздохнул, задумался.

– Хорошо, чем чёрт не шутит, сейчас позвоню, приглашу его к нам. Только мы пиво пить будем.

– Пейте, что хотите, – разрешила Юля, – только бы он избавил меня от этого урода.

Парни за столом на кухне пили пиво прямо из бутылок. Юля сидела в стороне от них на табуретке за разделочным столом и в распитии пива участия не принимала. Они знали друг друга с детства, учились в одном классе. Юля даже сидела с Андреем за одной партой. Но потом их пути разошлись: Денис и Юля поженились, а Андрей ещё не нагулялся.

– А перенести палатку куда-нибудь подальше, не вариант? – сказал Андрей, открывая вторую бутылку пива.

– Из-за этого урода? – возмутилась Юля.

– Не вариант, Андрюх, – стал объяснять Денис, – это геморрой ещё тот. С налоговой, с перевозкой и где гарантия, что он и туда не припрётся?

– Ага, – глубокомысленно произнёс Андрей, – а пробивать чеки?

– Разоримся. Если бы сумма всех налогов была 10-12%, то выбивали бы и всё платили, а когда больше пятидесяти… Кто будет работать себе в убыток? И даже не в этом дело. Я её муж, я обязан её защищать. У меня огромное желание набить ему морду.

– А если он тебе набьёт, Дэн?

– Это почему? – удивился Денис.

– А почему нет? Он мент, физическая подготовка, тренировки…

– Да я был лучшим по рукопашному бою в полку! – обиделся Денис.

– Ну, когда это было.

– Не так давно.

– Я так думаю, – задумчиво сказал Андрей, – что это не важно кто кого побьёт. Посадят всё равно тебя. Юлька права. Он при исполнении и всё такое. А ты кто? На права не сдал ещё?

– Нет ещё.

– Вот поставит тебе мент фингал под глазом, и будешь ты с фингалом на правах.

– Не буду. Я уже сфотографировался.

– А вождение не сдал, – ехидно сообщила Юля.

– Там никто не сдал. Сдам, уже договорился за сколько.

– Мне вот интересно, – сказал Андрей, – каково это приезжать на экзамен по вождению на собственном автомобиле?

– Нормально.

– А по городу как без прав ездишь?

– Аккуратно. Меня батя в четырнадцать лет за руль посадил. Прав нет, как-то получить их руки не доходили.

– Нарушаешь, значит, – Андрей приложился к бутылке с пивом. – Юля, а скажи пожалуйста, этот мент часто к тебе в палатку приходит?

– Каждый день, когда работаю и Дениса в палатке нет. Стоит тихо, если я его не замечу и не пробью чек, то врывается в палатку. Слева от меня не видно кто стоит и стоит ли вообще. Он этим и пользуется.

– Хорошо. А по времени?

– По-разному, но обычно где-то в час дня, плюс-минус. В это время я всегда чеки пробиваю.

– Понимаешь, Андрюх, я сдавать вождение буду, а этот урод в это время мою жену за задницу хватать будет.

– Я такое ему не позволяю, – обиделась Юлька.

– Юля не обижайся, это твой муж фигурально сказал. А кто у тебя, Дэн, экзамен принимать будет?

– Капитан, начальник их, имени не знаю. А тебе зачем?

Андрей проигнорировал вопрос друга и задал свой:

– Начальник? Прекрасно, на ловца и зверь бежит. И ты знаешь за сколько сдашь вождение?

– Конечно.

– Чудненько. Есть идея.

В учебном центре ГИБДД Денис беседовал со своим инструктором.

– Я в назначенный день прийти не смогу. Дело на сто миллионов. Можно как-то без меня?

– Да ты совсем оборзел? – возмутился капитан и показал Денису два растопыренных пальца.

Денис понял, что цена за экзамен увеличилась в два раза, но решил проверить. Он развернул калькулятор в свою сторону, набрал на нём цифры и повернул его к инструктору. Они сидели за одним столом напротив друг друга.

– Я вас правильно понял?

Инспектор посмотрел на дисплей калькулятора и сказал:

– Правильно.

– Я бы ещё бы хотел и права получить в тот же день, я вечером явлюсь за ними.

– Являются черти. Совсем охамел, парень.

Капитан набил цифры на калькуляторе и повернул его дисплеем к Денису. Денис посмотрел и набил другие цифры и развернул калькулятор к инструктору. На лице милиционера появилась довольная улыбка.

– Ну, это полностью меняет дело. Что же ты сразу не сказал? Раз такие обстоятельства, то, конечно, надо войти в положение. Только вот фотографию твою надо.

– Вот, – сказал Денис и выложил свои фотографии.

– У нас свой фотограф, – изрёк капитан.

– Не будем мелочиться, – сказал Денис и набрал на калькуляторе новый ряд чисел.

– Хорошо, не будем, – согласился капитан.

– Договорились? – уточнил Денис.

– Почти, – сказал инструктор.

Денис покопался в своём «дипломате», достал оттуда газету и положил её перед инструктором. Утолщение по центру свидетельствовала, что это не просто газета.

– Почитайте, – сказал Денис, тыкая пальцем в газету, – здесь статья интересная.

– Некогда читать, парень, работа, но дома внимательно прочитаю.

С этими словами инструктор взял газету и положил её в портфель.

– Прочитайте, товарищ капитан. До свидания.

– Всего доброго.

Юля торговала в палатке, волновалась, время двигалось к часу дня. Тут подошёл покупатель в тёмных очках и ещё козырёк бейсболки закрывал ему пол лица, протянул деньги, попросил сигарет. Юля протянула сигареты и сдачу, чек не выбила. И тут в окошко палатки просунулась рука с развёрнутым милицейским удостоверением, а вслед за ним ехидное лицо участкового.

– Опять не пробили чек, Юлия Владимировна. Окошко закройте, а дверь откройте. Гражданин, купили сигареты? Ну, и идите своей дорогой.

Юля закрыла окошко и тут же выбила чек, оторвала его и бросила в коробку из-под блока сигарет, где лежали невостребованные покупателями чеки и пошла открывать дверь.

Участковый ворвался в палатку с каким-то безумным взором карих глаз. Юля с визгом отскочила в другой конец палатки. Милиционер крепко прижал женщину к себе и впился своими губами в её губы. Юля со злостью оттолкнула его.

– Вы сдурели, Юрий Егорович!?

– Что ты ломаешься, Юленька? Давай всё решим полюбовно в прямом смысле.

– В каком ещё смысле, старший лейтенант Лаптев? Я замужем и собой не торгую. Вы адресом ошиблись, Юрий Егорович, – прошипела Юленька.

– Причём здесь «замужем», Юля? От тебя не убудет, а муж не узнает.

– А вы удовольствие получите. Вам что, девки не дают, вы до меня домотались?

– Ты мне нравишься, Юля и ваше ИП материально не пострадает.

– Ты всех баб считаешь шлюхами, товарищ старший лейтенант?

– Нет, – растерянно замотал головой Лаптев.

– Только меня?

– Ну, Юля…

– Зачем вы сюда пришли, товарищ старший лейтенант?

– Ты чек не выбила…

– Я выбила чек, – перебила его Юля, – но не буду спорить, это всё равно бесполезно, пишите протокол, пополним казну родного государства.

– Я бы хотел, чтобы ты расплатилась натурой.

Юля улыбнулась.

– Натурой? На тебе четыре тысячи, хватит?

Лаптев покорно забрал деньги, положил их в портмоне, а его положил в карман форменных брюк и вдруг бросился на Юлю, прижал к себе и попытался расстегнуть ей джинсы.

Юлька завизжала и тут же в палатку ворвался мужчина в вязанной чёрной шапке-балаклаве, в чёрной майке и почему-то в зимних кожаных перчатках тоже чёрных. Он развернул участкового на себя и с разворота ударил его кулаком в левый глаз. Старший лейтенант отлетел к двери, ударился о стеллажи с товаром и грохнулся на пол. Налётчик нагнулся над ним и стал колотить его двумя руками, потом немного остыл и прорычал Юльке грозно:

– Чего стоишь, стерва? Деньги из кассы давай, сучка драная!

Юля покорно отдала грабителю деньги. Участковый попытался было подняться, но налётчик уложил его одним ударом кулака в лоб со словами:

– Лежи смирно, мент позорный.

После чего грабитель встал и не спеша удалился из палатки.

– Вставайте, Юрий Егорович, он ушёл, – сказала Юля.

Участковый лежал в нокауте. Юлия с удовольствием отвесила ему внушительную пощёчину, чтобы он пришёл в себя. Юрий Егорович открыл глаза.

– Протокол писать будете, господин Лаптев? – спросила Юля.

– Какой протокол?

– Палатку нашу ограбили у вас на глазах, Юрий Егорович, – ехидно сообщила Юлия.

– Ой, блин, – протянул участковый, держась за голову.

– … и макароны. Так протокол здесь пишите или в отделение идём?

– В отделение. Это не ограбление, это подстава. Это твой муж был, Юлия Владимировна, я его по голосу узнал.

– Не врите, господин Лаптев. Вы с моим мужем разговаривали всего один раз. Как вы могли его голос запомнить?

– А вот запомнил. Идём в отделение.

Юля кивнула головой, закрыла окошко в палатке, сняла кассу, выбила Х и Z-отчёты.

– Я готова, идём?

По дороге в отделение они случайно встретили Андрея.

– Ой, тут такое случилось, – затараторила Юлька, – нашу с Дениской палатку ограбили среди бела дня на глазах товарища старшего лейтенанта. Представляешь? Андрюш, ты же юридический окончил? Адвокат? Будешь меня защищать, а то мне страшно. Это мой одноклассник, Юрий Егорович. Этот бандит, как он его бил, как он его бил. Бедный Юрий Егорович. Ну, ты пойдёшь со мной? Если не занят, конечно.

– Пойду, что же с тобой поделаешь? – с неохотой согласился Андрей.

В отделении милиции они сразу же направились в кабинет начальника, полковника Орлова Геннадия Викторовича. Он оглядел своего подчинённого с головы до ног. Вид у старшего лейтенанта был жалок: избитый, в кровоподтёках, в мятой форме.

– И что случилось? – спросил полковник.

– Ограбление века, – выпалила Юлька.

– Ну, не совсем, – сказал Андрей, – ограбили палатку господ Тимошиных, Дениса Валентиновича и Юлии Владимировны. Вот потерпевшая как раз Юлия Владимировна. А я их одноклассник, Нестеров Андрей Александрович, я в этом году окончил юридический, адвокат, считайте, что это моё первое дело.

– Прекрасно, – сказал полковник, – так что же всё-таки случилось?

– По словам потерпевшей, в торговый павильон «ИП Тимошин» ворвался грабитель, нанёс товарищу старшему лейтенанту телесные повреждения и отобрал наличную выручку из кассы.

– Это так, товарищ старший лейтенант?

– Так точно.

– И что вы делали в торговом павильоне?

– Я заметил, что гражданка Тимошина не пробила чек и я решил привлечь её к административной ответственности. Но тут ворвался её муж под видом грабителя и нанёс мне телесные повреждения. Я узнал его по голосу.

– И в чём одет был злодей? Вы заметили?

– Заметил. В чёрной майке, «балаклаве» и зимних перчатках.

– И на лыжах, – криво усмехнулась Юля.

– Вы, гражданка Тимошина, лучше разглядели грабителя, – предположил полковник. – В чём он был одет?

– Джинсы, кроссовки, чёрная майка, шапка эта с прорезями, чёрная. Перчаток не было, я сама ему выручку отдавала, я точно видела, а товарищу старшему лейтенанту они со страху привиделись.

– Я не испугался, – возразил Лаптев, – нападение было неожиданно, но я точно помню, что нападавший был в зимних перчатках.

– А где сейчас ваш муж, гражданка Тимошина? – спросил полковник Орлов.

Юля посмотрела на часы на одной из стен кабинета.

– В ГАИ на права сдаёт, в смысле в ГИБДД.

– И давно он там?

– Ему к часу надо было подъехать.

– Что же, это легко проверить, – сказал полковник. – Сотового телефона нет?

– Мы что, бандиты? – обиделась Юля. – Его у вас, в милиции регистрировать надо, разрешение получать, можете проверить.

– Проверим, – пообещал полковник, – а пока оперативник съездит в ГИБДД и проверит: был ли там ваш муж.

– Можно мне с ним? – попросил Андрей.

– Да пожалуйста.

– А Юлия Владимировна в коридоре поскучает, надеюсь, что её в милиции не обидят и приставать не будут.

– В каком смысле «приставать»?

– А это вы, Геннадий Викторович, у старшего лейтенанта спросите.

– Лаптев? – рыкнул полковник.

– Ничего такого, – замотал головой участковый.

– Вернёмся, поговорим, – пообещал Андрей.

В ГИБДД капитан ошалело смотрел на опера, побледнел, в глазах его мелькнул страх, но он взял себя в руки, нахмурился и спокойно сказал:

– Тимошин? Денис Валентинович? Сдавал, конечно, с небольшими помарками, но, в целом, сдал хорошо. Что-то случилось?

– Есть подозрения, что его здесь не было, а был он в другом месте и избил нашего сотрудника. Нанёс лёгкие телесные.

– Не может быть, – сказал капитан, – я лично у него экзамены принимал. Да он должен права получать. Иванов, ты же знаешь Тимошина, найди его.

Вскоре Иванов привёл Дениса. На Денисе надета белая футболка с надписью «Turkey» на фоне пальмы и моря.

– В чём дело, товарищ капитан? – спросил удивлённый Денис. – О, Андрюха! Ты чего тут делаешь?

– Вот приехал с оперуполномоченным. Твою палатку ограбили.

– Что? Как? Много взяли?

– Это надо у Юли уточнить. Тебя обвиняют в ограблении собственной палатки и в избиении участкового милиционера.

– Меня? С ума сойти! Да я почти целый день здесь. И когда это было?

– Около часа дня.

– Я как раз вождение сдавал. Товарищ капитан, подтвердите.

– Подтверждаю. Парковку немного смазал.

– Это у вас столбики не ровно стояли.

– Столбики стояли как положено.

– С этим вы потом разберётесь, – сказал оперуполномоченный, – а сейчас с вас, товарищ капитан, надо снять показания.

После всех процедур Денис сказал Андрею и оперуполномоченному:

– Подождите меня у входа. На моей «ласточке» поедем.

Как только за Андреем и опером закрылась дверь, капитан ГИБДД с гневом вскричал:

– Это подстава, Денис Валентинович.

– Согласен, – виновато сказал Денис и достал из «дипломата» две бутылки коньяка. – Этот участковый к моей жене приставал, до слёз довёл. Должен я был ему морду набить? За подставу я дико извиняюсь, но без этого нельзя было. Большое спасибо, товарищ капитан, за понимание и содействие.

Денис поколебался и достал ещё банку маринованных огурцов. Капитан взял в руку бутылку коньяка.

– Армянский, пять звёздочек, – задумчиво произнёс он.

– Именно этот коньяк Черчилль любил, – поторопился сообщить Денис.

– Мы что, будем закусывать коньяк маринованными огурцами? – прозвучал вопрос из-за спины капитана.

– Иванов, – сказал капитан, – кто сказал, что тебе вообще нальют? Правильно, Денис Валентинович, поступил, за свою бабу морду набить – святое дело. Ты обращайся, если что.

Полковник Орлов с недовольным видом читал показания из ГИБДД.

– Да, интересный поворот, – сказал он, откладывая бумаги в сторону. – А ну покажи руки, – приказал Денису.

Денис показал.

– Костяшки не сбиты.

– Так он в перчатках был, товарищ полковник, – жалобно произнёс Лаптев.

– Даже если бы и были сбиты. Что это доказывает? Но это ещё не всё, – сказал Андрей с лёгкой улыбкой.

– Не всё? Я начинаю вас боятся, Андрей Александрович, – грозно произнёс полковник.

– Что поделать? Такова се ля ви, как говорят у них, – притворно вздохнул Андрей. – Как я понимаю, если господин Тимошин напишет заявление, то у вас «висяк» нарисуется.

– Всё правильно, – согласился полковник, – и нанесение побоев участковому милиционеру при исполнении.

– А вот мне интересно, товарищ полковник: что делал ваш участковый в торговом павильоне «ИП Тимошин Д.В.»? А?

– Как что? Проверял правильность работы ИП.

– Один? А положено двоих направлять. Вы направляли? Кто нарушает: вы или он?

Андрей смотрел на полковника невинными глазами, полковнику стало не по себе.

– В торговом павильоне, – продолжал Андрей, – он сексуально домогался госпожу Тимошину, и выманил у неё денежные средства в размере четырёх тысяч рублей. Налицо чистое вымогательство, в просторечии – рэкет.

– Она чек не пробила, – сообщил Лаптев.

– Неправда, – возразила Юля, – я сняла перед уходом из палатки Х-отчёт. Вот они эти сигареты. Я пробила чек.

– Врёт, – уверенно сказал Лаптев.

– Это подстава и клевета на моего сотрудника, – грозно сказал Орлов.

– Нет, – сказал Андрей, – у Лаптева в кошельке четыре тысячных купюры вот с этими номерами.

Андрей достал из кармана листок, где были написаны цифры.

– И ещё диктофонная запись. Юля продемонстрируй.

Юля достала из заднего кармана джинс диктофон и нажала на воспроизведение записи.

– Я же говорю – подстава. Диктофонные записи судом не рассматриваются, – сказал Орлов.

– Согласен с вами, Геннадий Викторович, но давайте вызовем сюда службу собственной безопасности, вдруг у них другое мнение.

Орлов зло посмотрел на Андрея.

– Ну, зачем эти излишества, Андрей Александрович? Сами всё решим. Что вы хотите?

– Чтобы господин Лаптев уволился.

– А вы кровожадны, Андрей Александрович. Парень молодой, он подумал: дали пистолет, буду крутиться как смогу.

– Вот и пусть крутится где-то ещё, а не у палатки «ИП Тимошин».

– Хорошо, переведём его на оперативную работу.

– И что это даст? Вы объясните ему, Геннадий Викторович, что беспорядочные половые связи могут губительно отразиться на его здоровье.

– Да, товарищ старший лейтенант, это так. Надеюсь, ты понял или надо более подробно объяснить? С занесением в личное дело, например?

Лаптев осторожно прикоснулся к разбухшему фиолетовому фингалу под левым глазом и произнёс:

– Да понял я, понял.

– Вот видите, Андрей Александрович, он всё понял и осознал. Сознаёт свою вину, меру, степень, глубину. Так, Лаптев? А вы ведь, Андрей Александрович, не состоите в коллегии адвокатов?

– Нет.

– Будете состоять, – уверенно заявил полковник, – и работать будите здесь, у меня в отделении. По рукам?

– Ну, если у вас в отделении. Кстати, Юрий Егорович, отдайте четыре тысячи Юлии Владимировне. Что вы их у себя держите?

Лаптев с неохотой полез в карман, достал деньги. Орлов забрал у него купюры, сверил их номера с написанными на бумажке, хмыкнул удовлетворённо, отдал Юле.

– Хорошо работаете, Андрей Александрович, просто залюбуешься. Может быть, всё-таки, в отделение на оперативную работу?

– Нет, спасибо, я лучше адвокатом.

Из отделения милиции друзья вышли в приподнятом настроении, сели в машину Дениса.

– Милый, а скажи мне, что это за слова такие: «стерва», «сучка драная»? И это родной жене?

Юля хитро улыбалась.

– Юленька, ну, это я в образ вошёл. Это роль такая.

– Это роль ругательная…

– Хватит прикалываться, развесились. Я долго буду таскать ваш пакет с вещами? Здесь «балаклава», зимние перчатки, чёрная майка. За сигареты деньги отдадите?

– Отдадим, Андрюх. Там ещё твои очки и бейсболка. Дорого нам обошлось это мероприятие.

– Но ведь, обошлось. Ты сам захотел избить этого мента. Без мордобоя было бы дешевле.

– Ну, как без мордобоя? Дело чести. Ну, что поехали? Надо обмыть твоё назначение, наше избавление.

– Опять пить. Ну, поехали.

13.03.2023 г.

Кошка Симка

– Заходите, – сказала ветеринарный врач.

В кабинет зашла молодая женщина, чуть больше тридцати лет, хорошо одетая, поставила переноску на смотровой стол, открыла её. Оттуда грациозно вышла кошка, почти вся белая, только на спине и боках разноцветные пятна и хвост серый в чёрную полоску.

– Ух, ты! Семицветная, – сказала ветврач и спросила. – Что с ней?

– Ничего, – ответила женщина, – на усыпление.

– На усыпление? – удивилась ветеринар. – Зачем? Есть показания?

– Нет, но это гуманней, чем выбросить её на улицу, – женщина посмотрела на бейджик врача и добавила: – Наталья Юрьевна.

Кошка толкнула головой руку врача, и Наталья Юрьевна её машинально погладила, кошка замурчала.

– Гуманней, – согласилась ветеринар, – но почему вы хотите от неё избавиться?

– А куда её? Я переезжаю, её девать некуда.

– А на новом месте? По обычаю, в новый дом кошка заходит первой.

– Я переезжаю на старое место, к маме, а она в доме никакую живность терпеть не может, даже рыбок. Кошку в дом бывший муж приволок, а теперь у него новая женщина, и у неё аллергия на шерсть.

Женщина теребила ремень дамской сумки, сжимала губы и готова была расплакаться.

– Понятно. Возраст кошки?

– Полтора года.

– Молодая. А зовут как?

– Сима. А вам зачем, Наталья Юрьевна? Ей осталось жить несколько минут.

– Вообще-то я и вас должна записать, – сказала ветврач, – порядок такой.

Она взяла толстенную тетрадь, записала данные хозяйки и кошки.

– С вас полторы тысячи.

– Что так дорого? Это потому что показаний к усыплению нет?

Кошка тёрлась об руку ветеринара и мурчала.

– Не поэтому, хотя, конечно, нарушаю. Не я цены устанавливаю. Если дорого, то не усыпляйте. Всё равно усыпить? Ну, тогда распишитесь вот здесь. Сколько в ней? Килограмма три?

Наталья Юрьевна взвесила кошку, оказалось, что она весит два с половиной килограмма, набрала в шприц препарат для усыпления кошек.

– Вам помочь? – спросила женщина.

– Чем? – не поняла ветврач.

– Кошку подержать, пока вы ей укол делать будете?

– Нет, спасибо, справлюсь. А вы, кстати, сами её закапывать будите?

– Да вы что? – с возмущением сказала женщина.

– Тогда с вас ещё пятьсот рублей.

– За что?

