Читать книгу: «Искра для стаи»

Глава 1

Мириэль.

Я не плакала на похоронах матери.

Не потому, что не было больно. Боль была такой плотной, что слёзы казались чем-то почти оскорбительным, неспособным вместить то, что происходило внутри. Тело будто понимало: если я сейчас позволю себе треснуть, собрать меня обратно уже не выйдет.

Ветер тянулся по кладбищу холодными пальцами, шевелил края чёрного пальто и нёс запах мокрой земли и металла. Лица людей под мемориальным куполом отражались в прозрачных панелях — бледные, смазанные, далёкие. Я смотрела, как по стеклу ползут капли дождя, и пыталась уловить хоть что-то, кроме глухого, выжженного чувства внутри. Не получалось.

Священник говорил — очень мягко, очень правильно, очень бесполезно. О том, что конец — это не конец. О памяти, которая остаётся. О душе.

Я сцепила пальцы так, что ногти впились в ладони, и думала только об одном: мама больше никогда не откроет мне дверь. Не скажет, что я слишком худая. Не заставит меня съесть суп. Не закатит глаза, когда я в третий раз за вечер налью себе кофе. Не посмотрит этим усталым, всё понимающим взглядом, от которого мне всегда становилось чуть легче.

Мама больше никогда не будет рядом.

Мир должен был треснуть по швам.

Он не треснул. Люди вокруг меня просто ждали, когда церемония закончится. Автоматические лампы мягко светились. Где-то за куполом, над мокрыми крышами города, с тихим свистом уходили вверх флаи.

— Мириэль. — Сбоку тронули за локоть.

Тётя Элис, которую я видела раз в несколько лет, заглядывала мне в лицо с сочувствием, от которого хотелось выть. Рядом уже переминался её муж, заранее готовый сказать что-нибудь ужасно неловкое.

— Ты должна поесть, — прошептала тётя. — Ты совсем белая.

Я почти рассмеялась.

— Позже, — выдавила я.

— Ты не одна, милая. Мы рядом.

Ложь. Привычная, вежливая, добрая ложь. Никто не был рядом. Все просто ждали, когда это официально закончится, чтобы уехать домой и вернуться к нормальной жизни. У меня такой жизни больше не существовало.

Я снова повернулась к капсуле прощания. Мамино лицо было спокойным, руки сложены, тонкая серебристая лента памяти обвивала запястье. Ей убрали волосы, разгладили морщинки в уголках глаз. Смерть и работа мемориальных косметологов сделали то, чего не могли дать годы отдыха. Она выглядела моложе. От этого становилось только хуже.

— Ты обещала мне не геройствовать, — сказала я едва слышно.

Она молчала. И это молчание было самым страшным звуком из всех, что я слышала.

В последние месяцы мама угасала почти деликатно. Словно старалась не мешать мне работать. Не жаловалась, только всё чаще уставала, всё чаще забывала мелочи, всё дольше сидела по вечерам у окна с чашкой остывшего чая. А я, гениальный хирург, женщина, способная удержать чужую жизнь по едва заметным показателям на сканере, слишком долго обманывала саму себя. Усталость. Возраст. Нагрузки.

Но я знала. Я видела болезнь изнутри, чувствовала её тень в маминых сосудах, в том, как нервные импульсы медленно сдают участок за участком.

И я могла её остановить. Могла. Но для этого мне пришлось бы использовать дар на такой глубине, которую мгновенно засекли бы все медицинские системы и государственные сканеры. Это была бы не хирургия. Это было бы чудо, за которым приходят люди в безупречных костюмах и навсегда закрывают за тобой дверь.

Мама поняла это раньше меня.

Она взяла с меня слово там, в палате, когда ещё могла говорить твёрдо: «Не смей. Ты обещаешь мне не геройствовать. Обещаешь не раскрывать себя. Ради меня — нет». И фраза, которую я прошептала сейчас у стекла, была эхом того разговора. Она обещала мне не сдаваться. А я обещала ей позволить ей уйти.

Я сдержала обещание. И теперь ненавидела себя за это.

— Проститься можно сейчас, — мягко напомнил сотрудник центра.

Я шагнула вперёд на негнущихся ногах и прижала ладонь к холодному стеклу капсулы. Мне казалось, я сейчас почувствую запах её духов — лёгкий, травяной, тёплый.

— Ты была единственным человеком, который знал меня всю, — прошептала я. — И всё равно любил.

В груди что-то дрогнуло — болезненно, глубоко.

— Я не знаю, что теперь делать, мам.

Это была правда, глупая и жалкая. Она была не просто матерью. Она была моей тайной, моим единственным безопасным местом в мире, где одарённых до сих пор предпочитали использовать, а не любить. Полезных держали рядом, опасных уничтожали, а уникальных — особенно уникальных — никогда не отпускали без надзора.

А я была опасной. Слишком умной. Слишком сильной. Визарь. Редкость, которой по документам не существовало уже много десятилетий.

Я выжила только потому, что мама умела молчать лучше, чем большинство людей умеет дышать.

Когда стекло потемнело, скрывая её лицо, я не сразу поняла, что церемония закончилась. Мир стал ещё тише.

Кто-то коснулся моего локтя.

— Мне очень жаль, доктор Валенс.

Я повернула голову. Представитель Министерства стратегической медицины. Безупречный костюм, капли дождя на плечах, корректное лицо человека, привыкшего сообщать плохие новости в дорогих кабинетах. Я сразу поняла, зачем он здесь. Смерть ближайшего родственника автоматически изменила мой психологический профиль в государственной системе. Где-то в Министерстве уже мигнул красный маркер: «Ценный специалист нестабилен. Требуется контакт». Это была не вежливость. Это был протокол.

— Надеюсь, вы не вербовать меня пришли, — сказала я ровно. — Прямо с кладбища.

Он моргнул, не уверенный, шучу я или оскорбляю его.

— Разумеется, нет. Я лишь напоминаю, что решение об иммунитете остаётся в силе. Учитывая вашу ценность для Земли, правительство подтверждает ваше освобождение от обязательного участия в программе генетического союза.

Я смотрела на него несколько секунд. Моя мать ещё не успела окончательно исчезнуть из этого мира, а государство уже проверяло, не передумала ли их драгоценная собственность быть полезной.

— Как трогательно, — тихо сказала я. — Спасибо за соболезнования и за подтверждение моей высокой рыночной стоимости.

Он поджал губы.

— Это не вопрос стоимости, доктор Валенс.

Я посмотрела ему в глаза.

— Это всегда вопрос стоимости.

Он не нашёлся с ответом. Коротко кивнул, пробормотал что-то о возможности связаться с ним в любое время и отошёл. Я осталась стоять под куполом, глядя на дождь. Иммунитет. Смешное слово. Слишком похожее на клеймо.

Коммуникатор завибрировал. Клиника. Конечно. Чьи-то органы по расписанию всё равно продолжали отказывать.

— Валенс, — ответила я.

— Мири, у нас тяжёлый экстренный. Авария на нижнем кольце. Разрыв грудной аорты, печень, множественные внутренние. Нужна ты.

Даже когда он нервничал, его русский язык всё равно умудрялся делать из меня абстрактный инструмент. Я бросила взгляд на мокрую площадь. Мама умерла. Мир не остановился.

— Буду через пятнадцать минут, — сказала я и сбросила вызов.

Плакать было некогда.

Клиника встретила меня стерильным светом, запахом антисептика и ровным гулом систем жизнеобеспечения. Отдельная реальность, в которой личной боли не давали права голоса. Мне это подходило.

Я застёгивала медицинский жакет поверх чёрной одежды с похорон уже на ходу. Волосы скрутила в узел в лифте, пальцы двигались сами. Встретившая меня у шлюза анестезиолог Лина скользнула взглядом по моему лицу.

— Ты всё-таки пришла.

— Люди продолжают глупо умирать, даже когда у меня траур. — Я натянула перчатки.

Она нахмурилась, но ничего не сказала. Жалость сейчас я бы не пережила.

На проекции висела картина повреждений. Мужчина, тридцать шесть лет, инженер транспортных платформ. Компрессионный удар превратил его внутренности в месиво: разрыв аорты, печень в клочья, схлопнувшееся лёгкое, внутреннее кровотечение. Давление падало.

Я встала у стола, и мир привычно сузился. Шум, свет, горе, пустота — всё отступило. Остались только мышцы, сосуды, ритм чужого сердца и цена ошибки.

— Скальпель.

Я сделала первый разрез и пустила под кожу дар. Тонко, почти незаметно. Тело пациента открылось мне, как светящаяся карта: тёмные полости, горячие русла крови, микроскопические разрывы, крошечный тромб, ещё не ставший смертельным. Я всегда чувствовала это слишком ясно.

— Отсос. Быстрее. Лина, держи давление. Мне не нравится, как ведёт себя миокард.

— Мне тоже, — отозвалась она. — Пульс нестабилен.

Я работала руками и даром одновременно. Аорту нашла прежде, чем кто-либо увидел разрыв на проекции. Ввела пальцы глубже, чувствуя дрожание чужой жизни, и позволила дару просочиться сильнее. Тёплая волна прокатилась от груди к ладоням. Я не исцеляла — это было бы слишком заметно. Я лишь удерживала ткани, замедляла потерю, давала себе секунды.

— Потеря замедлилась, — выдохнул ассистент, глядя на экран.

— Я попросила организм вести себя прилично, — бросила я. — Сосредоточьтесь.

Печень пришлось вырывать у смерти зубами. Я сшивала разорванные участки, перестраивала кровоток, следя за трещинами, которые открывались под давлением. В какой-то момент дар начал жечь изнутри, по позвоночнику стекал холодный пот. Я машинально выровняла сбившийся ритм собственного сердца — привычка, которой не должно быть у нормального человека.

Лина посмотрела на меня поверх монитора. В её взгляде мелькнуло что-то, что появлялось у всех, кто работал со мной достаточно долго: не подозрение, нет, но тревожное узнавание. Так смотрят на того, кто слишком часто делает невозможное, не имея на это видимого права.

— Не анализируй, — тихо сказала я, не поднимая глаз. — Я просто хороший хирург. Не ищи других объяснений.

Она помолчала.

— Я просто рада, что ты здесь не умерла вместе с ним.

Я коротко выдохнула. Что-то похожее на благодарность.

Последний шов лёг на место. Мониторы выровнялись. Пациент жил. Я выпрямилась, чувствуя, как дрожит всё тело, и стянула окровавленные перчатки.

— Закрывайте. И сообщите этому идиоту, что второй раз за день я его вытаскивать не настроена.

В коридоре меня накрыла тишина — плоская, беспощадная. Я дошла до врачебной комнаты, закрыла дверь и прижалась спиной к стене. Мамы действительно больше нет. Я только что снова спасла чужую жизнь, чтобы вернуться в пустой дом, где никто не спросит, ела ли я.

Я опустилась на стул и посмотрела на свои руки. Чистые. Тонкие. Сильные. Руки, которые могли заштопать аорту и не смогли удержать самого родного человека.

Коммуникатор мигнул. Министерство. Подтверждение персонального иммунитета.

«Доктор Мириэль Валенс освобождена от обязательного прохождения генетической проверки… Особый статус. Приоритет национальной медицины».

Я перечитала это дважды. Они не отпускали меня не потому, что берегли. Они просто заперли клетку на другой замок и повесили новую табличку: не «Кандидатка», а «Стратегический медицинский ресурс». Разницы почти не было.

Я закрыла документ и несколько секунд сидела неподвижно. Потом открыла поиск. Центр генетической совместимости, добровольное тестирование. Свободный слот через сорок минут. Мама умерла. Дом опустел. Здесь меня больше ничто не держало. Ничего живого. Ничего тёплого. Ничего моего.

Я нажала «Подтвердить запись».

Центр генетической совместимости встретил меня бело-серой стерильностью и улыбкой администратора, слишком гладкой, чтобы быть настоящей. Она просмотрела мой запрос и вскинула брови, увидев отметку об иммунитете.

— Доктор Валенс, вы уверены?

Я не была уверена ни в чём, кроме того, что задыхаюсь в собственной жизни.

— Абсолютно, — сказала я.

Процедуры шли одна за другой: кровь, нейронное сканирование, гормональная карта, психологическая анкета. Дар приходилось глушить глубоко внутри, чтобы ни один аппарат не выдал лишнего. Когда капсула нейросканирования закрылась, в её прозрачной панели отразилось моё лицо — бледное, жёсткое, с тёмными тенями под глазами. Совсем не лицо женщины, готовой к новой жизни. Скорее лицо той, которой всё равно, в какой именно пропасти исчезнуть.

Я покинула центр уже глубокой ночью. Дома меня встретил запах. Ещё живой, ещё её. В прихожей стояли её туфли, на спинке стула висел лёгкий серый кардиган. Я замерла посреди кухни, глядя на эти глупые, невыносимые мелочи.

Я медленно подошла, взяла кардиган и прижала к лицу.

И вот тогда меня наконец сломало. Без красивых слёз. Я просто сползла по стене на пол, сжимая в руках эту ткань, и долго, почти беззвучно, задыхалась от боли, которая наконец нашла дорогу наружу.

Утром я пошла на работу. Потому что иначе пришлось бы сидеть дома и слушать, как там больше никто не ходит.

Результаты пришли ближе к вечеру. Я отошла к панорамному окну в конце коридора, открыла защищённое сообщение и увидела цифры.

Генетическая совместимость с эларийской расой: 98%. Показатель признан уникально высоким. Рекомендовано немедленное прохождение второго этапа в Посольстве.

Я смотрела на экран, и внутри разливалась ледяная ясность. Девяносто восемь процентов. Самый высокий показатель из всех, о которых я слышала.

Следующее сообщение пришло почти мгновенно. Чёрный фон, серебряный герб, резкие линии эларийского письма.

«Доктор Мириэль Валенс. Вам надлежит прибыть в Посольство. Дата и время визита зафиксированы. Подтвердите получение».

А ниже — строчка, от которой воздух в лёгких стал колким:

«Статус: кандидатка приоритетного уровня. Отказ после подтверждения невозможен без решения межправительственной комиссии».

Я подняла глаза к стеклу. Город жил, как вчера, как всегда. Потоки флаев, огни, спешащие люди. Всё было тем же. Всё было другим.

Я нажала «Подтвердить». Коммуникатор мягко мигнул, будто я согласилась на очередной приём. Только на этот раз пациентом была моя собственная жизнь.

И прогноз, честно говоря, был отвратительный.

Глава 2

Мириэль

Утро началось с того, что я минут десять стояла перед гардеробом и смотрела на одежду так, будто она лично виновата во всех моих жизненных решениях.

На кресле лежало официальное приглашение из посольства Эларийцев. Тонкая пластина тёмного металла с серебристым гербом — от него веяло чем-то слишком древним и слишком уверенным в собственной власти. Вчера вечером я ещё пыталась убедить себя, что всё это можно отложить на потом. Сегодня откладывать уже не получалось.

— Итак, — пробормотала я себе под нос, перебирая вешалки, — что надевают женщины, когда едут решать, стоит ли им отправляться в другую звёздную систему к огромным хищным мужчинам с хвостами?

Ответа не было. Даже мама в этой ситуации вряд ли смогла бы дать практический совет. Хотя, если честно, она бы сначала смерила меня терпеливым взглядом, а через пять минут помогла бы выбрать именно то, что я выбрала сама. Потому что знала: спорить со мной бесполезно.

Мысль о ней резанула привычно и тупо. Я почти не дёрнулась. Боль не ушла — она просто стала жить во мне постоянно, как скрытая трещина в кости.

Я заставила себя сосредоточиться.

Мой стиль всегда был смесью того, что нормальные люди обычно не смешивают. Элегантность, лёгкая готика, немного желания выглядеть так, чтобы ко мне не лезли с идиотскими советами. Сегодня был плохой день — а значит, чёрного больше обычного.

Я вытащила строгую юбку до колена, тёмно-зелёную шёлковую блузку с мягким блеском, почти чёрную в тени. Сверху — узкий корсетный пояс из матовой кожи, не ради утяжки, а ради ощущения собранности. Он обхватил талию плотно, как напоминание: спина прямая, подбородок выше, никто не увидит, что внутри всё давно рассыпалось в пыль. К этому — короткая кожаная куртка, высокие ботильоны, серебристые кольца, тонкая цепочка и браслет с жёсткими металлическими звеньями.

Последним я взяла кольцо матери. Тонкое, старое, почти простое. Ни камня, ни статуса — только гладкий металл, хранящий тепло стольких лет. Я надела его на средний палец и на секунду прикрыла глаза.

Из зеркала на меня смотрела женщина с длинными рыже-медными волосами, ярко-зелёными глазами на фоне светлой кожи, тонкими чертами лица и упрямым подбородком. Тени под глазами не смог скрыть даже хороший консилер. Миниатюрная фигура, подтянутое тело, привычное к долгим сменам и нехватке сна.

— Выглядишь так, будто можешь либо провести сложнейшую операцию, либо послать к чёрту посольство инопланетной империи, — тихо сказала я отражению. — Уже неплохо.

Коммуникатор мигнул, напоминая о времени. Я схватила пальто, документы и вышла.

Посольство Эларийцев располагалось в дипломатическом квартале, но на обычное посольство было похоже примерно так же, как боевой крейсер на прогулочную яхту.

Оно поднималось над остальными зданиями как нечто чужое, слишком цельное и слишком красивое, чтобы быть созданным на Земле. Огромные гладкие поверхности из тёмного материала с золотистым отливом, вертикальные линии света, прозрачные мосты, словно вытянутые из стекла и солнечных лучей. Архитектура была хищной и изящной одновременно.

Флай мягко опустился у внешнего кольца досмотра. Я выбралась наружу, подняла взгляд и невольно присвистнула.

Охрана у входа была не земная. Двое мужчин ростом под два с половиной метра, широкоплечие, с идеальной осанкой, в тёмных форменных костюмах с серебряными линиями. И у них были уши. И хвосты. Настоящие, живые, подвижные — не импланты, не модификации.

У меня ушло примерно три секунды, чтобы справиться с первым шоком.

Господи, у них действительно есть хвосты. И уши. Мириэль, не смотри на хвосты. Ты взрослая женщина, гениальный хирург, а не ребёнок в зоопарке.

Разумеется, именно после этой мысли мне стало почти невозможно не смотреть на хвосты.

Охранник открыл проход после сканирования приглашения. Его взгляд скользнул по мне профессионально, почти безэмоционально — только уши чуть заметно дрогнули. Значит, они и правда реагируют на эмоции.

Внутри посольства оказалось ещё хуже для моего самоконтроля. Слишком много эларийцев. Высоких, крупных, невероятно красивых той опасной, почти нечеловеческой красотой, которая в любой другой ситуации показалась бы чрезмерной. Тёплая бронзовая и золотистая кожа, сильные тела, хищная пластика, острые внимательные взгляды, хвосты, гладко скользящие за ними при каждом шаге. На их фоне я чувствовала себя одновременно очень маленькой и очень раздражённой этим фактом.

Меня встретил высокий светлокожий мужчина с пепельно-русыми волосами, собранными в низкий хвост, и холодными серыми глазами. Форма — безупречно строгая. Уши серебристо-пепельные, хвост того же оттенка, с тёмной кисточкой. Держался он так, будто лично отвечал за порядок Вселенной и уже заранее недоволен тем, что я этот порядок нарушу.

— Доктор Мириэль Валенс, — произнёс он низким ровным голосом. — Меня зовут Иаран Тель. Я назначен сопровождать вас во время сегодняшнего визита.

— Как мило. У меня будет персональный надзиратель.

Его уши едва заметно качнулись назад.

— Сопровождающий.

— А, прошу прощения. Это, конечно, принципиально разные должности.

Он выдержал паузу.

— Прошу следовать за мной.

— Уже иду. Не переживайте, я сегодня никого не кусаю. У меня не тот комплект.

На этот раз дрогнул хвост. Совсем слегка. Но я заметила.

Мы шли по коридору, где стены были будто вылиты из тёмного стекла и металла. Свет струился изнутри самих поверхностей — мягкий, золотистый, без видимых ламп.

— У вас всё здесь выглядит так, будто архитекторы были слегка влюблены в храмы, дворцы и военные объекты одновременно, — заметила я.

— Это комплимент? — сухо спросил Иаран, не оборачиваясь.

— Пока не решила.

— Мы сочтём это комплиментом.

— Какая самоуверенность.

— Какая щедрость с вашей стороны.

Я подняла бровь ему в спину. Ладно. Сопровождающий оказался чуть живее, чем я думала.

Мы прошли через зал ожидания, где уже сидели несколько землянок с браслетами центра тестирования. Их присутствие ударило по мне сильнее, чем я ожидала. Я была не одна. Это не делало происходящее менее странным — но делало его более реальным.

— Вы входите в число приоритетных кандидаток, — сказал Иаран, когда мы миновали зал и свернули в закрытый сектор. — Поэтому ваше обследование организовано отдельно.

— Всегда мечтала стать исключительным набором генетических показателей.

Он снова промолчал. Очень дисциплинированный мужчина.

Дверь бесшумно разошлась в стороны. Медицинский блок. Холодная чистота, диагностические капсулы, воздух с оттенком стерильности — сразу стало легче. Аппаратура была честнее любых дипломатических речей. Она либо работала, либо нет. Без двойного дна.

В центре зала стоял мужчина в светлой медицинской форме. Я поняла, что он врач, ещё до того, как он заговорил — по взгляду. Есть особый тип людей, которые много лет работают рядом с болью. У них спокойные лица, выверенные движения и странная усталость, спрятанная глубоко под кожей.

Высокий — около двух двадцати, не меньше. Стройный, гибкий, с тёмно-русыми волосами до плеч и зелёными глазами. Черты лица мягкие, почти доброжелательные, но взгляд выдавал другое: он видел слишком много потерь, чтобы оставаться по-настоящему мягким. Уши чуть повернулись ко мне, хвост с светло-коричневой кисточкой лежал почти неподвижно. Сосредоточенный хвост.

— Доктор Валенс, — сказал он спокойным голосом с едва уловимой усталой хрипотцой. — Я Сейлар Таррин. Военный врач высшей категории. Сегодня я курирую ваше обследование.

Имя показалось знакомым. Через секунду я поняла почему.

— Таррин. Биорегенеративные матрицы для восстановления боевых повреждений периферических нервов?

На его лице мелькнуло настоящее удивление.

— Вы читали мои работы?

— Я спорила с одной из них в три часа ночи после сорокачасовой смены. Это считается?

