Читать книгу: «Парадокс Томоко»
Впервые за три года в нейроимпланте ожила программа-контролёр.
Берегись, Томоко, берегись!
Предостережение вирусом вторглось в зрительные нервы, и Томоко «увидела» надписи на пяти языках. Сообщение шальной пулей попало в слуховой канал, и колонистка «услышала» отчаянный рёв сирены.
Беги!
– Попался, засранец, – Томоко сделала жест рукой будто поймала надоедливое насекомое.
Опасность. Опасность. Опасность.
– Это ты мне? – спросила Оюн.
– Нет, – отмахнулась Томоко, – имплант барахлит. Заразу поймал, еле выключила.
Оюн покачала головой и сосредоточилась на панели управления. Марсоход – двухместная машина с генераторами воздуха и небольшим отсеком для грузов – медленно ехал по равнине Тарсис. Марсианская гладь простиралась насколько хватало глаз, а впереди виднелась вершина Солнечной Системы, потухший вулкан Олимп.
От вчерашней бури не осталось ни следа.
– Cходи к мозгоправу, – Оюн остановила марсоход. – Я поеду на ту сторону колодца, а ты ищи здесь.
– К нашему больше не ногой, – Томоко надела громоздкий скафандр. – А до Цандерграда ещё добраться нужно.
Колонистка из Внутренней Монголии недоверчиво сузила глаза, но больше ничего не спросила. Первый завет жизни на Марсе – не докопайся до соседа своего.
Томоко вышла из грузовика. Пыль ржавого цвета взметнулась в воздух и покрыла тонким слоем белоснежный скафандр.
Колонистка двинулась навстречу бездне. Изначально Колодец Фардис считался кратером, потом – что образовался после обрушения лавовых трубок в древние времена. Триста метров в глубину. Сотня метров в диаметре. Чёрная дыра под тенью Олимпа.
Томоко запустила дрона, который белой птицей полетел над равниной. Ни следа пропавших колонистов. Даже если горе-спелеологи сумели зацепиться тросами, буря сбросила их на самое дно.
Томоко подошла к краю. Не было видно ни дна, ни стенок, будто кратер выкрасили светопоглощающей краской.
Опасность. Опасность. Опасность
Вот беда с нейроимплантами, подумала Томоко. Никогда не знаешь, это оформленная в слова интуиция или встроенная в мозг программа. Но, в конце концов, так ли это важно в мире, где можно полностью переделать личность человека.
Включив бинокль, Томоко увидела белое пятно на красном песке.
– Оюн, я нашла лагерь, приём.
Белый двухместный марсоход перевернулся во время бури как дохлый жук. Задняя часть с кислородом взорвалась. Внутри – ни людей, ни скафандров. Парочка любителей приключений успела спуститься вниз до бури. Кусок оборванного троса тоскливо висел на задней части машины.
Томоко залезла внутрь – в стене торчал старомодный альпинистский ледоруб.
Возьми, шепнула программа-контролёр.
С усилием женщина вытащила орудие. Рукоятка удобно легла в руке.
–Оюн, приём. Скафандров нет.
Напарница тяжело вздохнула. Как будто не Оюн всю дорогу костерила пропавших исследователей богатым словарным запасом. Мол, от дегенератов, что на Земле, что здесь покоя нет. Пусть спускаются, пусть ищут дно на Марсе. Только заставьте договор кровью подписать, что от помощи отказываются.
Чтобы не искали и не спасали.
Но теперь Оюн была готова вручную долину Тарсис прочесать и на дно колодца спуститься, чтобы выручить товарищей.
Была ли эмпатия чертой характера Оюн? Или такое сострадание свойственно людям? Томоко решила, что ей ко многому стоило привыкнуть.
– Томоко, – голос Оюн прерывался помехами, —немедленно возвращайся!
– Приём. Почему?
– А ты не видишь?!
Томоко выглянула наружу.
Чёрная стена пыли бесшумно шла с запада. Небо сначала посерело, затем стало тёмно-коричневым. Солнце превратилось в маленькую белую точку навроде дырки в крыше.
Температура упала. Минус пять по Цельсию. Минус десять. Минус двадцать.
Ничего не видно. Не слышно. Стерильная пустота внутри и снаружи белого скафандра.
Но это было только начало, ведь Томоко всё ещё могла стоять.