– А вы думаете, что утилизация бесплатно? Платите пятьсот рублей и можете быть свободны, без вас уколют, сожгут и закопают.

Женщина с неохотой открыла кошелёк и выложила на стол ещё пятьсот рублей.

– До свидания, – сказала она холодно и направилась к двери.

– До свидания, – безразлично сказала ветврач и нагнулась к кошке.

Левой рукой Наталья Юрьевна гладила кошку, а в правой держала шприц с препаратом для усыпления.

– Понимаешь, Сима, я должна это сделать, уж извини. Хотя показаний к усыплению тебя нет, но хозяйка твоя не захотела, чтобы ты ей о муже напоминала. Мне некому тебя отдать, Симка, и я тебя к себе взять не могу. Если я буду брать домой всех беспризорных кошек, то моя квартира превратится в кошкин дом.

Кошка мягко упёрлась своим лбом в лоб ветеринарного врача. Свою совесть Натальи Юрьевне усыпить не удалось.

– Что же с тобой делать? Может быть, в «Кошкин дом» позвонить?

Ветеринар набрала номер телефона.

– Это приют «Кошкин дом»? А Вадика можно? Привет, Вадик, это Наташа из ветклиники. Тут кошка, здоровая, полтора года, семицветная, усыплять жалко, может быть, возьмёшь? Мест нет и кормить нечем? К вечеру, может быть, место освободиться, а? Усыпить я её всегда успею. Вадик, я вечером позвоню, а вдруг?

Ветеринарный врач убрала шприц с препаратом в стеклянный шкаф, а кошку подхватила под грудь у передних лап и отнесла её в комнату отдыха, она же раздевалка.

– Будешь сидеть тут, Симка, до вечера, а там посмотрим.

В обед Наталья Юрьевна поделилась с кошкой сосиской. Пока ветврач резала сосиску, кошка тёрлась о её ноги. Кусочки сосиски Наталья Юрьевна высыпала на бумажную салфетку, Сима с мурчанием стала поглощать их, проголодалась.

– Это очень вредно, – вздохнула ветеринар, глядя на кошку, – но тебе не повредит. Тебе осталось жить несколько часов. Если Вадик не позвонит и не скажет, что место освободилось, то вколю тебе в восемь часов дозу дроперидола и сердечко твоё остановиться, Симка.

Кошка услышала своё имя, оглянулась, посмотрела на Наталью, ничего не дождалась и продолжила есть сосиску, съела, облизалась, прыгнула на подоконник свернулась клубочком и заснула.

В конце рабочего дня пришли посетители, папа с дочкой, и принесли полумёртвую серую кошку. Наталья Юрьевна помнила эту кошку и этих людей. У кошки рак желудка и ей уже ничего не поможет, она тихо стонала и глаз не открывала.

– Помогите Муське, пожалуйста.

У девочки на глазах слёзы.

– Ей никто не поможет, деточка, – вздохнула ветврач.

– Прекратите её страдания, – попросил папа девочки. – Сколько?

– Полторы тысячи. Это вместе с утилизацией.

Мужчина кивнул и вынул купюры из кошелька.

– Мусенька, – девочка погладила ещё живую кошку и расплакалась.

Кошка была старше девочки года на два, то есть для неё Муська

была всегда и вот вдруг её сейчас не станет.

– Выйдите, пожалуйста, из кабинета, – попросила Наталья Юрьевна.

Мужчина закивал и стал подталкивать дочку к двери.

– Пойдём, я тебе мороженое куплю, сколько хочешь, – пообещал папа девочки.

– Не надо мне ваше мороженое! Мусенька!

В коридоре девочка прижалась к отцу и горько зарыдала, он гладил её по голове, но дочка рыдала ещё больше и никак не хотела успокаиваться.

– Ребёнка надо чем-то отвлечь, – задумчиво сказала ветврач. – Подождите меня здесь.

Она прошла по коридору и открыла дверь комнаты отдыха.

Кошка Сима сидела на табуретке и вылизывала спину. Она прекратила своё занятие и смотрела на Наталью Юрьевну, забыв убрать розовый язычок.

– Ну-ка, подруга, пойдём со мной, – сказала ветврач.

Она подхватила кошку и понесла её по коридору, оторвала девочку от отца и вручила ей кошку. Девочка инстинктивно прижала кошку к себе, а кошка охватила её лапками за шею, ткнулась мокрым носом в щёку и усами залезла в ухо. Девочка невольно улыбнулась.

– Вот, это – кошка, ей полтора года, зовут Сима, Симка. Ей срочно нужна хозяйка. Хочешь, возьми её сама или найди кого-то другого.

– Как же я её возьму? Если я её возьму, то предам Мусю.

Девочка и кошка смотрели на ветврача широко открытыми глазами.

– Чем же ты предашь Мусю? Ты же её любила?

Девочка кивнула.

– Ты её будешь помнить?

– Всегда.

– Вот и помни. Если забудешь, то это и будет предательство. А Симка – это просто другая кошка. Ты возьмёшь её, если папа разрешит?

Девочка и кошка посмотрели на мужчину. Мужчина растерялся, мотнул головой из стороны в сторону, потом закивал.

– Возьмём, что же делать. Сим-карта, Сим-кошка.

– Симка семицветная, счастливая. На самом деле у кошек только три цвета волосков: белый, рыжий и чёрный. Но их сочетание даёт такую палитру.

Посетители ушли счастливые, по крайней мере, девочка и кошка.

Ветврач усыпила серую кошку, рабочий день закончился.

В комнате отдыха ветеринар вынула из кармана две тысячи и переложила их в свой кошелёк. Все интересы соблюдены: ветеринарной клиники, кошки, девочки. Все должны быть довольны. Наталья Юрьевна посмотрела на часы. Сейчас уже поздно, а завтра у неё выходной, она обязательно на две тысячи купит кошачьего корма и отвезёт его в приют «Кошкин дом», чтобы и там тоже были довольны. И вообще, рекламу приюта надо повесить в коридоре ветеринарной клиники, пусть Вадик этим озаботится.

04.04.2023 г.

Баландеро

Баландеро – это тот из заключённых, который развозит баланду по камерам в СИЗО (Следственный ИЗОлятор). Работа в среде заключенных непочётна и появляться на зоне после неё нерекомендовалась. А Санька и не собирался, он здесь случайно; хотел подзаработать на наркоте, да попался, кто-то стуканул; и менты из своих запасов до срока подсыпали. Подкинули в задний карман джинсов пакетик с наркотой, который вместе с уже имеющимся там, как раз на три года и потянул.

Санька щупленький маленький, а тележка огромная тяжёлая, на ней баки с баландой, толкать её тяжело, но он жилистый и упорный. Ему не хотелось нареканий со стороны тюремного начальства, а хотелось заслужить длительное свидание со своей Иришкой. А ради неё он готов горы свернуть, а не то, что тележку.

Тележка громыхала по длинному коридору, тёмно-зелёные стены, грязно-белый потолок тяжёлых каменных сводов; с детства Санька мечтал пожить в рыцарском замке и вот он живёт, в смысле обитает, в замке, правда, в тюремном.

В этой части СИЗО содержались вновь прибывшие. Ещё недавно и Санька в такой сидел на карантине. Ему администрация тюрьмы предложила стучать на своих сокамерниках, когда его переведут в общую камеру, он отказался. Тогда его перевели в общую камеру, где сидели «зверьки». Тюремное начальство рассчитывало, что несколько дней и ночей с кавказцами и Санька будет как шёлковый. Но не получилось. «Зверьки» получили маляву(письмо), что Санька Малой пацан правильный, ему доверять можно и лучше его не трогать, если, конечно, они хотят увидеть свой Кавказ когда-нибудь. Несколько ночей Санька сидел у двери на «дорожке», а днём отсыпался. «Дорожка» – это верёвка, тайно натянутая между камерами, к ней привязывают носки, а в носки кладут записки, сигареты и тому подобное.

Администрация вскоре узнала, что в камере Санька не только не пострадал, а его где-то даже уважали. И ему предложили отбывать срок в хозяйственном отряде, и он согласился. Ещё перед судом адвокат советовал Саньке соглашаться на хозотряд, если, конечно, он не планировал и в дальнейшем топтать зону. Санька не планировал, он планировал жениться на Иришке, а деньги зарабатывать как-то по-другому, без наркоты. В результате он стал развозить баланду по камерам.

Вот эта бывшая камера, где Санька сидел на карантине в первые дни своего пребывания в СИЗО, а теперь здесь содержится Рикардо Моретти, итальянец, судя по имени.

Санька открыл окошко в двери, нагнулся и сказал в глубину камеры:

– Бон джорно (Добрый день).

Итальянец вздрогнул, обернулся. Санька продолжил:

– Коме ста? (Как вы?)

Итальянец улыбнулся, пожал плечами.

– Коме? (Как?) Йо сто бене (У меня всё хорошо).

– Манджаре (Кушать)

– Молто бене (Очень хорошо).

Санька положил в миску итальянца порцию каши, дал хлеба.

– Грацие (Спасибо). Коме ти чьями? (Как твоё имя?)

– Ми чьямо Алессандро (Моё имя Александр). Нон парло итальяно (Не говорю на итальянском).

– Мале (Плохо), – грустно сказал итальянец, – но немного говоришь.

– Да, совсем немного. Отец стал подозревать насчёт наркоты, и чтобы меня как-то оттянуть от неё, попытался увлечь меня итальянским языком, и сам со мной учил.

– Как я понимаю – не помогло. Плохо. Связываясь с наркотой, ты подписываешь себе смертный приговор. Ты или умрёшь от передозы, или тебя свои же наркоманы убьют. Лучше учить итальянский язык.

– А вы за что сюда попали? Из Италии?

– Я давно живу в России. Я – мошенник, плут, а плутовство – это игра ума, состязание, дуэль. Смотрел фильм с Челентано, «Блеф» называется? Смотрел? Вот. Если плут выиграет, то получит деньги, если проиграет, то получит тюрьму. Мне не повезло. Но из тюрьмы выходят, а выйти из могилы не получится.

– Согласен, я дал слово, что с наркотой связываться не буду.

– Кому?

– Иришке. Миа рагацца (Моя девушка).

– Правильно говорить: ла миа рагацца. Приятно услышать родной язык в этих мрачных стенах, даже с таким жутким акцентом. Ты меня порадовал.

Итальянец улыбнулся.

– Мне пора, – сказал Санька. – Арриведерчи (До свидания).

– Чао, рагаццо (Пока, парень).

И телега загромыхала дальше по длинному коридору.

11.04.2023 г.

Человек и кошка

Бело-рыжая пушистая кошка сидела в метро у касс около заграждений. А рядом двигался поток людей и исчезал, попадая на эскалатор. В метро слишком яркий свет и ужасные звуки, кошке некуда бежать и негде спрятаться, и она застыла от страха. На неё внимания не обращали, а она сидела неподвижно, как китайская ваза.

Ещё недавно, буквально позавчера у кошки было всё хорошо. Она жила в однокомнатной квартире, старенькая хозяйка кошку любила: кормила, поила, гладила и вела долгие беседы с ней. А кошка сидела на табуретке и внимательно слушала, даже когда она умывалась, время от времени прерывала своё занятие и прислушивалась к голосу старушки, высунув розовый язычок.

И вот всё оборвалось. Вчера хозяйка не встала с кровати и от неё исходил запах смерти. Кошка орала, орала долго: весь день и всю ночь. И только под утро в квартиру вошли какие-то люди. Кошку чуть не затоптали. Потом она ехала куда-то на машине рядом с мёртвой хозяйкой. Машина притормозила и человек в синей одежде взял её на руки и отнёс на это место в метро.

А толпа всё шла и шла и в этой толпе её заметил один человек. Спускаясь по эскалатору, он думал, что кошка домашняя ухоженная и посадили её в метро в надежде, что кто-нибудь её подберёт, но люди равнодушно проходили мимо и забирать с собой животное никто не торопился. Впрочем, он тоже прошёл мимо. А куда её? На работу везти? А что начальство скажет человеку предпенсионного возраста? Конечно оправдание можно всегда найти. Так можно и мимо лежащего человека пройти, сказать себе, что он пьяный или ещё чего-нибудь придумать. А у человека может быть инфаркт или инсульт и счёт идёт на минуты, а люди равнодушно проходят мимо.

А кошка в шоке и не понимает: что с ней и как она сюда попала. Забрать её надо было. С кошкой уютней в доме будет. У них с женой в двухкомнатной квартире звенящая тишина. Дочь вышла замуж, сын женился, живут своими семьями отдельно от родителей. Иногда дети приводят внуков, и тогда дом оживает. Пусто в доме, если он не наполнен детскими голосами. А с кошкой, может быть, и внуки будут почаще приезжать и дом в остальное время будет не таким пустым с пушистым живым существом.

Человек твёрдо решил, что на обратном пути он заберёт кошку домой, если она останется сидеть на месте и клининговая служба метро её не прогонит.

Кошка осталась; клининговая служба её не тронула, а может быть, тронула, но кошка вернулась. Рядом с ней лежали кусочки колбасы: кто-то поделился обедом. Не перевелись ещё неравнодушные люди.

Человек сел на корточки напротив кошки и посмотрел ей в глаза. Она отвернула морду в сторону и вниз. Человек улыбнулся.

– Ещё не всё потеряно, – сказал он, – не знаю, как тебя звали, но с этих пор ты будешь Мартой. Сейчас март. Ну, что, Марта, пойдём домой?

Человек взял кошку под передние лапы, встал и запихнул её за пазуху. Кошка почувствовав тепло и заботу, благодарно замурчала. Человек улыбнулся и улыбаясь прошёл вестибюль метро, распахнул стеклянные двери и шагнул в весеннюю метель.

15.04.2023 г.

Два компота

В столовую гвардейского авиационного полка зашёл лётчик, подошёл к раздатчице.

– Зиночка, компоту захотелось – смерть. Не найдётся стаканчика?

Зиночке восемнадцать лет, она виновато улыбнулась молодому двадцатитрёхлетнему лётчику.

– В обед только будет, товарищ лейтенант, выпили всё.

– Гвардии лейтенант, – поправил её лётчик.

– Хорошо, гвардии лейтенант. Но я могу его приготовить лично для тебя, Женя, я умею, если подождёшь.

– Конечно, подожду, Зина.

Девушка поставила на плиту маленькую кастрюльку с водой и стала разводить огонь. Гвардии лейтенант сел на стул, положил ногу на ногу, молодые люди улыбались друг другу, лётчик собирался что-то сказать девушке, но тут объявили о вылете на боевое задание. Очертила в небе полукруг зелёная ракета, экипажи побежали к машинам. Эскадрилья вылетала для прикрытия наземных войск.

На лице гвардии лейтенанта появилась досада и огорчение, Зина это заметила.

– Жень, не огорчайся, на ужин у тебя будет два компота, я тебе оставлю.

– Хорошо, Зиночка, до вечера.

И Евгений побежал к своему самолёту.

Зиночка ждала вечера, представляя, как Женя обрадуется компоту, как он вернётся с задания и за ужином с удовольствием выпьет целых две порции на зависть остальным и улыбнётся ей. Специально для него Зина налила компот в два стакана, положила туда побольше ягод и добавила сахару, чтобы он стал более сладким. Она поставила компот на стол, сложила полотенце и накрыла стаканы сверху.

Обед прошёл фактически для наземных служб аэродрома, лётчики все были в воздухе. Повара приготовили ужин.

Вечером столовая наполнялась усталыми лётчиками, подносчицы разносили ужин: перловку с котлетой и чаем.

Лётчики первого звена первой эскадрильи сидели за своим столом. Один из них рассказывал что-то командиру второго звена, Зина знала, что он ведомый в паре у Евгения в первом звене. Девушка направилась к их столу, ноги у неё подкашивались от плохого предчувствия.

– Стечение обстоятельств, – продолжал рассказ лётчик, – «Юнкерсы» налетели было бомбить нашу пехоту, пока их отгоняли, пересекли линию фронта. А тут вдруг видимость неважная и облачность низкая.

– Это понятно: март месяц, то солнце, то облачность.

– Именно так. Очухались над станцией, Женька командует, что снижаемся и по железнодорожному полотну долетим до своих. А огонь зениток не заметили, мне ничего, а Женьке в мотор попали. Он попытался пламя сбить – не получилось. Ну, резко развернул машину и в крутое пике, прям в центр эшелона с горючим. Рвануло так, что мама не горюй. И сразу пожар. Зениткам стало не до нас. Вот так и ушли.

– Вечная память, – сказал командир второго звена.

– Да, вечная память.

Лётчики помолчали. Зина с подносом стояла, как вкопанная. Её заметили.

– Зиночка, что там у тебя? Опять «бронебойка»? Ну хоть с котлетой. Ставь, что стоишь? Хочешь не хочешь, а есть надо. Война продолжается, фрицев бить надо.

Лётчик сжал кулаки, глаза его стали колючими.

– А гвардии лейтенант, – прошептала Зиночка, в голосе её слышался ужас, – Евгений Витальевич…

– Не вернулся с полётного задания. Погиб героем.

– А как же…

Зина оглянулась и посмотрела на стол, где стояли два стакана компота, бережно накрытые белым полотенцем и слёзы потекли по её щекам.

27.04.2023 г.

Карасик

Василий закинул в очередной раз удочку, предварительно плюнув на червяка. Поплавок лёг на поверхность воды, но тут же встал вертикально. Васька уставился на поплавок.

Солнце светило из-за огромной кирпичной трубы, тень упала на воду. Василий покосился налево. Сквозь заросли ивняка серели здания – заброшенные помещения мёртвого завода. И пруд этот когда-то был заводской, ещё при царе ручеёк запрудили, при Советской власти он стал не нужен – появились другие, более прогрессивные технологии. Несколько поколений жителей посёлка работали на заводе, и вот уже больше двадцати лет, как завод закрыли, работать стало негде.

Поселковые выживали, как могли, в основном за счёт леса, реки и огорода. Продавали в городе грибы и ягоды. Рыбу ловили в реке, первое время продавали с рук, а потом стали поставщиками живой рыбы в ближайшие рестораны. Сетями ловили, браконьерство, конечно. А что делать? Удочка – это так, баловство, для личного употребления: в суп, если мало, или пожарить, если много. Ещё гнали самогон. Куда ж без этого? Но основной доход был от изготовления и продажи берёзовых веников для бани.

Посёлок медленно умирал.

Василий полюбил в последнее время приходить на пруд и удить рыбу. Тишина в любое время года, смотришь на поплавок и ни о чём не думаешь.

Васька вздохнул: а как не думать?

Четвёртый месяц, как сын пропал без вести на спецоперации. Ушёл контрактником и вот, ни слуху, ни духу. Непонятно куда свечи ставить: за упокой или за здравие. Батюшка говорит: «За здравие, у Бога мёртвых нет». Так-то оно может и так, да только и Саньки нет. А всё это нищета проклятая. Санькины деньги суеверно не трогают, лежат они себе на карточке, и пускай лежат. А там большие деньги, а пенсии не хватает, приходится вот рыбу ловить на обед или ужин. Василий не верил, что его живой жизнерадостный сын лежит где-то мёртвый под кустом, старался о Саньке вообще не думать, а только, стиснув зубы, чтобы не заорать, как по мёртвому, упорно ждать, живого.

Ну, всё. Солнце давно уже выкатилось из-за заводской трубы и устремилось вверх к полудню. Василий подсёк и выдернул последнего карася и опустил его в ведро, где уже плавали карасики, не большие, но и не маленькие, величиной с ладонь. «На ужин хватит», – заключил он. После чего смотал удочку, взял ведёрко и пошёл домой. Раньше-то Вася на кукан пойманную рыбу насаживал. Срезал длинную тонкую палочку с сучком, сучок затачивал и на него через жабры нанизывал рыбу. Да ножик складной сегодня куда-то делся, его любимая «Белочка». Он с ним с ранней юности, с пятнадцати лет. И где он ножик выронил? Потерялся, жаль, вот и пришлось под рыбу брать ведро.

Дома улов вынули из ведра и положили в морозилку, но карасики умирать не хотели: изгибались всем телом, шлёпали хвостами по льду. Дочь пожалела рыбок, а жена холодильник, выпустили карасиков в таз с водой.

– Сами подохнут, – сказала жена.

– Для них только зряшные мучения, – сообщил Василий.

– Не надо было их в ведре приносить, принёс бы как раньше на кукане, мучений им бы не было.

– Нож мой потерялся. Как кукан сделаешь без ножа?

К вечеру карасики всплыли кверху брюхом и были тут же зажарены и съедены, кроме одного: он упрямо кружил по тазу, изредка замирая у борта, еле шевеля грудными плавниками и хвостом. Перед сном Василий подошёл к тазу, поймал карася, поднёс к лицу и, глядя в холодные рыбьи глаза, произнёс:

– Ну, что, приятель? Доживёшь до утра – отпущу тебя.

Утром карасик всё так же, как и вечером, бороздил просторы таза.

– Повезло тебе, – сказал Василий карасю.

Он вылил в ведёрко воду вместе с рыбкой, оделся и направился к пруду.

Сосед Петька уже сидел на своём месте и удил рыбу.

– Ты что это с ведром, а без удочки? Забыл, что ли?

– Не, во, – Василий показал карасика.

– Что это?

– Карась. Вчера поймал, отпустить хочу.

– Зачем?

– Я ему пообещал, что если до утра доживёт, то отпущу.

– А-а, ну, отпускай, сейчас поймаю. Вон как хорошо клюёт, а твой карась сутки не жравши, или сразу вон на кукан насаживай.

Петькин кукан лежал в воде и на нём вяло шевелили хвостами пять или шесть карасей. Своего карасика Василию стало жалко.

– Да пошёл ты. На реку схожу, там отпущу, а то, действительно, поймаешь.

– Иди, – разрешил Пётр, – у тебя, Васька, крышняк поехал, рыбку пожалел.

До реки идти было километра полтора, но Василия это не пугало. Светило солнце, идти было легко и приятно. У реки Василий выбрал место, спустился к воде, осторожно вылил воду из ведёрка и увидел, как в желтовато-зелёной, чуть мутной воде, вильнув хвостом, ушёл в глубину его карасик.

Обратный путь с пустым ведёрком показался короче. Васька, махая ведром, улыбнулся Петру.

– Отпустил?

Василий кивнул, Петька покрутил пальцем у виска.

Дома у жены и дочери заплаканные, но счастливые лица.

– Что случилось?

– Сашку по телевизору показывали, в плену был, скоро вернётся. Тяжко ему там было: весь какой-то поцарапанный, осунулся.