Уголок его рта дрогнул.

— Смотря кто победил в споре.

— Пока ничья. У вас были сильные аргументы.

— Я тоже знаком с вашими публикациями, доктор Валенс. С теми, где вы ломаете старые протоколы.

Впервые за всё утро я почувствовала, как по-настоящему расслабляются плечи. Он говорил со мной как врач с врачом. Не как чиновник с ценным ресурсом. Не как представитель расы с перспективной кандидаткой. Просто коллега.

Это было опасно приятно.

— Уже за одно это обследование начинает звучать менее отвратительно, — сказала я.

— Я бы не обещал слишком многого. Некоторые процедуры всё равно отвратительны.

— Прекрасно. Мы точно коллеги.

Иаран, кажется, был озадачен. Он стоял чуть поодаль с видом мужчины, которого забыли предупредить, что испытуемая не обязана выглядеть испуганной.

— Благодарю, Иаран, — спокойно произнёс Сейлар. — Дальше я возьму на себя сопровождение.

Тот едва кивнул.

— Доктор Валенс.

— Господин надзиратель, — вежливо ответила я.

Его хвост качнулся с такой сдержанной угрозой, что я едва не расхохоталась. Когда дверь за ним закрылась, Сейлар посмотрел на меня с врачебной невозмутимостью.

— Вы всегда так общаетесь с дипломатическим персоналом?

— Только если они слишком хорошо держат лицо. Это вызывает у меня нездоровое желание проверить пределы их терпения.

— Понимаю. У меня похожее чувство к военному командованию.

— Уже люблю вас как коллегу.

— Не торопитесь. Сначала вас ждёт полное обследование.

Я тяжело вздохнула.

— Всё хорошее в этом мире всегда оказывается с подвохом.

Диагностическое оборудование Эларийцев было красивым до неприличия. Полупрозрачные дуги света, тонкие сканирующие поля, живые голограммы, которые не мерцали, а словно текли в воздухе. Ни громоздкости, ни грубых креплений. Всё работало почти бесшумно.

Сканер не просто строил модель органов. Он показывал вероятные реакции тканей на изменение гравитации, уровень кислородного обмена в атмосфере Эларии и даже прогнозировал, какие системы организма начнут перестраиваться первыми. Я наблюдала за данными почти с профессиональным восторгом.

— Ваша система умеет просчитывать регенерационный ответ до вмешательства? — спросила я, наклоняясь к голограмме.

— С высокой вероятностью.

— Ненавижу вас.

Сейлар поднял бровь.

— Обычно эту фразу говорят моим пациентам после катетеров.

— Я говорю её как земной хирург, которой только что показали игрушку мечты.

Он тихо усмехнулся.

Сканирование заняло почти час. Кровь, клеточные профили, нейронная карта, реакция на энергополя, устойчивость к изменённой гравитации — всё, что я и сама бы назначила, только на их уровне глубины анализа.

Потом началась самая неприятная часть. Интимно-медицинская. Сейлар вёл себя безупречно — ни лишнего взгляда, ни неловкой интонации, ни тени того любопытства, которое я так часто видела у врачей, столкнувшихся с «уникальным случаем». Само обследование было профессиональным, выверенным, безупречным. И именно поэтому я злилась ещё сильнее: у меня не было повода возненавидеть его, хотя очень хотелось перенести злость хоть на кого-то конкретного.

Для него я была пациенткой. И, возможно, коллегой. Не феноменом. Не маткой с высоким процентом совместимости.

Когда всё закончилось, он дал мне время привести себя в порядок. Я застегнула блузку, поправила волосы, посмотрела в зеркало и обнаружила, что выражение лица у меня такое, будто я уже морально убила трёх дипломатов и одного особенно разговорчивого гинеколога.

Когда я вышла обратно, Сейлар стоял у панели с данными. Его хвост был почти неподвижен, только кисточка раз в несколько секунд едва заметно дёргалась.

— Всё настолько плохо? — спросила я.

— Наоборот.

Он развернул голограмму ко мне. Я быстро выхватила главное: состояние отличное, нейронная активность выше средней нормы для одарённых, уровень адаптивности очень высокий. Слишком высокий.

Внутри неприятно холодело.

— Вы это уже заметили, — сказал Сейлар негромко.

— Я врач, а не декорация. Да, заметила.

— Ваш организм демонстрирует необычную биологическую пластичность. Адаптация к условиям Эларии пройдёт легче, чем у большинства кандидаток. Для программы это крайне ценный показатель.

Для программы. Не для меня.

— Моё тело, похоже, тоже решило, что уезжать в другую звёздную систему — отличная идея, — сказала я.

— А вы так не считаете?

Вопрос был задан слишком спокойно, чтобы от него можно было отмахнуться. Я молчала несколько секунд.

— Иногда человек делает не то, что считает правильным, а то, что может вынести. Это разные вещи.

Сейлар не отвёл глаз.

— Понимаю.

И снова — ни жалости. Только тихое, взрослое понимание, от которого хотелось либо выдохнуть, либо разозлиться ещё сильнее.

— Вы ведь уже знаете мою историю, — сказала я.

— В пределах медицинского и дипломатического досье.

— То есть достаточно, чтобы понимать, почему у меня лицо не светится энтузиазмом.

— Более чем.

— Хорошо. Избавим друг друга от фальшивого оптимизма.

— С удовольствием, — сказал он.

Я снова посмотрела на него внимательнее. Он мне нравился — как врач, как человек, умеющий не лезть куда не надо.

— Медицинская часть подтверждает исходный результат, — произнёс Сейлар, переключаясь в профессиональный режим. — Вы официально проходите на следующий этап. Далее будет собеседование с куратором программы. Но прежде я сам кратко объясню порядок, чтобы вас не раздражали плохо сформулированные дипломатические речи.

— Если бы вы читали мысли, это сэкономило бы нам минут десять.

— Я просто работаю с людьми.

Мы сели к низкому столу. Он кратко обрисовал схему: первая приоритетная группа, десять дней на сборы, два чемодана, месяц полёта, адаптационная программа на борту, затем центр на Эларии, индивидуальные встречи со стаями, мой окончательный выбор. Всё — с подчёркнутым уважением к согласию женщины.

— А если ни одна стая не подойдёт? — спросила я, покрутив кольцо матери на пальце.

— Процесс продлевается.

— А если подойдут слишком многие?

— Такое тоже возможно.

— Надеюсь, мне не придётся устраивать отборочный тур между космическими котами.

— Этого термина я предпочту не слышать за пределами кабинета.

Я не выдержала и улыбнулась.

Мы замолчали. Где-то в глубине блока тихо работали системы, струился свет. Мне вдруг стало мучительно ясно, что этот разговор делит мою жизнь на две части. До — и после.

— Вы боитесь? — тихо спросил Сейлар.

Я посмотрела на свои руки.

— Да. Но не так, как, наверное, должны. Не боюсь вашей расы. Не боюсь, что всё это окажется слишком чужим. Я боюсь, что мне некуда возвращаться. И от этого любое движение вперёд начинает казаться не выбором, а падением.

Сейлар долго молчал. Потом произнёс очень спокойно:

— Иногда падение — это просто момент, когда под ногами исчезает старый мир. Это не всегда означает, что новый окажется хуже.

— Вы говорите как врач или как философ?

— Как человек, который слишком часто видел, что жизнь меняется раньше, чем пациент успевает дать согласие.

Я отвела взгляд первой.

— Опасно с вами разговаривать, доктор Таррин. Вы иногда звучите разумно.

— Страшный недостаток. Знаю.

Когда формальности закончились, Иаран снова повёл меня в сектор официальных собеседований. Кабинет выглядел так, будто сообщать человеку, что его жизнь скоро перевернётся, здесь считали нужным в особенно дорогой обстановке. Панорамные окна, тёмное дерево, мягкий золотистый свет, живые растения в кристаллических вазах — всё слишком красивое, слишком продуманное.

За столом меня ждали двое. Земная представительница — сухая, собранная женщина с лицом человека, который умеет говорить неприятные вещи так, будто оказывает услугу.

И элариец.

Высокий даже по их меркам, с тёмными волосами, убранными назад, и узкими золотыми глазами. В отличие от Иарана, в нём не было военной жёсткости. В отличие от Сейлара — врачебной мягкости. Этот мужчина производил впечатление человека, который привык распоряжаться процессами, людьми и временем. Он почти не двигался. Даже хвост за его спиной лежал неподвижно — не расслабленно, а дисциплинированно, словно и он участвовал в переговорах. От этого мужчина казался не спокойным, а опасно собранным.

— Доктор Мириэль Валенс, — произнёс он глубоким ровным голосом. — Я Таэрис Вэльн. Координатор первой фазы программы со стороны Эларии.

Я села напротив и коротко кивнула.

— Звучит почти безобидно.

— Это зависит от вашего отношения к переменам, — заметила земная представительница.

— Тогда не безобидно.

Ни один из них не улыбнулся. Тяжёлая профессиональная порода.

Дальше пошла официальная часть — но в исполнении Таэриса даже сухие формулировки звучали слишком весомо.

— Ваш показатель совместимости признан исключительно высоким, — сказал он. — По этой причине вы включены в первую приоритетную группу. Дата вылета зафиксирована.

Я медленно откинулась на спинку кресла.

— Как изящно вы формулируете слово «собирайтесь».

— Я предпочитаю точность.

Он сообщил ещё одну деталь, о которой Сейлар не упомянул: мой результат уже вызвал интерес у эларийских стай. Не абстрактный интерес программы — конкретный. Приоритетный. А это означало, что процесс выбора будет не только моим. За мной уже наблюдают.

Внутри всё сжалось.

— Ваше согласие, — продолжил Таэрис, — после подписания становится юридически необратимым без решения межправительственной комиссии. Настоятельно рекомендую внимательно ознакомиться с документами.

— И никакого давления, да? — пробормотала я.

— Я не оказываю давления. Я сообщаю факты.

— У вас это получается угрожающе хорошо.

— Благодарю.

Сарказма он, кажется, не заметил. Или заметил, но счёл несущественным.

Мне передали личный пакет участницы, допуски, график и дату вылета. Я смотрела на цифры и чувствовала, как внутри всё неприятно сжимается. А потом наступил момент подписания.

Тонкий планшет лёг передо мной. Серебристый герб Эларии, строки на двух языках, поле для подтверждения.

Я коснулась его пальцем.

Документ мягко вспыхнул серебром — слишком красиво для того, что только что отрезало от моей жизни десять последних дней. Вспышка погасла. Всё стало официальным.

— У вас есть вопросы? — спросила земная представительница.

Вопросов у меня было достаточно, чтобы устроить допрос с пристрастием. Но вслух я задала только один:

— А если в какой-то момент я решу, что всё это ошибка?

Таэрис посмотрел на меня внимательно — слишком внимательно для человека, который должен оставаться просто координатором.

— Тогда вам придётся понять, ошибка ли это на самом деле, или лишь страх перед тем, чего вы не можете контролировать. Это не одно и то же.

Я тихо вздохнула.

— Ненавижу, когда мне отвечают по существу.

— Я заметил, — спокойно сказал он.

Когда формальности закончились, Иаран снова повёл меня к выходу. Мы шли молча почти минуту. Я держала в руках пакет документов и чувствовала себя так, будто несу аккуратно сложенное будущее, которое пока слишком тяжёлое, чтобы касаться его без дрожи.

— Вы удивительно спокойны, — вдруг сказал он.

— Нет. Я удивительно хорошо умею выглядеть спокойной. Это разные вещи.

— Большинство кандидаток ведут себя иначе.

— Большинство кандидаток не работали в хирургии и не хоронили мать месяц назад.

Он резко повернул голову. На долю секунды официальная маска дала трещину — сдержанное, почти невидимое сочувствие.

— Мне жаль.

Я отвела взгляд.

— Не надо. Я не умею правильно реагировать на сочувствие. Обычно становлюсь ещё неприятнее.

— Я заметил.

— Вот и хорошо.

Мы дошли до центрального вестибюля. За прозрачными стенами было видно серое земное небо, движение флаев, мокрые линии города. Всё казалось обычным. И совершенно чужим одновременно.

— Скажите честно, — вдруг спросила я, — вас там, на Эларии, всех делают такими огромными специально? Для психологического давления на людей?

Он, кажется, не ожидал именно этого вопроса.

— Нет.

— Жаль. Был бы хороший политический ход.

— Мы не используем рост как дипломатический инструмент.

Я окинула его взглядом с головы до ног.

— И это вы сейчас говорите мне, возвышаясь надо мной как очень вежливая катастрофа.

На его лице мелькнуло нечто почти похожее на улыбку.

— Возможно, вы слишком маленькая.

— Возможно, вы все просто неприлично большие.

— Тоже возможно.

— Ого. У вас всё-таки есть чувство юмора.

— Не распространяйтесь об этом.

— Поздно. Я уже всё поняла.

Я уже собиралась выйти, когда за спиной раздался знакомый голос.

— Доктор Валенс.

Сейлар стоял в дальнем конце холла. Он подошёл ближе, и в его руках я заметила тонкий инфопланшет.

— Ваши медицинские результаты в адаптированном виде. Без закрытых протоколов, но с достаточным объёмом данных, если захотите изучить их сами.

Я взяла планшет.

— Вы серьёзно сейчас делаете мне подарок в виде анализов?

— Некоторые люди предпочитают цветы. Некоторые — данные.

— Вы определённо опасный человек.

— Мне уже говорили.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Спасибо.

— Не за что. И ещё... — он сделал короткую паузу, — на борту лайнера я тоже буду в составе медицинской группы.

Я замерла. Это было неожиданно приятно. Настолько, что я сразу насторожилась.

— То есть у меня будет хотя бы одно знакомое лицо среди всего этого межзвёздного цирка?

— Если вам угодно использовать именно такой термин, то да.

— Хорошо. Тогда я, возможно, не убью никого в первые трое суток.

— Восхитительная новость для экипажа.

Я улыбнулась по-настоящему — слабо, но всё же.

— До встречи, доктор Таррин.

— До встречи, доктор Валенс.

Я вышла из посольства под дождь. Холодные капли коснулись лица, город шумел вокруг, как всегда. Флаи поднимались в небо. Земля продолжала жить так, будто мой мир только что не развернули на новую орбиту.

Я спустилась по широким ступеням и подняла голову к посольству ещё раз. Тёмное. Огромное. Чужое. Красивое. Внутри остались хвостатые дипломаты, спокойный врач с глазами человека, который слишком много видел, официальные бумаги с датой вылета и слово «Аэл’Тар», после которого всё остальное уже казалось временным.

Я сжала в ладони кольцо матери.

— Ну что, мам, — тихо сказала я, глядя на дождливое небо. — Похоже, я правда это сделаю.

Ветер тронул волосы, холодом забрался под ворот пальто. Я вдохнула глубже.

Десять дней. Всего десять дней — и я улечу туда, где у мужчин есть хвосты, у врачей — слишком умные глаза, а у моей новой жизни, кажется, уже давно заготовлено место.

Мне было страшно. Очень. Но под страхом, под болью и усталостью уже шевелилось что-то ещё. Не надежда. Скорее предчувствие. Словно огромный, незнакомый мир только что повернул голову в мою сторону и впервые действительно меня заметил.

Глава 3

Мириэль

Собирать жизнь в два чемодана оказалось унизительно.

Не драматично, не символично — так, как любят показывать в старых фильмах, где героиня нежно проводит рукой по знакомым вещам и уходит в новую жизнь с загадочной улыбкой. В реальности это выглядело как три дня раздражения, усталости, кофе и острого желания придушить всех, кто когда-либо придумал слово «необходимое». Потому что под это определение не попадало почти всё, что делало жизнь моей.

Я сидела на полу посреди спальни, окружённая стопками одежды, документов и воспоминаний, и с каждой минутой понимала всё отчётливее: переезд в другую звёздную систему — это не романтическое приключение. Это очень дорогой, очень красиво организованный демонтаж старой жизни.

Эларийцы взяли на себя бюрократию. Контракты в клинике закрывались через дипломатический канал, финансовые счета переводились в новую систему и — как сухо уведомили меня в одном из документов — автоматически удваивались в качестве компенсации за смену мира. Гражданский статус менялся по пунктам и подписям, будто речь шла не о человеке, а о редком оборудовании, которое нужно аккуратно перевезти и заново ввести в эксплуатацию.

— Прекрасно, — пробормотала я, укладывая в чемодан очередную тёмную блузку. — Меня официально пересчитали, упаковали и финансово простимулировали.

В первый чемодан пошло то, без чего я себя не представляла: одежда, бельё, обувь, любимая кожаная куртка, чёрная юбка, несколько мягких домашних вещей, аптечка, набор рабочих мелочей, которые любой врач таскает с собой почти на уровне инстинкта. Второй чемодан оказался гораздо тяжелее. В него нужно было сложить не вещи, а то, что осталось от дома.

Я долго держала в руках старый серый кардиган матери. Мягкий, с чуть растянутыми рукавами и почти невесомым запахом, который за этот месяц стал слабее, но не исчез совсем. Несколько секунд я просто стояла, прижав ткань к груди, и не двигалась. Потом аккуратно сложила его поверх остального. Следом — её рецептник, маленькую электронную книжку с потёртой обложкой, на которой мама когда-то нарисовала мне рыжую лису в хирургической шапочке. Тогда я страшно обиделась на карикатуру, а мама смеялась до слёз. Теперь эта лиса смотрела на меня так, будто уже знала, насколько нелепой станет моя жизнь. Рядом легла шкатулка с двумя её простыми украшениями.

Дальше была мужская рубашка на дне комода. Тёмно-синяя, с едва заметным древесным запахом. Я понятия не имела, почему она до сих пор у меня. Наверное, потому что после той ночи я просто захлопнула ящик и делала вид, что там ничего нет. Очень зрелый способ справляться с предательством.

Я вытащила её двумя пальцами, как что-то неприятное. Перед глазами слишком легко вспыхнула та картина: моя спальня, его голое тело, чужая женщина в моей постели и мой собственный голос, ледяной и спокойный: «У тебя две минуты, чтобы исчезнуть, пока я не начала решать эту ситуацию анатомически». Кажется, он тогда впервые в жизни поверил мне сразу.

Рубашка полетела в утилизатор. Следом отправились чужая зарядка, книга, подаренная им на день рождения, старый браслет, который я никогда особенно не любила, но носила ради мира в отношениях. Пластик внутри вспыхнул мягким голубым светом, материя распалась за секунды. Ни трагедии, ни красивой точки. Просто мусор.

— Идиот, — сказала я в пустую комнату. А потом, подумав, добавила: — Хотя нет. Спасибо. После тебя идея строить семью с несколькими огромными космическими мужчинами перестаёт казаться самым странным вариантом.

Это, к моему раздражению, действительно немного улучшило настроение.

Последние дни на работе пролетели слишком быстро и слишком медленно одновременно. Я приходила в клинику как обычно — рано, собранно, с кофе в руке и лицом человека, который не собирается обсуждать с вами свои чувства, если вы дорожите жизнью. Коллеги, к счастью, быстро это уловили. Лучший вид заботы, который вообще можно мне предложить: мне не лезли в душу, но работали рядом особенно точно и молча.

Я не говорила почти никому, что улетаю, до последнего дня. Не потому, что это было секретом — в моём статусе скрыть подобное трудно. А потому, что не хотела превращать последние смены в бесконечную цепочку неловких разговоров. Но слухи всё равно просочились.

В первой же перевязочной, когда один из интернов уставился на меня с трагическим выражением лица, я сухо сказала:

— Если ты сейчас спросишь, не страшно ли мне улетать к инопланетянам, я заставлю тебя вручную переписывать историю болезни у восьмой палаты.

Он побледнел.

— Я не собирался.

— Отлично. У тебя ещё есть шанс на медицинскую карьеру.

Лина, стоявшая у стола с расходниками, фыркнула в маску.

— Ты просто очаровательна в прощальный день.

— Стараюсь оставить о себе противоречивые воспоминания.

— Это не поможет. Все и так будут тебя помнить.

Я ничего не ответила. Это прозвучало слишком честно.

Работы, как назло, было много. Две сложные консультации, внеплановая операция, ребёнок с врождённой аномалией сосудов, пожилой пациент после резекции, спор с администрацией, бесконечные подписи и отчёты. И я была благодарна за это почти до боли. Пока работаешь — не думаешь. Пока режешь, шьёшь, оцениваешь показатели, внутри не успевает развернуться та пустота, которая ждёт тебя в тишине.

После обеда ко мне привезли старика из послеоперационной. Невысокий, худой, с таким количеством злости на морщинистом лице, что любой молодой пациент на его месте казался бы уже поверженным. Я оперировала его две недели назад — сложный случай, печень, кишечник, старые рубцы.

— Опять вы, — сказал он. — Я думал, от меня уже избавились.

— Я тоже надеялась, — ответила я, просматривая показатели. — Но вы слишком живучий.

Он хмыкнул, а потом спросил — правда ли, что я улетаю.

— Кто вам рассказал?

— Больницы — это сплетни с системой вентиляции, доктор. Здесь всё разлетается мгновенно.

— Тогда да. Правда.

Он несколько секунд смотрел на меня внимательно, потом вытащил из-под одеяла костлявую руку с потёртым металлическим амулетом на пальце.

— Возьмите. На удачу.

Я нахмурилась.

— Мне не нужен этот ужас.

— Ещё как нужен. Вы мне жизнь спасли. Значит, теперь я имею право подарить вам уродливую бесполезную вещь, которая, возможно, работает.

Я смотрела на него несколько секунд. Потом медленно взяла амулет. Он был тёплый.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Там, куда вы летите, врачей, может, и много. Но вас у них пока нет. Так что не вздумайте там сдохнуть.

Я усмехнулась и вышла из палаты, сжимая амулет в кармане. К моему удивлению, он почти сразу перестал казаться уродливым.

Ближе к вечеру начали заходить коллеги. По одному, тактично, почти все — в рабочем режиме, без пафоса. Главврач пришёл последним. Закрыл дверь, посмотрел на мой почти пустой стол и тяжело вздохнул.

— Я не буду произносить длинных речей, — сказал он.

— Благодарю. Я бы их не пережила.

— Но одну вещь скажу. Это место держалось на тебе больше, чем ты думаешь.

— Значит, самое время проверить, не рухнет ли оно без меня.

— Дерзишь.

— Маскирую эмоции.

— Плохо маскируешь.