Скафандр повреждён. Утечка воздуха. Скафандр повреждён.
Колонистка пыталась сориентироваться, как далеко край бездны. Ещё один порыв ветра, подумала Томоко, и она сорвётся на чёрное дно.
Белый марсоход мигал всеми огнями в двадцати метрах. Томоко поползла к нему.
– Быстрее! – кричала Оюн в динамиках.
Томоко залезла в шлюзовой отсек. С шипением он наполнился кислородом, и женщина сняла шлем.
Дверь во внутреннюю секцию открылась. На пороге стояла Оюн.
В руках колонистка сжимала пистолет.
– Снимай скафандр. Живо.
– Оюн, что случилось?
– Снимай, тварь!
Томоко, не сопротивляясь, вылезла из скафандра. Снаружи стояла тьма, и марсоход раскачивался будто был не многотонной конструкцией, а поделкой из жестянки.
Томоко отчаянно просчитывала варианты. С пробоиной в скафандре она не протянет снаружи и десяти минут. Сигналить о помощи во время бури нет смысла. Помощь придёт, лишь когда утихнет ветер. А марсианские шторма, порой, длились месяцами.
С колонистами иногда случался марсианский психоз – помутнение рассудка и резкие вспышки агрессии. Если найти способ вывести Оюн из строя, то у Томоко появится небольшой шанс выжить.
– Тебя же арестуют!
Напарница кивнула на панель управления.
– Внутренние камеры выключены. Всё, что здесь произойдёт, останется между нами. На Марс не распространяются правила жизни в цифровом концлагере.
– Оюн, пожалуйста, давай поговорим, – Томоко пыталась сохранить спокойствие. Боялась не пистолета, а того, что напарница вряд ли владела огнестрелом. А стрельба в замкнутом пространстве на другой планете— последнее, что ей было нужно.
Оюн криво усмехнулась.
– Моя дочь тоже умоляла тебя. Просила пощадить. Говорила, что никому ничего не расскажет. А ты послушала? Ты пожалела её, Пак Чин-Сун?
Пак Чин Сун, одними губами проговорила Томоко. Ужас Дальнего Востока. Убийца с личиком поп-айдола. Женщина, которую двадцать лет выслеживали сыщики четырёх государств. Искали долгие годы, идя по кровавому следу из убитых детей и изувеченных тел девушек. И нашли лишь тогда, когда убийца, одурев от безнаказанности, начала совершать ошибки.
– Оюн, – спокойно проговорила Томоко, – я не Пак Чин-Сун. Она умерла. Исчезла навсегда.
– Хватит! – рявкнула Оюн. – Можешь сколько угодно говорить, что ты – другой человек. Что ничего не помнишь, ничего не знаешь. Что тебя вылечили от той болезни, что делает людей серийными убийцами и людоедами. Но это ты, Пак Чин-Сун, убила мою дочь. Мою Кагырэ.
– Мне прооперировали лобную долю, перепрошили нейронные сети. Копались в мозге, как в старом жёстком диске. Того чудовища уже двенадцать лет не существует!
– И это должно меня успокоить? Я годами охотилась за тобой. Пятнадцать долгих лет, Чин-Сун. Пока ты не совершила ошибку. Помнишь какую?
Томоко покачала головой.
– Что ты сделала? Как тебя поймали? —потребовала Оюн и сняла предохранитель. – Отвечай!
– Пак Чин-Сун увлеклась. Убила четверых за неделю и последнего сбросила в коллектор, не удостоверившись в смерти. Тот смог её…
– Тебя.
– Меня опознать.
– Когда тебя поймали, то знала, что казни не будет, – продолжила Оюн. – В твою голову можно выпустить по пуле за каждую жертву, но это не вернёт ни Кагырэ, ни других детей. Но я верила, что убийцу моей дочери посадят в одиночку. Без права на обжалование. И что ты там повесишься.
Оюн чуть отодвинулась, но пистолет не убрала.
– И представь, что я и другие матери почувствовали, когда узнали приговор. Экспериментальная технология лечения преступников!
– Ты меня до самого Марса выслеживала?