Жена заплакала, Вася обнял её, погладил по спине.

– Ну, всё, всё. Слава богу – жив, – сказал Василий и тут на столе заметил свою «Белочку».

– Откуда?

– Я брала, пап, – виновато сказала дочь.

И тут ожил смартфон, по экрану поплыли цифры незнакомого номера. Василий как-то сразу понял, кто это, и включил громкую связь.

– Привет, родные, – раздалось из динамика.

– Сашка!

– Да, это я. Всех вас люблю и скучаю. Скоро буду дома.

19.05.2023 г.

Водопад

Дима снял клоунский костюм, стал смывать грим и размышлять, что не так уж и весело быть аниматором в такой больнице, где дети с травмами и ожогами. Смотреть на них было страшно: все эти бинты, повязки, зелёнка. Но они так весело смеялись над его трюками и фокусами, что на душе теплело.

Парень закинул рюкзак на левое плечо и направился к выходу, но как-то за размышлениями он, видно, свернул не туда… В общем, заблудился. Стал оглядываться, ища выход, и вдруг замер: на него из-за стеклянной перегородки смотрели васильковые глаза ребёнка, девочки восьми лет. Взгляд был светлый и грустный.

– Заблудились?

Дима вздрогнул от неожиданности.

– Да.

Перед ним стоял врач и молодая медсестра.

– Выход вон там, – показал рукой врач.

– Спасибо, – поблагодарил Дима, – а эта девочка…?

– Это Соня Первакова. Забыли про неё, не привезли на ваше представление. Вы же аниматор?

– Да.

– У неё парализована правая сторона тела, сама не ходит.

– Это от рождения?

– От родителя. Она в книжке увидела водопад, он ей понравился, она его нарисовала на листке и побежала папе показывать. А папаня её бухал в этот момент с дружками. Вот он ей бутылкой и по голове. Проломил голову, как следствие – кровоизлияние в мозг. Лечим.

– Она выздоровеет?

– С инсультом же выздоравливают, а здесь почти то же самое. Будем надеяться, организм молодой. Выздоровление, а потом реабилитация потребуется. Но вот кто будет с ней заниматься? Обычно это на плечи родителей ложится. А Соня сирота: родители умерли, пока она здесь лежит.

– Это как так? – удивился Дима.

– Как Соня упала без сознания, папаша её на кровать бросил, чтобы не мешалась, а сам бухать продолжил. Тут мать её с работы пришла, вызвала скорую, полицию. Полиция всю эту пьянь забрала, а наутро они ничего не помнят – алкогольная амнезия. Наша наидобрейшая полиция взяла да всех и отпустила на подписку о невыезде. Компашка пошла опохмеляться, в результате нажрались до умопомрачения. Папаша Сонин избил её мать так сильно, что она умерла через несколько часов. А он в пьяном угаре на улицу выскочил. Апрель-месяц, лужи. Пьяному море по колено, а в луже утонул. Поскользнулся, упал мордой в воду, не сориентировался и захлебнулся. Романтично умерли родители Сони, в один день. Так она в одночасье стала сиротой и инвалидом.

– Инвалид – это приговор окончательный? – спросил Дима.

– Нет, но скорее всего.

– Девочке сказали, что у неё родители умерли?

– Сказали.

– Жестоко.

– А смысл скрывать? Она маму зовёт. Она же медсестёр замучает, будет просить маму позвать, а так только тихо плачет. Девочка в больнице с апреля, уже третий месяц.

– Бедная девочка, – вздохнул Дима, – ничего в своей жизни не видела, кроме пьяных морд. Нарисовала водопад, а её за это бутылкой. И в больнице никому до неё дела нет. Вам её не жалко?

– Ну и свозите её на водопад. Чего вздыхать-то?

– У нас в окрестностях есть водопад? – удивился Дима.

– Есть.

– У нас же гор нет.

– Гор нет, – согласился врач, – а водопад есть. Не Ниагара, конечно, но есть.

– И где?

– В Чащино. От городка по реке пять километров, до речки, на той стороне в заповеднике, а там километр или два вверх по течению и водопад.

– В Чащино? Это же два часа на электричке, там на автобусе, а потом на лодке?

Дима был явно озадачен, замолчал.

– Вот видите, юноша, – сказал врач, – и вам не стало дела до девочки.

– Ну, зачем вы так, Илья Григорьевич? – сказала медсестра.

– А, чтобы, Рита, он понял, что мы тут не бездельничаем. Мы тут работаем, молодой человек, на всех и на всё рук не хватает. Да.

– Вы его провоцируете. Зачем?

– Потому что обидно. Мы тут жизни больных детей спасаем.

– Но он не хотел вас обидеть.

– Не хотел, – подтвердил Дима.

– Но обидел. А ты, Маргарита, поедешь девочке водопад показывать?

– Поеду, – твёрдо сказала девушка, – если вы, Илья Григорьевич, меня отпустите, а он (Рита кивнула на парня) поедет.

– А что, я поеду, – сказал Дима, – отвезу девочку на водопад.

– И как ты это сделаешь? – Илья Григорьевич с интересом посмотрел не парня. – Её же нести надо.

– Рюкзак можно старый приспособить под переноску. Он каркасный. Сделать прорези для ног, на дно подушку положить. Одним днём можно обернуться?

– Нет, – сказал Илья Григорьевич, – далеко ехать.

– Ну, два дня. Всё равно снаряжение и девочку унести можно.

– А само снаряжение-то у вас есть?

– Есть: у меня палатка, рюкзак и всё прочее, – сказал Дима.

– У меня тоже рюкзак и спальник есть, – сказала Рита, – я ходила в походы.

– А девочку во что оденете? – спросил врач. – Не в ночной рубашке же она поедет?

– Не та проблема, – сказала Рита, – на одни сутки одежду найду.

– Ну, если так, – сказал Илья Андреевич, он даже слегка подобрел и улыбнулся уголками губ, – идём к Льву Семёновичу, он у нас главный врач.

– Обождите, – сказала Рита, – а саму девочку мы не спросили. Может быть, она не захочет.

– Иди спрашивай, – сказал Илья Григорьевич.

Медсестра подошла к кровати больной. Девочка сидела на кровати, повернув голову к окну.

– Сонечка, – сказала Рита, – а вот ты водопад рисовала, ты помнишь?

Соня повернулась к медсестре и кивнула. Глаза грустные.

– А ты хочешь его увидеть? Не на картинке.

Глаза ребёнка загорелись, она закивала головой и произнесла звуки, которые Рита интерпретировала как «хочу».

– Хочет и, даже, очень, – доложила медсестра врачу.

– Хорошо. Теперь, что скажет главврач.

***

Лев Семёнович встретил идею в штыки.

– Да вы что, с ума посходили? У Перваковой самое страшное, что может случиться – это повторное кровоизлияние в мозг. Это может произойти даже в спокойной обстановке и в любой момент, а вы её куда-то тащить собираетесь.

– Она очень хочет, Лев Семёнович, – взмолилась Рита.

– Это – ребёнок, – отрезал главврач, – мало ли чего она хочет.

– Она сидит самостоятельно. Ей требуются положительные эмоции. Да и я за ней присмотрю. Всё будет хорошо.

– Ты хочешь, Маргарита, чтобы меня уволили?

– Ну, что вы, Лев Семёнович, об этом никто не узнает. А Сонечке помочь бы надо. Она по маме скучает, ей положительные эмоции нужны. Ну, вы же добрый, Лев Семёнович.

– Лиса ты, Рита, ох, лиса, – улыбнулся главврач. – И как вы её везти собираетесь, молодой человек? Как вас величать?

– Дима.

– Дмитрий. И как?

– Как? Автобус, электричка, автобус, лодка.

– Нет, так не пойдёт. И основное снаряжение для Сонечки – это, пардон, памперсы.

Лица Димы и Риты погрустнели.

– Машина нужна, – после паузы добавил главврач.

Набрал секретаршу:

– Людочка, пригласи ко мне Сметанникова.

Вскоре в кабинете главврача появился мужчина лет сорока.

– Андрей, – обратился к нему Лев Семёнович, – надо отвести в Чащино вот эту пару и девочку из 405-й палаты.

– Эту, которую отец…?

– Да, она хотела водопад увидеть, вот молодые люди хотят её свозить на водопад в Чащино.

– К Фёдору?

– Точно. Спасибо, Андрей, а я и забыл совсем. Ну считайте, молодые люди, вопрос с лодкой решён.

Главврач достал «айфон», набрал номер.

– Федя? Привет, это Лёва. Нет не собрался. Жаль, конечно. Чего звоню? Да попросить тебя хочу, чтобы ты на водопад свозил трёх человек: волонтёра, медсестру и пациентку, девочку. Её родной отец спьяну бутылкой по голове, в результате кровоизлияние в мозг, частичная парализация. Но она очень хотела посмотреть на водопад, за это, собственно, и получила от своего папаши по голове. Ребята хотят воплотить её мечту в жизнь. Поможешь? Я в тебе не сомневался. Сколько это будет стоить? Хорошо, договаривайся. Сам? Приеду, пойдём, только не на реку, на озеро. Я хочу поймать ту щуку, что в прошлый раз от меня ушла. Всё, хорошо, дорогой, до встречи, – он положил телефон. – Ну, что, молодые люди, дерзайте, всё договорено. Осталось обсудить детали по медицинской части.

***

Два дня заняли сборы. На третий день рано утром выехали с территории больницы. Радостная Соня была одета в джинсы, майку, кроссовки, на голове у неё бейсболка и ещё жёлтая куртка, на случай, если будет холодно. Это богатство Рита собрала по подругам.

Маленькая экспедиция тронулась в путь. Соня просто прилипла к окну.

– Бедный ребёнок, – сказал Дима, обернувшись назад, он сидел на переднем сидении рядом с водителем, – ничего в жизни не видела, даже свой родной город.

– Что ты хочешь, Дим, – сказала Рита, за два дня они успели подружиться, – мать пахала на двух работах, тащила семью, отец пил, ребёнком никто не занимался.

– Почему же она не ушла от такого мужа?

– Кто же знает? Может, некуда было.

– Найти куда уйти всегда найдётся, – сказал водитель, – значит, не захотела.

А Соня не слушала разговоры взрослых, она с восторгом наблюдала, как мимо неё проносятся дома, автомобили, а вскоре – поля, леса. Девочка постоянно оглядывалась на Риту, что-то говорила, делясь эмоциями, но язык её слушался плохо, и понять, что она говорила, было трудно, так что девушке оставалось только улыбаться, кивать головой и поддакивать.

***

В Чащино они приехали после обеда. Их встретил крепкий мужчина, загорелый до черноты, лет шестидесяти, с редкой сединой в чёрных, как смоль, волосах. Он поздоровался за руку с шофёром, дружески кивнул парню и девушке.

– Фёдор Матвеевич Дроздов, сын собственных родителей, – мужчина улыбнулся.

– Дмитрий.

– Маргарита.

– Обедать будете?

– Нет, спасибо, – сказал Дима, – мы по дороге в кафе заехали. Поехали сразу на водопад!

– Гроза, боюсь, будет, – сказал Фёдор. – Грозу лучше дома переждать, а завтра с утра поедем.

– На небе ни облачка. Какая гроза?

– Пари́т, и ласточки низко летают.

– Ну, ласточки, – усомнился Дима, – какие-то птички. А вдруг ребёнок умрёт сегодня и водопада не увидит?

Фёдор посмотрел на девочку в салоне машины.

– Что-то она не похожа на умирающую.

– Дмитрий прав, – сказала Рита, – кровоизлияние в мозг может произойти в любой момент… а может и никогда не произойти, но вероятность такая есть.

– Ну, хорошо, – согласился Фёдор, – собирайтесь, пошли к реке.

– Фёдор, я завтра в это же время приеду, – сказал водитель, – от обеда не откажусь.

– Хорошо, к этому времени, надеюсь, вернёмся.

– Возможно, вы зря не послушались, – сказал водитель, – в лесу гроза опасней.

– Может, и не будет никакой грозы, – сказал Дима, – а ребёнок будет на природе.

Он вытащил из багажника свой рюкзак, надел его, затем открыл заднюю дверь автомобиля, взял Соню на руки.

– Вот, смотри, Соня, тебе нравится?

– Да.

Рита тоже забрала свой рюкзак и достала из него фотоаппарат.

– Должна же у ребёнка остаться какая-то память о нашем путешествии, – сказала она и сфотографировала Диму и Соню.

***

Вскоре моторная лодка мчалась вниз по течению большой реки. Рита и Соня сидели напротив Фёдора, Дима пристроился на носу. Соня вертела головой – всё ей было любопытно.

– Коровы, – показала она на берег левой рукой.

Справа на берегу паслось стадо чёрно-белых коров. Фёдор усмехнулся и направил лодку ближе к берегу.

– Как я понимаю, – сказал он, – вы все коров только на картинках видели.

– Почему только на картинках? – спокойно ответила Рита, – Ещё в телевизоре.

– Вот я и говорю.

– Да нет, видели, конечно. А Соня уж точно живьём ни разу не видела.

Фёдор подошёл к берегу и снизил скорость, Соня во все глаза смотрела на коров. Рита сделала несколько кадров. Как только лодка на небольшой скорости прошла стадо, Фёдор прибавил скорость, показал рукой себе за спину.

– Тучи на юго-западе собираются. Быть дождю, недаром ласточки низко летали.

На горизонте темнели грозовые облака. Причалили рядом с устьем небольшой речушки.

– Делаем всё быстро, – сказал Фёдор. – Думаю, что гроза нас не минует. Там за соснами поляна, там палатку поставим.

Палатку он наметил разбить на другом конце поляны у берёз.

– Не слишком далеко от воды? – усомнился Дима. – Может быть, под соснами, поближе к речке?

– Ничего, за водой походим, это даже полезно, да и не так нам много воды надо.

Дима не стал возражать и занялся установкой палатки, а Фёдор направился на берег к своей лодке. Там он закрепил её, надёжно привязав к дереву, и накрыл брезентом.

Дима поставил палатку, потом тент над ней. Соню усадили на бревно у костра, занялись приготовлением ужина. Девочка смотрела на всё это с восторгом: о таком приключении она даже не мечтала. Гречку с тушёнкой путешественники раскладывали по мискам, когда на землю стали падать первые крупные капли дождя. Ужинать они переместились в палатку. Только поели и выставили опорожнённую посуду наружу, как начался ливень. Они закрыли палатку и зажгли свечку.

– Фонарик, наверное, безопаснее? – сказал Дима.

– Безопаснее, – согласился Фёдор Матвеевич, – но свеча ещё и влажность уменьшает.

– И романтику увеличивает, – сказала Рита.

Тут зашумели под напором ветра деревья, ударил гром.

– А в нас молния не попадёт? – забеспокоилась Рита.

– Нет, – ответил Фёдор Матвеевич, – мы расположились рядом с берёзами.

– В берёзы молнии не бьют?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю, не бьют и всё. Чаще всего молния поражает дуб, потом сосну, а про берёзы я как-то не слышал. Конечно, безопасней было бы сейчас находиться в избе, но вам же романтики захотелось.

Снаружи бушевала непогода, гремел гром.

– Соня, не страшно? – спросил Фёдор Матвеевич.

Девочка замотала головой, но глаза её выдавали беспокойство.

– И правильно. Ничего не бойся. Давай я тебе песенку спою.

И, подражая детскому голосу, отбивая такт ладонями, Фёдор Матвеевич запел:

Отчего на голове не растут цветочки,

А растут они в траве, и на каждой кочке,

Если волосы растут, значит их сажают…

Девочка сначала удивилась, а потом в её глазах заблестели весёлые огоньки. А Фёдор Матвеевич продолжал петь:

А сестренке бы своей, посадил бы розы,

Нет цветов прекрасней роз, а сестренка в слезы,

Я все маме расскажу, расскажу и спрячусь…

Спели ещё несколько детских песен, Дима показал пару фокусов. Соня была в восторге. Никто и никогда не пел для неё, да ещё таких хороших, весёлых песен, не показывал фокусы.

Шум ливня постепенно затих. Фёдор выглянул из палатки наружу.

– Вот и ночь. Темно, сыро, – сказал он, посмотрел на часы и добавил: – Десять часов. У костра не посидишь, давайте спать ложиться. Девчонки посередине, мы с тобой, Дмитрий, по краям.

***

Утром Дима проснулся, Фёдора Матвеевича в палатке не было. Парень выбрался наружу. Фёдор сидел у костра и что-то помешивал в котелке, оглянулся.

– Доброе утро, Дмитрий. Вот рыбу поймал, уху варю на завтрак. Давай, иди умывайся и буди девчонок. Позавтракаем и пойдём, нам километра два топать.

Во время завтрака в кустах что-то зашевелилось, Дима пошёл проверить. Вернулся он с тёмно-серым шаром в руках.

– Смотри, Соня, ёжик, – сказал он и опустился на корточки рядом с девочкой.

Соня повернулась к нему, в левой руке у неё ложка с куском рыбы. Ёж чуть развернулся, показался серый лобик и глазки-бусинки. Соня улыбнулась и потянула к ёжику правую ручку. Ёж сердито фыркнул и боднул руку девочки. Соня отдёрнула руку, выронила ложку из левой руки, и сама чуть не упала. Дима отпустил ежа и успел подхватить девочку.

А ёжик тем временем схватил кусок рыбы и побежал к кустам, сверкая розовыми пятками.

– Какой воришка, – смеялась Соня.

– Смотрите, – воскликнула Рита, – Соня улыбается почти полной улыбкой, а не только левой стороной, и ручка правая у неё дёрнулась.

– Отпускает её? – спросил Фёдор Матвеевич.

– До полного выздоровления ещё далеко, но прогресс есть.

После завтрака туристы тронулись в путь, к водопаду. Впереди шёл Фёдор Матвеевич, за ним Дима. В рюкзаке у него сидела Соня, обхватив его шею левой рукой. Рита замыкала шествие.

Чирикали птички, солнце пробивалось сквозь умытую листву. Соня крутила головой во все стороны, Дима обливался потом.

Через двадцать минут Фёдор Матвеевич обернулся и сказал:

– Соня, слышишь шум? Это водопад.

Соня кивнула, действительно слышался шум падающей воды. Двинулись дальше, а через некоторое время Фёдор, шедший впереди, поднял руку вверх и позвал к себе, жестами показывая, чтобы вели себя тихо.

На поляне у водопада стояли лохматые светло-коричневые горбатые и рогатые звери: бык, две коровы и два телёнка. Бык что-то почувствовал: водил короткими ушами и недобро смотрел на кусты, из-за которых на них взирали путешественники. Раздался щелчок фотоаппарата, вожак мыкнул, и небольшое стадо скрылось в лесу.

– Зубры, – радостно пояснил Фёдор Матвеевич, – Соня, это ради тебя, наверное, они нам показались. Заповедник зубровый, но встретить их чрезвычайно трудно. Ну, идёмте к водопаду.

Соня смотрела во все глаза. С лесистого обрыва, высотой три-четыре метра, стекал поток воды, сверкая на солнце, и уносился вниз к большой реке. Путешественники осторожно подошли ближе, Соню вынули из рюкзака, и Фёдор с Димой поднесли её к водопаду. Рита фотографировала.

– Соня, ты довольна? – спросила она.

– Да! – ответила девочка.

***

Через полчаса путешественники отправились назад. Соня была счастлива, а у остальных участников экспедиции на душе было светло и радостно: они сделали большое и нужное дело.

13.08.2023 г.

Сипуха

Деревня стояла на берегу большой реки в тридцати километрах от города, в стороне от скоростных трасс. Тихое место и очень живописное. Но добираться до него, особенно весной и осенью, можно только на тракторе.

И вот ни с того ни с сего до деревни проложили дорогу. Асфальтовую четырёхполосную. Деревенские радовались как малые дети, а Таисья Афанасьевна Дубакина сказала:

– Не к добру.

На деревне Дубакину побаивались: мать её была ведьма, бабка была ведьма, прабабка была ведьма и сама Таисья – ведьма. Хотя ничего плохого они не делали, наоборот – помогали. Лечили травами да заговорами. Но это если никого из семьи Дубакиных не обижать, а иначе обидчику худо будет.

Сама Таисья местная, родилась здесь и выросла. В двадцать лет уехала в город, чем она там промышляла неизвестно, но Дубакины явно разбогатели. Сама она вернулась в деревню став пенсионеркой и вдовой, а когда её родители ушли в мир иной, поставила новый сруб из лиственницы на месте старой избы, рядом баню, восстановила огород, сад. Дети остались в городе, она говорила, что у них там бизнес. А выглядела она в свои шестьдесят на тридцать.

Ну, точно ведьма! Глаза зелёные, родинка на правой щеке, а ещё есть родинка скрытая тайная, бабы говорили, что в молодости в бане видели, на левой ноге, чёрная с жёлудь величиной прямо у этой, у самой, ну, понятно где. А на левой ноге – это точно с нечистым дружбу ведёт. По приметам точно ведьма – есть явная родинка и тайная. Единственное что – ведьма в представлении деревенских должна быть черноволосая смуглая, а Дубакины все белобрысые, за что их и прозвали Сипухами. У сипухи оперенье белое.

Таисья травами не лечила, но подбрасывала в город на своём внедорожнике до больницы или поликлиники.

Слова её, что дорогу не к добру проложили оказались пророческими.

На берегу реки, на горке в апреле заложили, а в августе построили двухэтажный дом. И поселился там крутой бизнесмен из города Равиль Ильдарович Билялетдинов. Жителям деревни сообщили, что земля у берега отчуждается в пользу компании бизнесмена, к реке без особого разрешения подходить нельзя, за нарушение штраф. Цифру озвучили, деревенским не понравилась. Те дома, которые попадают в зону отчуждения подлежат сносу, за них будет уплачена компенсация равная постройке дома на другом участке. А на берегу построят коттеджный посёлок.

– А как же? – возмутились деревенские. – Мы испокон века жили рекой да лесом. А теперь как? Ну, хорошо, дома перенесёте, а сады? А артель наша? К нам причаливали туристические теплоходы, и мы продавали туристам свои сувениры. Что ж теперь артели закрываться? А жить как?

– Ничего страшного, – ответил Равиль, – в новых домах потребуется прислуга, будете жить лучше прежнего.

– Не хотим мы в прислугу.

– Это ваше дело, другие найдутся.

Больше Равиль ни о чём с деревенскими разговаривать не стал.

Деревенские обратились к председателю артели:

– Николай Семёнович, надо что-то делать.