Я невольно усмехнулась. Он протянул мне тонкую папку — рекомендации, закрытые отчёты, доступ к архиву исследований и персональное подтверждение, что, если я когда-нибудь захочу вернуться, дверь здесь будет открыта.

— Не надо так говорить, — сказала я, не сразу беря документы.

— Почему?

— Потому что это звучит как «если вдруг твоя новая жизнь развалится, мы примем тебя обратно».

— Я имел в виду не это.

— Знаю. Но всё равно не надо.

Он кивнул, будто счёл ответ разумным, и ушёл. А я ещё долго сидела одна, глядя на знакомые стены, на стеллаж с бумажными делами, на маленькую трещину в правом углу панели, которую замечала много месяцев и каждый раз забывала сообщить в техслужбу. Потом поднялась, дошла до операционного блока и провела ладонью по прохладной поверхности двери.

— Ладно, — тихо сказала я. — Не скучай без меня.

Это было глупо. И немного помогло.

Утро отлёта было серым. Небо висело низко, тяжёлое, будто Земля сама решила не устраивать мне красивых проводов. В квартире пахло пустотой и слабым запахом кофе. Чемоданы стояли у двери. Я обошла комнаты медленно, почти не касаясь вещей взглядом. Мир не любил делать паузы ради чьих-то потерь, и всё же в тот момент квартира казалась застывшей. Будто ждала, что я передумаю, разберу чемоданы, поставлю чайник и проживу здесь ещё год, два, десять лет. Но назад уже ничего не собиралось.

Я взяла мамин кардиган, коснулась ткани и тихо сказала:

— Пошли, мам. Посмотрим, что там за катастрофа меня ждёт.

Когда замок мягко щёлкнул за спиной, внутри что-то тоже замкнулось. Не умерло, не оторвалось — просто закрылось.

Транспорт посольства ждал у входа: узкий тёмный шаттл без опознавательных земных линий, слишком гладкий и бесшумный, чтобы считаться обычной техникой. У трапа стояли двое эларийцев в форме сопровождения — неприлично рослые, собранные, с тем самым выражением хищного спокойствия, которое мне уже начинало действовать на нервы.

— Доктор Валенс, — произнёс один из них.

— Надеюсь, вы не передумали и всё ещё летите в нужную сторону.

На его лице ничего не изменилось, только уши едва заметно качнулись.

Внутри шаттла сидели ещё три женщины. Две молчали, сжавшись в креслах, третья плакала так тихо, что от этого становилось ещё тяжелее. Я села у иллюминатора, пристегнулась, положила ладонь на карман пальто, где лежал амулет старика, и заставила себя смотреть прямо.

Когда шаттл поднялся, город начал медленно уходить вниз. Я видела знакомые линии улиц, стеклянные башни, медицинский квартал, серебристые ленты воздушных трасс — и чувствовала странное онемение. Как будто мозг не успевал за реальностью и продолжал считать, что это временно. Обычная поездка, командировка, неприятная бюрократия. Но Земля отдалялась слишком уверенно.

— Я не могу, — прошептала женщина в соседнем ряду. — Я не могу, я не могу...

Я закрыла глаза. Не сейчас. Ещё не время.

Орбитальный космопорт был похож не на станцию, а на целый город, застрявший между Землёй и пустотой. Прозрачные галереи, кольца шлюзов, мягкий гул систем жизнеобеспечения — и далеко, чуть в стороне, стоял он. Межзвёздный лайнер Эларийцев. Длинный, плавный, тёмно-золотой корпус, линии света, текущие по металлу, закрытые энергетические кольца и два военных корабля сопровождения, пугающе мощных.

Я невольно выдохнула.

— Это не лайнер, — пробормотала я. — Это очень роскошный способ украсть женщин с планеты.

Идущий рядом сопровождающий дёрнул хвостом. Значит, чувство юмора у них всё же воспринимается.

Нас провели к зоне сбора участниц программы. И вот там всё полетело к чёрту.

Сначала — звук. Рваный, высокий, живой. Плач, крики, срывающиеся голоса. Кто-то умолял, кто-то задыхался так, что даже без приборов было слышно приближающуюся гипервентиляцию. В воздухе висел плотный коктейль из страха, пота и той особой паники, которая заражает толпу быстрее инфекции.

Потом — картина. Большой сектор ожидания, в котором собрали женщин первой группы. Кто-то сидел на полу, кто-то прижимал к груди сумку как последний якорь. Две девушки рыдали в обнимку. Одна кричала на земного чиновника, что никуда не полетит. Ещё одна явно была на грани обморока. В дальнем углу молоденькая одарённая отбивалась от попыток её успокоить. А вокруг всего этого — несколько эларийских врачей и сопровождающих, слишком высоких, слишком заметных и, судя по всему, не понимающих, что одним своим присутствием делают хуже.

— Прекрасно, — тихо сказала я. — Коллективный нервный срыв в декорациях космопорта.

Один из врачей повернулся ко мне. Высокий, темноволосый, с усталым лицом и явным желанием оказаться где угодно, но не здесь.

— Прошу отойти в сторону, — сказал он. — Ситуация под контролем.

Я посмотрела на него, потом на женщину, которая уже почти не могла дышать, потом снова на него.

— Если это у вас контроль, я боюсь представить, как выглядит бардак.

— Доктор...

— Валенс. И если вы сейчас будете спорить, у нас станет на одну истерику больше, потому что я тоже начну.

Он молчал ровно секунду. Я использовала её с максимальной пользой: бросила короткие приказы земным сотрудникам — воду и чистые пакеты, другому врачу — убрать троих крупных мужчин из личного пространства той девушки, если он хочет, чтобы она перестала орать. Стулья — в круг, не линией. Мягкие седативные — у кого есть доступ. И выключить этот проклятый верхний свет.

Голоса вокруг на секунду споткнулись. Иногда людям нужен не план. Им нужен человек, который говорит так, будто план уже есть.

— Я сказал, ситуация под контролем, — снова начал врач-элариец, но уже куда менее уверенно.

Я шагнула к нему ближе и очень тихо произнесла:

— Послушайте, вы можете быть трижды высокотехнологичным космическим чудом, но паническая атака не лечится тем, что над женщиной нависают четверо очень больших мужчин с хвостами. Отойдите на два шага. Дайте дышащее пространство.

Его уши слегка прижались. А сзади кто-то из женщин нервно хихикнул. Трещина в панике — уже начало.

Я направилась к девушке, которая задыхалась у стены. Совсем юная, белая как полотно, зрачки расширены, дыхание слишком частое.

— Эй. На меня смотри. Не на потолок, не на дверь, не на этого красивого бедствия с ушами за спиной. На меня.

Она судорожно втянула воздух.

— Я не могу... не могу...

— Можешь. Просто пока ты дышишь как загнанный кролик, твой организм решил, что нас уже едят. А нас пока ещё даже не загрузили на корабль. Так что работаем. Вдох на четыре. Со мной.

Я подняла руку, считая, и она начала ловить ритм — дёргалась, сбивалась, плакала, но уже дышала. Дар я пустила совсем тонко, едва заметно, только чтобы проконтролировать тахикардию.

— Вот так, — сказала я мягче. — Не умираешь. Уже отличный старт для межзвёздного путешествия.

Рядом снова кто-то фыркнул сквозь слёзы. Я обернулась.

— Кто ещё на грани обморока — поднимаем руки. Не стесняемся, сегодня у нас клуб очень тревожных женщин.

Несколько рук поднялись почти сразу. Я кивнула и принялась распределять: кого усадить, кому воду, кому просто твёрдый тон вместо жалости, кому — сесть рядом и дать выплакаться без лишних слов. Я двигалась от одной к другой почти автоматически, боковым зрением отмечая эларийских врачей. Они были хорошими — я видела, как быстро они реагировали на физиологические показатели. Но они пытались лечить тела, пока рушилось пространство вокруг этих женщин. Им не хватало понимания, что паника — это не только пульс и давление.

— Меня тошнит, — прошептала одна девушка.

— Потому что ты три часа не ела и решила бояться на пустой желудок. Это неконструктивно.

— Я не могу улететь, у меня отец больной...

— Значит, ты уже улетаешь с чувством вины, которое не помещается в багаж. Сейчас сначала не падаем, потом будем думать.

— А если они... — она покосилась на эларийцев и запнулась.

Я проследила за её взглядом.

— Очень высокие? С ушами? Выглядят так, будто легко перекусят переборку? Да, заметила. Но пока никто никого не ест. Более того, они ужасно стараются быть деликатными. Просто деликатность у двухметровых хищников выглядит немного угрожающе. Придётся потерпеть.

Женщина всхлипнула и вдруг улыбнулась сквозь слёзы.

Минут через двадцать зал уже дышал иначе. Плач не исчез, но перестал быть всеобщим. В одном углу я посадила троих наиболее стабильных и велела им просто разговаривать со всеми, кто начинает уходить в панику.

— О чём угодно, — приказала я. — О погоде, о еде, о том, как вы ненавидите эту программу. Главное — не молчите.

— Вы умеете командовать, — заметил тот самый эларийский врач, подойдя чуть ближе.

Я смерила его взглядом.

— Я хирург. У нас это профессиональное.

— Ваши методы... эффективны.

— Я польщена. А теперь скажите своим коллегам перестать так драматично стоять по периметру. У некоторых женщин уже развилась боязнь очень крупных теней.

— Они обеспечивают безопасность.

— А заодно выглядят как элитный отряд похитителей невест. Уберите хотя бы половину.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на искру веселья. Совсем крошечную.

— Я передам.

— Прекрасно. И ещё... хвостом не дёргайте так резко, вы нервируете группу.

Он замер.

— Простите?

— Вот это. — Я изобразила рукой короткое резкое движение. — Сразу возникает ощущение, что сейчас кого-то поймают и утащат в вентиляцию.

Позади меня снова рассыпался смех. Уже совсем живой.

Я как раз собиралась идти к женщине у окна, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Доктор Валенс.

Сейлар. Высокий, спокойный, в светлой медицинской форме, с планшетом в руке и тем самым выражением лица, которое можно было читать по-разному. То ли он только что увидел катастрофу, то ли узнал, кто именно её уже успел возглавить. Его хвост был почти неподвижен — сосредоточен.

— Ваши люди опять недооценили человеческую панику, — сказала я, вытирая ладони о брюки.

Он окинул взглядом зал: воду, расставленные стулья, моих случайно образованных помощниц, врачей, которые теперь двигались по моей логике.

— Я вижу, вы тоже времени не теряли.

— Кто-то же должен был. Иначе через десять минут вы грузили бы на борт пятьдесят истерик, три обморока и один коллективный бунт.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Благодарю.

— О, как официально. Я ожидала хотя бы медаль за спасение репутации вашего медотсека.

— Медаль можно обсудить позже. — Он сделал шаг ближе, но остановился ровно на той границе, где профессиональная дистанция ещё сохранялась. — Вы помогли больше, чем кажется. Им просто нужен был кто-то свой. Кто-то, кто понимает, что происходит с телом, когда тебя вырывают из привычного мира.

Я не отвела взгляда, хотя его слова задели сильнее, чем хотелось.

— Что дальше?

— Посадка уже начинается. Остальных распределят по секциям постепенно. А вас я хотел бы отвести в каюту раньше.

— Думаете, я выгляжу вымотанной?

— Я думаю, что ваши вещи уже доставлены. — Он говорил спокойно, но в его голосе звучала та особая врачебная логика, с которой невозможно спорить. — И если вы останетесь здесь ещё на полчаса, женщины начнут искать вас вместо медицинского персонала. Вам нужно выйти из роли опоры до того, как вы сами рухнете.

Я медленно выдохнула. Чёрт. Он был прав — я чувствовала, как дрожат пальцы, как тяжелеет затылок и как шум зала всё ещё гудит под кожей.

В этот момент я поймала взгляд той самой девушки у стены, которой помогала дышать. Она не смотрела на меня как на спасительницу. Скорее — как на что-то устойчивое в комнате, где всё остальное шаталось.

— Ладно, — сказала я, отводя взгляд. — Ведите. Пока я не решила окончательно захватить ваш корабль.

— Я именно этого и боялся, — ответил Сейлар с безупречно спокойным лицом.

Коридор посадочного шлюза был длинным, прозрачным и тихим. После зала это почти оглушало. Лайнер впереди раскрывал входной сектор, мягкий золотистый свет струился по гладким стенам, воздух пах чем-то свежим, прохладным и едва уловимо древесным.

— Это нормально, что у вас даже корабли пахнут лучше, чем большинство земных мужчин? — спросила я, пока мы шли.

Сейлар не сбился с шага.

— Не уверен, что это корректный медицинский критерий.

— А жаль. Я бы многое по нему пересмотрела.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Вы устали.

— Да.

— И потому особенно язвительны.

— Нет. Это моя стабильная личностная черта.

На борту всё было просторно, красиво и до раздражения продуманно. Широкие коридоры, мягкий свет без видимых источников, панели из тёплого металла и полупрозрачного камня, живая зелень в нишах стен — у меня до сих пор не укладывалось в голове, что это корабль, а не дорогой отель, случайно научившийся летать между звёздами.

Навстречу нам проходили эларийцы экипажа. Все — безупречно собранные, вежливые. Некоторые смотрели на меня с уважительным любопытством, некоторые деликатно отводили взгляд. Видимо, статус «чрезвычайно ценного гостя» здесь действительно не был пустой формулировкой.

— Честно? Меня немного пугает, насколько у вас всё комфортно, — сказала я.

— Почему?

— Обычно, когда человека хотят куда-то увезти против воли, интерьер бывает хуже.

Сейлар на секунду прикрыл глаза.

— Вы способны испортить любую дипломатическую формулировку.

— Это талант.

Мы остановились у двери в жилом секторе. Сейлар протянул мне тонкий гибкий браслет.

— Временный идентификатор. Достаточно для доступа в каюту, медицинский сектор и основные зоны отдыха.

— И это уже половина моего нового гражданства?

— Пока только дверь и базовая безопасность.

— Разочарована. Я надеялась хотя бы на небольшой кусочек межзвёздной власти.

Дверь скользнула в сторону. И я замолчала.

Каюта была больше моей старой квартиры. Светлая, с мягкими тёплыми оттенками, панорамным окном во всю стену и видом на далёкую Землю. Большая кровать, зона отдыха с диваном, встроенный шкаф, живая зелень, рабочий стол, отдельная ванная. На столике стоял поднос с водой, чаем, фруктами и маленькой карточкой приветствия на двух языках.

— Это каюта или апартаменты какого-нибудь высокопоставленного кота? — спросила я.

— Стандартная каюта первого сектора для участниц программы, — ответил Сейлар, оставшись у двери.

— Вы ужасно разбаловали своих будущих невест.

— Мы предпочитаем термин «гости».

Я подошла к окну. Земля отсюда была уже не миром под ногами, а видом — красивым, далёким, молчаливым.

— Остальные тоже будут размещены по одной?

— Да. Каждой выделена личная каюта. При желании вы сможете общаться в общих зонах, но пространство у вас будет своё.

Я кивнула. Это было важно.

— Через два часа начнётся мягкая адаптационная встреча. Без формальностей, просто знакомство с правилами корабля. До этого можете отдыхать. Если понадобится врач — вызывайте сразу.

— Вас?

— В том числе.

Я наконец обернулась. Он стоял спокойно, как всегда собранный, только в глазах была та усталая внимательность, которая делала его не функцией, а живым человеком.

— Спасибо, — сказала я уже без иронии. — За то, что не попытались меня остановить.

Сейлар посмотрел на меня несколько секунд.

— Вы были там нужны.

Простая фраза. Но от неё у меня на миг перехватило дыхание. Потому что после смерти матери я слишком часто чувствовала себя не нужной, а просто полезной. Это похожие вещи, но совершенно не одинаковые.

— Отдыхайте, Мириэль, — сказал он. — У вас был тяжёлый день.

— У меня тяжёлый месяц.

— Тогда начните хотя бы с вечера.

Он развернулся к двери, потом вдруг остановился.

— И ещё. Женщины внизу действительно стали спокойнее после вас. Они будут это помнить.

— Это плохо. Я не люблю производить впечатление героини.

— Не думаю, что у вас есть выбор.

После его ухода дверь мягко закрылась, и в каюте стало тихо. Настояще тихо. Не больнично, не пусто, не мёртво, как в квартире после мамы. А бережно — словно пространство здесь изначально было создано так, чтобы человек мог выдохнуть.

Я медленно сняла пальто, поставила чемоданы у стены. На кровать легли мои вещи, на стол — папка с документами. На подоконник у окна я положила уродливый амулет старика и мамин рецептник с рыжей лисой на обложке. Потом достала кардиган и накинула на плечи.

Только тогда стало чуть легче.

Я села на край кровати и уставилась в окно. Где-то там, по кораблю, уже расходились другие женщины — испуганные, измотанные, злые или, наоборот, упрямо собранные. Впереди был месяц перелёта, новый язык, новая планета, досье на стаи, встречи, выбор. Семья.

Я медленно выдохнула и откинулась назад. Семья. После матери у меня её не было. После бывшего — тем более. Я вообще не была уверена, что умею строить нормальные отношения. А теперь мне предстояло вписать в собственное будущее не одного мужчину, а целую стаю — несколько огромных, хищных, инопланетных существ с ушами, хвостами и очень сложным мнением о том, как должна выглядеть их женщина.

Я закрыла лицо ладонями и тихо застонала.

— Замечательно, Мириэль. Ты даже с одним земным идиотом не справилась, а теперь попробуй построить счастье с целым отрядом крупных космических самцов.

Тишина в каюте, к счастью, не возражала.

Я уронила руки и снова посмотрела на Землю. Она была далеко. Уже слишком далеко, чтобы до неё дотянуться, но всё ещё достаточно близко, чтобы болело.

Я встала, подошла к окну вплотную и положила ладонь на прозрачную панель.

— Ладно, — сказала я едва слышно. — Попробуем. Не великую любовь, не судьбу, не красивую сказку. Просто попробуем выжить. Не потерять себя. Не позволить этому новому миру сломать меня под удобную форму. И если получится — однажды действительно создать что-то похожее на дом.

Я невольно усмехнулась, разулась, села на кровать с ногами и натянула кардиган плотнее. За окном Земля медленно, почти незаметно, становилась меньше. А всё, что я смогла унести с неё, лежало рядом: два чемодана, уродливый амулет, мамин рецептик и кардиган, пахнущий домом, которого больше не было.

Глава 4

Мириэль

Момент, когда лайнер отстыковался от орбитальной станции, я почувствовала не телом.

Корабль почти не дрогнул — ни толчка, ни пугающего гула, ни неприятного давления в груди, как в старых земных шаттлах. Всё произошло так мягко, что обычный человек, возможно, и не понял бы, в какую именно секунду между «ещё можно вернуться» и «обратно уже нет» легла окончательная граница. Но я поняла. Наверное, потому что слишком долго жила на изломе и научилась чувствовать такие вещи раньше, чем разум успевает дать им название.

Я стояла у панорамного окна своей каюты, прижимая пальцы к прохладной прозрачной панели, и смотрела, как станция медленно отдаляется. Огромное кольцо металла, света и стекла становилось всё меньше. Ещё дальше — Земля. Невероятно красивая отсюда. Светлая, живая, переливающаяся голубым, белым и золотистым. Настолько прекрасная, что почти невозможно поверить, сколько боли и страха может скрывать такая красивая планета.

Я смотрела на неё и пыталась сказать себе что-нибудь правильное. Что новый мир — это шанс. Что я сама выбрала этот путь. Что назад меня по-настоящему уже ничего не держало. Что мама бы поняла.

Но все правильные мысли звучали искусственно. Правдой было другое. Мне было больно. Не истерично — глубоко, тихо, почти беззвучно. Так болит то, что не отрезали сразу, а осторожно вынимали изнутри по миллиметру, пока ты ещё дышал и делал вид, что терпишь.

— Ну вот и всё, — сказала я вполголоса собственному отражению в стекле. — Ты официально улетела с планеты. Просто великолепно.

Отражение выглядело усталым и не слишком впечатлённым моим сарказмом. Рыже-медные волосы распущены, под глазами тени, на плечах серый кардиган матери. На запястье — временный браслет доступа. На пальце — её кольцо. За спиной — каюта, слишком комфортная для человека, которого будто вывернули наизнанку.

Я медленно выдохнула.

— Пока, Земля.

Слова прозвучали почти глупо. Но что ещё говорят своей планете, когда она остаётся позади? «Спасибо»? За то, что дала мне профессию, ум, больницу, мать, а потом забрала почти всё, что делало меня дома? За то, что с одной стороны восхищалась моими руками, а с другой — с радостью сдала бы меня на опыты, узнай кто-нибудь правду?

Нет. Спасибо не подходило.

Я ещё немного постояла у окна, пока корабль не начал плавный разворот и Земля не сдвинулась в сторону, уступая место звёздам и черноте. Вот тогда я наконец отошла.

Первые дни на лайнере оказались странными.

Не тяжёлыми в привычном смысле слова. Здесь не было угрозы, боли, грязи, суеты. Напротив — всё дышало продуманной, почти чрезмерной заботой. Воздух мягкий, чуть прохладный. Освещение живое, подстраивающееся под биоритмы. Еда — неожиданно отличная. Пространства — гораздо больше, чем ожидаешь от корабля. Даже тишина здесь была не пустой, а будто специально рассчитанной, чтобы не давить на нервную систему.

Это бесило. Потому что очень сложно злиться на цивилизацию, которая так тщательно следит за тем, чтобы тебе было удобно ненавидеть происходящее.

В первый же день мне активировали основной коммуникатор — тонкий, почти невесомый браслет, который синхронизировался с телом и выдал временный статус гражданки Эларии. Устройство откликалось на прикосновение, голос, нервные импульсы, и каждая новая функция раздражала меня всё сильнее своей элегантностью.

— Ещё немного, и я начну подозревать, что вы действительно умеете делать вещи хорошо, — сказала я технику, который объяснял интерфейс.

Молодой элариец с очень серьёзными глазами чуть заметно смутился.

— Мы стараемся.

— Вижу. Это тревожит.

Он не понял, шучу я или нет. Я, если честно, тоже не до конца понимала.

Женщин на борту постепенно распределили по секторам. Кто-то быстро начинал осваиваться, кто-то по-прежнему плакал ночами, кто-то держался за злость как за костыль. Несколько раз меня просили прийти в общие зоны просто потому, что рядом со мной другим становилось спокойнее. Меня это удивляло. Я никогда не считала себя утешительным человеком — скорее тем, кто может заставить собраться, встряхнуть и не дать развалиться окончательно. Но, видимо, иногда именно это и нужно.