– Нет. Я гонялась за тобой пятнадцать лет. Хватит. Я планировала начать новую жизнь. На другой планете. Где ничто не будет напоминать о Кагырэ. Может, тебе стёрли память, скорректировали работу гормонов, покопались в лобной доле. Но ты – это ты, Пак Чин-Сун. Женщины редко становятся серийниками, потому что маньяк охотится на слабых. И ты охотилась за детьми. За такими как моя дочь, – Оюн вцепилась в ворот Томоко. – Вспомни! Вспомни её!
– Не могу, Оюн, – тихо сказала Томоко. – Это была не я. Это больше не я.
– Вот этими руками ты её убила, – Оюн включила экран. С фотографии улыбалась маленькая девочка с раскосыми глазами в национальном монгольском костюме. – Ей было шесть. Шесть лет! Сейчас ей было бы двадцать девять.
Томоко закрыла глаза.
– И ты будешь говорить, что не виновата потому, что ничего не помнишь? Не знаю, что надо с тобой сделать, чтобы хоть немного искупить твои преступления.
Томоко закрыла глаза и прошептала.
– Парадокс корабля Тесея.
– Что ты несёшь?
Томоко сложила руки на коленях.
– Если сделать из виселицы качели, это всё ещё будет виселица? Будет ли дерево помнить мертвецов на своих ветвях? – Томоко посмотрела на женщину. – Она бы тебя узнала, Оюн. И это не я бы сидела в кресле под дулом пистолета. Я – не Пак Чин-Сун. Перед тобой – Томоко из префектуры Окинава.
– Она там, внутри, – возразила Оюн. – Ты – обёртка, Томоко. Искусственная личность, как те аккаунты в соцсетях моей молодости, где ты весь такой успешный и классный, а сам берёшь в долг на банку пива. И те, кто над тобой ставили эксперимент, либо дегенераты, либо преступники, – она сняла предохранитель. – Да как ты вообще сюда попала?
– После трёх лет реабилитации, меня отпустили жить под надзором в Далянь. Когда в Китае началась революция, научную группу расстреляли.
– Туда им и дорога, – сплюнула Оюн.
– Какое-то время я была сама по себе, – продолжила Томоко. – Когда город оказался в руках жёлтой армии, уехала с беженцами через Новую Корею в Японию, а год назад записалась в колонисты. На прощание в Даляне мне вшили в имплант контролёра, который предупреждает об изменениях в паттернах поведения. Как с тобой утром пересеклась, так и орёт, что надо бежать.
– Чуйка маньяка проснулась?
Томоко выдавила улыбку.
– Возможно. Но, если ты меня застрелишь, как объяснишь, на кой чёрт ты это сделала? Ношение огнестрельного оружия в колонии – серьёзное преступление. Уверена, что хочешь разрушить собственную жизнь?
– Думаешь, люди будут на твоей стороне?
– А тебе поверят? По официальным данным, Пак Чин-Сун умерла. База ДНК сгинула вместе с компартией Китая. Я несколько раз меняла документы, пока пыталась вырваться из ада китайской революции. У тебя нет доказательств, что я – Пак Чин-Сун.
– Я заставила полицию трёх стран поверить в то, что загадочный потрошитель – женщина. Думаешь, с колонистами не справлюсь?
– А Кагырэ хотела бы, чтобы её мать стала убийцей?
Оюн ударила Томоко в челюсть. Изо рта и носа потекла кровь.
– Кагырэ бы хотела, чтобы ты стала как Пак Чин-Сун? – просипела Томоко.
От второго удара она упала с кресла на пол. Позабыв о пистолете, Оюн вцепилась колонистке в глотку.
– Пожалуйста, – прохрипела Томоко. – Отпусти меня.
Оюн сжала руки сильнее, и Томоко почувствовала, что теряет сознание. Она прикрыла глаза и перестала сопротивляться. Оюн тут же ослабила хватку, и тогда бывшая серийная убийца ударила напарницу ногой в живот.
Та упала на пол, корчась от боли.
– Пожалуйста, – Томоко вытерла кровь. – Не порти себе жизнь!
Оюн шарила руками по полу, пытаясь дотянуться до пистолета. Томоко оттолкнула оружие ногой к противоположной стенке.
– Я ничего никому не расскажу. Это в наших общих интересах!
Оюн подползла к открытому шлюзовому отсеку.
– И не придётся, – прошипела она, подбираясь к рычагу.
Левой рукой Томоко нащупала рукоятку ледоруба и ударила Оюн по голове. Колонистка захрипела, и бездыханное тело мешком упало на пол.