– Ничего не сделаешь, я уже говорил с участковым. Он бумаги видел. Бумаги оформлены правильно, не подкопаешься, если только сами откажутся.

– То-то у участкового новая «Нива» взялась непонятно откуда.

И тут появилась Сипуха, её дом тоже подлежал сносу.

– Граждане, земляки, – сказала она, – я думаю, что они откажутся. Я с ними поговорю, и они откажутся, а дом подарят артели. Артель же хотела помещение под производство.

– Хотели, – согласился Николай Семёнович, – но как же, Таисья Афанасьевна они тебя послушаются?

– Послушаются, Николай, я умею людей убеждать.

И деревенские ей поверили, ведьма, одним словом.

Таисья явилась к Белялетдинову. Во дворе дома стояли внедорожник Равиля и новенькая «Нива» участкового. Вокруг хозяина суетились сам участковый, егерь и два телохранителя и ещё путался под ногами чёрный лабрадор Азар.

– На охоту собрались, на Лесное озеро, – убеждённо сказала Сипуха.

– А твоё какое дело, – недружелюбно ответил Равиль, – откуда ты знаешь, куда мы собрались, и ты кто такая?

– Я – местная жительница, Таисья Афанасьевна Дубакина. И полюбезней, мальчик, я тебе в матери гожусь. Мне уже шестьдесят лет, а тебе только двадцать семь.

Равиль сильно удивился: гостья точно назвала его возраст, а на вид тётке было лет тридцать, не больше.

– И что тебе надо, местная жительница?

– Ты, мальчик, отказываешься от своей затеи с коттеджным посёлком, а дом этот подаришь артели Николая Семёновича. Сегодня пятница, а в воскресенье вечером, чтобы вашего духу тут не было.

Равиль искренне заржал, телохранители смотрели на Таисью с интересом, а участковый с егерем побелели как полотно.

– Ну, ты даёшь, тётка. А если нет, то что?

– Тогда тебя будут ждать мелкие неприятности. Твой ответ окончательный?

– Конечно. Что мне тебя бояться?

– Хорошо.

И Таисья пристально посмотрела на него. Равиль утонул в её зелёных глазах, всё вокруг поплыло, голова закружилась, земля ушла из-под ног.

Наваждение резко прошло, женщина стояла напротив Равиля и улыбалась.

– Ты местная колдунья что ли? Мне говорили. Только я мусульманин и на меня ваши православные штучки не действуют.

– Колдовство – это, скорее, язычество. Да и ни во что ты не веришь, кроме денег. А неприятности начнутся …

Таисья оглядела присутствующих и взгляд её остановился на самом молодом охраннике.

– С тебя. Тебя как зовут?

– Ж-женя, – почему-то заикаясь ответил охранник.

– Чудненько, с тебя Ж-женя и начнём.

Она захохотала жутким смехом, развернулась и исчезла.

– И кто это? – спросил Равиль егеря и участкового.

– Ведьма, – уверенно сказал егерь, – Сипухой кличут. Лучше с ней не связываться, Равиль Ильдарович, а сделать, как она сказала.

– У вас крыша поехала? Да что мне баба сделает? Поехали на охоту.

Над озером летали утки, только далеко, не достать и у берега они плавали. Лабрадор полез в воду чтобы поставить уток на крыло. Утки взлетели, Равиль выстрелил. Утки летали, Равиль стрелял, Азар приносил добычу. Азарт у охотника нарастал и вдруг в кустах справа что-то зашевелилось огромное чёрное. И Равилю показалось, что это рычит как-то угрожающе. «Медведь», – подумал охотник и выстрелил по кустам дуплетом из двух стволов.

«Медведь» жалобно заверещал человеческим голосом и из кустов вывалился охранник Евгений. Он хватался за грудь и катался по земле, постанывая.

– Женя, да как так! – удивился Равиль. – Как ты там оказался?

– Не знаю, – ответил Евгений.

– Я подумал, что это медведь. Валерий, – обратился Равиль к другому охраннику, – быстро перевязываем его, и вези в город.

– Слушаюсь, – ответил охранник.

Евгения наспех перевязали и внедорожник рванул в город.

– Всё, охота испорчена, – констатировал Равиль, – да и темнеет уже, собираемся, уезжаем, заводи машину, участковый.

И тут раздался сиплый крик «хе-хе-хе», озеро забурлило, вздулось и из него показалась пасть огромного крокодила, такой, что нильский по сравнению с ним – ящерица. Люди в ужасе бросились к «Ниве», за ними последовала удивлённая собака. Машина в секунду завелась, развернулась и рванула по просёлочной дороге. Пассажиры в ней перевели дух, отошли от ужаса.

– Дядя Илья, – обратился участковый к егерю, – а почему собака даже не гавкнула, никак не отреагировала на это чудище?

– А что ему реагировать? – ответил егерь. – Собаки призраков не видят.

– Это был призрак? – задал глупый вопрос Равиль.

– А кто? У нас крокодилов сроду не водилось. И медведей тоже. И по медведю утиной дробью… Я думаю, только разозлишь сильнее.

Равиль не ответил, отвернулся к окну. В поле летали белые птицы не больше галки, время от времени припадая к земле.

– Сипухи мышей ловят, – пояснил егерь, – обычно они по одиночке летают, но, когда добычи много, могут и стаей. И в лесу крик тот был сипухи.

– Какие сипухи, дядя Илья? – сказал участковый, он был за рулём. – Они летом кричат, а сейчас сентябрь.

– Это да, – согласился егерь, – это всё она, Сипуха, ведьмины проделки.

– Что за птица такая – сипуха? – спросил Равиль.

– Да птичка такая небольшая белая, – ответил егерь, – морда у неё вроде сердечка. На сову похожа, только не сова, кричит не как совы.

– А колдунья эта ваша местная?

– Сипуха-то? Так-то баба хорошая, но ведьма. Дубакины люди хорошие, хоть и нелюдимые, если попросишь помогут, но их лучше не обижать. А то они уж больно обидчивые, посмотришь косо – всё, жизнь сломают. Вот дом их проезжаем.

Они проезжали красивый бревенчатый светло-коричневый дом.

– Что-то в избе свет не горит, – сказал егерь, – спать что ли легла Таисья Афанасьевна.

– Стой, – скомандовал Равиль участковому, – а давайте её напугаем. Она нас напугала на озере, теперь наша очередь. Можно как-то в дом пробраться не через парадный вход.

– Можно, – сказал участковый, – через сарай, он к дому примыкает. Наверху двери для сена, они никогда не запираются. Лестницу подставил и залезай, а уж оттуда в саму избу попасть можно.

– У неё чего, корова есть?

– Нет, но сарай для сена и скотный двор есть.

– Ну, пойдём участковый. Дядя Илья?

– Идите. Что я мальчик по сараям лазать? Здесь подожду.

Равиль с участковым обошли дом, нашли лестницу в траве, приставили её к двухстворчатой двери на втором этаже. Первый Равиль, за ним участковый осторожно полезли по лестнице, открыли дверные створки, забрались во внутрь. И вдруг что-то засвистело, захохотало, заверещало. Равиль посветил фонарём и в углу сарая затопали ножками, забеспокоились белые маленькие чертенята с большими головами в форме сердца, огромными клювами и чёрными глазами. Равиль с участковым рванули в низ по лестнице, ступени подломились, парни грохнулись на землю, поднялись и охая заковыляли к машине.

– Что это вы так быстро? – с подозрением спросил егерь.

– Там у неё чертенята в сарае, – пояснил Равиль, – маленькие белые большеголовые, глазища – во!

– Так это, должно быть, птенцы сипухи. У Дубакиных они всегда гнездились.

– Какие птенцы, дядя Илья? – сказал участковый. – Птенцы бывают в начале лета, а сейчас начало осени.

– Могут и два выводка сделать, если мышей много, а если добычи мало станет, то старшие птенцы съедят младших.

– Какая весёленькая птичка, – сказал Равиль.

– Да, забавная, – согласился егерь.

– Поехали домой, – сказал Равиль, – вискаря захотелось выпить.

– Вы же мусульманин, Равиль Ильдарович, – хитро прищурясь, сказал егерь, – вам же нельзя, Аллах не велит.

– Аллах запретил пить только перебродивший виноградный сок, про водку разговора не было. Поехали.

В коттедже у Равиля выпили изрядно, снимали стресс, вернулся Валерий, сказал, что с Евгением всё хорошо, дробь во внутренние органы не попала, все дробинки вытащат.

Пьяный не пьяный, а закричали первые петухи Равиль проснулся и услышал над ухом этот ужасный хохот, что слышал в лесу. Он открыл глаза. Перед ним сидела белая птица с мордой в виде сердца. Равиль закрыл глаза и тряхнул головой. А когда открыл, то увидел в лунном свете женщину во всём белом, на плечах у неё белый пуховый платок, как крылья. Равиль открыл рот от изумления.

– Что же ты, мальчик, хотел в гости, а не зашёл? Но я не гордая, я сама к тебе пришла. И что ты решил?

– Ничего я не решал, плевать мне на твоих крокодилов.

– Крокодилов не боишься? – улыбнулась Таисья.

– Нет. Убирайся, я спать хочу, только пригрелся.

– Ещё бы под таким одеялом.

– Уходи, – Равиль устало закрыл глаза.

Раздался сиплый смех: «Хе–хе-хе», Равиль открыл глаза, белая птица взмахнула крыльями и улетела в лунный свет через закрытое окно.

– Не может быть, – прошептал Равиль и почувствовал, что под руками одеяло гладкое и шевелится. Он включил ночник. Вместо одеяла и вообще везде-везде копошились маленькие тёмно-коричневые зверьки с чёрной полосой по хребту. Равиль дико заорал. Ему ответили вопли из соседней комнаты, где спали охранник Валерий, егерь и участковый. Включили свет. Мыши, везде были мыши. Последствия возлияний как рукой смело. Люди давили зверьков, а их меньше не становилось.

С первого этажа прибежал лабрадор и удивлённо уставился на хозяина и всех остальных. А они, не обращая внимание на собаку, с азартом давили мышей. Азар бросился на второй этаж, стал звонко лаять, прыгать и скакать, думая, что люди затеяли какую-то весёлую игру.

Дядя Илья бухнулся на колени, размашисто перекрестился:

– Отче наш, иже си на небеси…

И тут запели вторые петухи и мыши исчезли.

– Чертовщина какая-то, – сказал Равиль.

– Это её проделки, – поднимаясь с колен, произнёс дядя Илья, – интересно, а почему все мыши были лесные, а не полевые?

– Какая разница, пойдёмте лучше выпьем по стакану, а то как-то не по себе.

С хозяином все согласились и дружно пошли вниз на первый этаж к бару.

Утром встали помятые, толком не выспались, один Азар бодро махал хвостом.

– Ну, днём нам ничего не угрожает, – неуверенно сказал Равиль.

– Думаю, что ничего, – ответил егерь, – сипухи активны только в сумерках.

– Она же не птица, – шёпотом произнёс участковый.

– Может быть, у неё сила колдовская вечером просыпается, – так же шёпотом сказал егерь.

– Ерунду говорите, – громко произнёс Равиль, – так просто, перепили малость, вот и почудилось.

– Нет, до белой горячки мы ещё не допились, – возразил егерь.

– Ну, не знаю.

– Тогда мы домой, Равиль Ильдарович? – спросил участковый.

– Идите, – милостиво разрешил Равиль.

Когда участковый и егерь уехали, Белялетдинов обратился к охраннику:

– А что, Валера, давай доедем до этой Сипухи. Что она себе позволяет? Мышей насылает.

– Может, не надо?

– Боишься?

– Нет, опасаюсь.

– Тогда заводи машину.

Но внедорожник отказался заводиться. Валерий проверил всё: бензин, провода, даже масло. Всё в порядке. Не заводиться.

– Ну и хрен с ней, – разозлился Равиль, – пойдём пешком, оглядим наши будущие владения.

Золотая осень, деревья стоят нарядные в небе светило не жаркое солнце, внизу под берегом несла свои воды куда-то река.

– А хорошо здесь, – сказал Равиль, – думаю люди будут тут покупать коттеджи. Смотри, красота какая. Денег кучу заработаем.

О ведьме с её мышами бизнесмену думать как-то не хотелось.

Дом Дубакиных стоял с виду безжизненный, как мёртвый. Мужчины хотели уж было войти, но тут раздалось короткое «му». Огромный белый бык с рыжими пятнами флегматично жевал сено. Он неодобрительно посмотрел на мужчин и опять вернулся к своей кучи сена.

– А егерь говорил, что она корову не держит.

– Это бык, – пояснил Валера.

– Я в курсе. Зачем он ей?

– Не знаю.

– Ладно, пошли отсюда.

Вслед им послышалось знакомое «хе-хе-хе».

После обеда Равиль решил сходить на рыбалку. Отплыли на моторке в тихую заводь в стороне от деревни. Равиль кидал спиннинг в сторону осоки.

– Там щуки должны быть.

И вдруг опять это противное «Кхе-хе-хе». Вода забурлила и над лодкой нависла уродливая голова то ли змея, то ли дракона. Синие с красным полукольца его тела поднимались над водой вокруг лодки.

– Валера, стреляй! – в истерике крикнул Равиль.

– Чем? Пальцем?

Рыбаки бросились на дно лодки, закрыли голову руками. Шипение и свист продолжались полчаса, затем всё стихло. Ну, какая тут рыбалка? У рыбаков зуб на зуб не попадал. Завели мотор, поехали домой.

Дома Равиль и Валера пили виски и со страхом ждали ночи. Попытались вызвать девочек, чтобы в постели находиться не одним, но оба телефона предательски отключились и отказывались работать. И когда стемнело с неохотой разбрелись по своим комнатам.

– А что ты, Валера, там на реке, молитву не прочитал?

– Какую молитву?

– Ну, эту… «Отче наш…» Вашу, православную.

– А я её знаю? А у мусульман есть что-то типа того?

– Наверное есть, – неуверенно сказал Равиль, – должна быть по идее. Дяде позвоню, он в этом лучше разбирается, чем отец.

Равиль достал айфон, набрал номер и ушёл подальше от Валеры, о чём-то долго говорил, размахивая руками. Вернулся весёлый.

– Первая сура Корана «Аль Фатиха». В ней просят Аллаха помочь всем мусульманам. И он помогает. Сейчас он пришлёт текст.

Текст пришёл, написанный арабской вязью.

– Ни на арабском, ни на татарском, я её не прочитаю, – с грустью в голосе сказал Равиль.

– И не надо, – сказал Валерий, – наверняка она есть на русском. Я думаю, что надо распечатать «Отче наш» и вашу суру и разложить их на полу перед сном. Ни одна нечисть не пройдёт.

– А это мысль, – одобрил Равиль.

Так и сделали.

Первые петухи прокричали как над ухом, Равиль с неохотой открыл глаза. За столом сидела белая дама, на плечах у неё пуховый платок.

– Девочек вызывали? – насмешливо спросила она.

Равиль растерянно кивнул.

– Я пришла и приготовила все документы, Равиль Ильдарович. Тебе, мальчик, осталось их только подписать.

– Ничего я подписывать не буду. Убирайся.

– Хорошо, – легко согласилась дама, – а ты, мальчик, останешься с ними.

– С кем?

– С ними. Включи свет.

Равиль отвернулся и включил настенное бра. За спиной раздался сиплый хохот.

– Ведьма, – невольно вырвалось у Равиля.

Везде-везде, всё: пол, кровать, стены, всё было покрыто рыжими лесными муравьями. И на листах с молитвой и сурой они тоже были. Муравьи ползали по телу Равиля, кусали и щекотали. Белялетдинов истошно заорал, за стеной заревел Валерий. Внизу, на первом этаже лениво тявкнул Азар.

– Ведьма! Ведьма!

А в ответ только хохот и свист.

– Ну? Ты готов всё подписать?

Сипуха опять появилась за столом.

– Не успеешь до вторых петухов навсегда останешься таким.

– Каким?

– А ты посмотри на себя в зеркало.

Равиль рванул к шкафу, распахнул дверцы, увидел себя в зеркало и закричал от ужаса. Всё его тело было покрыто волдырями разной величины, с красной каёмкой по краям и чёрными точками по середине.

– Ведьма! – бросил Равиль.

– Ну да, тебя же предупреждали, – спокойно согласилась Таисья.

– Почему сура из Корана не помогает?

Глаза Равиля блестели безумным светом.

– Любая молитва должна от сердца идти, от души, а не отпечатана на бумаге.

– Что тебе надо? – взревел Равиль.

– Чтобы ты, мальчик, подписал бумаги.

– Давай, – решительно сказал Равиль и не глядя подмахнул все бумаги.

– Молодец, – сказала дама, – а теперь ложись в кровать и накройся одеялом.

Равиль кивнул, на столе сидела сипуха, она взмахнула крыльями и вылетела в закрытое окно. Равиля это уже не сильно удивило. Муравьи исчезли, он устало рухнул в постель и накрылся одеялом. За окном перекликались петухи.

Утром Равиль проснулся бодрым и весёлым, но, вспомнив, что с ним было ночью, погрустнел и кинулся к зеркалу. Со внешностью у него всё оказалось в порядке. На столе лежали документы, дарственная на дом местной артели. «Ничего себе?» – подумал Равиль.

Во дворе слышался шум, разговоры, Равиль вышел на крыльцо. Перед ним стояла крытая грузовая машина.

– Все вещи загрузили, Равиль Ильдарович, – весело сказал Валерий, – согласно вашему распоряжению, осталась только ваша комната.

– Это мы сейчас мигом погрузим, – сказал Евгений.

– Женя, а почему ты не в больнице?

– А почему я должен быть в больнице? – удивился Евгений.

– Я же в тебя случайно дробью выстрелил на охоте.

– На какой охоте? Вы что-то путаете, Равиль Ильдарович. Мы только собирались на охоту, но не пошли.

Тут подошёл Николай Семёнович, председатель артели.

– Какой вы, оказывается, большой души человек, Равиль Ильдарович, не ожидали, не ожидали. Такой дом артели подарили, будет где туристов принимать. Спасибо вам огромное от всей нашей деревни.

Равиль ничего не понимал.

– А у вашей, как её, Таисьи Дубакиной что ли, бык в хозяйстве есть? – спросил он председателя.

– Зачем ей бык? У ней и коровы-то нет. А что?

– Это я так.

Равиль Белялетдинов ехал в своём внедорожнике и думал: что же с ним приключилось? У него одни воспоминания о прошедших выходных, у остальных – другие. И как так получилось, что он дом подарил и от проекта коттеджного посёлка отказался?

– Сделал доброе дело – не жалей, – раздался рядом голос, Равиль аж вздрогнул от неожиданности.

Рядом с ним сидела белая дама – Таисья Дубакина. Равиль тяжело вздохнул:

– А что же я скажу …

Таисья улыбнулась.

– В пятницу твоего куратора арестовали за коррупцию и все его распоряжения по вверенному ему району отменили. У тебя форс-мажор, мальчик.

Раздался сиплый смех, Таисья обернулась птицей и вылетела в закрытое окно. Равиль не удивился.

26.09.2023 г.

Рыбалка

– Вставай, соня, – Мишка тряс меня за плечо, – на рыбалку пойдём, вчера собирались.

Мишка – мой двоюродный брат, он старше меня на шесть лет, ему тринадцать лет, мне, соответственно, семь.

Я сплю в деревенском доме. Дом этот принадлежал двум сёстрам: старшая Варвара и младшая Вера. Они сейчас у печки гремят посудой. Вера была замужем, но потом развелась, Варвара никогда не была замужем, но родила сына, который сейчас тряс меня за плечо.

Я открываю глаза, передо мною ковёр с оленями, вернее, плюшевый гобелен с бахромой по краям, где изображены светло-коричневые олени на водопое у горного озера, на фоне сосен такого же цвета, что и олени.

Утро. Солнце на противоположной от моей кровати стене проникает в комнату сквозь два оконца. Обои на стене порванные, это Барсик мышей ловил. Барсик – большущий котяра, белый с большими чёрно-серыми пятнами по всей шкуре. Обычно вечером он сидит на середине комнаты и двигает ушами. Мышь бежит по впадине между брёвнами под обоями. Барсик это слышит: прыжок, удар когтистой лапой, кусок от обоев оторвался, в когтях мышь. Кот зажимает её в пасти и бежит под печку, чтобы спокойно насладиться добычей.

Отхожее место на скотном дворе, он под одной крышей с избой, проход через сени. Там стойло для коровы по имени Нежка. Шкура у неё нежного кремового цвета. Сейчас её нет, она в стаде на пастбище. Тётя Вера рассказывала потом, через несколько лет, как Нежку отправили на скотобойню по старости. Корова спокойно вышла со скотного двора и только проходя по улице мимо дома, остановилась, как бы понимая, куда её отправляет хозяйка, повернула рогатую голову к окнам и долго протяжно промычала, прощаясь с домом и жизнью. Потом покорно пошла дальше.

Куры с кудахтаньем ходят то во двор, то на улицу сквозь прорезь в воротах. Ещё есть телёнок. Его тоже отвели пастись, но не в стадо, а на луг недалеко от избы, привязали верёвкой к колышку, чтобы он никуда не ушёл.

Как две бабы справлялись с хозяйством мне сейчас сказать сложно, а тогда этим не интересовался, я воспринимал жизнь такой, какая она есть. Но раньше, я помнил, скотины было больше: были овцы, поросёнок. Но правительство решило облегчить жизнь колхозному крестьянству и ввело налоги на скотину, чтобы личное хозяйство не отвлекало народ от работы в колхозе или совхозе. Скотину в деревне стали резать. В городе мяса стало больше, но потом оно уменьшилось и появилось только после «перестройки» и то не отечественное.

Я умылся под умывальником. Это такая конусообразная алюминиевая ёмкость со штырём. Подденешь снизу штырь рукой вверх – вода течёт, опускаешь – вода прекращает течь. Умывальник прибит к стене, под ним деревянный ушат с помоями.

Завтрак: каша и парное молоко с хлебом. На обед мы с Мишкой грозимся принести рыбы.

Готовим снаряжение. Снаряжение для рыбалки – это обыкновенные столовые вилки, закреплённые на длинные палки. Впрочем, вилки не обыкновенные. Евдокия – младшая сестра Варвары и Веры привезла их из Германии. Она служила там с мужем после войны. Зубья у вилки острые и твёрдые.