На второй день начались обязательные этапы адаптации: осмотры, проверки, настройка графика сна, лекции о правилах корабля, общие вводные по культуре. А на третий день мне предложили пройти тест на способности.

Вот тут стало по-настоящему интересно.

Это произошло в медицинском секторе, куда меня вызвали после очередной оценки нейронной активности. Кабинет — полукруглый, залитый мягким золотистым светом. Прозрачные панели висели в воздухе, отображая схему моей нервной системы, параметры адаптации и ещё десяток показателей, которые любой уважающий себя врач считывает почти автоматически.

Сейлар стоял у центральной консоли — спокойный, собранный, и, как всегда, слишком быстро понимающий больше, чем хотелось бы. Рядом с ним находился суховатый темноволосый элариец с лицом учёного, много лет прожившего в обществе цифр и потому с трудом терпящего людей.

— Доктор Валенс, — начал он после приветствия, — в рамках углублённой адаптации мы предлагаем вам пройти дополнительную оценку ментальных и энергетических способностей.

Я медленно подняла бровь.

— Предлагаете. То есть это не обязательно.

Он сделал короткую паузу.

— Формально — нет. Но результаты помогли бы лучше подобрать дальнейшую программу.

Я смотрела на него молча. Слишком долго для вежливой беседы и слишком мало, чтобы это считалось прямым вызовом. Внутри же всё стало ледяным и очень собранным.

Вот оно. Слишком высокий процент совместимости. Слишком пластичная биология. Слишком хороший мозг. Конечно, им захочется заглянуть глубже. Проблема заключалась в том, что, если кто-нибудь когда-нибудь заглянет в меня по-настоящему глубоко, всё закончится очень плохо.

— Нет, — сказала я спокойно.

Учёный моргнул.

— Простите?

— Я отказываюсь.

— Доктор Валенс, возможно, вы не совсем понимаете...

— О, нет, — перебила я его так же ровно. — Как раз понимаю прекрасно. Вы хотите добровольный тест, чтобы оценить мой дар, глубину ментального потенциала и прочие удивительные вещи, о которых потом напишете очень красивый отчёт. А я не собираюсь этого делать.

В кабинете стало тихо. Сердце ударило слишком ровно — не от спокойствия, а потому что я сама удержала его ритм. Пальцы не дрогнули. Я давно умела не дрожать, когда становилось смертельно опасно.

— У большинства одарённых нет причин отказываться, — осторожно заметил учёный.

— У большинства одарённых нет моего характера и моей степени недоверия к научным системам.

— Тест не представляет угрозы.

— Это вы так говорите.

— Мы не Земля, доктор Валенс.

— Прекрасно. Тогда вам тем более не придётся обижаться на мой отказ. У вас нет привычки принуждать, верно?

Это был удар точно по дипломатической гордости. Я знала это. Он знал это. Сейлар, судя по едва заметному движению хвоста, тоже знал.

— Вы скрываете что-то? — сухо спросил учёный.

Я улыбнулась очень вежливо.

— Все приличные люди что-то скрывают. Это не повод пускать им в голову аппаратуру.

— Речь о безопасности.

— Тогда хорошая новость: я не представляю угрозы, пока меня не пытаются расковырять.

— Достаточно, Иарас, — вмешался Сейлар.

Его голос прозвучал негромко, но так, что спор автоматически закончился. Учёный повернулся к нему.

— Нам нужны точные данные.

— Нам нужно добровольное согласие, — спокойно ответил Сейлар. — Его нет.

— Это нелогично.

— Люди нередко такими бывают.

Иарас явно хотел возразить ещё что-то, но встретился взглядом с Сейларом и осёкся.

— Ваш отказ будет зафиксирован, — произнёс он сухо.

— Зафиксируйте красивым почерком. Чтобы история не забыла моё упрямство.

Когда дверь за ним закрылась, я наконец повернулась к Сейлару полностью.

— Не говорите мне, что я усложняю вам жизнь. Я и так знаю.

— Ты усложняешь жизнь очень многим людям, — невозмутимо сказал он. — Но не этим.

— Какое великодушие.

— Я бы назвал это здравым смыслом.

— Для врача у тебя подозрительно часто встречается это качество.

Он чуть наклонил голову.

— Ты действительно не хочешь проходить тест? Или не можешь себе позволить?

Вопрос был задан тихо — без давления, без ловушки в голосе. И всё же я почувствовала, как внутри мгновенно собирается защита.

— Какая разница?

— Для меня — большая.

Я смотрела на него несколько секунд, потом отвела взгляд к голограмме своих нервных показателей.

— Скажем так, у меня крайне сложные отношения с любыми системами, которые хотят знать о моём мозге больше, чем я готова рассказать сама.

Он помолчал.

— Этого ответа мне достаточно.

Я вскинула на него глаза.

— И всё? Без попытки «я врач, вам можно мне доверять»?

— Нет. — Он чуть заметно усмехнулся. — Я не настолько самоуверен.

— Лжёшь.

— Иногда.

— Хоть что-то человеческое.

Он не ответил, но уголок его рта дрогнул. А я поймала себя на мысли, что впервые за много лет кто-то задал вопрос почти у самой опасной границы — и не попытался протолкнуться дальше.

Это было... непривычно. И слишком точно.

В тот вечер, оставшись одна в каюте, я долго сидела перед тёмным окном, прокручивая разговор в голове. Отказ ничего не доказывал. Но отказ всегда оставляет след. Где-то в системе рядом с моим именем только что появилась ещё одна пометка. И я очень надеялась, что эларийцы умеют уважать границы лучше, чем любят свои данные.

Подготовка к обучающему сну началась в тот же вечер.

По документам всё звучало красиво: ускоренное усвоение информации, адаптация мозга к новым данным, язык, культура, нормы общества. На практике это означало, что тебя собираются уложить в высокотехнологичный саркофаг и аккуратно нафаршировать новой цивилизацией, пока ты спишь.

Когда Сейлар принёс мой предварительный учебный план, я прочитала его один раз и подняла взгляд.

— Это шутка?

Он стоял напротив моего рабочего стола в маленьком консультационном кабинете и, похоже, уже знал, что разговор будет неприятным.

— Нет.

— Тогда кто составлял эту программу? Очень талантливый человек, уверенный, что женщинам достаточно знать язык, традиции, основы быта и как красиво не падать в обморок на официальных приёмах?

Сейлар медленно выдохнул.

— Это стандартный расширенный курс для участниц.

— Вот именно. Стандартный. А я не стандартная.

— Это я уже заметил.

Я снова посмотрела на список: язык, культура, история, социальные нормы, этикет, базовая медицинская самопомощь, основы репродуктивной адаптации, психология межвидовой семьи. Меня едва не передёрнуло.

— Нет, Сейлар. Я не полечу в чужую цивилизацию и не ограничусь курсом «как быть удобной, вежливой и информированной». Мне нужен доступ к юриспруденции Эларийцев.

Он замер на полсекунды.

— Зачем?

Я медленно подняла голову.

— Ты сейчас серьёзно спрашиваешь, зачем женщине, которую отправили в другую звёздную систему по договору между цивилизациями, знать местные законы?

— Базовые правовые нормы входят...

— Базовые — это подачка. Мне нужен полный курс. И кроме юриспруденции — полный медицинский курс вашей цивилизации. Не облегчённый, не обзорный. Полный.

— У тебя уже есть медицинское образование.

— Земное. А я лечу в мир с другой анатомией, другой биохимией, другими протоколами и технологиями, которые опережают наши на столетия. Если вы правда считаете меня ценным врачом, а не просто удачной биологией, то не будете возражать.

Он выдержал паузу.

— Ты хочешь перегрузить программу.

— Я хочу не быть слепой.

— Мозгу нужно время на интеграцию.

— Значит, добавим время.

— График корабля не подстраивается под твой максимализм.

— Плохо. Придётся ему научиться.

Сейлар медленно скрестил руки на груди.

— Ты упрямая до степени клинического диагноза.

— Упрямство — часть профессионального стандарта.

— Ты требуешь курс, который обычно дают годами, а не в адаптационном сне.

— Нет. Я требую основу, чтобы потом не чувствовать себя беспомощной идиоткой в мире, где от законов и медицины зависит моя жизнь.

Он посмотрел на меня пристальнее.

— Ты не собираешься просто приехать, выбрать стаю и раствориться в новой реальности.

— Какое потрясающее наблюдение. Да, не собираюсь.

— Почему?

Я тихо рассмеялась без веселья.

— Потому что один раз в жизни я уже позволила миру решать за меня, как мне будет удобнее существовать. Больше такого подарка никому не сделаю.

В кабинете повисла тишина. Сейлар подошёл к столу ближе, опёрся ладонями о край и чуть наклонился — не давить, не возвышаться, просто говорить в одной плоскости.

— Расширенная программа — это риск. Перегрузка мозга, повышенная утомляемость, более тяжёлая адаптация в первые недели.

— Принимается.

— Возможны мигрени, скачки давления, раздражительность.

— То есть мой обычный характер останется при мне. Удобно.

— Мириэль.

— Что?

Он смотрел на меня так, будто пытался понять, где кончается мой сарказм и начинается страх. Непростая задача. Я и сама не всегда знала ответ.

— Если я согласую расширенный план, — сказал он наконец, — ты обязуешься не геройствовать после выхода. Полный мониторинг, контрольный осмотр, никаких попыток сразу читать всё подряд и спорить с системами.

— А также?

— Никакого кофе в первые двенадцать часов.

Я уставилась на него.

— Ты перешёл черту. Это бесчеловечно.

— Мы не люди.

Я замолчала. Потом медленно улыбнулась.

— Нечестный аргумент.

— Зато эффективный.

Мы смотрели друг на друга ещё несколько секунд, и где-то между раздражением и профессиональной злостью я вдруг поняла: мы спорим уже не как пациентка и врач, а как двое взрослых упрямых специалистов, каждый из которых считает себя ответственным за ситуацию. Это нравилось мне больше, чем должно было.

— Хорошо, — сказала я. — Сутки без кофе.

— Двое.

— Полтора.

— Двое.

— Ты садист.

— Военный врач. Это почти одно и то же.

— Двое суток, — сдалась я. — Но за это ты добавляешь мне полный курс медицины и юриспруденции.

— Основы законодательства, расширенный семейный кодекс, гражданское право, базовую судебную систему, правовой статус женщины в стае и медицинское право.

— И обзор судебных прецедентов.

— Ты издеваешься.

— Немного.

Он выпрямился, взял планшет и внёс изменения.

— Хорошо. Программа будет утверждена.

Я довольно улыбнулась.

— Я выиграла.

— Ты измотала меня настолько, что я предпочёл уступить.

— Это и есть разновидность победы.

Он покачал головой, но в глазах мелькнула спокойная ирония, от которой у меня каждый раз возникало странное чувство: рядом с ним не нужно держать оборону каждую секунду. Я слишком быстро к этому привыкала. Это было опасно.

— Подготовка займёт несколько часов, — сказал он. — До вечера система перепишет твой профиль.

— Прекрасно. А я пока пойду морально готовиться к тому, что вы собираетесь загрузить мне в голову половину своей цивилизации.

— Советую отдохнуть.

— Слишком поздно. Я уже выбрала злиться.

— Это тоже форма бодрствования.

— Вот видишь. Ты начинаешь меня понимать.

— Это и пугает.

Отдохнуть, как ни странно, я действительно пошла. Не в каюту — на смотровую площадку.

Полукруглый зал со стеклянным куполом, живыми растениями по краям и таким количеством звёзд за прозрачной стеной, что голова слегка отказывалась принимать их как реальность. Здесь было темнее, чем в остальных зонах, воздух прохладнее. Несколько женщин иногда приходили сюда по вечерам, но сейчас площадка оказалась почти пустой.

Я села в дальний угол, поджала под себя ноги и закуталась в мамин кардиган. Тишина. Звёзды. Едва уловимый гул корабля. И мысли, от которых в обычной жизни можно было бы отвлечься работой, но здесь — уже нет.

Я думала о даре. О том, как легко забыть, насколько он страшный, если использовать его только для спасения. В операционной он казался продолжением рук — точным инструментом. Но это была не вся правда. Внутри меня жило нечто, что сломало бы мою жизнь мгновенно, узнай об этом не те люди. Визари. Протокол «Ноль». Я росла с пониманием, что моё выживание зависит от молчания — и от матери, которая молчала лучше всех.

А теперь я летела в цивилизацию, где наука была сильнее земной в разы. И где один спокойный военный врач уже явно чувствовал: во мне есть нечто большее, чем я хочу показать.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Спрятать чудовище в другой звёздной системе. Что вообще может пойти не так?

— Многое, — раздался негромкий мужской голос неподалёку.

Я резко подняла голову. Двое эларийцев стояли у входа. Один — высокий, с короткими тёмными волосами, военной осанкой и тяжёлым, собранным профилем. Второй — чуть ниже, широкоплечий, с длинными светлыми волосами и выражением лица человека, которому уже давно всё известно о сложности чужих характеров. Они меня не заметили. Или сделали вид.

— Если Рейгар снова откажется присутствовать на предварительном совете, — тихо произнёс светловолосый, — комитет по допуску может официально задержать рассмотрение их заявки на участие в первой фазе.

Я насторожилась. Заявка на участие. Первая фаза. Значит, они обсуждали не просто абстрактную стаю, а тех, кто реально подал запрос на встречу с землянками.

— Рейгар объясняется один раз, — отозвался чёрноволосый. — После этого остальные просто перестают спорить.

— Именно это и тревожит. Когда он молчит, половина комитета нервничает сильнее, чем если бы он орал.

— Он не орёт.

— Вот именно.

— А Дарек? — спросил светловолосый. — Его вообще допустят к дипломатическому блоку после инцидента с советником Таэри?

Чёрноволосый коротко усмехнулся.

— Дарека допустят куда угодно, если Рейгар решит, что это нужно. Другое дело, что после него обычно остаётся слишком много сломанных нервов.

— Кайлен, насколько я слышал, уже взломал защитные протоколы комитета, чтобы проверить, кто подавал запросы на ту же группу женщин.

— Кайлен вмешивается во всё, что считает недостаточно умным. А Эйрен?

Повисла короткая пауза.

— Эйрен, как всегда, выглядит самым спокойным. И потому я бы предпочёл иметь дело с Дареком.

Я медленно перебирала в уме услышанное. Не просто влиятельный мужчина — стая. И судя по интонациям, такая, при упоминании которой даже взрослые опытные эларийцы начинают говорить тише.

— Думаешь, их правда допустят к землянкам? — спросил светловолосый.

Чёрноволосый покачал головой.

— Кто остановит дом, где флот, разведка, закрытые технологии и половина корабельной промышленности в одной стае? Для них не подбирают. От них молятся держаться подальше.

— Это не смешно.

— Я и не шучу.

Я едва не фыркнула. Четверо огромных, опасных, влиятельных хищников, от которых собственная цивилизация предпочитает держаться на безопасном расстоянии. Просто чудесно.

— И всё же, — тихо произнёс светловолосый, — если они действительно пройдут отбор, женщине придётся быть особенной.

— Женщине придётся быть безумной, — отозвался второй.

Вот тут я не выдержала.

— Или земной одарённой, — сказала я вслух.

Оба резко обернулись. Удивление на лицах эларийцев всегда выглядело выразительно: сначала менялись глаза, потом чуть дёргались уши, и только потом подключалось всё остальное. Я сидела, кутаясь в кардиган, и смотрела на них с самым невинным видом.

— Простите. Нечаянно подслушала ваш вдохновляющий разговор о четвёрке опасных мужчин. И пришла к выводу, что только земная одарённая женщина способна не сойти с ума рядом с такими экземплярами.

Светловолосый моргнул первым. Чёрноволосый смотрел на меня пристально, почти изучающе.

— Вы давно здесь?

— Достаточно, чтобы узнать, что у вас существует стая, от которой взрослые мужчины говорят шёпотом. Это впечатляет.

— Это была приватная беседа.

— А я приватно сидела в дальнем углу, пока вы не начали озвучивать имена.

Чёрноволосый неожиданно усмехнулся — совсем чуть-чуть.

— Вы землянка из первой группы. Та самая, которая устроила порядок в секторе прибытия.

— Слухи путешествуют быстрее межзвёздных лайнеров.

— Иногда да.

Я чуть склонила голову.

— Так что, эти ваши мужчины действительно настолько проблемные?

— Это зависит от того, кого вы спрашиваете.

— Очень дипломатично. Значит, да.

Светловолосый заметно помрачнел.

— Вам не стоит интересоваться вещами, которые вас не касаются.

— Наоборот. Всё, что связано с вашими стаями, однажды может начать очень даже меня касаться. Я просто заранее расширяю кругозор.

Чёрноволосый смотрел на меня с явным интересом.

— И вы не боитесь?

Я пожала плечами.

— Боюсь многого. Но большие влиятельные мужчины давно не входят в список моих главных катастроф.

Эта фраза заставила его уши чуть заметно качнуться вперёд. Кажется, любопытство. Или я уже слишком самоуверенно решила, что понимаю их хвосты лучше, чем прилично на третий день полёта.

— Любопытный ответ, — сказал он.

— У меня вообще обширный ассортимент неприятных достоинств.

Светловолосый, кажется, окончательно решил, что я — бедствие с рыжими волосами. И был не так уж неправ.

К счастью, именно в этот момент на площадке появился Сейлар. Я почувствовала его присутствие раньше, чем повернула голову. За эти дни я привыкла отмечать в пространстве его собранную фигуру — просто потому, что он оказывался рядом именно тогда, когда требовалась помощь или точное слово. Не лучшая привычка.

— Я надеялся найти тебя здесь, — сказал он, подходя ближе, и перевёл взгляд на двух мужчин.

Те ответили сдержанными кивками. Значит, знали друг друга.

— Мы не помешали? — спросил чёрноволосый.

— Зависит от того, о чём вы говорили.

Я невинно улыбнулась.

— О том, что где-то в вашей системе есть стая из четырёх очень опасных мужчин, для которых нормальную женщину, видимо, просто жалко.

Светловолосый закрыл глаза на секунду. Чёрноволосый снова усмехнулся. А Сейлар медленно перевёл на меня взгляд, полный усталого понимания.

— Разумеется. И ты, конечно, не могла не прокомментировать.

— Я скромно расширяла межзвёздную осведомлённость.

— В этом я не сомневаюсь.

Он подошёл ближе.

— Всё готово. Мы можем начинать.

Я выпрямилась не сразу. Смотровая площадка, звёзды, чужие имена, тихая ирония — всё это вдруг стало казаться последней отсрочкой перед чем-то действительно серьёзным.

— А если я передумаю?

— Не передумаешь.

— Какая самоуверенность.

— Это знание твоего характера.

— Неприятно, когда тебя так быстро читают.

— Я стараюсь использовать это аккуратно.

Двое эларийцев у входа явно почувствовали, что сцена закончилась. Чёрноволосый коротко кивнул мне.

— Надеюсь, обучение не испортит вашу способность к неуместным комментариям.

— Боюсь, это уже неизлечимо.

Когда они ушли, я повернулась к Сейлару.

— Значит, всё-таки капсула.

— Да. Программа переписана, право и медицина добавлены, кофе запрещён на двое суток.

— Ты чудовище.

— Я уже слышал.

Мы шли по тихим коридорам к медицинскому сектору, и с каждым шагом чувство нереальности становилось плотнее. Не страх — скорее ощущение, что я иду к точке, после которой прежняя версия меня начнёт меняться. Ещё не внешне, но внутри. В языке, в знаниях, в том, как я смогу защищаться.

— Сейлар, — сказала я, когда мы подошли к дверям.

— Да?

— Если я после выхода стану ещё более невыносимой, это будет считаться побочным эффектом программы?

Он посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся — мягко, но без той теплоты, от которой перехватывает дыхание. Скорее как человек, который слишком хорошо знает цену чужому упрямству.

— Нет. Это будет считаться сохранением личности.

Почему-то именно эта фраза задела сильнее, чем хотелось. Не нежностью — точностью.

— Отлично, — пробормотала я. — Хоть что-то останется стабильным.

Медицинский блок встретил нас мягким светом и почти священной тишиной. Капсулы для обучающего сна располагались в отдельном секторе — полупрозрачные, гладкие, похожие на произведение искусства. Внутри одной из них уже была подготовлена моя программа — расширенная, выбитая упрямством и спором с очень терпеливым военным врачом.

Сейлар остановился рядом.

— Готова?

Я посмотрела на капсулу, на свои руки, на кольцо матери. Потом на него.

— Нет. Но, кажется, это уже не имеет значения.

Он кивнул — спокойно, без лишних слов. И именно это помогло больше всего.

Я сняла кардиган, аккуратно сложила его на кресло, коснулась кольца и шагнула к капсуле. Новая жизнь не собиралась спрашивать, удобно ли мне.

Придётся научиться входить в неё самой.

Глава 5

Мириэль

Я пришла в себя рывком.

Меня будто выдернули из глубины за нервы, за позвоночник, за сам мозг. Тело вздрогнуло, пальцы судорожно сжались, лёгкие с болью втянули воздух — и в ту же секунду в голове вспыхнул белый, режущий свет сирены.

Надо мной была прозрачная крышка капсулы. В висках стучало так, будто кто-то бил изнутри молотком. Язык прилип к нёбу. Тело казалось одновременно тяжёлым и пустым, как после очень долгой болезни. А в голове — ощущение, будто туда за последние часы насильно втиснули целую библиотеку.

Потом память вернулась лавиной. Лайнер. Обучающий сон. Расширенная программа. Право. Медицина. Язык. Сейлар. Капсула.

И — сирена.

Красный свет мигал по потолку сектора, превращая белые стены в нервно пульсирующую плоть. Где-то сверху заговорил голос корабельного ИИ — на эларийском. И я поняла его с первой секунды. Чужой язык лёг в сознание, как будто всегда там был. Не переводом. Сразу смыслом.

— Внимание. Зафиксировано враждебное проникновение в сектор двадцать один. Активирован протокол боевой изоляции. Гражданским лицам оставаться в защищённых помещениях. Медицинским секторам перейти в режим эвакуационной готовности. При обнаружении противника не вступать в контакт. Ожидать прибытия сил флота и охраны.