–Ну и зачем? Чего ты хотела добиться? – спросила Томоко мёртвое тело. – Кому стало легче?
Когда буря стихла, Томоко нахлобучила на Оюн шлем и потащила тело к бездне Фардис. Она столкнула напарницу в кратер, и белая фигурка в скафандре исчезла во тьме. Вслед Томоко выкинула ледоруб.
Несколько минут она стояла в красной дымке марсианской пыли, сжимая в руках пистолет.
Патронов внутри не оказалось.
Интересно, подумала Томоко, а Пак Чин-Сун распознала бы настолько откровенный блеф?
– Да и стрелять ты всё равно не умела, – сказала женщина и вышвырнула оружие в колодец Фардис.
Найдут ли когда-нибудь Оюн? А если найдут, то смогут ли узнать причину смерти? Или же решат, что она сорвалась с троса?
…Томоко убрала следы борьбы и стёрла кровь. Она делала это методично, как прилежная школьница, убирающая бардак перед приходом родителей.
Когда жертва сопротивлялась, Пак Чин-Сун пьянела. Убийце хотелось большего, и только самоконтроль удерживал от продолжения охоты. Но в последний год серии Пак Чин-Сун уподобилась бешеной собаке, которую, в конце концов, удалось метафорически пристрелить.
Томоко ждала, что та, кто сокрыта внутри неё, проснётся от запаха крови. Она чувствовала себя незваным гостем, которого недовольный хозяин вот-вот вышвырнет на мороз.
Ничего не происходило. Томоко испытывала отвращение. Боль, вину. Тошноту. Ужас. Но не жажду крови.
Новая личность в теле Пак Чин-Сун не была убийцей. Томоко не была хищником, охотящимся на маленьких детей и одиноких девушек. Она не могла проломить голову старику, чтобы украсть пачку рамёна, или забить насмерть парня, который косо на неё посмотрел. Пак Чин-Сун мертва. С ней случилось самое страшное – полное забвение. Хуже смерти, хуже одиночного заключения. Полное ничто.
И всё ж ты так легко взяла в руки ледоруб. Ты так легко использовала его по не прямому назначению.
–Да замолчи ты! – сказала Томоко программе-контролёру.
…Оюн официально объявили погибшей. Ещё одна жертва Марса. Не первая и не последняя. На поминках в большом зале колонисты шептались, что Оюн была совсем одна и что её единственную дочь убила Пак Чин-Сун. Та самая, с дальнего востока.
А голос в имплантах, рудимент программы-контроллера, слившийся с врождёнными инстинктами, шептал Томоко на ухо.
Беги!
И Томоко прислушалась.
– Уверены? Вы хорошо адаптировались к жизни на Марсе. Может, вам перевестись в Цандерград? —спросил рекрутёр.
– И в чем разница?
– Это другой регион планеты. Десять тысяч человек. Население европейское, официальные языки русский и английский. Есть несколько подходящих позиций.
И, возможно, белые гайдзины не слышали о Пак Чин-Сун.
– Мне не обстановку сменить нужно, – твёрдо сказала Томоко. – А планету. Я подхожу для Европы? Для Титана? Куда угодно, только не на Луну. Согласна даже на планетарную станцию. Главное подальше. И людей чтобы поменьше.
– Акклиматизация займёт не один год. А что до количества людей….
–Чем меньше, тем лучше. Если буду там одна с автоматикой, отлично.
– Запрещено. Минимальный размер группы – пять человек. Меньше нельзя. Плохо влияет на психическое здоровье.
– Пять так пять, – согласилась Томоко.
Если вставить в тело маньяка новые мозги – это будет тот же монстр, или новый человек? Что сделало миловидную девушку из Кореи – чудовищем? Что делает тебя, Томоко, тобой? И правда ли ты другая? Ты точно уверена, что ты – не психопатка, с серией длиною в двадцать лет? Произошедшее с Оюн – самозащита? Или сработали спящие инстинкты? Ты же могла оставить её в живых. Могла сдаться властям, а не скрывать убийство как опытный охотник на людей.
Где ты, Томоко? А где Пак Чин-Сун?
Кто ты?
– И все же зачем? – допытывался рекрутёр.
– Хочу проверить можно ли убежать от самой себя, – наконец сказала Томоко, —Ради эксперимента.