Рыбалка заключалась в следующем: надо на речке, осторожно поднять камень и, если там оказывалась рыба, ударить её вилкой. Не сказать, что это всегда удавалось, но при определённой сноровке, без добычи мы не возвращались. Вилку на палку можно было и не насаживать, что мы раньше и делали, но Мишку притягивали рыбы, которые не прятались под камнями: всякие там уклейки, щуки и, особенно, голавли. Речка мелкая, нам и по колено не будет, но встречались и глубокие места. Вот в этих местах и водилась рыба, которую Мишка мечтал достать палкой с вилкой на конце. Мы пытались несколько раз ловить удочкой, но, как-то, неудачно. Да и неинтересно: сидишь на берегу, комаров кормишь. То ли дело пройтись с вилкой по реке.

После завтрака мы вышли на рыбалку, неся импровизированные остроги на плечах. Телёнок, завидев Мишку, замычал и рванулся к нему навстречу, верёвка натянулась, не пуская малыша дальше. Телёнок обиженно замычал. Мальчик и телёнок тёзки. Сёстры их назвали в честь своего брата, он погиб поздней осенью в далёком 1943 году. Потом, когда я вырос я задался вопросом: зачем сёстры называли телёнка именем брата и каждую осень его резали? Но спросить уже было не у кого.

Мишка достал из кармана штанов хлеб с солью и угостил телёнка. Хлеб не чёрный и не белый, а серый. Когда надо, он выполнял функцию чёрного хлеба, а когда – функцию белого. Впрочем, он одинаково был вкусен и с вареньем, и с подсолнечным маслом с солью. Брат угощал телёнка и чесал ему лоб, телёнок от удовольствия полуприкрыл глаза. Мишкина мать и тётка всегда ругались за это, предрекая, что телёнок от этого вырастит бодливым. Но Мишку это как-то не волновало: не он же его будет резать, что ему печалиться?

Оставив опечаленного бычка позади, мы уходили к речке, поднимая мягкую серую пыль на дороге.

– Вон мина противотанковая, – указывая на кусты рядом с дорогой.

Там валялось что-то огромное ржавое круглое. И я с опаской и уважением смотрел на это.

Война отгрохотала в этих местах, под Можайском, двадцать четыре года назад, вряд ли это была мина, но старший брат сказал, что это мина, значит мина. Впрочем, в лесах вокруг деревни в оплывших траншеях и рядом с ними находили ржавые советские каски, какие-то железяки, стрелянные гильзы, патроны. А противопехотными минами местные рыбу глушили, так что они точно не сохранились.

И я нашёл недалеко от дороги два патрона от винтовки. Видно, что трактор, когда пахал поле, проехался по ним. На них видно две ровных вмятины от гусениц трактора. Я побежал хвастаться брату.

– Зачем они тебе? – безразлично спросил Мишка. – Выброси их.

– Не-а, – ответил я и положил патроны в карман рубашки.

Мы прошли около двух километров, немного не дойдя до Бычково, соседней деревни. Дорога сворачивала направо, а мы свернули с неё и пошли между полем и лесом. Поле зеленело всходами и уходило вниз, где кудрявились кусты и деревья. Это речка, цель нашего похода.

Речка не широкая, течение быстрое, но не сильное. Спускаемся в прозрачную воду. На нас рубашки с длинным рукавом и плотные штаны. Комары не тигры, но загрызть могут. Входим прям в обуви, я в сандалетах, Мишка в ботинках. А как по-другому по каменистому дну ходить?

У нашего берега затончик и там стоит щурёнок, еле шевеля передними жабрами. Мишка прицелился и ударил своей острогой. Острога воткнулась в песок, щурёнок исчез. Мишка выругался с досады.

– Всё равно я тебя достану, – пригрозил он щурёнку.

Я шёл по правому берегу, а мой брат по левому. Поднимаю большой камень, в воде это легко сделать, под ним стоит большой налим. Я наклоняюсь, осторожно подвожу вилку… И тут из моего кармана падают в воду два винтовочных патрона. Налима и след простыл, только песчинки оседают на дно. Обидно до слёз. Опускаю камень, иду дальше.

– Я говорил, что не надо их брать, – говорит Мишка, он видел мою неудачу.

Мы медленно брели по течению, поднимая камни. Под ними или рядом попадались в основном пескари, чуть реже – налимы, ещё реже – ерши. И нагло на глубине резвились уклейки. Мишка швырнул в них острогу на удачу и к своему удивлению обнаружил нанизанную на вилку серебряную рыбку.

Пойманную рыбу насаживали на кукан из алюминиевой проволоки, прикреплённый к ремню брюк.

Солнце блестело сквозь кроны деревьев, иногда они смыкались над речкой, чаще – расходились. Вокруг нас пищали комары, водомерки убегали от нас по воде, над водой висели синие стрекозы. Стая голавлей промелькнула между нами.

– Эх, вершу бы поставить, – мечтал Мишка, глядя на них.

Река всё чаще переходила из перекатов в омуты. Их приходилось обходить. Время пролетело незаметно.

Ещё одна стая голавлей неслась куда-то против течения. Мишка метнул острогу на удачу. Опять мимо. Зуб у вилки наткнулся на камешек и отломился. Не умеют всё-таки немцы делать столовые приборы. Миша поднял острогу, огляделся.

– Ну, всё, – сказал он, – на сегодня хватит, пошли отсюда.

Мы выходим из речки. Можно было пройти дальше, до асфальтированной дороги, но брат решил срезать угол. Да и наловили мы порядком. На куканах висели десяток пескарей, три налима (один сантиметров двадцать, Мишкина добыча), четыре ерша и одна уклейка.

Идём через поле, солнце печёт, вон вдали крыша нашего дома, покрытая серым шифером. Тётя Вера идёт нам навстречу с ведром, накрытым марлей, Нежку доила, возвращается с пастбища.

Мы гордо несём добычу. На обед у нас будет картошка с жареной рыбой. И Барсик сегодня не будет охотиться на мышей, он объестся головами, внутренностями, хвостами и костями рыб и, сытый, будет дремать на печи.

27.10.2023 г.

Санёк

Августовский вечер тихо превращался в ночь, я возвращался домой и услышал злобное кошачье шипение и невнятную ругань.

Камни и куски асфальта летели в бело-серую кошку. Кошка сжалась в комок и не знала, что ей делать: то ли бежать, то ли сидеть в надежде «авось не попадут». Она только шипела на своего обидчика. Высокий тощий парень, шатаясь как жердь на ветру, пытался попасть в животное, но это у него никак не получалось.

И тут из подъезда вышли трое молодых людей, по виду ровесники парня. Один из них, небольшого роста, щуплый, большеголовый, почти наголо стриженный, налетел на тощего.

– Кирюха, кошкодав! Чего животное обижаешь?

– Огонёк, а чё я… А чё она тут сидит?

Длинный понял, что с тремя не справиться, развернулся, побежал, споткнулся, поднялся и опять в бега. За спиной у него раздавался издевательский смех. Кошка поспешила убраться в ближайший подвал.

Одного из пацанов я знал, того, что назвали Огоньком, это Саша, мой сосед по лестничной клетке. Я окликнул его:

– Александр, если домой, то провожу.

Он оглянулся, кивнул головой.

– Сейчас, дядя Андрей.

Саша попрощался с друзьями и догнал меня.

– Молодец, Саша, животное защитил.

– А что? Кошка – она маленькая, беззащитная.

– Кто в неё кидался? Ты знаешь его? Он вроде как под дозой.

– Под ней. Это Кирюха, Киреев Илюха, на герыч перешёл, совсем мозги поехали.

– А почему тебя он назвал «Огонёк»?

– Да это бабка, ещё с детского сада… Санёк из деревни Огонёк. Вот и прилипло погоняло.

– Лучше «прозвище». А бабка – это твоя бабушка?

– Ну да, старуха.

– Старуха?

– Это я любя, дядя Андрей, – улыбнулся Саша.

– Любишь бабушку?

– Конечно.

За Сашкиной показной грубостью скрывалось доброе отзывчивое сердце.

***

Конец апреля, сияет солнце, из почек появляются нежные зелёные листочки. Я сидел в машине, разогревал двигатель. Из подъезда вышел Саша с большой белой сумкой–майкой. Он уже в летней куртке, в белой рубашке, в серо-синем галстуке с двумя тёмными полосками и наушниками в ушах. Я махнул ему рукой. Он подошёл, наклонился, вынул наушник из уха. Оттуда раздалось:

Районы, кварталы, жилые массивы

Я ухожу, ухожу красиво…

– Далеко собрался?

– К отцу в больницу.

– Что с ним?

– Панкреатит. Блевал без остановки, думали, что помрёт, но сейчас полегчало.

– Ну, слава богу. Где больница?

Саша назвал адрес.

– Ну, садись, поехали, мне по дороге.

Он сел справа от меня, русые волосы его на солнце отдавали рыжиной.

– Я так подумал, Саша, а ты сам наркоту не употребляешь?

– Ну, так.. Пробовал, – неохотно сознался он.

– Зачем?

– Да я не сильные, амфетомин. Его в Америке спортсменам выписывают. Наркоту употребляют богатые люди…

– Да кто тебе сказал такую глупость, Саша?

– А что?

– Сигареты, алкоголь – это слабость, губительная слабость. А наркотик – это вообще смертельный приговор. Рано или поздно ты умрёшь от передоза или тебя убьют за что-нибудь.

– Ладно, – отмахнулся он.

Разговор ему явно не нравился.

– Чем ты занимаешься, Саша? Работаешь? Тебе ещё что-нибудь нравится, кроме этой дряни?

– Конечно. Рыцари. Я все книги про рыцарей у отца перечитал. Очень хочется рыцарский замок увидеть и пожить там. А на работу не берут, опыта нет. А где я его возьму? В кино снимался в массовке. Меня даже крупным планом сняли.

– Это в каком же? – улыбнулся я.

– «Власик. Тень Сталина». По-моему, так будет называться. Говорят, что у меня талант. И внешне я похож на малолетку. Режиссёр говорил, что надо эксплуатировать свою внешность.

– Ну, правильно. Поступай на актёрский факультет.

– Я подумаю.

Мы доехали, Саша вышел из машины.

– Отцу привет и пожелание здоровья.

– Хорошо, передам.

***

Осенью Санька неожиданно разбогател. Я его увидел в тёмно-сером пальто, рубашка, галстук, очки. С этим галстуком он ходил всегда, насколько я его помню, но вот очки…

– Саша, у тебя что-то со зрением?

– Не, это для солидности. Они с простыми стёклами.

В левой руке между локтем и ладонью открытый ноутбук, в другой руке – айфон.

– Ты нашёл клад? Так неожиданно разбогател.

– Заработал.

– Сильно подозреваю, что ты во что-то влез.

– Повезло, дядя Андрей.

– Ничего хорошего у тебя в жизни не будет, если ты резко не спрыгнешь с этого «везения». И будет ли жизнь? Под вопросом!

– Не нагнетайте!

– Не буду. Ты взрослый человек и сам должен думать. Родители что по этому поводу говорят?

– То же самое.

Санька отвечал зло, кривил левую сторону рта, и я решил не лезть к нему: в конце концов – это не мой ребёнок, и у него родители есть.

А перед Новым годом Саньку посадили. Сначала под домашний арест, а в марте в тюрьму. Дали три года.

***

Прошло почти два года, Сашу выпустили по УДО (условно-досрочное освобождение). Выпустили его в ноябре, но встретились мы с ним только летом. Так бывает: живёшь на одной лестничной клетке, а видишь своих соседей раз в год.

Я Саньку подвёз до метро.

– И за что тебя посадили?

– За самый чистый амфетамин на районе. У меня хорошо получался.

– То есть посадили за дело?

– За дело, – безразлично согласился Санька. – На кармане взяли, да подсыпали ещё, чтобы на три года потянуло.

– Ну и как тебе жизнь за решёткой?

Он чуть смущённо улыбнулся.

– Хотел пожить в замке – вот и пожил, правда, в тюремном.

– Не на зоне?

– Нет, в хозотряде в СИЗО баланду развозил.

– Сколько ты потерял времени из-за этого?

– Год и девять месяцев, если не считать домашнего ареста. Да наверстаю ещё. Работать буду, всё у меня будет, и машина такая, как у вас, и в Европе рыцарские замки увижу. В Выборг в первую очередь поеду. Книг там много прочитал. Отец мне покупал: часть из их интернет-магазина, часть через девушку мою передавал. Думал, что целую сумку книг домой притащу, а прапор, перед какой-то там проверкой, взял и все мои книги в бак с пищевыми отходами затолкал. Ногой. С таким остервенением. «Не положено», – говорит, калмык узкоглазый. Ну почему нельзя было отнести в библиотеку?

Санька сожалел о книгах, как о расстрелянных друзьях. Я перевёл разговор на другую тему.

– У тебя девушка есть?

– Да, – протянул Санька, – только вот залететь она сама не может, а детей хочет, врачи говорят, что ЭКО поможет. Это, как его… Экстракорпоральное оплодотворение. Во как! Только стоит оно немерено. Но ничего, вопрос решаемый. Деньги заработаю – поженимся.

– Саша, только никуда не вляпайся. На ЭКО можно заработать и легально. С мафией связываться очень опасно.

– Да всё будет нормально, дядя Андрей.

***

Я закрывал дверь и услышал Санькин голос на лестничной площадке, он с кем-то говорил по сотовому телефону:

– Я сегодня проснулся с такими страшными мыслями о том, что я задумал делать, это всё очень неправильно, я с этим делом буду идти на дно и тебя вместе с собой в это болото буду тянуть сознательно, понимая то, что я делаю. Мне очень всего этого делать не хочется. Раз обещал, я сделаю, но буду наше общение на минимум сводить теперь, чтоб не утонуть самому и тебя за собой не тащить. Не пойми меня неправильно, я не хочу тебя травить, так как желаю тебе только добра и ничего больше. Я тебя поддержу во всём том, что тебе понадобится.

Он замолчал, слушая ответ и упрямо замотал головой.

– Нет, нет. Я очень хочу, чтоб ты меня поняла. Я тебе сломаю жизнь в тот момент, когда у тебя начало всё налаживаться. Может быть, ты меня сейчас не поймёшь, но в будущем ты мне спасибо скажешь за моё решение. Я сделаю дело один раз, так как обещал, и после этого забудь меня.

Я прошёл мимо, кивнул ему, он ответил.

***

Санька позвонил мне в дверь в понедельник вечером пятого ноября и, чуть смущённо улыбаясь, сказал:

– Дядя Андрей, у вас же фирма есть. Мне надо закупить фенилнитропропан. На него у меня покупателей море найдётся, но его продают только фирмам.

– Саша, ты что-то нехорошее задумал. Если я буду продавать это в розницу, мною точно заинтересуются, и нас с тобой посадят. Опять в тюрьму захотел?

– Да нет, это просто хорошие деньги. Его же продают официально.

Санька смотрел на меня с надеждой, и я сжалился.

– Саша, вот если бы ты нашёл человека, который бы сделал мне предоплату на этот препарат, моя фирма ему его бы купила.

– Хорошо, я подумаю.

Санька был явно расстроен, он повернулся и шагнул к своей двери.

***

Больше я его не видел. Говорили, что он задолжал очень много денег, а амфетамином отдать не смог. Ему насильно влили в рот один из компонентов для варки этой дряни – уксусную эссенцию. Санька промучился три дня в больнице и умер в воскресенье днём.

Невозможно было себе представить жизнерадостного неунывающего Саньку лежащим в гробу.

Полиция сочла это самоубийством.

Летом подвозил его отца до метро. Он ехал к сыну на могилку.

– Ну, как, держишься?

– Держусь, куда деваться? Тяжело, всё о нём напоминает, всё. Ведь говорил же ему, что после тюрьмы будет могила. Не послушал. Любовь у него была такая бешенная… Какие письма она ему писала. К такой любви Бог ревнует… Я вот думаю, если правительство борется за рождаемость, почему тогда ЭКО платно? Хотя… Амфетомин изготовлял, говорят, что хорошо у него получалось, его нашли после отсидки и заставили делать. А он легко согласился, да что-то пошло не так.

Отец Сашки горестно покачал головой и продолжил:

– Девушка его, узнав, что он затеял, отказалась от него, думала, наверное, что Саша одумается, а он не одумался.

Я вспомнил разговор, случайно мной подслушанный. Нет, наверное, это он её оттолкнул, чувствуя, что тонет. Отцу Саши я это говорить не стал: какая разница, что это поменяет?

Он вышел из машины, я смотрел ему вслед: за полгода из шестидесятилетнего здорового мужчины превратился в сгорбленного восьмидесятилетнего старика.

А ночью мне приснился Санька. Он улыбался своей чуть смущённой улыбкой.

– Смотрите, дядя Андрей: вон мой замок, у нас с Иришкой двое детей, и по Европе мы поездили, за́мков я насмотрелся – жуть. Всё у меня получилось, а вы говорили, что у меня ничего не получится.

Глаза Саньки излучали счастье.

Сквозь сон я услышал:

Районы, кварталы, жилые массивы

Я ухожу, ухожу красиво…

Какой-то идиот рассекал на машине по ночному спящему городу.

Я проснулся, полчетвёртого ночи, комок подкатился к горлу и слёзы наполнили глаза, обидно стало за Саньку: ничего у него не получилось в этой жизни.

Возможно там, в Го́рнем мире, Господь позволил осуществиться Санкиным мечтам: дал и замок, и путешествия, и жену с детьми. А здесь, в нашем мире, наркотики отобрали у Саньки всё: и молодость, и мечту, и радость жизни, и саму жизнь.

Царство тебе Небесное раб Божий Александр, Санёк из деревни Огонёк.

14.11 2023 г.

Позывной «Ива»

Володька Иванцов, шатаясь, стоял у дороги. Голова болела страшно после вчерашней попойки, мутило от перепоя и очень хотелось пива, только вот откуда в этой глуши пиво. Четвёртый год идёт непонятная война. Вон там Луганская область, там сепаратисты, они хотят отделиться и тем самым разорвать Украину на куски. Зачем им это? Украина стремится в цивилизованную Европу, а варварская дикая Россия её туда не пускает. Почему? Здесь тоже Луганская область, но здесь настоящие украинские патриоты защищают свою родину, правда, непонятно от кого.

Вовка – солдат Вооружённых сил Украины, артиллерист, подносчик снарядов. Ему двадцать два года, из них четыре он воюет, сначала на срочной, а потом по контракту, так как в родном Первомайске работы не было, а здесь платят. Батарея третий год стояла в этом районе, иногда лениво перемещаясь с места на место. Ответки не боялись, ополченцам отвечать не из чего, но иногда они всё же огрызались миномётами и диверсионными группами.

Вовке нравилась такая жизнь: ничего не делаешь, пьёшь без удержу, иногда бегаешь с автоматом, стреляешь в кого-то. Адреналин – через край. Убить, конечно, могут, но об этом лучше не думать.

Дорога вела на кладбище, а сегодня Пасха и бабы с той и другой стороны по-любому пройдут мимо него.

Так оно и случилось. С той стороны подъехал автобус, из него вышли женщины и направились в сторону кладбища. Вовка рванул наперерез.

– Тётки, дайте на водку, – сказал он напрямую, не церемонясь.

– Шо? А из нижнего белья тебе ничего не треба, племянник? – сурово спросила женщина, на вид лет пятидесяти.

– Не, – мотнул головой Вовка, – зачем мне? Водку или самогон.

– Шустрый ты, как электровеник. И без водки хорош будешь.

– Как это? – не понял Вовка. – Не, ну…

– Нет, Люд, надо ему трошки скинуться, – сказала другая женщина, – они пьют до поросячьего визга, а потом, чтобы догнаться, по нам стреляют. А стрелянные гильзы на металлолом сдают и пьют на те деньги. Пусть обожрутся водярой, хоть Пасху в тишине проведём.

Женщины собрали мятые гривны.

– Премного благодарен, – Вовка развязано раскланялся.

– Пий iрод, може здохнеш! – Люда перешла на украинскую мову.

– Да ладно, тётки, не напрягайтесь.

– Щось морда твоя знайома. Ти звідки?

– Чего? – не понял Вовка.

– Шо-то морда твоя знакомая. Ты откуда? – перевела Люда.

– С Первомайска.

– А я из Попасной. Постой. Галки Иванцовой сын? Вовка? Шо ж ты, гад, по своим пуляешь?

– Вы сепары.

– Сам ты сепар. Мы с твоей матерью вместе работали, а ты…

– А шо? Работы нет, а тут хоть кормят.

– Людей убивать ты работай называешь?

– Я никого не убивал, тёть Люд.

– Ты ж пушкарь, по петлицам вижу, племянник.

– Я снаряды подношу…

– А снаряды куда летят? Мало тебя твой отец бил, царство ему небесное.

Людмила разошлась, аж покраснела и перешла на мат, отчитывая солдата Украины. Женщины потянули её за собой, повели прочь от всушника.

– Пойдём, Люд, ну его.

Иванцов похмельным взглядом посмотрел им вслед, пересчитал гривны и направился в село.

***

Утром Вовку Иванцова разбудил шум, гам, английская речь и смачный мат «азовца» Ярослава Гребенюка. Вовка с трудом разлепил веки, голова привычно гудела с похмелья.

По середине блиндажа стояли громадная туша Ярика, рядом с ним двое в чужой форме, в бронежилетах, увешанных импортными гранатами, ножи у каждого на поясе и приличные автоматические винтовки с оптикой и глушителями. Один из них розовощёкий, пухленький, как поросёночек, другой напротив – высокий худощавый здоровяк.

– Наши друзья с Туманного Альбиона, – сказал «азовец», – приехали поохотиться на колорадов. Это – Эндрю Скотт, – Гребенюк указал на пухленького, – а это – Колин Шорт.

– Колин папа, – пробормотал Вовка, – забавные у них имена.

Ярослав услышал.

– Поговори ещё, Иванцов. Собирайся, проводишь гостей до сепарского посёлка. Ты же туда бегал за горилкой.

– Не я один.

– А поведёшь ты, – с ударением на последнее слово произнёс Ярик.

Иванцов решил не перечить: себе дороже.

– Хорошо, отведу.

– Не «хорошо», а «слухаю». Дисциплина разболталась.

– Слухаю, только китель другой дайте без этих петлиц. А то артиллеристов сепары стреляют без жалости.

– Ты в плен собрался, боец?

– Нет, но на всякий случай. А случаи бывают всякие.

***

Они вышли в «серую» зону почти не таясь. Впереди шёл Иванцов, за ним – Гребенюк, Шорт, Скотт и ещё пять «азовцев». Вышли к огородам, дальше, прячась за кустами, продвигались согнувшись, стараясь не шуметь.

Бабка в белом платочке копалась на огороде. Англичане притаились за кустами. Скотт вскинул винтовку.