На последней фразе я едва не расхохоталась. Не вступать в контакт. Отличный совет для женщины, которая лежит в капсуле в секторе, отрезанном от остального корабля, вместе с десятками таких же безоружных и полусонных одарённых.

Крышка поднялась. Я рывком села, и мир качнулся. Перед глазами поплыло, желудок скрутило, в ушах зазвенело. Я вцепилась пальцами в края капсулы и опустила голову, дыша коротко и осторожно.

Жива.

Я подняла взгляд. Сектор капсул был огромным — полукруглый зал, ряды прозрачных камер, красные вспышки тревоги на стенах. Большинство капсул ещё были закрыты, но в некоторых женщины уже начинали дёргаться, приходя в себя.

Плохо. Пробуждение после обучающего сна и так даётся тяжело, а если наложить на это тревогу и сирену — паника накроет сектор быстрее, чем кто-то поймёт, что происходит.

Я спустила ноги на пол. Колени подогнулись почти сразу.

— Да чтоб вас... — выдохнула я, удерживаясь за капсулу.

С соседней камеры раздался глухой удар. Светловолосая женщина, лет двадцати пяти, с заплаканным ещё на станции лицом, уже очнулась и в панике била ладонями по прозрачной крышке.

— Спокойно! — резко бросила я, подходя к ней. — Не дёргайся, сейчас откроется.

Она уставилась на меня расширенными глазами.

— Что происходит?

— Нападение. Но если ты сейчас начнёшь задыхаться, я лично тебя придушу за неэффективность. Дыши.

Наверное, не самая мягкая форма успокоения. Но сработало. Она вдохнула раз, другой, уже ровнее. Крышка поднялась, и я помогла ей сесть.

— Голова кружится, — прошептала она.

— Конечно кружится. Ты только что вынырнула из учебного сна под боевую тревогу. Добро пожаловать в худший день перелёта.

Я обернулась к остальным. Женщины просыпались одна за другой. Кто-то садился, цепляясь за края капсулы, кто-то плакал, кто-то дёргался, не понимая, где находится. У одной началась рвота. Ещё две уже кричали. Красный свет бил по глазам, ИИ продолжал повторять инструкции, и от этого всё становилось только хуже.

Если дать этому разрастись, мы потеряем зал до прихода любого врага.

— Слушаем меня! — крикнула я так, что голос срезал пространство почти физически. — Все, кто уже в сознании, не вставайте резко! Сначала сядьте и дышите. Если тошнит — поворачиваем голову набок. Если кружится — не геройствуем. Паниковать позже, когда не будет шанса свернуть себе шею о собственную капсулу!

Несколько лиц повернулись ко мне сразу. Им нужен был голос — жёсткий, уверенный, раздражённый. Любой, лишь бы не сирена.

Я пошла между рядами, несмотря на слабость в ногах.

— Ты, глаза на меня. Дыши. Ты, не пытайся встать, пока не перестанут дрожать руки. У кого шум в ушах — это нормально. Кто сейчас начнёт орать, получит моё личное недовольство, а оно в этом секторе и так избыточно.

Одна из девушек нервно всхлипнула и вдруг почти истерично рассмеялась. Отлично. Значит, ещё не потеряна.

Я остановилась у центральной консоли и быстро пробежалась глазами по панели доступа. Новые знания — ещё горячие после сна — вспыхнули в голове без усилия. Система корабля. Медицинские протоколы. Планировка сектора. Сектор капсул заблокирован. Внешние двери под защитной отсечкой. Автоматическая эвакуация невозможна.

Замечательно.

— Что происходит? Нам надо уходить? — раздался дрожащий голос справа.

— Пока некуда. Двери заблокированы. Это не значит, что мы обречены. Это значит, что корабль пытается не пустить к нам то, что уже лезет внутрь.

Я развернулась к залу.

— Все, кто в сознании, помогаем будить остальных. Аккуратно, без криков, без тряски. Если человек не может сразу подняться — не тащим. Сначала дыхание, потом вода, потом ориентируемся. Никто не паникует раньше меня. Это ясно?

— А если нас сейчас убьют? — тонко спросила совсем юная девушка у дальней капсулы.

Я посмотрела на неё.

— Тогда это точно не та проблема, которую решает истерика.

Она пару секунд смотрела на меня, потом кивнула.

Я раздавала указания, заставляла женщин садиться полукругом у центральной платформы, нашла воду, сахарные растворы, несколько пледов. Экстренные нейростабилизаторы трогать не стала — сначала надо было понять угрозу.

А потом дверь сектора дрогнула.

Совсем тихо. Но я услышала. Что-то ударило в защитную створку снаружи — раз, второй. Затем раздался длинный металлический скрежет, будто кто-то очень спокойно вспарывал корабль когтями или инструментом, которому здесь не место. В зале стало так тихо, что слышно было чужое дыхание. Я подняла руку, приказывая молчать.

Защитная дверь мигнула, потемнела по краям и с неприятным шипением пошла трещинами по внутреннему слою. Металл в месте стыка плавился, терял структуру. Не просто взлом — энергетическое воздействие.

Внутри у меня всё стало холодным. Вайрханы. Я ещё не видела их живьём, только читала во сне: энергетические хищники, способны поглощать силу, воровать способности, пить жизненную энергию. Особенно заинтересованы в одарённых человеческих женщинах.

Дверь разошлась рывком. Холод будто вкатился в зал вместе с ними.

Их было около двадцати. Высокие, пугающе прекрасные, с белоснежной кожей, длинными светлыми волосами и ярко-красными глазами, светящимися в тревожном полумраке как угли в снегу. Двигались они слишком плавно, будто не шли, а скользили. И аура — с ними в зал вошло ощущение холода, слабости и тянущей пустоты, от которой сразу захотелось отступить, лечь, закрыть глаза, перестать сопротивляться. Несколько девушек рядом со мной задрожали почти одновременно.

Один из вайрханов шагнул вперёд — чуть выше остальных, с лицом слишком красивым, чтобы человеческий мозг принимал его без ошибки, и почти чистым алым светом в глазах.

— Наконец-то, — произнёс он на эларийском мягким, мелодичным и от этого ещё более отвратительным голосом. — Мы боялись, что придётся вас будить раньше, чем откроется доступ.

Я не дала себе права дрогнуть. Позади меня кто-то всхлипнул.

Я шагнула вперёд — одна, так, чтобы оказаться между женщинами и врагом.

— Ошиблись дверью. Комната восхищённых поклонниц дальше по коридору.

Красные глаза остановились на мне. Он улыбнулся.

— Землянка. И одарённая. Как удачно.

— А ты слишком разговорчив для захватчика.

— Ты не кричишь.

— Ты ещё не сделал ничего, достойного крика.

Это была ложь. Он уже сделал достаточно. Но переговоры — это всегда время. А время сейчас значило всё. Я краем сознания просчитала расстояние: дверь взломана, обхода нет, мы полусонные, без оружия, в закрытом секторе. Обычный бой невозможен. Значит, либо тянуть, либо использовать то, чего я клялась не использовать.

Проклятье.

В рядах девушек я увидела знакомое лицо — темноволосая, высокая, та самая, что ещё на станции говорила о даре ментальной защиты. Она уже не паниковала: глаза широко раскрыты, дыхание быстрое, но разум на месте. Я поймала её взгляд и пустила мысль — резко, точно, как лезвие в шов.

Щит. Сейчас. Накрой всех.

Девушка дёрнулась, будто от удара током, но в следующий миг втянула воздух, подняла руки, и над группой женщин дрогнула почти невидимая ментальная преграда. Сырая, спешная, но настоящая.

Вайрхан напротив меня это почувствовал. Его улыбка стала тоньше.

— Интересно. У вас есть сопротивление.

— Мы вообще неудобные. Это наша культурная особенность.

Он сделал ещё шаг.

— Вам не нужно сопротивляться. Мы пришли не за всеми. Только за сильнейшими. Остальные выживут, если будут послушны.

За моей спиной раздался тихий, захлебнувшийся ужасом вдох. Я не обернулась.

— Как мило с вашей стороны. Сразу видно воспитание.

— Ты забавная.

— А ты предсказуемый.

Ещё трое вайрханов разошлись в стороны, отсекая обзор. Они не торопились — были уверены в победе. Знали, что после обучающего сна одарённые ослаблены. Знали, что их двадцать. Знали, что помощь задержана.

Только вот я никогда не умела вести себя как добыча.

— Вы серьёзно думаете, что сможете спокойно вынести отсюда десятки одарённых женщин с корабля, полного эларийских военных? — спросила я.

— Нам не нужны десятки. И у нас есть окно. — Его улыбка стала шире. — А у вас есть несколько минут, прежде чем придут ваши защитники.

— Тогда, может, представишься? Или вы у себя дома тоже вламываетесь без приглашения и манер?

Он посмотрел на меня с явным удовольствием.

— Меня зовут Сарвейн.

— Чудесно. Теперь будет проще проклинать тебя по имени.

Позади кто-то нервно хихикнул. Сарвейн услышал — и его глаза вспыхнули ярче.

— Ты слишком спокойна.

— Я врач. Мы становимся особенно неприятными, когда нас пытаются напугать.

Я тянула секунды. Секунды, в которые пыталась думать сразу в десяти направлениях. Щит у девушки дрожал, но держался. Женщины с дарами постепенно приходили в себя — я уже чувствовала вокруг вспышки чужих способностей: телепатия, эмпатическое давление, когнитивное ускорение. Слабые, сбитые, но реальные.

А ещё я чувствовала вайрханов. Их сердца. Быстрые, хищные, чужие. Каждое — как алый огонёк в теле из белого льда.

Нет. Не надо. Не здесь. Не после обучающего сна, когда мозг стоит на грани срыва.

Я знала, что могу. В этом и была главная проблема.

Сарвейн шагнул ещё ближе, почти до невидимой линии щита, и одна из девушек за моей спиной тихо вскрикнула, схватившись за виски. Он давил, пробовал поле, играл.

— Довольно, — сказал он уже без улыбки. — Уберите щит. И я обещаю, что возьму только тех, кто действительно представляет ценность.

Во мне что-то дёрнулось так резко, что на миг стало жарко.

— А я обещаю, — сказала я очень тихо, — что если ты ещё раз назовёшь их ценностью, мне будет сложнее сохранять вежливость.

В его взгляде впервые мелькнул не развлечение, а интерес — более опасный, более внимательный.

— Кто ты такая, землянка?

Плохой вопрос. Очень плохой. Потому что ответ на него не должен звучать вслух никогда.

Я чуть склонила голову и улыбнулась.

— У тебя есть проблема важнее. Ты стоишь напротив женщины, у которой сегодня отвратительное настроение.

И в этот момент один из вайрханов слева двинулся к женщинам. Быстро. Слишком быстро для тех, кто только проснулся. Щит дрогнул под ударом его энергии. Девушка-защитница ахнула и едва не согнулась. Ещё одна закричала. Две попытались оттолкнуться дарами, но после сна их силы вышли рваными вспышками.

Всё. Переговоры закончились.

Время замедлилось. Я слышала всё сразу: собственное сердце, чужие сердца, сорванное дыхание женщин, металлический привкус во рту, сирену, энергетический гул вайрханов. Мир внезапно распался на миллионы нитей, и каждая дрожала у меня в пальцах.

Визарь. Проклятая вершина эволюции. Живое оружие.

Я шагнула вперёд и открылась. Не целиком — лишь настолько, чтобы мир из пространства превратился в сеть живых импульсов. Вайрханы вспыхнули перед внутренним зрением как узлы алой энергии, спаянные с плотью, с хищной биологией, с чужими дарами. Их сердца били быстро, мощно, красиво — как идеально отлаженные механизмы убийства.

Я выбрала их всех сразу. Почти всех.

И сжала.

Это не было ни жестом, ни словом, ни красивой магией. Просто воля. Чистая, страшная, безжалостная воля.

Первые трое рухнули сразу — как куклы, у которых обрезали нити. У остальных тела дёрнулись, сердца сорвались с ритма. Кто-то захрипел, хватаясь за грудь. Кто-то успел ударить по щиту, прежде чем я сжала сильнее. Это не было мгновенной победой. Это была бойня, в которой я держала чужие жизни в кулаке и чувствовала, как вместе с ними рвётся что-то во мне.

Я знала, как звучит остановка сердца. Слишком хорошо знала. Только обычно я всю жизнь боролась за обратное.

Ещё четверо осели на колени, захлёбываясь собственными лёгкими. Один сделал полшага и рухнул лицом вперёд с удивлением, застывшим на безупречном лице.

Сарвейн отшатнулся первым. На секунду я увидела в алых глазах чистый, неразбавленный ужас. Он понял — не кто я, не полностью, — но понял, что перед ним что-то запредельное.

Кровь пошла у меня из носа сразу, горячая, резкая. В голове будто лопнула раскалённая проволока — боль прошила от затылка до глазниц. Но я удержалась.

Из двадцати на ногах осталось пятеро. Слишком много. Чёрт.

— Сейчас! — рявкнула я, уже не скрываясь. — Бейте всем, что есть! По глазам, по разуму, по равновесию — не дайте им подойти!

И девушки ударили. Не идеально, не как тренированный отряд — но яростно. Кто-то швырнул ментальную вспышку прямо в лицо ближайшему вайрхану, тот дёрнулся и вслепую полоснул воздух длинным энергетическим лезвием. Эмпатка справа ударила волной паники так сильно, что один из нападавших на мгновение запнулся. Девушка с проекцией врезала ему в сознание ложный коридор. Щит дрожал, гнулся, но держал часть группы.

Я тоже ударила — уже не тонко, просто грубым ментальным толчком, от которого у одного из вайрханов голова дёрнулась назад, а из носа хлынула тёмная кровь.

Но этого было мало. Сарвейн, отступивший было к двери, вдруг выпрямился. Его алые глаза вспыхнули ярче — он уже не просто боялся, он анализировал. Я увидела, как он вскинул руку, и в следующий миг между нами полоснула энергетическая волна — ледяная, режущая, чужая. Меня отбросило назад, в груди вспыхнула боль, мир на секунду потерял цвета.

— Её, — услышала я его голос сквозь звон в ушах. — Берите её живой.

Он понял. Не что я, но что я — главная угроза.

Один из вайрханов прорвался через бок — слишком быстрый, слишком живой — и схватил ближайшую девушку за плечо. Она закричала так, что у меня внутри всё свело судорогой. По его пальцам пошёл алый свет, он начал тянуть её силу. Я швырнула в него всё, что осталось, — не дар даже, а сырое ментальное давление. Он отлетел в медицинскую панель, но я заплатила сразу.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Перед глазами вспыхнули чёрные пятна, ноги подкосились. Я чувствовала, как собственный ритм сбивается — тахикардия, переходящая в аритмию, — и машинально, на остатках сил, попыталась выровнять его. Не получилось. Тело больше не слушалось. Дар, перегруженный до предела, начал жечь саму нервную систему.

Щит наконец рухнул с ощущением лопнувшего стекла. Оставшиеся вайрханы рванули вперёд.

И в тот миг двери сектора взорвались внутрь.

Металл рвануло в стороны, воздух дёрнулся, свет мигнул, и в зал ворвались эларийцы. Слишком быстрые. Слишком слаженные. Слишком яростные.

Первый влетел в сектор как чёрная живая катастрофа. За ним ещё трое. Я почти не успевала различать лица — только движение, силу, вспышки даров. Тьма полоснула по полу и стенам. Вода взвилась жёстким кнутом и врезалась в горло одному из вайрханов. Ментальное давление ударило так мощно, что даже мне стало трудно вдохнуть.

И ещё кое-что — огонь. Он не взорвался хаосом. Он лёг по полу тонкой чёрно-золотой линией, отсёк ближайшего вайрхана от группы женщин и вспыхнул только в тот миг, когда тот сделал шаг. Контролируемый. Сдержанный. Страшный.

Я подняла взгляд.

Он был огромным. Даже на фоне остальных. Широкие плечи, мощное тело, короткие чёрные волосы, резкие движения без единой лишней траты силы. В нём не было ничего декоративного — только чёрная, сдержанная, почти жуткая мощь. И глаза. Чёрные, глубокие, внимательные. Настояще чёрные.

На миг всё вокруг словно стянулось к ним. Я даже не сразу поняла, что смотрю именно на него, пока остальные уже рвали вайрханов в клочья — коротко, яростно, без права на ошибку. Один нападавший попытался уйти в сторону, но тьма настигла его раньше. Второй дёрнулся к женщинам — и чёрноволосый элариец перехватил его в два шага, за горло, и швырнул в стену с такой силой, что у меня внутри всё вздрогнуло.

Не человек. Хищник. Настоящий.

Последний вайрхан закричал — высокий, почти нечеловеческий звук — и захлебнулся собственной кровью, когда один из ворвавшихся добил его энергетическим клинком.

Зал вдруг стал слишком тихим.

Я поняла, что всё ещё стою, только потому, что заставляю колени не сгибаться. Красный свет сирены мигал по телам на полу, по лицам девушек, по чёрным волосам мужчины, который теперь уже не сражался, а искал взглядом живых.

И нашёл меня.

Он был далеко — через ползала, через тела, кровь, разбитый металл. И всё равно мне вдруг показалось, что между нами нет ничего. Его взгляд прошёл по мне быстро, но этого хватило: оценка, опасность, контроль. И ещё что-то странное — очень короткое, вспыхнувшее глубже. Не мягкость, не жалость. Скорее резкое, хищное узнавание чего-то важного.

В груди болезненно дёрнулось сердце. Или мне показалось, что дёрнулось не только моё. После такого отката мозгу нельзя было доверять.

В следующий миг откат пришёл по-настоящему. Не болью даже — крушением. Всё, что я удерживала силой воли, рухнуло сразу. Зал накренился. Звуки отдалились. Мозг будто погрузили в ледяную воду. По телу прошла такая слабость, что руки перестали чувствоваться. Я сделала полшага назад, не зная, ищу ли опору или просто падаю.

Кто-то закричал моё имя. Кажется, не одна. Кажется, среди голосов был и Сейлар.

На краю зрения мелькнула светлая форма — его лицо, страшно спокойное. Слишком спокойное для врача, который только что увидел невозможное.

Последнее, что я увидела, — этот огромный элариец с короткими чёрными волосами и чёрными глазами. Он двигался ко мне быстро, слишком быстро для такого большого тела, и в его лице впервые проступило нечто, похожее на тревогу.

Потом пол исчез. И тьма наконец забрала меня.

Глава 6

Рейгар

Я не любил проект Генетического Союза.

Не потому, что считал его ошибкой. Для Эларии он был необходимостью. Наш мир слишком долго делал вид, будто с ним всё в порядке. Мы строили флот, удерживали границы, побеждали врагов, развивали технологии так, что другие цивилизации задыхались от зависти. И при этом всё равно медленно вымирали. Не как государство — как раса.

Поэтому проект был нужен. Я понимал это лучше многих. И всё же меня раздражало, как о нём говорили в Совете. Слишком сухо. Слишком удобно. Совместимость. Адаптация. Репродуктивный потенциал. Красивые слова, за которыми прятались голод, страх и почти паническое желание спасти будущее любой ценой.

Мне не нравилось, когда за этими словами забывали, что речь идёт о живых женщинах. О землянках, которых вырывали из их мира и везли в наш, надеясь, что они однажды впишутся в чужую цивилизацию, в чужую культуру, в чужую семью. Не каждая эларийка выдерживала стаю. А землянки были иными — хрупче в теле, жёстче в воле, воспитанные в мире, где им приходилось держаться самим.

И всё же я летел им навстречу. Потому что не доверял красивым отчётам. Потому что предпочитал видеть всё сам. Потому что с самого выхода из нашей системы меня не отпускало чувство, которому я давно научился не искать в словах.

Плохое предчувствие.

Мой флагман, Чёрное Пламя, шёл по маршруту мягко и уверенно. Огромный военный корабль не летел — он продавливал пространство своей массой, дисциплиной и силой. На мостике было тихо. Офицеры работали коротко, точно, без лишних слов. За панорамным экраном лежал космос — холодный, бездонный, честный.

Я стоял у центральной тактической панели и смотрел на маршрут лайнера с землянками. До точки встречи оставалось чуть больше часа. Обычная операция сопровождения. Почти рутинная. Но под кожей зудело то самое мерзкое, цепкое ощущение, которое заставляло уши сами собой разворачиваться к каждому докладу.

— До точки встречи пятьдесят восемь минут, адмирал, — доложил навигатор.

— Повторная проверка боевой готовности, — сказал я. — Штурмовые группы — в повышенный режим.

— Есть.

Я снова посмотрел на маршрут. Ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. И всё же внутри всё оставалось слишком собранным для обычного перелёта. Я думал о землянках. О том, какими они окажутся вживую — не в досье, не в сухих профилях, не на красивых записях, где всё подчищено и смягчено. Вживую.

Я знал, что среди них есть одарённые. Знал, что многие боялись, многие плакали, многие держались только на упрямстве. Чтобы покинуть свою планету и принять саму возможность жизни среди чужих мужчин, нужна была смелость. Или отчаяние. Иногда — и то и другое сразу.

Коммуникатор на запястье вспыхнул красным. Личный канал. Дарек. Я принял вызов сразу. Его лицо возникло над панелью — резкое, собранное, опасно спокойное. Когда Дарек выглядел так, это означало только одно: кому-то очень скоро станет плохо.

— У нас проблема, — сказал он без приветствия. — На лайнер с землянками нападут вайрханы.

Уши замерли в боевом положении. Хвост застыл жёсткой линией. На моём лице ничего не изменилось, но внутри всё стало холодным.

— Источник?

— Мой внутренний канал. Надёжный. — Дарек чуть подался вперёд, и в его голосе зазвучала тьма. — И это ещё не всё. У нас предатель.

Я перевёл взгляд на тактическую карту.

— Подробно.

— Вайрханам слили маршрут лайнера, окно защиты и уязвимый сектор. Это не Земля. Это кто-то из наших. Кто-то достаточно близкий к проекту или к военному контуру сопровождения.

Внутри медленно поднялась ярость. Не вспышка — тяжёлая, густая, почти беззвучная, от которой в голове становится особенно тихо.

— Когда удар?

— Скоро. Настолько скоро, что по стандартной траектории ты можешь не успеть.

Я уже разворачивался к мостику.

— Передай мне всё, что есть.

— Уже отправил. И ещё, Рейгар... — Дарек коротко помолчал. — Если вайрханы прорвутся к землянкам, они не будут брать всех. Только сильнейших. Остальных выпьют или добьют на месте.