– Не торопись, Эндрю, – поучал его Шорт, – тщательно прицелься, она никуда не убежит. И не волнуйся.

– В первый раз стреляю в человека, – прошептал Скотт.

– Не думай об этом. Это – не человек, это – очень большое насекомое. Стреляй.

Раздался громкий хлопок. Бабка охнула, села посреди грядок и завалилась на бок.

– Молодец, – похвалил товарища Шорт.

– Завалили старую самку колорадо, – с ухмылкой сказал Гребенюк. – Вон ещё одна. Пошли, только тихо.

Уйти далеко не удалось: откуда-то из-за кустов прилетели гранаты, раздались автоматные очереди. Ополченцы, диверсионная группа.

Ярик катался по земле, хрипел и брызгал кровью. Осколки гранат посекли ему ноги, пуля попала в шею, кровь хлестала фонтаном, а Гребенюк зажимал рану пальцами. Вдруг он изогнул своим большим телом, обмяк и застыл навеки. Ополченцы обходили тела поверженных укров, добивали по необходимости. Командир разведгруппы подошёл к английским охотникам. У них перебиты ноги. Пухленький попытался отползти, глаза наполнены ужасом.

– Don't kill, please, – заверещал он.

– Не убивать? – притворно удивился командир. – А бабу Ганну кто из вас убил? Она просила вас её убить?

Скотт ничего не понял и продолжал умолять:

– Don't shoot, please.

– Да можно и не стрелять.

Ополченец резким движением выхватил нож с пояса у англичанина и всадил его ему в шею чуть выше бронежилета.

Второй англичанин, Шорт, старался сохранять спокойствие, в глазах обречённость.

– Молодец, – похвалил его ополченец, – хорошо держишься.

И одним ударом ножа прекратил его мучения.

– Тор, – позвали его, – тут ещё один раненный. В кусты заполз.

– Кто он, Ива? Нацик? Пушкарь?

– Вроде как нет.

Тор подошёл к кустам. Вовка лежал, держась за живот, внутри как будто углей насыпали.

– Что, укроп, броники только избранным? – насмешливо спросил Тор.

Вовка поднял на него глаза, полные страдания и боли. Сами ополченцы представляли собой довольно-таки колоритное зрелище: разномастное вооружение, у некоторых даже каски времён Великой Отечественной войны. И сами они по возрасту от двадцати и выше, Ива самый старый. Ему, наверное, лет сорок пять, поджарый жилистый. Ополченцы обступили ВСУшника.

– Ну, мужики, сами решайте: вам его тащить три километра.

– Не преувеличивай, Тор, – произнёс Ива, – всего-то два с половиной.

– Тогда перевязывайте его, собирайте трофеи и делаем ноги, а то ответка прилетит. Наверняка стрельбу засекли.

Ополченцы засуетились. Принесли брезент, положили на него Иванцова, связали концы в крепкие узлы, подсунули под них толстую жердь.

Ива подошёл к Тору, держа в руках круглые гладкие гранаты.

– Смотри, командир, какие гранаты. Как у Рембо.

– Оставь себе, Сталлоне. Бери брёвнышко, уносим укра.

Ива послушно подставил плечо под жердь у ног Иванцова, другой ополченец спереди, подняли, понесли вдоль зелёных насаждений. Ещё двое ополченцев несли трофеи.

Справа между грядок белел платок убитой женщины.

– Эх, – с досадой сказал Тор, – говорил же Анне Петровне: «Уезжайте в Луганск к детям». Не послушалась. Говорила: «А як огород? Та кому я потрібна, стара?» Вот понадобилась, лежит теперь на своём огороде. Учительница украинского языка. Вот так вот.

Сзади загрохотали разрывы.

– Проснулись, – сказал Тор, – быстрее, пацаны, быстрее.

Прошли километр, остановились перекурить. Тор достал рацию.

– Тор Щуке.

– Щука на связи.

– У нас трёхсотый. Пришлите «скорую».

– Кто?

– Их.

– Принял. Отбой.

Тор посмотрел на ВСУшника.

– Тебя как звать, приятель?

– Вова, – слипшимися губами выдавил Иванцов.

– О! Как меня, – сказал Ива.

– Ива, – укоризненно сказал Тор. – Эх, Вова, зовут тебя хреново.

– Почему хреново? – возмутился Ива. – Не надо, командир, поливать грязью наше чистое имя. Да, Владимир? Владеющий миром, между прочим.

– Хватит хохмить, Ива. Поднимаемся, нам ещё столько же идти, если не больше.

Группа двинулась дальше, Ива шутил и балагурил всю дорогу. Вовка слабо улыбался, сознание меркло, меркло и погасло совсем.

***

Вовка очнулся, открыл глаза. Перед ним серый потолок. Где находится, неясно. Последнее, что Вовка помнил, так это, то, что его несли. И куда принесли? Он почувствовал, что рядом кто-то есть.

– Где я? – хрипло полушёпотом произнёс он.

– В реанимации, – произнёс женский голос.

Женщина подошла ближе.

– Операция прошла успешно. Жить будешь.

Невзирая на белую повязку на лице, он её узнал.

– Тётя Люда, – прошептал он.

– Узнал, племянник, – морщинки у глаз Людмилы собрались в улыбку, улыбка за маской не видна, – день-два полежишь здесь, а потом переведём тебя в обычную палату.

– В обычную палату? – в голосе Вовки испуг.

– Не бойся, племянник, никому не скажу, шо ты людям жизнь калечил. А то прибьют тебя и получится, шо Иван Петрович, наш хирург, зря старался.

Через два дня в палате Вовку приняли спокойно, он даже подумал, что больные, а правильнее – раненые, не знают, что он с той стороны. Но оказалось, что это не так. На стене у потолка, чуть выше окна Иванцов заметил дыру, завешенную простынёй. На его удивлённый взгляд, дядя Вася, Василий Андреевич, сосед справа, сказал:

– Ваши постарались. У кого-то снарядов до фига, не жалко больницы рушить.

– Нам говорили, шо вы больницами прикрываетесь.

– Да, конечно, мы клинические идиоты своими людьми прикрываться.

– Нам говорили, шо здесь воюют за Россию одни только чечены и буряты.

– Даже если это и так, но в больнице лежат граждане Украины. Зачем же по ним стрелять?

– Вы – сепаратисты.

– Сепаратистами мы стали, когда Украина от России отделилась. Впрочем, нас тогда не спросили.

– Крым отобрали, – аргументированно произнёс Владимир.

– Дался вам этот Крым, – сказал сосед напротив, Богдан Петрович, – при Союзе Крым только числился за Украиной, а так был общий. А не отпиши его Никита Украине, то он так бы и остался за Россией. Даже ваш псевдоисторик Грушевский Крым и земли Луганска и Донбасса землями Украины не считал. И вообще это земли Войска Донского, кроме Крыма. При чём здесь Украина?

– Ты-то сам, Володя, русский что ты за Украину топишь?

– Как? – Иванцов растерялся. – Я родился на Украине. Янукович мешал процветать Украине. Вот вступим в Европейский Союз и станем процветающей европейской страной.

– Вот так в одночасье? Украинцев европейцы из ложечки кормить будут? Щаз-з! Шобы стать процветающей страной – работать надо, а не надеяться на чужого дядю. Сейчас историю у нас отберут, русский язык запретят. Бандера ваш герой. Что он такого сделал, ваш Бандера? Хоть один бой выиграл, не говоря уж о сражениях? Евреев и поляков убивал в промышленных масштабах?

И вот такие разговоры велись в палате регулярно. Иванцову они были неприятны. Историю он знал плохо и понятия не имел, что такого героического совершил Бандера.

На третий день пребывания Вовки в палате привезли раненого, не сказать, чтобы очень уж тяжёлого, но было, чувствовалось, ему очень плохо. Дочке его пятилетней осколком правую ножку срезало чуть ниже колена.

Раненый не закатывал истерику, не ругался, не проклинал, он просто лежал, глядел в потолок или на фотографию и по щекам у него текли слёзы.

– Миш, главное, что жива, – говорят ему.

Он соглашается, кивает.

– Танцевать Маша хотела…

– Миша, ну какие танцы в такой обстановке?

– Теперь никаких. Не будет у неё ни выпускного танца, ни свадебного. Да и будет ли свадьба?

– Будет, – уверенно говорили ему, – покалеченных пацанов много.

Утешение – так себе. Миша ничего не отвечал, а обитатели палаты стали смотреть на Вовку как-то недобро. А Вовка отворачивался к стенке и молчал.

Как-то Иванцов случайно увидел снимок, на который всё время смотрел Михаил. Там он увидел девочку лет трёх в красном платьице, розовым бантом на голове и белых колготках на ногах. А теперь ей пять лет и одной ноги у неё нет. Вовке стало невыносимо больно. Это ведь его вина, что у девочки ножки не стало. Слёзы навернулись самопроизвольно.

Иванцов потерял покой, совесть лютым зверем терзала его, он не спал ночами. Мишино молчание и слёзы – немой укор. Вовка вертелся на койке и очень ему хотелось выть от отчаянья. В палате видели его муки, но смотрели на них безучастно.

– Ну убейте меня, что вы так смотрите! – крикнул Иванцов и рванул майку на груди.

В ответ – тишина. Стоять в разорванной на груди майке как-то глупо, Иванцов лёг в свою койку и привычно отвернулся к стене.

Вовка всё же довёл себя. Он сорвал с себя повязки, решив, что лучше умереть от потери крови, чем так мучиться.

В реанимации Людмила кричала на него:

– Ну и гад же ты, хохлятская твоя морда. Ты думаешь, шо от шовного и перевязочного материала у нас склады ломятся? Иван Петрович спит урывками, от усталости падает и ещё на тебя своё время тратит.

– Не надо было ничего тратить. Сдох бы и всё.

– Свинья ты неблагодарная, Вова. Зовут тебя хреново. Шо це ты умирать задумав? Жить надоело? Шо так?

– Девочка эта, Миши дочка, без ноги, простить себе не могу.

– Дурень ты, Вова. Когда ей ногу оторвало, ты здесь в реанимации валялся.

– Не она, так другая. Мы шо, по воробьям, шо ли, стреляли?

– Не без этого. Сын мой Тарас вернулся с работы, с шахты, а вместо дома огромная воронка. Жена, дочь, тесть, тёща, кошка и собака. Никого не стало.

Люда вытерла непрошеную слезинку.

– Тарасик постоял у воронки и пошёл в ополчение. И таких там много. Хата моих сватов стратегический объект, шо вы его разбомбили?

– Я, шо ли, бомбил.

– А кто? Кто на Майдане скакал?

– Я в это время в армии был. А ты, тёть Люд, хохлушка?

– Наполовину. Мать у меня украинка.

– А муж?

– А муж нет, но фамилия у него хохлятская – Петренко. Мы с сестрой как начнём балакать по-украински, Витька ничего не понимает, злится.

Люда улыбнулась.

– Я вспомнил. Мать всё смеялась: Петрова вышла за Петренко. Это ты?

– Я.

Вовка вздохнул.

– Так шо мне делать?

– Совесть замучила? Так иди в ополчение. Або проти своїх воювати не будешь?

– Я – луганский. Какие они свои? Детей калечат.

– Мать где?

– У сестры в Луганске. Только не возьмут меня.

– Скажу Тарасу за тебя, он командир, возьмёт.

***

К изумлению Вовки, Люда ввела в палату Тора. Тор тоже удивился.

– Так это вот кто племянник моей матери! Ну, здорово, братишка. Вова – зовут тебя хреново.

Вовка улыбнулся дежурной шутке.

– Рассказывай, Вова: что это тебя в ополчение потянуло?

– Душу рвёт эта Мишина дочка, как подумаю… В Мишиной беде есть и моя вина. Кровью хотелось бы искупить. Отомстить.

Он показал головой на кровать, где лежал Михаил. Тарас подошёл к нему, пожал руку.

– Крепись, братское сердце, отомстим.

– Возьми пацана, – жёстко произнёс Михаил и добавил: – Поправлюсь, я тоже к вам пойду.

– Не вопрос, – ответил Тор.

– Извёлся весь парнишка, – сказал Василь Андреевич, – возьми его Тарас Викторович. Совесть имеет, значит воевать хорошо будет.

– Думаю, шо возьмут его в ополчение. Почему не взять?

– Я к вам хочу, – сказал Вовка.

– Я не против, но должен у начальства спросить. Разведка всё же. Да и у ребят.

– Спроси, Тор.

– Решим, – твёрдо сказал Тарас, – всё, пойду я. Выздоравливайте.

Тарас Петренко у двери вытащил сигарету из пачки, взял её в рот, вздохнул и сказал печально:

– Ива погиб. Владимир Ивакин.

В палате наступило молчание. Иванцов прервал его.

– Если ребята согласятся, то мой позывной будет «Ива».

Тарасенко улыбнулся, кивнул и вышел из палаты.

03.12.2023 г.

Пустая хата

– Алло, пап, – послышался в трубке девичий голос.

– Здравствуй, дочка, рад тебя слышать, – ответил Максим Плотников.

Он действительно был рад услышать свою дочь. Как и большинство отцов он любил свою девочку. Отцы вообще больше любят дочерей, а сыновей они не то, что не любят, просто к ним у них повышенные требования. У Макса сына не было, а у его бывшей жены был. Она родила от своего начальника, владельца строительной фирмы. Максим очень сильно обиделся и развёлся с неверной женой. Начальник жены сына признал, но на ней жениться отказался, так как уже был женат. В качестве компенсации он подарил любовнице и сыну однокомнатную квартиру, куда бывшая жена отселила Максима. А Максим, в свою очередь, двухкомнатную квартиру, доставшуюся ему от родителей, переписал на дочь.

Дружба между отцом и дочерью сохранилась после развода, виделись они не так часто, но перезванивались постоянно.

– Папка, ты завтра на новогодний корпоратив во сколько уходишь?

– В четыре, побуду там часок-другой и приду. Ты же знаешь, я все эти мероприятия не очень люблю. А почему ты спрашиваешь, Саша?

– Нет, на час-два не годится, – дочь игнорировала вопрос, – раньше десяти часов вечера домой не возвращайся.

– Странные условия ты ставишь отцу, Сашунь. Тебе нужна пустая хата?

– В некотором роде – да.

– И поэтому ты выгоняешь отца из дома?

– Ну, пап, – возмущённо произнесла дочь.

– Хорошо, хорошо.

Максим окинул взглядом свою холостяцкую берлогу. Более или менее чисто, если не приглядываться, лёгкий беспорядок, уюта, конечно, нет, но так сносно и жить можно.

– Ну ладно, уговорили, – согласился Макс, – раньше десяти не приду.

– Спасибо, папуль, – в голосе Саши слышалась радость.

Максима всё это несколько смутило: зачем дочери пустая хата?

На корпоративе он сообщил своему другу Геннадию:

– Я сегодня здесь надолго. Раньше полдесятого не уйду.

– Это что такое случилось? – удивился Гена. – Где-то медведь сдох?

– Насчёт медведя не знаю, но дочери понадобилась пустая хата. Велела раньше десяти часов не приходить. И зачем ей пустая хата?

– А что тут непонятного? – удивился Гена. – Выросла девочка. Кавалера приведёт. Будут целоваться, миловаться и всё такое.

– Вот про всё такое, я даже думать не хочу. Девочке всего пятнадцать лет!

– Ну и что? Самый возраст. Моему семнадцать было, когда он стал по телефону часами болтать. А девочки на два года раньше взрослеют. Я ему сразу сказал: «Сынок, я всё понимаю, ты человек взрослый, имеешь право, но всегда имей при себе презервативы». На что он мне так по-взрослому ответил: «Зонт возьмёшь – дождя не будет». С этим я согласен, но я ему ответил, что, мол, ты их всегда носи с собой. Рано или поздно пригодятся. И тебе надо своей всё подробно объяснить. А то станешь дедушкой в одночасье.

– Да как же я ей объясню?

– Я же своему объяснил.

– Так у тебя мальчик, а у меня девочка.

– А что есть разница?

– Ген, ты – не поверишь, и большая.

– Да? Но всё равно, ты должен ей всё подробно объяснить.

– Не, я не смогу, пусть бывшая ей всё объясняет.

– Бывшая – само собой, – согласился Гена, – но и ты этот процесс не должен пускать на самотёк. Ты же отец всё-таки.

Предстоящий диалог с дочерью по поводу интимных отношений неподдельно страшил Макса. Гена это видел и предложил другу изящный выход.

– Ты можешь взять на беседу кого-нибудь из наших дам.

– И кого?

– О, это дискуссионный вопрос.

А вокруг сверкал разноцветными огоньками корпоратив, гремела музыка, народ развлекался. Друзья разглядывали сотрудниц, гадая кому бы доверить столь деликатный вопрос. Но им повезло. К ним подошла менеджер по продажам Клавдия Васильевна. Она влилась в коллектив компании недавно и работала этажом выше, поэтому друзья её знали плохо. На работе она выглядела серой мышкой, а здесь такая красавица.

– Мужчины, почему вы отдалились от коллектива? Что за тайны вы тут обсуждаете?

«Что ж, по-моему, подойдёт», – подумал Гена, а вслух сказал:

– Максим Петрович попал в затруднительное положение.

– Да нет, – протянул Макс, – не то чтобы совсем затруднительное. Так…

– Но на самотёк пускать нельзя, – сказал Гена.

– Заинтриговали. И что у вас случилось, Максим Петрович?

– Можно просто Макс. Вы же ненамного меня младше. Мне сорок пять лет, и я …

– Тогда на «ты». Так что же случилось?

– У Макса есть дочь, пятнадцать лет, – стал отвечать за друга Гена, – и вот она…

– Попросила у меня, – прервал друга Максим, – освободить квартиру сегодня до десяти часов вечера.

– И в чём проблема? – не поняла Клава.

– Как? – удивился Гена. – Она же там чем-то занимается.

– Конечно. И что?

– Как что? Чем она там может заниматься. Ясень пень, привела кавалера. Должен же Макс объяснить девочке о важности применения контрацепции.

– У вас, у мужиков, только одно на уме. Откуда вы знаете, что придёт в голову пятнадцатилетней девочки?

– Да много чего, – протянул Гена.

– Да. Но только то, о чём вы думаете – в последнюю очередь.

– Да ладно.

– Уверяю вас. Тридцать лет назад я сама была пятнадцатилетней девочкой и знаю о чём говорю.

– Тебе тоже сорок пять? – удивился Гена.

– Будет в феврале. Но речь не об этом.

– А о чём?

– Неужели ты, Максим, до такой степени не любишь свою дочь, что считаешь её такой.

– Какой?

– Что она мужчин будет водить к тебе в дом?

– Но такие девочки есть, – сказал Гена.

– Есть. Но это не значит, что все такие, и при чём здесь дочь Максима?

Клава раскраснелась от избытка эмоций.

– Конечно, не все, но очень хотелось бы убедиться, – сказал Макс.

– Хорошо, давай придём к тебе чуть раньше десяти часов, – предложила Клава, – чтобы убедиться, что всё, что вы думаете – это неправда.

– Ладно, – согласился Макс.

– Только что я буду с этого иметь?

– Какая ты меркантильная, – сказал Гена, – а, чтобы ты хотела?

– Так Новый год, шампанское французское хорошее дорогое.

– Согласен, – сказал Макс.

– А если правы мы, – сказал Гена, – то с тебя водка хорошая, дорогая.

– Не надо, – сказал Макс, – что я алкаш какой? Очень надеюсь проиграть.

– Зря, – сказал Гена, – если выиграешь, водка тебе может очень пригодиться. Уж очень ты переживаешь по этому поводу, хотя дело-то житейское.

– Ладно, мальчики, – сказала Клава, – потом разберёмся.

***

Они шли по тёмной улице, белый снег скрипел под ногами, а в воздухе тихо кружились и падали на землю редкие снежинки. Клава и Макс с наслаждением вдыхали морозный воздух после душного воздуха помещения, где проходил корпоратив.

– Тебя, наверное, муж ждёт, – предположил Макс, – а ты тут со мной идёшь.

– Если бы муж ждал, я бы с тобой не пошла. Нет, муж не ждёт, ждёт сын и Рик.

– Рик – это кто?

– Рик – это такса.

Макс кивнул, спрашивать «почему нет мужа» он счёл бестактным, захочет – сама расскажет.

– А ты так беспокоишься о моём муже, у самого была неприятная история? – спросила Клава.

– Да. Жена родила от любовника, пришлось расстаться. Очень неприятная история.

– Понимаю. Мне тоже пришлось расстаться с мужем. А с дочерью у тебя дружеские отношения?

– Прекрасные, – улыбнулся Макс.

– И ты думаешь, что если жена тебе была не верна, то и дочь может встать на скользкую дорожку?

– Есть такие сомнения.

– Это абсолютно не обязательно. Да и жена твоя не обязательно… Впрочем, не буду лезть в чужую жизнь. Посмотри, какая погода чудесная.

Непринуждённо болтая, они дошли до дома Макса. В окнах его квартиры горел свет, значит, дочка ещё там.

Макс открыл дверь, в коридоре стояла уже одетая Саша.

– Ну, папка, я же тебя просила, – с укоризной произнесла она.

– Здрасте, – это уже Клавдии.

– Здравствуй, – ответила Клавдия.

– Ладно, оставайтесь, я пошла, – хитро улыбнулась Саша и побежала вниз по ступенькам.

– Не страшно дочь одну ночью отпускать?

– Нет, ей тут через двор перейти.

– Ну, хорошо. Кавалера при ней не наблюдалось, а ты пришёл с дамой.

– Ошибочка вышла, – довольно улыбался Макс, – заходи, посмотрим, чем она тут занималась.

Квартира – чисто не то, что убрана, вылизана. В комнате стояла наряженная ёлка, стены украшены разноцветной мишурой, на столе листок с надписью: «С Новым Годом!»

У Макса глаза расширились от удивления. И, глядя, на его растерянный вид, Клавдия рассмеялась.

– Я же говорила: у мужиков одно только на уме!

– Не факт, хотя бывает. Слава богу, Гена ошибся.

– Как хорошо, что у тебя дочь, Максим, сын бы до такого не догадался, по себе знаю.

– Да-а, – согласился, ещё не пришедший в себя Макс. – Что же, за мной шампанское. А, кстати, где ты встречаешь Новый год?

– Дома, с Риком.

– А сын?

– Сын тоже дома, но с компанией друзей. Так что запрёмся мы с Риком в комнате, чтобы молодёжи не мешать и будем смотреть телевизор.

– Ты знаешь, у меня тоже есть телевизор.

– Да ты что?

– Да, приходите с Риком, я утку по-пекински приготовлю.

– Ты умеешь готовить утку по-пекински? – с нескрываемым интересом спросила Клавдия.

– Умею, – скромно сказал Макс, – это у меня такая новогодняя традиция, всё, что осталось от былого семейного счастья.

– Я подумаю. Позвони в десять часов.

– Вечера?

– Нет, утра. Ну, мне пора, мне ещё с собакой гулять.

– Я провожу?

Максим проводил Клавдию до автобусной остановки, дальше провожать она не разрешила. Он шёл домой и думал, что какая Клавдия чудесная женщина, а вдруг у них что-то получится?

Макс в раздумье остановился возле аптеки. «Нет, – подумал он, – зонт возьмёшь – дождя не будет». Потоптался ещё немного на свежевыпавшем снегу и направился к дому.

23.12.2023 г.

Да кому я нужна?

В кафе молодёжь праздновала день рождения – днюху, как они сейчас выражаются.

Стас, старший брат именинницы Маши, немного припозднился, задержался на работе. Он преподнёс ей подарок, цветы, поцеловал в щёку.

– Съешь чего-нибудь?

– Маш, я что, из голодного края? Я сыт. Я пришёл тебя поздравить, повеселиться.

Стас оглядел скучающим взором толпу молодёжи. Его внимание привлекла симпатичная девушка, которую он раньше в окружении сестры не видел. Она была в джинсах и голубой блузке с распущенными русыми волосами о чём-то оживлённо беседовала с двумя парнями.

– Куда ты смотришь, Стас? – спросила Маша.

– Да вон девушка, что-то раньше я её не замечал.

– А, Баронесса.

– Кто?

– Ирка Бараненко, она перевелась к нам в этом году.

– Красивая. А Баронесса, потому что гордая и неприступная?

– В какой-то мере – да. А ещё фамилия.

– С твоим, между прочим, кокетничает. Или уже не твой?

– Мой, мой. Ну и пусть. К Баронессе я не ревную.

– Что, так?

– Ну так, – пожала плечами Маша.

– Пойду познакомлюсь.

– Братик, не заморачивайся. Если обидишь её, ребята тебя могут и по стенке размазать.

– Что, сразу пугать? Не собираюсь я её обижать.

– Вот и хорошо, посмотрел и забудь.

– Заинтриговала, сестра. Пойду приглашу её на танец, пока музыка подходящая.

Стас, пока шёл, пока пригласил, успел потанцевать с девушкой совсем ничего, только познакомился, и решил продолжить беседу после танца. Но тут подошли к нему ребята и отвели в сторону.

– Стас, без обид. Если Баронессу обидишь, мы за неё всем курсом впишемся.

– Это уже становится забавным. Я трусом никогда не был. Что меня пугать? То Машка, теперь вы. Ваша Баронесса что – хрустальная ваза или писаная торба?

– Стас, просто предупредили. Не обижайся, братан.

Сказать, что Стас был озадачен – ничего не сказать. Он вернулся к Ирине, решив спросить напрямую.

– Слушай, я что-то тему не секу, у тебя, может быть, парень есть?

– Ой, да кому я нужна. А что ты спрашиваешь?

– Да мне все угрожают. Мол, если Иришку обидишь, то мы за неё впишемся.

– А, ну это они могут. А ты испугался?

– С чего это?

– Как с чего? Потому что спрашиваешь.

– Выясняю: что в тебе такого особенного?

– Поверь – есть.

– И что?

– Какая разница?

– Интересно. То, что ты красивая, вынесем за скобки. Это и так ясно, это, так сказать, медицинский факт.

Девушка засмеялась.

– Спасибо за комплимент. Грубо, но приятно.

– Всегда пожалуйста. Так что же ещё в тебе такого?

– Не парься. Я из Донецка, натерпелась, вот ребята меня и жалеют. Немного напрягает ненужная забота. Что меня жалеть?

– Тогда я не буду.

Ира улыбнулась.

– Договорились.

Они пообщались весь вечер, а когда всё закончилось, Стас пошёл её провожать.

***

Начало февраля, они шли по ночной Москве, снег скрипел под их ногами.

– Ты чуть прихрамываешь на правую ногу. Ранение?

– Заметно?

– Почти нет. Город обстреливают? Там страшно?

– Ко всему привыкаешь.

– К этому можно привыкнуть?

– Как ни странно – да. Сначала было страшно, но постепенно привыкли. Ты знаешь, когда обстрел застаёт людей в магазине, очередь к кассе замирает. Кассу закрывают, так положено, а люди в бомбоубежище не бегут, ждут. А что туда-сюда бегать? Обстрел заканчивается, жизнь продолжается. Привыкли. Ты знаешь, Стас, мне неприятно об этом говорить…

– Понял. Ты одна живёшь?

– Можно сказать, что да, одна. Отец – хирург, мама – анестезиолог. Они там.

– Ага. Вот почему ты на медицинском учишься, династия.

– Династия, – согласилась девушка.

– Назад, в Донецк, хочешь вернуться, – сказал Стас и продекламировал:

Когда белый свет оккупируют бесы,

Когда повсеместно бесчинствует зло –

Безропотно бальный наряд баронессы

Меняется на сапоги и седло.

Ирина улыбнулась печально:

– Тебе тоже Фролов нравится?

– Автора я, честно говоря не знаю, а стихи понравились.

– Стравили нас, как два индейских племени, – сказала она грустно, – зачем воюем – непонятно. Мне эти тоже стихи нравятся, но они не про меня. А ты чем занимаешься, Стас?

– У меня микробизнес, торгую.

– Один живёшь?

– Один. Есть однокомнатная квартира.

Они шли, болтали, и им было хорошо вдвоём. У подъезда её дома Стас спросил:

– Я позвоню?

– Зачем?

– Глупый вопрос. Потому что ты мне понравилась. Встретиться хочу.

– Звони, главное, чтобы потом не пожалеть.

– Ну, опять начинается.

– Я пошутила.

Ира послала ему воздушный поцелуй и упорхнула в подъезд.

***

И они стали встречаться. Ира поначалу с неохотой принимала ухаживания Стаса, но потом сдалась под напором молодого человека. Стас был восхищён этой милой жизнерадостной девушкой. Дружба переросла в любовь, хотя они об этом не говорили. С интимом как-то не заладилось; девушка мягко отклоняла поползновения Стаса.

В начале мая они сидели на диване у Стаса дома, смотрели фильм. И так, про между прочем, Стас спросил:

– Ир, а почему ты юбки не носишь?

Ира улыбнулась как-то неловко и настороженно.

– Почему ты спрашиваешь?

– Хочется залезть тебе под юбку.

– И что ты там будешь делать?

– Найду чего делать.

– Вынуждена тебя огорчить: юбок не ношу. В моём гардеробе ни одного платья, ни одной юбки нет.

– Жаль, – искренне сказал Стас.

И вдруг резко притянул девушку к себе, стал целовать её, шарить по её телу руками. Ира не сопротивлялась, а наоборот, обнимала парня, страстно лаская его. Стас осмелел: повалил девушку на диван и стащил джинсы вместе с трусиками. И почувствовал что-то неживое под левой рукой.

Ира посмотрела на Стаса.

– Бионический протез, – сказала она насмешливо, – дорогой, импортный. Осколки раздробили кость, началась гангрена, ногу спасти не удалось, пришлось ампутировать. Хорошо, что ниже колена. Почему ты так изменился в лице, Стасик? Прошла любовь, завяли помидоры? Ну, извини. Этого следовало ожидать.

Девушка натянула на себя трусы и джинсы, встала с дивана и направилась в коридор. Оглянулась и добавила:

– Мне было хорошо с тобой. Прощай.

Стас посидел несколько секунд под впечатлением, а потом в два прыжка оказался в коридоре. Ира уже надела туфли. Он схватил её за плечи, развернул к себе.

– Значит, вот как ты обо мне думаешь? Ожидала, значит? А я почему-то думал, что, как минимум, тебе нравлюсь.

– Да кому я нужна без ноги? И тебе не нужна, – сказала Ира грустно.

– Откуда такая уверенность?

– А что? Не так? – Ира говорила уже гордо, с вызовом. – Ты не знаешь, Стасик, как я любила платья. В платье женщина выглядит более изящно, более женственно, на каблучках если… Я год плакала, прыгая на костылях. А протез… Учиться ходить на нём, это же больно, трудно. Я уже свыклась с мыслью, что никому я не нужна и семьи у меня не будет. Кому нужна калека? Ты же тоже не захочешь всю жизнь мучиться с безногой? Что родители по этому поводу скажут?

– Они сказали: «Это твоё дело, сынок».

– Сказали? Так ты знал?

Ира удивлённо посмотрела на Стаса.

– Какая ты наивная! Конечно. Ты общаешься с моей сестрой, а она же знает, что у тебя правой ноги нет.

– Что же ты тогда так изменился в лице, когда увидел?

– Одно дело знать, другое дело увидеть.

– И давно ты знаешь?

– С третьего свидания. Машка и мне, а заодно и родителям всё выложила. Честно говоря, я думал, что всё гораздо хуже.

– А сейчас что думаешь?

– Что люблю тебя, и что это лишний повод таскать тебя на руках всю жизнь.

Ира рассмеялась.

– Стас, может, лучше всё-таки не таскать, а носить?

– Как скажешь, спорить не буду, можно и носить.

И он подхватил девушку на руки и, глядя в глаза, спросил:

– Замуж за меня пойдёшь?

– А откажу – бросишь? – она лукаво смотрела на него.

– Брошу, – Стас не понял игры слов.

Ира обхватила его за шею.

– Тогда пойду, а то так ещё одной ноги лишусь.

Стас развернулся со своей ношей и задумчиво произнёс:

– А без протеза, наверное, будет легче?

– Наверное, – согласилась Ира.

Стас поцеловал её и понёс в комнату.

16.02.2024 г.

Девушка – не жена, ждать не обязана

Грязно-жёлтый пёс учуял запах мужского пота, пороха и крови. Четверо мужчин прошли мимо него. Пёс понял, что это хорошая стая, у людей с таким запахом всегда есть, чем поживиться, а он уже давно нормально не ел, так перекусывал урывками. Пёс поднялся со своего ложа и решил увязаться за этой четвёркой: а вдруг накормят?

Пёс, виляя хвостом, догнал четверых мужчин и побежал рядом с ними, заглядывая в глаза. Впереди идущий мужчина заметил его.

– Shit, the dog (Чёрт, собака), – сказал он.

– И что? – на том же языке сказал второй.

– Темнеет, она нас демаскирует своим окрасом.

– Брось ты, Джордж, мы почти пришли. Вон на этом холме позиции украинцев.

– Не имеет значения. Прогоните его.

На пса зашикали, замахали руками. Он удивлённо посмотрел на людей и убежал вперёд. Но вскоре вернулся, усиленно виляя хвостом, думая, что с ним играют.

– Какой настырный. Дэн, пристрели его.

– Джо, мы уже пришли.

– Пристрели. Это приказ.

Пули попали псу в голову, он умер, не успев даже взвизгнуть. Но на позиции ВСУ выстрелы услышали.

– Русня! ДРГ! У нас в тылу.

В сторону выстрелов полетела граната, застрочили автоматы. Джордж что-то закричал. Сквозь автоматные очереди слов не разобрать.

– Не по-нашему балакают.

– Буряты. Орки.

И с пригорка полетела ещё одна граната. Всё стихло. Солдаты ВСУ спустились вниз и там обнаружили труп собаки и четвёрку мужчин с шевронами Украины. По документам – два канадца польского происхождения, поляк из Польши и румын. Шли на укрепление обороны украинского опорника.

Украинский командир присвистнул:

– Забавно: три поляка, румын и собака.

Получилось, что убили своих. Бывает.

***

Российская диверсионно-разведывательная группа лежала невдалеке в кустах и наблюдала эту сцену.

– По-хорошему, – сказал командир, – собаку надо наградить посмертно. Всю диспозицию раскрыла, молодец. Уходим.

Их было семеро, они уходили, держась в тени леса на юго-восток к своим.

Когда на востоке небо светлело, а звёзды гасли, группа наткнулась на другую группу – группу «небратьев». Завязался встречный бой. Бой без злобы и ожесточения. Разошлись без потерь: бойцы и той, и другой ДРГ устали и спешили к своим блиндажам, домой.

– Очень плохо, – сказал командир, – по «радейке» своим точняк сообщили. В темпе, пацаны, в темпе.

Российская ДРГ вышла из леса, впереди открытое пространство, за ним в пятистах метрах – жилой сектор.

– «Открытку» преодолеваем бегом.

Бежали через поле.

– «Птичка» справа.

– Засекли, – в голосе командира слышна досада.

Забежали в хату без крыши, отдышались. Командир посмотрел вверх, где жужжала вражеская «птичка».

– К стенам прижимайтесь, чтобы не засекли – сколько нас.

Позывной у командира Мангуп, он из Крыма, из Севастополя, опыт войны с 2014 года.

– Так, – сказал он, – Грач и Тополь останетесь здесь, постреляете, отвлечёте их. А мы по «радейке» «каплю» вызовем. Грач – за старшего. Полчаса постреляете и уходите. В лес зайдёте, по «радейке» сообщите и за вами «каплю» пришлём.

Открыли огонь по «птичке». Беспилотник отвалил в сторону.

– Уходим, – скомандовал Мангуп, – пока они нас не видят.

Грач и Тополь остались одни. Грач старше Тополя лет на пять – десять.

– Следи за «открыткой», Тополь, сейчас появятся, мы их «птичку» обидели, обязательно в накат пойдут.

Грач прислонился к стене, достал пачку трофейных сигарет «Збройные», с наслаждением затянулся.

– Наконец-то покурить можно спокойно.

Тополь пожал плечами и замурлыкал:

Когда мы были на войне,

Когда мы были на войне,

Там каждый думал о своей

Любимой или о жене.

– Тополь, у тебя жена есть?

– Нет. С девушкой живу второй год.

– А чего не женишься?

– А зачем? И так хорошо.

– Ничего ты не понимаешь, парень. Девушка так ждать не будет, как жена. Другой ей предложит выйти замуж. Ей – что? Согласиться? Девушка – не жена, ждать не обязана.

– Моя Варька не такая.

– Такая – не такая, а вернёшься – женись. И детишек заделайте.

– А убьют?

– След на земле оставишь. И ей, опять же, статус – жена. Честная женщина, быстрее повторно замуж выйдет. А девушка с ребёнком – статус как-то так себе.

– Я умирать не собираюсь.

– И не собирайся, – веско сказал Грач. – Если за спиной жена да дети, у тебя есть стимул не умирать, тебе домой вернуться надо. Знать будешь, что за тебя кто-то молиться, переживает. Родная душа. Женись.

– Хорошее дело браком не назовут, – пошутил Тополь.

Грач шутку не принял.

– Глупец, – сказал он, – жизнь не понимаешь, точно тебе говорю. А почему такой позывной – Тополь?

– Живу на Ясеневой улице.

– В логике не откажешь. Это где? В Москве?

– В Москве, у метро «Красногвардейская».

У Тополя защемило в душе: да нет, ждёт, не может такого быть, чтобы не ждала его Варенька, а он как скотина себя вёл. Пообещал сам себе, что как вернётся или в отпуск, обязательно жениться.

На «открытке» какое-то шевеление.

– Грач, накат, идут.

– Покурить спокойно не дают, – проворчал Грач.

***

Варвара посмотрела на часы: пять утра. Сна как не бывало. На душе тревожно и беспокойно. Сон странный. Или не сон? Решила позвонить свекрови. Ну, как свекрови? Они с Женькой второй год живут в гражданском браке, без росписи. Прошлой осенью Евгения забрали на войну по мобилизации. Он ушёл, бывший десантник, ничего не боялся, обещал с деньгами вернуться, взять квартиру в ипотеку. А то что в однушке тесниться? Общая беда, беспокойство за любимого мужчину сблизило двух женщин. В церковь ходить стали, молиться. А чем ещё солдату помочь можно? Раньше только на Крещение за водой, да на Пасху кулич с яйцами святить. А теперь всё серьёзно: молились, причащались, постились, исповедовались. Иконы дома завели, лампадка горела беспрерывно.

Ольга Петровна, мать Евгения, поначалу невзлюбила Варю. Девушка из провинции, Москву покорять приехала. На самом деле Варя приехала в Москву, потому что в их посёлке городского типа работы не было, а жить как-то надо.

Варя набрала номер.

– Ольга Петровна, у вас машина на ходу?

– На ходу. Что-то случилось?

– На душе тревожно и сон какой-то странный.

– Ой, а я всю ночь не сплю, думаю о Женечке. А машина зачем?

– Поехали в Оптину пустынь.

– В Оптину пустынь? Это же далеко.

– Три-четыре часа. Если сейчас выехать, то в девять-десять там будем. Мне во сне на ухо шепнули: «Поезжайте к оптинским старцам, помолитесь за воина Евгения». Только вот вы не спали ночь…

– Ничего, Варенька, я дремала, доедем, ради Женечки доедем.

Голос Ольги Петровны испуганный, опасения Вари приняла со всей серьёзностью.

– Заезжайте за мной на Ясеневую, – попросила Варя.

***

– Грач, танк.

Грач выругался.

– А я всё думаю: что мне для полного счастья не хватает? Танка мне не хватает. Пора давить на тапки, Тополь, больше получаса прошло, приказ выполнен.

Они ползком добрались до забора. В сетке-рабице дыра, через неё, наверное, их группа ушла. Дальше, за сеткой – сад. Грач и Тополь остановились, чтобы понаблюдать за противником.

Вражеский танк развалил хату и стал крутиться на одном месте.

– Нас заваливает, – сказал Грач, – они думают, что мы в погребе укрылись, идиоты. Сейчас бы долбануть по нему из гранатомёта.

– Динамическая защита, бесполезно.

– По гусеницам или каткам. Главное, остановить его, а потом наша арта его добьёт. Ладно, пошли.

За садом опять «открытка» – поле, его надо проскочить как можно быстрее. И здесь не повезло: беспилотник они заметили поздно. Бойцы кинулись к ближайшим кустам, да не успели. С неба прилетел боеприпас от РПГ. Грачу ноги посекло и в левый бок под бронежилет осколок влетел, а Тополю ничего, только щёку оцарапало. Он затащил Грача в кусты, чтобы сверху не было заметно, по рации сообщил:

– Тополь Мангупу. Грач – 300. Ноги.

– Мангуп Тополю. Вы где?

– Тополь Мангупу. На «открытке» перед посадкой, в кустах.

– Принял. Ждите эвакуацию.

– Принял.

Тополь перебинтовал Грачу ноги и левый бок, вколол обезболивающее, как учили. Потеря крови у Грача большая.

– Грач, сознание не теряй, говори чего-нибудь.

– Бок огнём горит.

– В этом месте никаких жизненно важных органов нет, одни кишки.

– Спасибо, успокоил.

– Не за что. Ты, говори, Грач, говори.

– Я тебе говорю: женись. Отпуск будет – сразу в ЗАГС.

– Как скажешь, Грач, лишь бы улыбался.

– Да мне-то что? Это тебе. Тебе, дураку, надо, тебе, чтобы корень …

Последнее слово Грач произнёс еле слышно, глаза закатил, сознание гасло. Тополь хлестал по щекам.

– Не уходи, Грач, слышь? Не уходи.

Сознание возвращалось.

– Куда уходить? – шептал он. – У меня жена, два пацана и дочка. Куда я уйду? Они как якорь держат … как якорь…

Опять сознание проваливалось.

– Грач, Грач, говори, говори.

***

Киевское шоссе кончилось за Апрелевкой, трасса вела к Обнинску, а оттуда, в обход Калуги, на Козельск. Ехали молча. Ольга Петровна признала Варвару прошлой осенью на пункте сбора. Женька уходил, мать криком кричала, Варя бесшумно плакала. Потом две женщины обнялись, прижались друг к другу и плакали, плакали.

В Оптиной пустыни были в первый раз: куда идти? Спросили монаха, он направил их к могилке иеродиакона Илиодора. На могиле пластиковая коробка, в ней конфеты.

– Батончики, – сказала Ольга Петровна, – Женя такие в детстве любил.

– Вот и возьмите ему. Отец Илиодор при жизни всем конфеты раздавал. И после смерти раздаёт. У нас кто-то приносит конфеты, а кто-то их берёт. И вы возьмите.

Перед ними стоял священнослужитель, совсем старенький, с палочкой, вернее с посохом.

– Отец Анастасий, – представился он. – О ком молитесь, чадушки? Берите конфеты, угостите его.

– Нет, не получится, – сказала Варя, – он далеко, он на войне.

– Всё в руках Господа, чадо. Ничего не возможного для Него нет. Отдашь своему воину, не через неделю, так через месяц.

Варя, помявшись, взяла три конфеты.

– Кто ты ему, доченька? – спросил монах.

– Я? – Варя растерялась. – Вот мама его, Ольга Петровна. А я…

– Понятно, чадо, в грехе живёшь, – монах обернулся к Ольге Петровне, – а что же ты, доченька, попустила, что дети твои в грехе живут?

Ольга растерялась. Какое там «попустила», не хотела, чтобы они вообще вместе жили.

– Грешна, батюшка, – только и сумела произнести.

Монах посмотрел на неё своими ясными глазами, как будто всё понял.

– Ничего, доченька, зато, Господь вас через это к себе привёл. Ведь так, чадушки?

– Так, батюшка. Мы с Варварой и приехали приложиться к мощам Оптинских старцев. Вот ходим от часовни к часовне.

– Мне, батюшка, приснилось сегодня, чтобы мы поехали к оптинским старцам и помолились за воина Евгения, – сообщила Варя.

– Что ж, богоугодное дело, видать, трудно приходится вашему воину Евгению. Надо помолиться и поставить свечи за него и за тех, кто с ним. Провожу вас в храм всех Святых. А потом по часовням походите, помолитесь старцам Оптинским.

В Всехсвятской церкви монах подвёл женщин к священнику. Он указал на Варю и сказал:

– Вот, отец Афанасий, чадо сие, в грехе проживала с воином Евгением, но сказано: спасётся через чадородие, если пребудет в вере и любви. Две святые ипостаси женщины: жена и мать. А воин Евгений кровь проливает за Отечество. А сия жена – мать воина Евгения и будущая свекровь сей грешницы. Время придёт – обвенчаешь их.

***

– Калан Тополю. Открытку прошли. Вы где?

– Тополь Калану. Я вас вижу. На четыре часа от вас.