Я и без него это знал. Именно поэтому опоздать я не имел права.

— Найди мне имя предателя.

Дарек оскалился без улыбки.

— Уже ищу.

Связь оборвалась. Я поднял голову.

— Боевая тревога первой степени. Новая цель: лайнер проекта Союза. Вероятна атака вайрханов. Навигация — готовить экстренный гиперпрыжок. Щиты — на максимум до входа. Оружейный сектор — полная готовность. Штурмовую группу ко мне. Возглавляю лично.

Мостик ожил сразу, без паники, без лишних вопросов. Уши улавливали короткие доклады, хвост отсчитывал секунды.

— До входа в гиперкоридор девяносто секунд, — доложил навигатор.

— Сократить.

— Риск по плазменному контуру выше нормы.

— Сократить.

Он не стал спорить. Я смотрел на карту и уже считал: точка выхода, вектор атаки, время на внешнюю зачистку и внутренний штурм. Чем дольше я считал, тем сильнее росло внутри ощущение, что мы всё же не успеваем. Не фатально. Пока ещё нет. Но почти.

— До прыжка десять секунд.

Я поднял взгляд к экрану. Космос впереди потемнел, собираясь в разрыв гиперкоридора.

— Прыжок.

Мир сложился.

Мы вышли слишком близко к цели. И почти сразу увидели бой.

Три вайрханских корабля уже держали лайнер в клещах. Один бил по кормовому сектору. Второй пытался продавить щиты по левому борту. Третий шёл на сцепку. Уши уловили доклады тактиков раньше, чем мозг обработал картинку. Запах гари и озона ещё не долетел, но я уже знал: там, внутри, горят переборки.

Поздно. Но не слишком поздно.

— Огонь по правому флангу, — приказал я. — Сорвать сцепку. Сопровождению — закрыть им отход. Штурмовые катера — на готовность.

Первый залп Чёрного Пламени раскроил пространство огненной дугой. Правый корабль вайрханов дёрнулся, потерял стабилизацию и ушёл в сторону. Второй мгновенно перестроился. Третий уже почти вошёл в мёртвую зону лайнера.

— Они уже высадили абордажную группу, — сказал тактик.

— Вижу.

По борту лайнера шли сигналы пробоя. Несколько секторов горели красным. Один шлюз был частично вскрыт. Щиты держались рваными импульсами. Корабль ещё не умирал, но уже был близко.

— Перехватить оставшиеся цели, — приказал я. — Не дать уйти никому. Штурмовая группа со мной.

Я покинул мостик быстро. В штурмовом секторе ждали двенадцать мужчин — лучшие, не для парадов, для тех ситуаций, где всё решают минуты и право первого удара. Тяжёлые щитовики, менталист подавления, бойцы ближнего боя.

Я вошёл в катер первым и встал у внутреннего шлюза.

Лайнер рос перед нами. Бок вспорот. Один из внешних шлюзов выжжен почти до основания. Свет мигал. Запах горелого металла и чужой энергии просачивался даже сквозь фильтры. Я смотрел на это и думал только о том, что внутри сейчас женщины. После обучающего сна. Ослабленные. Дезориентированные. Запертые в медицинском блоке. Идеальная добыча. От этой мысли внутри потемнело ещё сильнее.

— Стыковка через семь секунд.

— Пять.

— Три.

— Одна.

Шлюз рванулся в стороны.

— За мной.

Мы вошли внутрь. В ноздри ударил запах крови и сожжённой энергии. Уши сами повернулись к дальнему коридору, улавливая звуки боя — слишком много дыхания, женского, рваного, живого. И смерти. Чужой. Мёртвой.

Двое охранников лежали у стены. Чуть дальше — вайрхан с проломанной грудной клеткой и ещё один, сожжённый почти до позвоночника. Сопротивление было. Хорошее. Но недостаточное.

Мы двинулись дальше. Через смятые шлюзы, через обугленный металл, через запахи, от которых хвост инстинктивно шёл в боевое положение. Несколько раз пришлось добивать уцелевших. Один вайрхан бросился на моего бойца у бокового перехода — я сжёг ему горло раньше, чем он коснулся пола. Второго разворотило щитом. Третьему менталист разорвал координацию, и парень справа вскрыл ему грудь клинком.

Чем ближе мы подходили к медицинскому блоку, тем тяжелее становилось внутри. Либо землянок уже увели, либо они мертвы. Третьего почти не бывает.

Мы выбили последнюю защитную дверь и ворвались внутрь.

То, что я увидел, заставило мои уши замереть.

В зале обучающих капсул была бойня. Но не та, которую я ожидал. Женщины были живы. Испуганные, в крови, полусонные — но живые. Все. А вокруг них лежали вайрханы. Много. И не все были убиты в обычном бою. Некоторые — да, сожжённые, разорванные, добитые. Но большая часть просто рухнула там, где стояла. Без видимых ран. Без следов стандартного ментального удара. Как будто кто-то остановил их изнутри.

Хвост за спиной застыл жёсткой линией. Плохой знак. Мои офицеры знали: когда я переставал двигаться совсем, спорить уже было поздно.

И тогда я увидел её.

Рыжие волосы. Маленький рост. Бледное лицо в полосе крови. Выпрямленная спина посреди этого ада. Она стояла между остальными женщинами и мёртвыми вайрханами так, будто всё ещё держала линию. Смотрела прямо на меня — ярко, зло, слишком ясно для землянки, которая должна была уже лежать без сил.

И в тот миг мир сузился. Резко. До инстинкта. До костей. До чего-то древнего, что всегда живёт глубже разума.

Я не понял это головой. Тело поняло раньше.

Мой хищник под кожей — та древняя часть природы, которая никогда не спорит с разумом и никогда не лжёт, — увидел её и замер в той самой короткой, страшно ясной точке узнавания. Она была важной. Не почему. Просто была.

Она сделала полшага. И я увидел, как у неё уходят ноги.

Я рванулся раньше, чем подумал. Поймал её у самого пола. Она была слишком лёгкой. Настолько, что это почти взбесило. Горячая, дрожащая, с бешеным, уже срывающимся пульсом под пальцами. Под носом кровь. На виске кровь. Ресницы дрогнули — и она окончательно обмякла у меня на руках.

— Медиков сюда! — рявкнул я так, что в секторе обернулись все. — Немедленно!

Они уже бежали. Сейлар оказался рядом первым — в крови, с сорванным воротом формы, с потемневшими от усталости глазами. Он коснулся шеи женщины, зрачков, дыхания — быстро, точно.

— Отдай её мне, — отрезал он. — Срочно. Живо.

Я не хотел. Это было глупо, нелогично, почти дикость. Но в ту секунду мне действительно не хотелось выпускать её из рук.

Сейлар посмотрел мне прямо в глаза.

— Рейгар.

Я знал его достаточно, чтобы понимать: он был одним из немногих врачей флота, кому я позволял спорить со мной у лечебной капсулы. Не потому, что он был мягким. Потому что почти всегда оказывался прав.

Я разжал руки. Он забрал у меня Мириэль уверенно, без суеты, и сам уложил её в ближайшую лечебную капсулу. Уже на ходу отдавал команды — полный нейроскан, кардиомониторинг, кровь на токсический и энергетический отклик.

Я стоял рядом, чувствуя, как внутри всё ещё рвётся тёмное, горячее желание держать ситуацию руками. Свет под капсулой вспыхнул голубым. Её лицо стало почти прозрачным. Веснушки на переносице. Острые скулы. И кровь, тёмная, уже подсыхающая у рта.

— Что с ней? — спросил я.

— Сильнейший откат, — ответил Сейлар, не отрываясь от панели. — Нейронная перегрузка. Энергетический коллапс на фоне боевого выброса. Но она жива.

— «Жива» меня сейчас не устраивает.

Он поднял голову.

— Тогда тебе придётся подождать, пока я проверю, не сожгла ли она себе половину нервной системы.

Я замолчал. Потому что он был прав. Капсула закрылась, по стеклу побежали линии диагностики. Сердце нестабильно, давление низкое, мозг перегружен — но критического разрушения пока нет.

Я заставил себя отойти на шаг и повернулся к бойцам.

— Зачистить сектор полностью. Если хоть один вайрхан ещё жив — брать только живым. Мне нужен язык. Все внутренние шлюзы лайнера — под контроль. И никого лишнего в этот сектор без моего приказа.

— Есть.

Когда мужчины разошлись, я снова перевёл взгляд на Сейлара.

— Докладывай.

Он стянул окровавленную перчатку.

— Если коротко — она сумасшедшая.

Я посмотрел на него.

— Это диагноз?

— Пока нет. Но я бы внёс в классификацию.

— Имя.

— Мириэль Валенс.

Я уже видел это имя в досье. Землянка. Врач. Рекордный процент совместимости. Особо ценный случай. Проклятье.

— Это она шла в первой приоритетной группе.

— Да. — Сейлар наконец посмотрел на меня прямо. — И из всех землянок, которых мне доводилось видеть, она самая умная. И самая упрямая.

Я почти не удивился. По залу с мёртвыми вайрханами это считывалось и без объяснений.

— Что именно она сделала?

— Если ты про сектор в целом — взяла управление на себя раньше, чем остальные вообще поняли, что происходит. Разбудила женщин. Не дала панике разнести зал. Организовала защиту. Вела переговоры с вайрханами, чтобы тянуть время.

— А если я спрашиваю вот об этом? — Я кивнул на тела.

Сейлар тоже посмотрел на мёртвых врагов.

— Тогда мой ответ тебе не понравится.

— Мне уже не нравится всё, что происходит. И всё же?

— Не знаю.

Я медленно повернул голову к нему.

— Ты её врач.

— Да.

— И не знаешь её дар?

— Нет.

Это прозвучало спокойно. Слишком спокойно.

— Почему?

Сейлар выдержал мой взгляд без малейшей попытки отступить.

— Потому что Мириэль отказалась от теста способностей. Чётко. Жёстко. И запретила любые необязательные исследования её дара. Я не давил.

— Сейчас не время для деликатности.

— Напротив. Именно сейчас для неё время особенно.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я знал Сейлара достаточно, чтобы понимать: если он занял позицию, ломать его в лоб бессмысленно.

К нам подошёл техник с восстановленной записью внутреннего наблюдения.

— Адмирал, подняли визуал из сектора капсул.

— Показывай.

Запись развернулась в воздухе над панелью.

Я увидел зал таким, каким он был до нашего прихода. Красная сирена. Полусонные женщины. И она — первая, кто приходит в себя. Срывается с капсулы почти сразу, едва держась на ногах, но уже через секунды начинает двигаться так, будто у тела нет права на слабость. Будит остальных. Организует. Гасит панику. Выходит вперёд одна, когда в кадр входят вайрханы.

Дальше запись стала хуже. Ментальный щит. Первая атака. Сбой. И потом — вайрханы падают. Один за другим. Почти все сразу. Без видимого удара. Просто смерть.

Хвост снова замер. Уши повернулись к записи, будто могли услышать то, чего там не было.

Если бы такую запись увидел Совет без контекста, они назвали бы её угрозой. Если бы её увидели вайрханы, они назвали бы её целью. Я же видел женщину, которая заплатила почти жизнью, чтобы не дать им пройти.

— Что это? — спросил я тихо.

— Я уже сказал: не знаю, — ответил Сейлар.

— Но подозреваешь.

Он посмотрел сначала на запись, потом на капсулу с Мириэль, и только после этого на меня.

— Я подозреваю, что она гораздо сильнее, чем хочет показывать. И гораздо ответственнее, чем могла бы быть при такой силе.

Хороший ответ. Но ответственность не отменяла опасности. Опасность без ответственности выглядела иначе — я видел это слишком часто.

Я снова посмотрел на женщину в капсуле. Маленькая землянка с рыжими волосами, окровавленным лицом и даром, который не вписывался ни в одну привычную категорию. Женщина, которая первой пришла в себя после учебного сна, собрала других, вытащила их из паники, а потом почти в одиночку удержала сектор против вайрханов.

Я знал силу. Знал храбрость. Знал упрямство. Но это было чем-то большим.

— Я хочу полный отчёт, — сказал я. — О нападении. О каждом мёртвом вайрхане. О записи. О ней.

— Уже готовят, — отозвался техник.

Я кивнул и всё же не отошёл от капсулы. Это было нелогично, непрактично. Я не имел привычки стоять у лечебных капсул незнакомых женщин. Тем более земных. Тем более после боя, когда на корабле ещё десятки незакрытых задач. Но сейчас отойти казалось почти таким же неправильным, как опоздать к лайнеру. Словно я преждевременно разорву что-то, чему ещё даже не дал имени.

— Она выживет, — произнёс Сейлар, проверяя показатели.

— Когда очнётся?

— Не раньше чем через сутки. Может, позже. Откат тяжёлый.

Я всё-таки вышел из сектора. Потому что должен был.

Разбираться пришлось долго.

Внешний бой мы выиграли. Один вайрханский корабль уничтожили сразу, второй добили на отходе, третий попытался уйти, но мои пилоты не дали ему шанса. На лайнере потери были тяжёлыми, но не катастрофическими — именно потому, что абордажная группа не успела закончить свою работу.

Предатель был. Пока ещё без имени, но уже слишком очевидный. Кайлен рвал в клочья сетевые следы. Дарек вытаскивал из людей правду привычным способом. Эйрен перекрывал политические каналы, чтобы Совет не утопил всё в болтовне раньше, чем мы найдём виновного.

К следующему циклу у меня на столе лежали отчёты, записи и списки потерь. И поверх них — кадры с ней.

Я пересматривал запись из сектора капсул трижды. Потом ещё раз. Уже без звука, только по движениям. По тому, как Мириэль держит спину. Как собирает женщин. Как, едва очнувшись, принимает командование так естественно, будто делала это всегда. Как не просит разрешения, как не ищет защиты. Как просто становится той, за кем начинают идти.

Врачи в бою — особая порода. Я знал это. Врач ежедневно смотрит смерти в лицо, знает цену секунды и цену жизни. И если такой человек к тому же умеет командовать, он не ломается там, где другие начинают кричать.

Я начал приходить к её капсуле чаще, чем должен был.

Сначала — по делу. Я говорил себе именно так. Мне нужен был отчёт о состоянии одной из ключевых землянок. Нужно было понимать последствия боевого отката. Нужно было лично контролировать, чтобы никто из научного сектора не полез к ней раньше, чем я решу, кого вообще подпускать.

Всё это было правдой. Но не всей.

Потому что была ещё одна причина. Гораздо менее удобная. Мне хотелось убедиться, что она всё ещё здесь. Что это не показалось, не было краткой боевой вспышкой. Что она действительно существует — эта маленькая землянка, сумевшая встать между вайрханами и своими женщинами так, будто весь мир обязан подождать, пока она закончит.

В капсуле она выглядела моложе. Тише. Но даже без сознания в ней всё равно оставалось что-то жёсткое — тот внутренний стержень, который не всегда можно объяснить словами, но который ощущается сразу. Инстинкт считывал его раньше разума.

Однажды Сейлар застал меня у капсулы во второй раз за цикл. Его уши чуть качнулись — то ли в намёке на усмешку, то ли в профессиональном любопытстве.

— Ты очень ответственно следишь за одной пациенткой.

— Она представляет стратегический интерес.

— Разумеется.

Я перевёл на него взгляд. Он спокойно проверил показатели, потом сказал:

— Она идёт на поправку. Медленно, но хорошо. Сердечный ритм стабилен. Мозг восстанавливается. Капиллярные разрывы почти ушли.

— Когда очнётся?

— Скоро.

Я кивнул. И остался стоять.

Сейлар покосился на меня, потом на капсулу, потом снова на меня. Его хвост качнулся с тем самым сдержанным выражением, которое обычно означало: «я всё понял, но ничего не скажу».

— Ты понимаешь, что выглядишь как очень крупный, очень мрачный хищник, который сторожит стеклянную капсулу с рыжей проблемой внутри?

— Это был вопрос?

— Нет. Наблюдение.

— Тогда держи его при себе.

Он неожиданно усмехнулся.

— Поздно. Я врач. Я уже всё заметил.

Я ничего не ответил. Потому что врать ему было бы глупо, а признавать вслух — рано.

Мириэль лежала под мягким голубым светом, и её волосы казались почти пламенем на белой поверхности капсулы. Маленькая земная женщина, которая собрала других, удержала страх, вела переговоры с вайрханами и сделала что-то, чего я до сих пор не мог объяснить.

И пока вся Элария будет задаваться вопросом, кто она такая, я уже знал главное. Она не добыча. Не ресурс. Не удачный процент в проекте. Она — женщина, которая стояла одна между врагом и своими.

Я смотрел на неё и понимал одну неприятную, очень ясную вещь: когда она откроет глаза, моя жизнь станет сложнее.

Хвост мягко качнулся. Уши чуть повернулись к капсуле.

И впервые за очень долгое время эта мысль меня не раздражала.

Глава 7

Мириэль

Я пришла в себя с ощущением, будто мой мозг сначала долго жарили, потом аккуратно собрали обратно, но пару важных деталей, кажется, всё же потеряли.

Первое, что я почувствовала, — слабость. Не обычную, не приятную после сна. Тело казалось чужим, слишком тяжёлым и слишком пустым одновременно. В мышцах стояла неприятная дрожь, голова ныла тупо и глубоко, будто внутри черепа кто-то всё ещё медленно вкручивал туда раскалённый металл. Второе — мягкий голубоватый свет. Третье — знакомый запах медицинского сектора. Чистота. Антисептик. Тонкий холод техники.

Я не открывала глаза ещё несколько секунд. Просто лежала и прислушивалась к телу. Сердце бьётся. Дышать можно. Боль есть, но не критичная. Руки чувствую. Ноги — тоже.

Память вернулась рывком. Сирена. Красный свет. Женщины. Вайрханы. Мой дар, вывернутый почти до предела. Эларийцы, ворвавшиеся в зал. И чёрные глаза огромного мужчины, которого я увидела перед тем, как всё окончательно провалилось во тьму.

Я резко открыла глаза. И тут же пожалела. Голова взорвалась болью.

— Очень убедительная реакция, — раздался рядом спокойный голос. — Но можешь не стараться. Я и так знаю, что тебе не нравится твоё состояние.

Я повернула голову. Сейлар сидел в кресле у моей капсулы и смотрел на меня с той невозмутимой внимательностью, которую я уже начинала подозрительно хорошо переносить. Светлая форма, волосы собраны назад, зелёные глаза усталые, но спокойные. Не такой измученный, как в моём последнем воспоминании, где он был весь в крови и хаосе, но всё ещё не вполне отдохнувший.

— Ты ужасно портишь драматизм моего пробуждения, — хрипло сказала я.

— Очень жаль. Я старался.

Я закрыла глаза на секунду, осторожно вдохнула, потом снова посмотрела на него.

— Насколько всё плохо?

— Это зависит от того, насколько честный ответ ты хочешь.

— Я врач. Не оскорбляй меня утешительными формулировками.

Уголок его рта чуть заметно дрогнул.

— Тогда так: ты почти сожгла себе нервную систему. Частично сорвала сердечный ритм. Спровоцировала тяжёлый энергетический коллапс. И если бы твоё тело не было настолько упрямым, как твой характер, всё могло закончиться гораздо хуже.

— То есть в целом у меня всё прекрасно.

— Разумеется. Я бы даже сказал — образцово.

Я попробовала пошевелиться. Плохая идея. Тело тут же напомнило, что у него есть мнение. В пояснице потянуло, плечи отозвались ломотой, а в голове снова неприятно стукнуло.

— Не надо делать это лицо, — сказал Сейлар.

— Какое именно?

— То, с которым ты собираешься доказать мне, что уже способна идти, бегать и, возможно, спасать окружающих.

Я нахмурилась.

— Я ещё даже не встала.

— Но уже подумала.

— Тревожно, что ты так хорошо меня понимаешь.

— Это не понимание. Это профессиональная настороженность.

Я хотела ответить чем-нибудь язвительным, но вместо этого первой вырвался совсем другой вопрос:

— Остальные?

Сейлар чуть посерьёзнел.

— Живы.

В груди, кажется, только в этот момент по-настоящему отпустило что-то очень тугое.

— Все?

— Все. Несколько тяжёлых откатов. У двух девушек нервное истощение. У одной сорванный ментальный фон. Но смертей среди землянок нет.

Я молчала несколько секунд. Потом спросила уже тише:

— Точно?

— Точно, Мириэль.

Я снова закрыла глаза, и на этот раз не от боли. Просто потому, что если бы хотя бы одна из них погибла, я не смогла бы это развидеть до конца жизни.

— Хорошо, — прошептала я.

— Да, — так же спокойно сказал он. — Хорошо.

Повисла короткая тишина. Тёплая, усталая, не слишком тяжёлая.

— Сколько я была без сознания?

— Почти двое суток.

— Неплохо. Я давно не устраивала себе такого ленивого отдыха.

— Ты называешь это отдыхом?

— А как ещё назвать ситуацию, где за мной ухаживают, кормят через систему и не дают принимать решения?

— Пыточный протокол, — отозвался Сейлар.

— Именно. Спасибо, что понимаешь.

Он протянул мне стакан с водой через открывшийся сегмент капсулы. Пальцы слушались, но неохотно, с той неприятной ватной слабостью, которая особенно бесит, когда разум уже работает нормально. Я сделала несколько глотков.

— Рассказывай, — сказала я, возвращая стакан. — Что ещё я пропустила, кроме собственного эффектного падения?

Сейлар чуть откинулся в кресле.

— Лайнер атаковали вайрханы. Три корабля. Один прорвался к сцепке и высадил абордажную группу. У них была информация о маршруте и защищённых секторах.

— То есть нас слили.

— Да.

— Великолепно. Нам даже не дали роскоши быть атакованными случайно.

Он не стал спорить.

— Внешний бой выиграл флот. Лайнер получил серьёзные повреждения, но остался на ходу. Абордажную группу в итоге зачистили. Нападавших не осталось.

— А мы?

— Вы продержались до прихода штурмовой группы.

Я прищурилась.

— Очень дипломатичная формулировка. Обычно так говорят, когда не хотят вслух произносить: «Вы устроили в медицинском секторе массовое истребление противника».

Сейлар помолчал.

— Это тоже можно считать рабочей версией.

Я смотрела на него в упор.

— Сколько?

— Что именно?

— Сколько из них убила я?

Он выдержал паузу слишком длинную, чтобы ответ не был неприятным.

— Четырнадцать, по предварительным данным.