К ним направлялись четыре бойца-эвакуатора с носилками.

– Стоп, – скомандовал им Тополь. – Находка.

– Уссурийск, – ответили ему.

«Свои», – Тополь облегчённо вздохнул.

«Открытку» проскочили, лесопосадку тоже. На дороге их поджидала «капля» – пикап серого цвета, заляпанный грязью. Только вышли из-под защиты деревьев, как над ними повис беспилотник. Грача погрузили в «каплю». Прилёт снаряда Тополь не слышал.

Тополь очнулся от громкого хлопанья. Это брезент палатки хлопал под ветром. Тополь открыл глаза: мобильный госпиталь. Живот чуть ниже рёбер болел страшно.

– Тополь, очнулся? – раздался голос слева, голос Грача.

– А как? – прохрипел Тополь.

– Не знаю. У «капли» что-то разорвалось. Ты самый тяжёлый. Доехали и слава Богу. А я отвоевался, Тополь.

– Ноги?

– Ноги целы, бок.

– Там ничего жизненно важного. Одни кишки.

– Вот они-то и в труху. Одну операцию сделали, ещё две предстоят и два года реабилитации.

– Хорошо.

Тополь устал от разговора.

– Сыновей буду воспитывать, – продолжал Грач, – сделаю их бойцами.

– А дочь? – прошептал Тополь, но Грач услышал.

– А дочь буду баловать, её пусть жена воспитывает.

Вошла медсестра, позывной Колба, внешне похожая на колбу. В левой руке у неё кювета со шприцом и ампулой. На правой руке у неё лежал кусок металла.

– Сейчас обезболивающий сделаю, – сказала она Тополю, – легче будет. А это тебе на память.

На вопросительный взгляд ответила:

– Осколок. Бронник пробил, брюшную полость, до желудка достал, но не пробил. Видно, кто-то сильно молится за тебя. На, на память.

– Дай ему позвонить, той, кто молился за него, – попросил Грач.

– Обязательно, – сказала Колба, – укол поставлю, и позвонит.

Обезболивающее потихоньку начало действовать, голова у Тополя чуть прояснилась. Колба достала из кармана халата простой кнопочный телефон.

– Говори номер.

Тополь назвал, Колба набрала номер и передала телефон Тополю. В трубке он услышал насторожённый голос Вари:

– Алло?

Тополь слабо улыбнулся и произнёс:

– Это – я. Жив. В госпитале. Люблю. Вернусь, женюсь.

И, не дослушав восторженный Варин визг, Тополь нажал на «отбой» – сил разговаривать не было.

– Это по-нашему, – одобрил Грач.

Цокая когтями по полу, пришёл недопёсок – уже не щенок, но ещё и не взрослая собака, помесь восточно-европейской овчарки и эльдертерьера.

– Тобик, – возмутилась медсестра, – ты зачем сюда пришёл? Ну-ка, пошёл отсюда.

– Колба, не гони его, – попросил сосед справа от Тополя, – он лучше любого лекарства. Он настроение поднимает.

– Собака не стерильна, ругаться будут.

– Да ладно тебе.

– Назвали его как-то чудно: Тобик, – прохрипел Грач. – Что за имя? Дворовый пёс, дворянин, и назвать надо было соответственно. Например, Барон, Граф, Виконт.

– Герцог, – подсказала Колба.

– Можно и так, – согласился Грач, – а то – Тобик.

– Тобик, иди сюда, я тебе печенюшку припас, – сказал сосед справа от Тополя и достал из-под подушки галету.

Пёс подошёл, усиленно виляя хвостом, слизнул угощение с ладони и с чавканьем разжевал.

– Да он же у вас голодный. Не кормите собаку.

– Как не кормим? – возмутилась Колба. – Только что мосол сгрыз.

– У кого-то ногу ампутировали?

– Дурак.

Раненные, кто услышал шутку, лыбились.

– Пойдём отсюда, Тобик, – сказала Колба, – это дурачьё тебя ничему хорошему не научит.

И гордо удалилась, пёс, опустив голову, пошёл за ней. Раненные ржали в голос.

***

В телефоне иерея Афанасия раздался радостный женский голос:

– Батюшка, это Варя, Варвара, мы к вам приезжали в апреле со свекровью.

– С будущей, помню. Вас отец Анастасий привёл.

– Да-да, а свекровь уже почти настоящая, мы расписываемся с Женей третьего июня. Мы хотим обвенчаться, Женя тоже хочет. Когда? Вы обещали обвенчать нас.

– Я помню. Благословляю вас на бракосочетание. Сейчас скажу, когда приезжать на венчание… Вот, одиннадцатого, подъезжайте. Сможете?

– Конечно, батюшка.

14.04.2024 г.

Пир императора Никифора

В середине осени в Новый Рим прибыл посол Священной Римской империи германского народа епископ кремонский Лиутпранд. Ему предстояло добиться согласия на брак сына императора Оттона с одной из сестёр усопшего императора Романа, всё равно с какой, а в качестве приданного получить недавно завоёванную германцами Апулию, а ещё лучше вообще всю Южную Италию.

Но Священная Римская империя германских варваров звучит нелепо и оскорбительно для ромеев. Про земли Южной Италии, населённые греками, и говорить нечего – это прямой вызов.

К послу относились соответственно – оказали крайне недружественный приём, унизить старались на каждом шагу, разве что только не били.

В конце декабря император Никифор Фока пригласил епископа Лиутпранда на пир. И что поразительно – только его одного, без свиты и какого было сопровождения. Посадили вдали от василевса, пятнадцатым по счёту, как он потом посчитал, а скатерть перед ним постелить видно забыли. Но вино наливать не забывали. На столе стояли чаши с оливковым маслом, куда греки макали хлеб, и чаши с любимым греками рыбным соусом. От рыбного смрада у епископа кружилась голова. Но Лиутпранда василевс видел хорошо и во время пира его не забывал.

– Ну, скажи германец, как там поживает ваш самозваный император? – спросил Никифор, весело сверкая глазами. – Ещё не представился?

– Уезжал, император был жив, – со смирением сказал епископ. – Да продлит Господь дни его жизни! И почему самозваный? Его сам Папа Римский короновал.

– Которого он, в знак благодарности, довёл до могилы, – ревел насмешливый бас Фоки.

– Зато сейчас тринадцатого Иоанна, Папу Римского, держит в кулаке, – сообщил Никифор Эксакионит.

– Что-что, а благодарными германцы быть умеют, – подхватил Иоанн Цимисхий. – Сделаешь им добро, они обязательно злом ответят.

– Ты заблуждаешься, почтенный господин Иоанн, – ответил Лиутпранд, – мы народ благодарный и богобоязненный.

– Да, – сказал Никифор, – до того Бога боятся, что не побоялись Папу назвать наместником апостола Петра. Не богохульство ли это, кир епископ?

– Не богохульство, а по праву, – возразил Лиутпранд, – апостол Пётр был первым епископом Рима.

– Врёшь! – жёстко сказал Никифор. – Не был апостол Пётр никогда в Риме, в этом вертепе разврата! Это вы, германцы, всё придумали. Он проповедовал у нас, здесь на Востоке. Вы и строчку последнюю из молитвы «Отче наш» выкинули. «Ибо Твое есть Царство и сила и слава, во веки веков, аминь». Царство Божье на земле у вас уже? Да? Гордыня это. Гордыня! Не от Бога то. Проклянёт вас Господь за дела ваши злые.

Глаза у Никифора горели недобрым огнём, но он перекрестился, взял себя в руки, успокоился.

Епископ хотел вроде что-то возразить ему, но василевс прервал его:

– Ладно, не будем философствовать о Боге и апостолах его, ибо все мы грешны. Расскажи лучше о войске твоего повелителя и об оружии их.

– Мой господин – Папа Римский Иоанн ХIII …

– Да, – согласился Никифор, – а его повелитель – архонт Оттон. Рассказывай.

И епископ стал подробно, как знал, рассказывать о германской армии, оружии и союзниках, преувеличивая всё, что мог и как мог. Рассказ его постоянно прерывался едкими замечаниями греков. Наконец Никифор Фока не выдержал и сказал, презрительно кривя верхнюю губу:

– Ты всё лжёшь! Не умеют воины твоего архонта сражаться ни верхом, ни в пешем строю. Они боятся умереть от железа. И всеми силами пытаются защититься, и навешивают на себя излишнюю броню. Но размер их щитов и нагрудных пластин, длина мечей и тяжесть шлемов не позволяют им сражаться ни тем ни другим способом. Если уж ты идёшь в бой, ты не должен бояться умереть. Если уж боишься, то сиди лучше дома. И защита из железа не поможет, если нет твёрдости духа. Никифор Эксакионит это проверил на твоих германцах. А мы все видели мусульман в бою. Которые почти без доспехов, с кривыми мечами такие чудеса храбрости вытворяют, что и не снилось вашим германцам.

Епископ не нашёлся, что ответить, а Никифор Фока продолжил:

– Обжорство – вот ваш кумир, а смелостью является пьянство, храбрость германцев – как ветер. Трезвость – для вас слабость, воздержанность – страх. Нет у твоего господина и могучего флота на море. А у Нового Рима флот могучий. Я могу опустошить прибрежные города, обратить их в пепел! Я спрашиваю тебя, епископ: «Может ли твой господин хотя бы на суше противостоять нам со своими убогими силами?» Я не говорю про пир. На пиру вы нас переедите и перепьёте.

– Храбрые римляне… – начал было Лиутпранд, но василевс его перебил.

– Какие вы римляне? Это мы по праву называем себя римлянами. А вы варвары-германцы, лангобарды. А лангобардов били все, кому не лень. И мы будем.

Епископ Кремоны утешал себя мыслью, что император греков пьян, и возражать ему не стоит. Но в глубине души, Лиутпранд понимал, что Никифор Фока говорит правду, но эта правда не нужна была епископу.

И вот в это время на пиру появились послы болгар.

В Большой Дворец Болгарское посольство прибыло к вечеру, прямо сразу на пир. Оделись скромно. Не было на них ни золота, ни серебра, а только медь и бронза, начищенная и сверкавшая как золото. Встретили на пиру их с почестями, посадили по правую руку от василевса Никифора.

– Отдыхайте, гости, с дороги, – гостеприимно сказал василевс Никифор, – о делах ещё будет время поговорить.

Лев Фока, брат василевса поднял чашу с вином и провозгласил:

– За брата нашего василевса Болгарии Петра.

Это всё посол императора Священной Римской империи Оттона, епископ Лиутпранд стерпеть уже не мог, здравица василевса Болгарии была последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Он встал и гордо покинул пир.

Но далеко ему уйти не дали. Лиутпранда догнали брат василевса Лев Фока и Симеон, начальник канцелярии василевса.

– Откуда такое неуважение к особе императора? – взревел Лев. – У вас, у германцев, тоже можно покинуть пир вашего архонта, когда захочется?

– Мой господин не архонт, а император, – гордо ответил Лиутпранд.

– У варваров не может быть империи, а, значит, и императора, – поморщился Лев Фока.

– Это ещё одно оскорбление, – справедливо возмутился епископ Кремоны. – А кого вы посадили за стол выше меня? Они не варвары? Бритые наголо, опоясанные бронзовой цепью, давно ли они приняли Закон Божий, эти мерзкие дикари?

– Вот здесь я вынужден с тобой согласиться, епископ, – сказал Лев, – эти скифы действительно мерзкие дикари. И находиться с ними за одним столом истинному ромею противно.

– Тогда почему император посадил их на почётные места?

– А по-другому василевс поступить и не мог, – стал пояснять Лиутпранду начальник канцелярии Симеон. – Когда Пётр, василевс болгар женился на дочери Христофора, старшего сына василевса Романа Лакапина, была издана и подписана симфония, то есть соглашение, клятвенно подтверждённое, о том, что болгарские послы должны пользоваться в нашей державе предпочтением, уважением и почётом перед послами всех прочих народов. И германцы не исключение. Да, болгарский посол острижен по-варварски, наверняка не мыт и опоясан бронзовой цепью, он всё же патрикий и сын василевса Петра. Что ещё оставалось делать василевсу Никифору? Нарушить клятву, данную перед Господом? Скажи, епископ.

– Разумеется – нет. Клятва перед Господом – священна. Но вы называете Петра василевсом, а моего императора так называть упорно отказываетесь!

– Болгары наши исконные враги вот уже четыреста лет, – сказал Лев Фока, – да, при василевсе Романе Лакапине мы были вынуждены признать за ними этот титул. Одержим победу над мусульманами, займёмся болгарами и снимем с них этот титул. Василевс может быть только один – василевс Нового Рима. Не обижайся, епископ. Возвращайся. Но василевс и мы лично считаем, что неправильно предпочесть болгарину епископа, особенно франкского, поэтому тебе будут подаваться блюда и вина лучшие из лучших.

– А если я не соглашусь?

– Тогда тебе лучше немедленно покинуть Новый Рим. Ты оскорбил василевса.

Епископу пришлось подчиниться, и он получил от василевса восхитительно вкусного гуся, начинённого чесноком и луком, и пропитанного рыбным соусом. Епископ остался если и не довольным, то, по крайней мере, успокоенным.

Пир продолжался.

22.03.2024 г.

Из жизни Зайцев

– Меня Волков совсем достал, – пожаловалась мужу Ирина, – никак зачёт ему сдать не могу. Ответила на все вопросы, а он в конце меня спрашивает: «Заяц?», я ему: «Заяц, Заяц», а он мне говорит: «Ну, Заяц, погоди». Какая дурацкая фамилия у тебя!

– Не у меня, а у нас. Нормальная фамилия. А Алдошкина разве лучше?

– Лучше, по крайней мере никто не скажет: «Ну, Алдошкина, погоди».

– Ириш, зайка моя, я думаю, что всё наладится, сдашь ты свой зачёт.

– Когда? Скоро экзаменационная сессия.

– А он молодой?

– Кто?

– Ну, Волков этот?

– Не знаю, лет тридцать пять, наверное. А тебе зачем?

– Не зачем, просто так. Молодой, потому и шутки у него дурацкие.

– Да тебе хорошо говорить, а мне ему зачёт сдавать, а потом экзамен.

***

Преподаватель Волков собрал все свои конспекты и стал укладывать их в свой портфель, когда в аудиторию заглянул молодой парень лет двадцати семи.

– Вы что-то хотели, молодой человек? – вежливо спросил Волков.

– Моя фамилия Заяц. Она вам ничего не говорит? – так же вежливо ответил молодой человек.

Когда Ирина ворвалась в аудиторию, драка была в самом разгаре: у противников лица в крови, костяшки пальцев сбиты. Она огрела рюкзаком сначала своего мужа, а затем преподавателя.

– Вы совсем с ума посходили? Серёжа, тебе не стыдно драку затевать? А вам, Эдуард Аркадьевич?

– Что тут стыдного? – тяжело дыша, сказал Эдуард Аркадьевич. – Ваш муж, Заяц, заступился за свою жену. Этим гордиться надо. У вас хороший муж. Давайте зачётку, Заяц, я был неправ, неудачно пошутил, ваш муж мне всё доходчиво объяснил.

В зачётке Волков размашисто написал «отлично».

– Сергей, – сказал Волков, обращаясь к Зайцу-мужу, – а не выпить ли нам по кружечке пивка, по случаю удачной сдачи вашей женой зачёта?

– Мой муж не пьёт, – гордо заявила Ирина.

– И я не пью. Но иногда себе позволяю. Выпьем по кружке пива, чтобы вкус не забыть, ничего страшного.

– По две, меньше нечего и заводиться.

– Согласен. Пойдёмте, Сергей, приведём себя в порядок.

Они вышли в коридор, Волков сказал Ирине:

– Заяц, идите домой, с вашим мужем всё будет в порядке, я ручаюсь за это.

– Да, зайка, иди домой.

– А если я назову свою жену волчонком, она наверно обидится.

– Наверное, – согласился Сергей.

– Я знаю одно место, там помимо пива такие чебуреки продают, очень вкусные. Я заплачу, если что.

– Я хорошо зарабатываю, если что.

Они пошли в мужской туалет, оставив растерянную Ирину в коридоре.

На следующее утро Ирина пеняла мужу:

– Ты, дурак, Заяц? А если бы он обиделся? Я бы вообще из универа вылетела.

– Так не обиделся же. Нормальный мужик оказался. Я как муж, как мужчина, обязан тебя защищать, и он это понял.

– Всё равно, дурак ты, Заяц.

Ира пыталась обидеться на мужа, но глаза её выдавали, они сияли счастьем и как бы говорили: «Рыцарь мой».

***

Ирина отняла руку ото лба мужа, он лежал на диване, укрытый шерстяным клетчатым пледом.

– Серёжа, ты весь горишь. Сейчас я тебе лекарство приготовлю. А ты пока температуру померяй.

Ирина принесла кружку с жёлто-зеленоватой прозрачной жидкостью – лекарство, вынула градусник у него из-под мышки, посмотрела, нахмурила брови.

– Тридцать восемь и пять. Зая, где тебя так угораздило? Ну пей-пей, это поможет.

Сергей пил мелкими глотками, Ирина сидела на стуле рядом с ним.

– Горячий, – сказал он.

– А холодный его не пьют. Завтра на работу не пойдёшь.

– Пойду, куда я денусь.

– С такой температурой?

– А что делать? Там завал, без меня не обойдутся. Завтра пятница, день как-нибудь перекантуюсь, а потом за два дня отлежусь.

– Здоровье не купишь, зайка.

– А жить мы на что будем? Я семью должен обеспечивать или как?

Сергей натужно закашлял.

– Ну вот, котик, какой ты работник?

– Хороший, только ты определись: я котик или зайка?

– Зайка. Давай кружку, я тебе сейчас мандаринчики принесу.

Ира взяла у него пустую кружку, ушла на кухню и вскоре вернулась с тарелкой, на которой лежали мандарины. Она села рядом с ним, поставила тарелку на колени и принялась чистить мандарин.

– Серёженька, открой ротик, на тебе мандаринку, тебе нужны витаминчики.

Сергей отвёл её руку с дольками мандарина.

– Что ты со мной сюсюкаешься, как с маленьким?

– Зайка, ты болеешь.

– И что?

– Скушай мандаринчик, зая, не капризничай, тебе нужны витамины.

Сергей под напором жены не устоял и стал покорно есть мандарины с её рук.

– Серёж, может, ты на кровать ляжешь, поспишь?

– Нет, сегодня и пока не поправлюсь, я сплю здесь, и ты держись от меня подальше, а то не хватало ещё, чтобы ты заболела.

– Я не заболею, – сказала Ира ласково.

Она гладила его по голове, он закрыл глаза и ощущал тепло от её мягких нежных ладоней. Сергей уснул.

***

Сергей ходил с телефоном по комнате, Ирина сидела на диване и глазами следила за его перемещениями.

– Мам, ну перестань, – говорил он в трубку.

– …

– Всё у нас хорошо.

– ….

– Нет, почему я это должен делать, я не пойму?

– …

– Что значит: жена дороже матери? В каких единицах измерять? Скажи, тогда я подсчитаю, кто из вас дороже.

– ….

– Я не издеваюсь.

– ….

– Ира всё делает.

– …

– Мам, ну хватит.

– ….

– Я это сделаю, не беспокойся. Пока, увидимся.

Сергей нажал отбой.

– Досталось? – участливо спросила Ирина.

– Да нет, никак не может привыкнуть, что ты обо мне заботишься, а не она.

– Что она от тебя требовала?

– Да ничего, разберёмся.

– И кто из нас для тебя дороже? В каких единицах ты измеряешь? И откуда вообще такие слова?

– От Эдика.

– От кого?

– От Эдуарда Аркадьевича твоего, Волкова.

– Ты с ним общаешься? – удивилась Ирина, встала с дивана и подошла к мужу.

– А что? Хороший мужик, мы с ним на футбол ходили. О-о-о! Он просил тебе не говорить.

Ирина положила руки на шею мужу.

– А ты болтунишка.

Она потянулась к нему и её губы оказались рядом с его губами.

***

Ирине позвонила её лучшая подруга Лена.

– Я тут узнала про один тест, называется «Апельсиновая корка». Проверка: как к тебе относится твой молодой человек или муж. Ты знаешь, Ирочка, не все мужики прошли испытания, многие пары расстались после этого теста, а женатые пары развелись. Тест сразу проявляет, как к тебе относятся.

– И что за тест? – проявила заинтересованность Ирина.

– Очень простой. Ты как бы невзначай просишь мужа принести тебе апельсин. Если он приносит тебе очищенный апельсин от кожуры, значит, он тебя любит, заботится и думает о тебе.

– Глупость какая-то, Ленусь. А в остальное время ему о жене заботиться не обязательно?

– При чём здесь другое время? Это тест такой.

– А если вообще не пойдёт или принесёт апельсин, но не очищенный?

– Значит, он тебя не любит, – авторитетно заявила Елена, – и ты ему безразлична.

– Да ладно! И что? Разводиться?

– Это тест такой, вот опробуй на своём Серёже.

И Ирина решила попробовать. Они сидели на диване и смотрели сериал.

– Серёж, я так пригрелась, принеси мне апельсин. Ну, пожалуйста.

– Хорошо.

Сергей встал, ушёл на кухню и вскоре вернулся с порезанным на дольки апельсином. Ирина хмыкнула.

– Ты чего? – не понял Сергей.

– Да так, не обращай внимания.

Они смотрели телевизор и ели апельсин.

– Хорошо, но мало, – сказал Сергей.

– Конечно, апельсин просила я, а съел его в основном ты.

– Извини, зайка, так получилось, засмотрелся, сейчас ещё принесу.

И он принёс сразу два, порезанных дольками апельсина, а также сухие и влажные салфетки.

– Попкорн в этом отношении лучше, – сказал он, – надолго хватает, и руки вытирать не надо.

***

Елена внимательно выслушала подругу.

– И всё-таки мне кажется, что тест твой муж не прошёл. Он должен был очистить апельсин, а не резать его на дольки.

– Но мы очищаем от кожуры только мандарины, – оправдывалась Ира, – лимоны режем кружочками, а апельсины и грейпфруты – на дольки. Мы так привыкли. И какая разница? Он же принёс апельсин.

– Это показывает, что он тебя не любит и о тебе не заботится.

– Он меня любит и заботится каждый день, как и я о нём. И к тому же, в нашей семье скоро появится ещё один Заяц или заинька, уже шестая неделя идёт. Неужели ты думаешь, что я от своих зайчиков ускачу из-за какой-то апельсиновой корки? Да никогда.

21.04.2024 г.