Я не моргнула. Не дёрнулась. Только почувствовала, как где-то глубоко внутри всё становится неподвижным.

Четырнадцать. Не пациентов. Не тел на столе. Не чужую статистику в отчёте. Четырнадцать сердец, которые я почувствовала изнутри — и остановила. Я знала, что должна была. Это не помогало.

Почти под камерами. Почти в открытую. Проклятье.

— Ты знаешь, как именно? — спросила я, удерживая голос ровным.

Он посмотрел мне в глаза.

— Нет.

Я не поверила сразу. Он это заметил.

— Я серьёзно. Я видел результат. Видел запись. Видел, что это не укладывается в привычные параметры. Но я не знаю природы твоего дара.

Я молчала.

— И не пытался выяснить?

— Пытался понять. Не лезть без твоего согласия — не значит не думать. Но нет, я не вскрывал твой мозг, пока ты лежала без сознания, если тебя тревожит именно это.

— Спасибо, как любезно.

— Пожалуйста. Я вообще полон неожиданных достоинств.

На это я всё же усмехнулась. Слабо, но искренне.

— И что, — спросила я, — весь корабль теперь в курсе, что одна землянка оказалась очень неудобной добычей?

— Половина корабля в курсе, что одна землянка удержала сектор и не дала вырезать остальных. Вторая половина пытается понять, как именно это вообще возможно.

— Прекрасно. Всегда мечтала проснуться знаменитой.

— Ты и раньше была известной.

— Да, но тогда меня хотя бы знали как врача, а не как нервную рыжую аномалию.

— Одно другому не мешает.

— Вот ты сейчас меня то ли поддержал, то ли оскорбил.

— Я сам ещё не решил.

Я медленно села в капсуле. Мир качнулся, но уже не так сильно. Ломота осталась, голова ныла, но я чувствовала себя живой.

— Хорошо. Раз все живы, а я, к сожалению, тоже, значит, пора выбираться отсюда.

Сейлар даже не моргнул.

— Нет.

— Очень жёстко для человека, который только что говорил со мной почти ласково.

— Я никогда не говорил с тобой ласково.

— Это потому, что у тебя отвратительно высокие стандарты нежности.

Я сдвинула ноги к краю капсулы.

— Мириэль, — произнёс он тем самым тоном, который используют врачи перед пациентами, заранее знающими, что сейчас нарушат режим.

— Не начинай.

— Не вставай.

— Мне нужно в каюту.

— Тебе нужно лежать ещё минимум несколько часов под наблюдением.

— Я уже двое суток лежу под наблюдением. Это подозрительно похоже на плен.

— Твоё чувство драматизма мешает твоей клинической оценке.

— Моё чувство драматизма прекрасно помогает мне выживать.

Я поставила ноги на пол и осторожно перенесла на них вес. Плохая идея. Колени подогнулись почти сразу. Перед глазами полыхнуло белым, и если бы я не успела вцепиться в край капсулы, красиво бы рухнула обратно, окончательно потеряв остатки достоинства.

Сейлар оказался рядом мгновенно. Одна рука на моей талии, другая — под локтем. Слишком надёжно. Слишком близко. Слишком легко было на секунду позволить ему держать меня, а я не любила такую лёгкость.

— Ничего не говори, — предупредила я, всё ещё стиснув зубы.

— Но мне так хочется.

— Я и так знаю, что ты сейчас думаешь.

— Сомневаюсь.

Я подняла на него взгляд.

— Ты думаешь: «Я же говорил».

Его бровь едва заметно дрогнула.

— Вообще-то я думал: «Удивительно, как существо с таким интеллектом умудряется принимать настолько плохие телесные решения».

Я возмущённо уставилась на него.

— Это ещё хуже.

— Знаю.

Я перевела дух, сжала пальцы на его рукаве и осторожно выпрямилась. Мир всё ещё норовил уплыть, но уже не так катастрофично.

— Я всё равно не останусь здесь.

— Разумеется. Поэтому я сейчас либо привяжу тебя к койке, либо провожу до каюты и буду иметь удовольствие наблюдать, как ты героически отказываешься признавать очевидную слабость ещё полчаса. В каюте, кстати, активирован медицинский мониторинг. Если показатели поползут вниз, дверь заблокируется, а я приду с очень плохим настроением.

— Какая трогательная вера в свободу пациента.

— Взаимно.

Он отпустил меня, только когда убедился, что я действительно стою. Я медленно расправила плечи, пригладила волосы и впервые по-настоящему осмотрелась. Медицинский блок был уже почти приведён в порядок. Чисто. Тихо. Ни следа той бойни, которая отпечаталась у меня в памяти красным светом и мёртвыми белыми телами. Только новые двери и несколько слишком серьёзных охранников у дальнего входа.

— Мрачно у вас тут стало.

— После попытки похищения сильнейших одарённых землянок руководство почему-то решило усилить безопасность.

— Какая неожиданная реакция. Видимо, предательство в правительстве всё же немного портит всем настроение.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Ты быстро делаешь выводы.

— Я почти горжусь собой.

— Не нужно. Это и так уже твоя стабильная черта.

Я тихо фыркнула, и он помог мне надеть лёгкий плащ поверх больничной одежды.

Идти по лайнеру после двух суток в капсуле было странно. Коридоры казались ярче, звуки — объёмнее, воздух — прохладнее. Я шла рядом с Сейларом и прекрасно понимала, что он следит за каждым моим движением.

— Ты сейчас считаешь мой пульс?

— Нет.

— Лжёшь.

— Немного.

Мы свернули в широкий переходный коридор. За прозрачной стеной тянулся космос, звёзды рассыпались чёрным серебром. Если бы я не знала, что несколько дней назад тут была бойня, решила бы, что всё это — дорогая межзвёздная экскурсия.

— А где остальные?

— Большинство в своих каютах. Несколько в общем секторе под наблюдением. Паника ушла, остался шок и усталость.

— Они знают, что произошло?

— В общих чертах. Без деталей, которые могут их добить морально или стать предметом любопытства не тех людей.

— Очень аккуратно сказано.

— Я умею.

На третьем повороте мне даже начало казаться, что всё не так уж плохо. На четвёртом я почти поверила, что действительно справляюсь. На пятом врезалась в кого-то так, будто вся Вселенная решила напомнить: самоуверенность — плохой заменитель равновесию.

Я не заметила его, выходя из бокового коридора. Просто шагнула вперёд, мир качнулся, тело не успело среагировать, и я впечаталась во что-то огромное, твёрдое и явно недовольное моим существованием.

Чтобы не рухнуть, я схватилась за первое, что попалось под руку. И только в следующую секунду поняла, что именно держу.

Хвост. Чужой. Тёплый. Напряжённый. Живой.

Я хотела отпустить сразу. Правда. Но пальцы сжались сами — тело всё ещё решало вопрос равновесия, а мозг, видимо, выбрал умереть от стыда чуть позже.

Я подняла глаза. Передо мной стоял огромный элариец. Короткие чёрные волосы, резкие черты лица, широкие плечи, тёмная форма, от которой веяло не просто властью — привычкой приказывать и ожидать, что мир послушается. И глаза — чёрные. Я уже видела их тогда, перед тем как потерять сознание. Только сейчас они были ближе. Намного ближе.

— Надо же, — сказала я, прежде чем здравый смысл успел добраться до языка. — А мне говорили, что эларийцы предпочитают более официальные способы знакомства.

Сейлар за моей спиной очень тихо выдохнул. Скорее всего, с усталой обречённостью.

Чёрноглазый мужчина не шелохнулся. Хвост под моей ладонью дрогнул, и я окончательно осознала степень происходящего. Очень личное. Очень чувствительное. По всем новым знаниям из обучающего сна — практически интимное.

— Хотя, — продолжила я, глядя ему в лицо, — должна признать, такой вариант тоже довольно запоминающийся.

Его уши едва заметно ушли назад. Не от злости — скорее от удивления, которое он не позволил лицу.

— Ты всегда так здороваешься? — спросил он.

Голос низкий, спокойный, тяжёлый. С тем самым оттенком силы, который не нужно демонстрировать, потому что его и так слышно.

— Нет, — честно ответила я. — Только с особенно впечатляющими экземплярами.

За спиной кто-то из сопровождающих, кажется, едва не подавился воздухом.

— Мириэль, — очень тихо и очень своевременно произнёс Сейлар.

— Что?

— Ты держишь адмирала Рейгара за хвост.

Я всё-таки отпустила. Медленно. Очень медленно. И снова посмотрела на мужчину перед собой. Адмирал. Рейгар. Тот самый. Чёрные глаза. Чёрные волосы. Военный флот. Тот, кто ворвался в зал.

— Ну, — сказала я после короткой паузы, — теперь знакомство стало ещё более неловким. Поздравляю нас обоих.

Если он и собирался оскорбиться, то делал это удивительно молча. Я выпрямилась, насколько позволяла слабость, и всмотрелась в него внимательнее. Он действительно был огромным — не просто высоким, а собранным из силы, власти и той опасной внутренней дисциплины, рядом с которой воздух сам становится плотнее. Лицо жёсткое, красивое, но без мягкости. И всё же вблизи я заметила то, чего не увидела в тот короткий миг перед обмороком: усталость, глубоко убранную, и ещё что-то очень внимательное под этой бронёй.

Я прищурилась. И раздражение, которое до этого момента было фоном, вдруг вспыхнуло ярче. Каждая реплика давалась легче, чем молчание. Если я продолжала злиться, мне не приходилось думать о четырнадцати телах на полу.

— Адмирал Рейгар, значит. Это очень хорошо.

Он явно ожидал не этого.

— Хорошо?

— Конечно. Потому что у меня к вам есть вопросы.

Сейлар тихо пробормотал:

— Началось.

Я проигнорировала его.

— Нам обещали защиту. Нас уверяли, что перелёт будет под полным контролем Эларии. Что женщины находятся под охраной. Что проект безопасен. А в итоге нам пришлось защищаться самим.

В коридоре стало так тихо, что, кажется, даже воздух решил не шевелиться. Уши Рейгара на мгновение замерли.

— На лайнер напали не по случайности, — сказал он.

— О, правда? А я-то думала, это обычная межзвёздная вежливость — вламываться к женщинам после обучающего сна с намерением выпить из них жизнь.

— Мириэль, — негромко предупредил Сейлар.

— Нет, Сейлар. Раз уж судьба так удачно буквально швырнула меня в руководство этого прекрасного проекта, я хочу услышать ответ. Почему мы вообще оказались в положении, где пришлось отбиваться самим?

Рейгар смотрел на меня всё так же неподвижно. Он не двигался, и именно это настораживало. Рядом с ним неподвижность не была покоем. Она была собранным ударом, которому просто пока не дали приказ.

— У нас есть предатель, — сказал он наконец. — Вайрханам слили маршрут и уязвимый сектор.

Я моргнула. Это объясняло многое и при этом не извиняло ничего.

— Какая прелесть. То есть нас не просто не уберегли. Нас ещё и красиво подставили.

— Да.

Слишком прямой ответ. Я сбилась с готовой злости на секунду.

— И что? Мне теперь должно стать легче от честности?

— Нет. Но тебе должен быть нужен правдивый ответ, а не удобный.

Ненавижу, когда мне отвечают по существу.

— Хорошо. Тогда ещё один правдивый вопрос. Где вы были раньше?

Сейлар шумно выдохнул. Уши Рейгара едва заметно ушли назад — не от злости, скорее от того, что вопрос попал точно в больное место.

— В гиперпрыжке к лайнеру. После того как получил предупреждение. Мы шли на перехват и ускоряли маршрут на пределе.

— Недостаточно быстро.

Вот теперь что-то в его лице изменилось. Очень мало. Но изменилось. Не злость, не раздражение. Скорее тень той самой жёсткой, холодной вины, которую обычно прячут мужчины, привыкшие отвечать за слишком многое.

— Да, — сказал он.

И это короткое признание ударило сильнее, чем любая оборона. Я смотрела на него и вдруг поняла: он не собирается оправдываться. Не уходит в официальные формулировки. Не отгораживается званием. Просто признаёт, что прибыл позже, чем было нужно. Опасно честно.

— Вы хотя бы нашли тех, кто это устроил? — спросила я уже тише.

— Корабли уничтожены. Следы утечки ищут. Предателя тоже.

— И найдёте?

Его глаза стали ещё темнее.

— Да.

Я почему-то сразу поверила. Рейгар не выглядел мужчиной, который бросает такие обещания из вежливости.

Тишина между нами сгустилась. Только теперь я заметила, что всё ещё стою слишком близко к нему. Что он пахнет холодным металлом, дымом и чем-то ещё — сухим, тёплым, слишком мужским, чтобы мне это нравилось сейчас. Что рядом с ним моё собственное тело странно помнит момент падения и то, как он меня поймал.

Я уже собиралась отступить, когда слабость, о которой так настойчиво говорил Сейлар, всё-таки решила напомнить о себе. Перед глазами качнулось. И я, к своему глубочайшему унижению, едва заметно покачнулась прямо перед адмиралом, которого только что обвиняла с максимально гордым лицом.

Разумеется, он заметил. Разумеется, успел раньше, чем я снова потеряла бы равновесие. Его ладонь легла мне на локоть — тяжёлая, горячая, слишком уверенная.

— Хватит, — спокойно сказал он.

Я подняла на него раздражённый взгляд.

— Это был не аргумент.

— Это было наблюдение.

— Ненавижу, когда вы, большие мужчины, говорите так, будто можете решать за меня.

— А я ненавижу, когда ты в таком состоянии продолжаешь вести допрос вместо того, чтобы дойти до каюты.

— Вы тоже быстро делаете выводы.

— Ты не особенно стараешься их скрыть.

Его хвост качнулся — не резко, сдержанно, но я заметила. Уши чуть повернулись в мою сторону.

— Я всё ещё считаю, что у меня есть право злиться.

— Есть.

— И задавать вопросы.

— Да.

— И обвинять вас в провале защиты.

— Да. Но делать это можно и сидя. Желательно в собственной каюте, а не посреди коридора, после того как ты только что вышла из лечебной капсулы.

У меня вырвался короткий, нервный смешок.

— Какой кошмар. Вы разумны.

— Иногда.

— Это очень неудобно.

— Подозреваю, для тебя особенно.

Я смотрела на него ещё несколько секунд. Потом перевела взгляд на Сейлара.

— Вы сговорились.

— Наконец-то, — сухо отозвался тот. — Она начала замечать.

Я закатила глаза.

— Предатели в правительстве, вайрханы на борту, а главная угроза моей свободе — двое слишком крупных мужчин с медицинскими и командными полномочиями.

— Ужасающе точное описание, — заметил Рейгар.

— Я вообще точная.

— Я уже понял.

И вот это прозвучало так, что внутри у меня что-то странно дрогнуло. Неправильно. Не вовремя. Поэтому я немедленно закрылась сарказмом обратно.

— Хорошо. Раз уж вы оба решили превратить моё существование в контролируемое перемещение между капсулой и каютой, я великодушно позволю довести меня до двери. Но это не значит, что я перестала быть недовольной.

— Мы бы встревожились, если бы перестала, — спокойно сказал Сейлар.

Рейгар молчал, но в его глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на тень усмешки. Очень плохо. Ему это шло.

Мы двинулись дальше уже втроём. Я — всё ещё слабая после отката. Сейлар — врач с лицом человека, который устал спасать меня от меня самой. И Рейгар — адмирал, опасный, огромный и слишком тихий, чтобы рядом с ним можно было расслабиться хоть на секунду.

И всё же странным образом я не чувствовала себя рядом с ними беззащитной. Раздражённой — да. Усталой — да. Подозрительно живой — тоже да. Но не беззащитной. Это открытие мне совершенно не понравилось.

Когда мы дошли до двери моей каюты, я остановилась и обернулась.

— Хорошо. Раз официальную часть нашего знакомства уже безнадёжно испортили мой обморок, ваш хвост и предательство в правительстве, предлагаю следующее. Когда я окончательно приду в себя, мы продолжим разговор. И вы подробно расскажете, как именно собираетесь не допустить повторения этого кошмара.

— Расскажу.

— И я буду задавать неприятные вопросы.

— Не сомневаюсь.

— И, возможно, обвинять вас ещё раз.

— Это тоже переживу.

Я помолчала.

— Удивительно. Вы даже не пытаетесь меня поставить на место.

На этот раз он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Ты только что встала после тяжёлого отката, удержала на себе половину лайнера и имеешь полное право злиться. Ставить тебя на место сейчас было бы глупо.

Я моргнула. Потом очень медленно сказала:

— Вы, кажется, опаснее, чем выглядите.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Это взаимно.

Сейлар сбоку издал тихий звук.

— Всё. Оба прекращаете быть невыносимыми хотя бы на ближайший час. Мириэль — в каюту. Рейгар — отойди, пока она снова не решила, что лучший способ сохранить равновесие — схватить тебя за что-нибудь неприлично личное.

Я возмущённо повернулась к нему.

— Это была вынужденная медицинская мера.

— Конечно.

Я посмотрела на Рейгара.

— На всякий случай предупреждаю: в следующий раз я постараюсь выбирать для падения что-нибудь менее компрометирующее.

— Не торопись с обещаниями, — ответил он так спокойно, что мне резко захотелось либо рассмеяться, либо снова укусить кого-нибудь словами.

Очень плохой мужчина.

Я приложила браслет к панели. Каюта открылась. Уже на пороге я оглянулась. Рейгар стоял в коридоре — высокий, чёрный, слишком неподвижный, словно сам лайнер выстроил вокруг него лишний слой пространства. Сейлар рядом с ним казался спокойнее, привычнее. Один — опасный. Второй — надёжный. И, что особенно неприятно, оба уже начали занимать в моей новой жизни слишком много места.

— Если кто-то из вас решит, что мне нужен покой, тишина и бесконечный постельный режим, я заранее предупреждаю: это не сработает.

— Мы уже поняли, — сказал Сейлар.

— Но всё равно попытаемся, — добавил Рейгар.

Я тяжело вздохнула.

— Какой кошмар. Мне достались сразу двое мужчин с ужасной привычкой отвечать по существу.

— Добро пожаловать в Аэл’Тар, — спокойно сказал Рейгар.

Дверь мягко закрылась. И только тогда я прислонилась к ней спиной, медленно выдыхая.

Голова всё ещё ныла. Тело ломило. Меня трясло где-то глубоко под кожей от воспоминаний о вайрханах, откате и слишком близких чёрных глазах. Но вместе с этим внутри жило ещё кое-что. Раздражение. Интерес. И очень опасное предчувствие, что сегодняшний неловкий, злой, почти комичный разговор был только началом.

Проклятье. Кажется, моя новая жизнь действительно решила не давать мне ни минуты на скуку.

Глава 8

Мириэль

Я честно собиралась лечь, заткнуться и хотя бы пару часов не спорить ни с кем, у кого есть медицинское образование, командные полномочия или слишком выразительный хвост.

Правда.

Но стоило двери каюты закрыться, как тишина тут же наполнилась не покоем, а мыслями. Очень назойливыми. Очень живыми. И, к моему огромному раздражению, значительная часть этих мыслей крутилась вокруг одного слишком крупного, слишком чёрноглазого эларийца, который смотрел на меня так, будто видел насквозь не только слабость, но и всё то, что я предпочла бы держать за рёбрами.

Я села на край кровати, медленно стащила с плеч плащ и посмотрела в окно. За прозрачной стеной тянулся космос. Чёрный, равнодушный, красивый. Лайнер шёл дальше, будто никакой бойни на борту и не было. Будто несколько дней назад здесь не пытались выпить из нас жизнь. Будто я не стояла между вайрханами и женщинами, почти сжигая себе мозг.

Рейгар мне нравился. Вот так. Честно. Без красивых оправданий. Нравился его голос, его сухая, почти опасная спокойность. То, как он не начал оправдываться, не спрятался за званием, не попытался поставить меня на место. Нравилось, как выглядела в нём сила: не шумная, не напоказ, а встроенная в кости.

Очень, очень плохой набор качеств для мужчины, которому я пока не доверяла ни на грамм.

— Отлично, — пробормотала я в потолок. — Очень вовремя, Мири. После изменника, смерти матери и межзвёздного похищения тебе как раз не хватало начать заглядываться на опасного адмирала с комплексом ответственности.

Потолок, к счастью, никак это не прокомментировал.

На следующий день мне стало лучше. Я смогла встать без ощущения немедленного предательства со стороны собственного тела, умыться, переодеться в нормальную одежду и даже выпить кофе, пока никто не видел. Особенно Сейлар.

Который, разумеется, увидел.

Он пришёл ближе к полудню и застал меня в кресле у окна с чашкой в руках и лицом женщины, абсолютно точно уверенной, что кофе — это не напиток, а медицинская необходимость.

— Прекрасно, — сказал он с порога. — Я надеялся хотя бы ещё день поиграть в иллюзию, что ты соблюдаешь рекомендации.

— А я и соблюдаю. Я не бегаю, не штурмую врагов и не устраиваю перевороты в медблоке. Это уже прогресс.

Он посмотрел на чашку.

— Я запрещал тебе кофе.

— А я его пью из чувства внутреннего протеста.

Сейлар закрыл за собой дверь и подошёл ближе. В руках у него был небольшой тёмный футляр.

— Что это?

— Твоя новая головная боль. Персональный комм.

Я поставила чашку на столик.

— Уже?

— Вообще-то его должны были активировать раньше. Но после нападения, массовой бойни, твоего отката и общего нежелания системы дать тебе хоть один скучный день график немного сдвинулся.

— Какое счастье. Я уже начала переживать, что моя жизнь становится слишком простой.

Он открыл футляр. Внутри лежал тонкий браслет — почти невесомый на вид, гладкий, гибкий, с едва заметными светящимися линиями.

— Это твой персональный коммуникатор гражданки Эларии. После привязки он будет выполнять роль связи, доступа в сеть, идентификатора, банковского счёта, медицинской карты и ключа к большинству систем.

— То есть вы надеваете мне на руку очень дорогой межзвёздный паспорт с элементами тотального контроля.

— Если говорить совсем честно — да.

— Спасибо, люблю прозрачные отношения.

Я взяла браслет. Тёплый, словно уже подстраивался под кожу.

— Дай руку.

Я вытянула запястье. Браслет лёг легко, почти ласково. На секунду похолодел, потом едва заметно сжался, принимая форму моей руки. Лёгкий укол — почти не больно — и затем странная волна, будто по запястью прошёлся тонкий электрический ток.

— Всё? — спросила я.

— Почти. Подними запястье.

Над браслетом вспыхнула голографическая панель — тонкая, прозрачная, с плавными линиями интерфейса.

— Управление жестами, голосом и мысленным интерфейсом. У тебя с этим проблем не будет.

— Опасно самоуверенно звучит.

— Я видел, как быстро ты встала на ноги после того, как чуть не умерла. С управлением коммом ты как-нибудь справишься.

Я провела рукой по интерфейсу. Панель откликнулась мгновенно. Честно говоря, это впечатляло. И немного пугало.

— Ты ведь не просто комм мне принёс. У тебя лицо человека, который сейчас сообщит что-то неприятное.

— У меня всегда такое лицо.

— Нет. Сейчас у тебя особенно медицински-сочувственное выражение.

Он скрестил руки на груди.

— У меня для тебя две новости. Первая касается остальных женщин. Они стабилизируются хорошо. Две девушки просили передать тебе, что ненавидят тебя за то, что ты оказалась права насчёт дыхания и паники. И ещё пятеро хотят увидеться, как только ты перестанешь выглядеть как ожившая жертва собственных решений.

— Какая трогательная любовь народа.

— Они тебе доверяют.

Я коротко вскинула взгляд. Он сказал это просто, без пафоса. И всё же слова легли куда-то глубже, чем я ожидала.

— Ладно, — пробормотала я. — Это… хорошо.

— А вторая новость?

Сейлар на этот раз действительно выглядел так, будто заранее не уверен, смеяться ему или сочувствовать. Очень плохой знак.

— О твоих действиях на лайнере уже знает вся система Аэл’Тар.

Я медленно опустила руку с коммом.

— В каком смысле — знает?

— В прямом. Новость ушла довольно далеко.

— Не говори мне, что я проснулась знаменитой.

Он помедлил ровно настолько, чтобы я всё поняла ещё до ответа.

— Ты проснулась знаменитой.

Я уставилась на него так, будто он лично признался в государственной измене.

— Нет.

— Да.

— Это невозможно. Что именно они знают?

— Что на лайнер напали вайрханы. Что женщины выжили. Что группа одарённых землянок удержала сектор. И что одна конкретная землянка первой пришла в себя, организовала остальных и фактически удержала ситуацию.

Я смотрела на него с ужасом. Настоящим, чистым, совершенно не театральным.

— Я хотела быть просто тихой рыжей врачихой с тяжёлым характером.

— Эта версия тебя закончилась на четырнадцатом мёртвом вайрхане.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Сколько людей это видело?

— Много. Настолько, что слово «много» уже начинает казаться слишком скромным.

Я стиснула зубы, активировала сеть и почти сразу поняла, что была недостаточно напугана.

Первое, что вылезло на панели, было не новостями. Это было моё лицо. Крупным планом. С рыжими волосами, злым взглядом, кровью под носом и подписью: «ЗЕМНАЯ ГЕРОИНЯ ЛАЙНЕРА: КТО ТАКАЯ МИРИЭЛЬ ВАЛЕНС?»

Следующая плитка: «ОДАРЁННАЯ, ОСТАНОВИВШАЯ ВАЙРХАНОВ: НОВЫЙ СИМВОЛ СОЮЗА?»

Ещё одна: «САМАЯ ЖЕЛАННАЯ НЕВЕСТА ЭЛАРИИ?»

Я уставилась на последнюю особенно долго. Хуже всего было даже не слово «невеста». Хуже было то, что теперь меня видели. Слишком многие. Слишком внимательно. Я почти физически почувствовала, как где-то в системе десятки стай открывают мои досье не потому, что хотят узнать меня, а потому что новости сделали из меня приз.

— Я сейчас кого-нибудь убью, — сказала я очень медленно.

Сейлар тихо усмехнулся.

— Пожалуйста, не журналистов. Их слишком много.

— Ты не понимаешь. Они написали «самая желанная невеста». Я врач. Я не невеста. Я максимум очень злая медицинская проблема с доступом к чужим органам.

— Возможно, именно это и делает тебя особенно популярной.

Я открывала статью за статьёй с растущим ощущением, что мир окончательно сошёл с ума. Где-то обсуждали, какая стая теперь «попытается завоевать сердце опасной землянки». В одном из развлекательных шоу стояло сразу три моих фото и подпись: «Она врач, воин или новая революция Эларии?»

— Нет, — сказала я вслух. — Ни одно из трёх. Я усталая женщина, которая хотела спокойно долететь до новой планеты, а вместо этого получила галактическое унижение в прямом эфире.

— Не драматизируй. Это не прямой эфир.

— Сейлар, там есть шоу, где анализируют выражение моего лица во время переговоров с вайрханами.

— Да, я видел.

Я подняла на него полный предательства взгляд.

— И не предупредил?!

— Я принёс тебе комм. Это и было предупреждением.

— Ты ужасный друг.

— Спасибо.

Я откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза ладонью.

— Это кошмар.

— Это известность.

— Сколько нам осталось до прибытия?

— Два дня.

Проклятье. Два дня, чтобы прийти в себя, перестать быть ожившей катастрофой и не сойти с ума от собственного лица в новостях.

— Не переживай. Обычно первая волна галактического обожания проходит через пару дней и сменяется новой сенсацией.

— Прекрасно. Всего лишь двое суток всеобщего нездорового внимания.

— Очень оптимистично с твоей стороны.

Он встал.

— Отдыхай. Не разнеси сеть. Не нападай на журналистов. И постарайся не получить ещё одну галактическую славу хотя бы до прибытия.

— Никаких гарантий.

— Именно этого я и боялся.

Когда дверь за ним закрылась, я ещё долго сидела с активным коммом на запястье и ощущением, будто вся галактика внезапно решила лично познакомиться с моим лицом.

Следующие два дня прошли странно. В восстановлении. В попытках не читать новости. В коротких встречах с женщинами, которые заходили ко мне по одной — кто с благодарностью, кто с вопросом, кто просто молча посидеть рядом. И в бесконечном ощущении, что вся система уже ждёт нашего прибытия.

К вечеру второго дня я почти успокоилась. Почти. Поэтому, когда в дверь постучали, открыла без особых подозрений. И тут же пожалела.

На пороге стоял Рейгар. Высокий, собранный, в тёмной форме, с тем самым неподвижным взглядом, от которого в груди одновременно что-то тянуло и злилось. За его спиной коридор казался уже только потому, что он занимал пространство слишком естественно.

— Только не говорите, что пришли обсудить мои рейтинги, — сказала я прежде, чем он успел открыть рот.

— Нет. У меня нет склонности к саморазрушению.

— Жаль. Это был бы хотя бы новый формат разговора.

— Можно войти?

Мне следовало отказать. Но любопытство — отвратительная черта. Я отступила в сторону.

— Если вы пришли за честностью, предупреждаю сразу: у меня её сегодня с избытком.

— Меня это устраивает.

Он вошёл, и каюта сразу стала ощущаться меньше. Я закрыла дверь и осталась стоять, скрестив руки на груди.

— Итак?

— Я хочу поговорить о нападении. И о твоих действиях в секторе.

— Вы пришли похвалить меня, отругать или допросить?

— Понять.

Плохой ответ. Очень плохой. Я сразу насторожилась.

— Почему ты действовала именно так. Почему взяла командование. Почему пошла на переговоры первой. Почему не отступила, когда стало ясно, что время заканчивается.

— Вы сейчас серьёзно спрашиваете, почему я не позволила выпить женщин у меня за спиной?

— Я спрашиваю не это.

— Тогда что?

Он выдержал паузу.

— Ты вела себя так, словно уже делала подобное раньше.

У меня внутри всё стало очень тихо. Опасно тихо.

— Я врач. Я действовала так, как действует существо, привыкшее работать в катастрофе.

— Это объясняет организацию. Не всё остальное.

Его уши едва заметно ушли назад. Лицо осталось спокойным, но тело выдало: попала. Он действительно хотел понять — и именно это было хуже всего.

— На записи видно больше, чем ты, вероятно, хотела показать. Я хочу понять, с чем мы имеем дело. Чтобы знать, как тебя защитить.

Защитить. Все всегда хотят защитить меня, пока не понимают, от чего именно.

— Нет, — сказала я сразу.

— Мириэль.

— Нет.

Он сделал полшага ближе.

— Я пытаюсь понять угрозу.

— Я и есть угроза?

Тишина натянулась. Проклятье. Этого говорить не стоило.

Чёрные глаза Рейгара стали глубже.

— Я этого не говорил.

— Не нужно. Я достаточно умная, чтобы слышать подтекст.

— А я достаточно прямой, чтобы не прятать смысл там, где он не нужен.

— Замечательно. Тогда давайте я тоже буду прямой. Мой дар — не тема для расспросов. Не для научного любопытства. Не для военных оценок. Не для командного анализа. Вообще.

— После того, что произошло на лайнере, это уже влияет не только на тебя.

Вот. Вот оно. Момент, когда моя сила из личной тайны начинает превращаться в общественный вопрос. Военный. Системный.

Внутри мгновенно взлетело всё — злость, страх, старая лабораторная память, белые стены, протокол «Ноль», мама, которая молчит, чтобы я жила. Сердце сбилось на один удар, и я машинально удержала ритм, прежде чем поняла, что делаю. Даже тело решило защищаться раньше, чем разум.

— Вон.

Рейгар застыл.

— Мириэль...

— Нет. — Я вскинула руку. — Не сейчас. Не здесь. И точно не таким тоном. Вы пришли не спрашивать. Вы пришли анализировать. Я слишком хорошо знаю, как это выглядит.

— Я не твой враг.

— Возможно. Но вы всё ещё адмирал чужой для меня цивилизации, который стоит в моей каюте и задаёт вопросы о единственном, что я не обязана отдавать никому.

Его хвост замер жёсткой линией. Не угрожающе — скорее так, как замирает хищник, понявший, что добыча опаснее, чем казалось.

— Я отбилась, — сказала я жёстче. — Мы выжили. Женщины живы. Если вас интересует результат — он перед вами. А внутрь меня вы не пойдёте. Ни вы. Ни совет. Ни ваши учёные. Никто.

— Я не приводил учёных.

— Пока.

Он медленно выдохнул.

— Хорошо. Я услышал тебя.

Проклятье. Опять эта его привычка отвечать не так, как удобно спорить.

— Я всё равно прошу тебя понять, — продолжил он, — что после случившегося вопросы будут.

— А я прошу вас понять, что ответы на них не принадлежат вам по умолчанию.

Он посмотрел на меня очень долго. Потом кивнул.

— Принято.

Он сделал шаг к двери, потом остановился.

— Я не хотел загонять тебя в угол.

— Но сделали именно это.

— Да.

Честность. Невыносимый человек.

— Тогда в следующий раз начните с того, что постучитесь как мужчина, а не как адмирал.

В его глазах мелькнуло что-то очень короткое — не злость, не усмешка, скорее болезненное признание ошибки.

— В следующий раз я буду умнее.

— Очень на это надеюсь.

Он ушёл. Дверь закрылась, и я только тогда поняла, что всё это время стояла, почти не дыша.

Проклятье. Очень, очень плохой разговор.

Я села прямо на пол у стены, обхватила себя руками и закрыла глаза. Меня трясло. Рейгар опасен не только потому, что силён, умён и слишком притягателен. Он опасен потому, что задаёт правильные вопросы. А я пока не готова отвечать на них никому.

Космопорт Эларии встретил нас шумом.

Даже через защитный коридор было слышно, сколько там людей. Голоса, шаги, вспышки аппаратуры, движение, объявления, гул огромного пространства. Когда створки посадочного сектора раскрылись шире, я увидела толпу за барьерами — журналистов, операторов, представителей проекта, охрану, военных. Очень много лиц. Очень много взглядов.

За прозрачными сводами космопорта лежало чужое небо — светлее земного, с золотистым оттенком Тариса. И от этого наконец стало ясно: мы действительно прибыли.

У меня внутри всё неприятно сжалось.

Я знала, что так будет. Знала, что новости разошлись, а лицо превратилось в товар. Просто одно дело знать, а другое — стоять перед толпой, которая смотрит на тебя с хищным ожиданием.

Рядом кто-то из женщин тихо выдохнул. Я обернулась. Лея — та самая защитница, которая в секторе капсул подняла щит, — стояла ближе всех, бледная, но с упрямо выпрямленной спиной.

— Мириэль, — тихо позвала она. — Можно тебя?

— Если ты сейчас попросишь у меня подробный стратегический план на новую жизнь, я уйду в стену.

Она нервно улыбнулась.

— Почти. Мы не знаем, как себя вести. Сказали, что будет много людей. Пресса. Все и так нервничают.

Я огляделась. Несколько женщин уже смотрели на меня в ожидании. Другие делали вид, что не слушают, но слушали. После нападения они действительно выбрали меня. Не формально. Не вслух. Но вполне ясно.

— Ладно. Соберитесь ближе.

Они подошли почти сразу. Кто-то с дрожащими пальцами, кто-то с лицом женщины, готовой кусаться за собственное достоинство. Я посмотрела на них и впервые за долгое время почувствовала не страх — ясность.

— Слушайте внимательно. Первое: держим лицо. Что бы там ни происходило, никто не видит вашего страха, если вы сами не отдаёте его наружу. Второе: не паникуем. Не суетимся. Мы выстояли против вайрханов после обучающего сна. После этого толпа журналистов — это не угроза, а просто очень раздражающий биологический шум.

Несколько женщин нервно фыркнули.

— Третье: держимся вместе. Не как испуганные жертвы, которых сейчас будут разглядывать. А как одарённые женщины Земли, которые уже наглядно показали, что способны о себе позаботиться.

В глазах Леи вспыхнуло что-то более живое.

— Они будут смотреть, — продолжила я. — Обсуждать, оценивать, шептаться, строить выводы по вашим лицам. Пусть видят не растерянность. Пусть видят силу.

— А если страшно? — тихо спросила совсем молоденькая девушка справа.

Я посмотрела на неё.

— Тогда делаешь то же, что и в тот день. Вдох. Выдох. Спина прямая. Подбородок выше. И помнишь, что тебя уже не сломали там, где реально могли.

Она медленно кивнула.

Я шагнула первой. Не потому, что хотела. Потому что уже поздно было делать вид, будто это не моя роль.

— Спины. Не забываем.

И мы пошли. Не бегом, не кучей, не перепуганной толпой. Группой.

Я чувствовала, как на нас обрушиваются взгляды. Как шевелится толпа за барьерами. Как вспыхивают камеры. Как где-то справа журналист уже почти срывается в крик, пытаясь задать вопрос.

— Мириэль!

— Госпожа Валенс!

— Скажите несколько слов!

— Правда ли, что вы лично уничтожили…

— Нет, — пробормотала я сквозь зубы. — Я просто очень вежливо попросила их умереть.

Лея рядом со мной тихо фыркнула. Потом ещё одна.

Мы шли дальше. И пусть вся галактика смотрела — сегодня я была не в настроении позволять ей видеть нас сломанными.

Глава 9

Мириэль

Космопорт Эларии я возненавидела в первую же минуту после выхода из посадочного сектора.

Нет, сам он был красивым. Даже слишком. Огромные прозрачные арки, светлые металлы с золотистым отливом, высокие потолки, мягкий свет, уходящий вверх так, будто всё здание строили не для транспорта, а для торжественного появления богов. Воздух пах чем-то холодным, чистым и дорогим. Пол под ногами был безупречно гладким. Всё работало слишком тихо, слишком слаженно.

И при этом нас встречали как сенсацию.

Шум за защитными барьерами не стихал ни на секунду. Репортёры, операторы, просто любопытные, представители проекта, охрана, военные — всё это сливалось в один плотный, раздражающий живой гул. Мы только сошли с лайнера после нападения, а половина галактики уже хотела посмотреть на нас как на новую живую легенду, трагедию или красивый скандал.

Я шла первой не потому, что мне этого хотелось. Просто все снова начали ориентироваться на меня, и делать вид, будто я этого не вижу, было уже глупо. За мной двигались остальные землянки — собранные, напряжённые, слишком прямые. Они держали лица, как я и велела. Не паниковали. Не срывались. Но я видела, как у некоторых дрожат руки, как другие слишком резко втягивают воздух.

Военные Эларии выстроили коридор безопасности. Высокие, крупные, безупречно собранные мужчины в тёмной форме шли по обе стороны от нас, отсекали прессу, сдерживали толпу. После вайрханов многим девушкам любое большое эларийское тело рядом казалось не защитой, а напоминанием, что они всё ещё в чужом мире. Я это чувствовала — по взглядам, по тому, как некоторые женщины рефлекторно сбивались ближе друг к другу.

— Стоп, — сказала я резко, останавливаясь у развилки между внутренним коридором и выходом к транспортному сектору.

Ко мне тут же повернулись сразу несколько мужчин охраны.

— Что-то не так? — спросил один из них.

— Да. Где курирующие врачи?

Он явно не ожидал именно этого вопроса.

— Медицинские группы уже распределены в адаптационном центре.

— Замечательно. А по дороге туда женщины, пережившие нападение, едут в декоративном режиме?

Рядом со мной тихо вздохнула одна из девушек. У охранника уши едва заметно ушли назад — не от страха, скорее от неожиданности встретить такой тон от землянки.

— У каждой должен быть врач, — продолжила я жёстко. — Не потом. Сейчас. Персональное сопровождение. После того, что произошло, вы либо обращаетесь с ними как с чрезвычайно ценными гостями цивилизации, либо я прямо здесь устрою вам публичную лекцию о провале системы безопасности.

Военный медлил ровно секунду. Потом активировал комм.

— Запросить медицинское сопровождение к транспортному коридору. Немедленно.

— Вот и славно. Уже лучше.

Сейлар, стоявший чуть позади меня, тихо произнёс:

— Ты вообще умеешь входить в помещение без немедленного захвата организационной власти?

Я не обернулась.

— Только если помещение ведёт себя прилично.

— Жаль. Я надеялся однажды увидеть редкое чудо.

— Ты уже видел. Я два дня лежала в капсуле и никому не угрожала.

— Это было не чудо. Это был медицинский сон.

Я всё-таки покосилась на него. Сейлар стоял с тем самым спокойным лицом существа, которого уже невозможно по-настоящему удивить моим характером. Хвост его чуть качнулся — я уже начинала считывать это как сдержанную иронию.

Через несколько минут в коридор вышли эларийские врачи. Я быстро окинула их взглядом и ткнула пальцем в первую тройку девушек справа.

— Этим троим — по врачу. Та, которая в сером, ещё может сорваться в гипервентиляцию. Брюнетка рядом держится лучше, но после толпы её начнёт трясти. А третьей просто нужен кто-то, кто будет идти рядом и не трогать её без предупреждения.

Один из врачей моргнул. Его хвост замер — видимо, оценивал, насколько точно я попала.

— Вы их уже оценили?

— Я жива, у меня глаза работают. Дальше продолжить?

Он благоразумно кивнул. Я действительно продолжила — и когда каждая девушка оказалась под персональным медицинским крылом, напряжение в группе чуть заметно ослабло. Не исчезло, но стало переносимым.

— Так лучше, — тихо сказала мне Лея.

— Конечно лучше. Люди обычно успокаиваются, когда их не пытаются вести строем в неизвестность как красивый биоматериал.

Сейлар сдержанно кашлянул в кулак.

— Ты иногда говоришь вещи, которые мне очень нравятся как другу и очень не нравятся как сотруднику проекта.

— Какая трагедия. Придётся жить в сложном внутреннем конфликте.

Мы двинулись дальше. Шум сопровождал нас почти до самого выхода. Камеры вспыхивали. Я шла медленно, иногда бросая короткие реплики девушкам рядом.

— Подбородок выше. Нет, ты не выглядишь испуганной, ты выглядишь как женщина, которая очень устала от идиотов. Это даже лучше. Не смотри в камеры, смотри мимо.

Несколько девушек всё же улыбнулись — нервно, криво, но улыбнулись. И вот тогда, разумеется, один из допущенных репортёров решил, что настал его звёздный час.

Он вынырнул сбоку слишком резко, с выражением лица, будто уже видит себя автором самой громкой сенсации недели.

— Мириэль Валенс! Один вопрос! Только один!

Военные среагировали мгновенно, но он успел сунуть голографический микрофон почти мне под нос.

— Каково это — убивать вайрханов собственным даром и стать главной героиней всей галактики?

На слове «убивать» перед глазами снова вспыхнули белые тела на полу. Четырнадцать остановленных сердец. Кровь под носом. Красный свет сирены. Я улыбнулась только потому, что камера не должна была увидеть, как меня выворачивает изнутри.

Я подняла руку, останавливая военных.

— Подождите.

Сейлар тут же повернул голову.

— Мириэль.

— Всё нормально.

— Я слишком хорошо знаю это выражение лица, чтобы поверить тебе на слово.

— Поздно. Я уже решила побыть цивилизованной.

Репортёр, кажется, услышал в этом исключительно своё счастье. Камеры развернулись в нашу сторону ещё жаднее. Я посмотрела на него — молодой, слишком блестящие глаза.

— Только быстро. И если вопрос будет идиотским, я это озвучу вслух.

— Госпожа Валенс, что вы чувствовали в тот момент, когда поняли, что помощи нет и вам придётся защищать остальных самостоятельно?

Я на секунду замолчала, потому что правда была очень простой и очень уродливой: я чувствовала страх, ярость, холод и ту точку внутри себя, к которой не хотела подходить так близко никогда. Но вслух сказала другое.

— Что у меня нет времени на красивую панику. Рядом были женщины, которым нужен был не ужас на моём лице, а кто-то, кто скажет им, что делать дальше.

— И как вам удалось сохранить контроль?

— Я врач. Мы вообще плохо совместимы с истерикой на рабочем месте.

Позади меня тихо фыркнула одна из землянок.

— Вы называете это рабочим местом? Даже когда на вас напали вайрханы?

— А что мне было делать? Уйти на перерыв?

На этот раз засмеялись уже несколько человек. Репортёр быстро вернул себе серьёзность.

— Многие считают, что именно ваши действия спасли первую группу землянок. Вы согласны с этим?

— Нет. Моих действий было бы недостаточно, если бы остальные женщины не взяли себя в руки и не начали драться за собственную жизнь. Это не история про одну героиню. Это история про группу очень злых, очень уставших, очень одарённых земных женщин, которые внезапно оказались совсем не той добычей, на которую рассчитывали вайрханы.

Тишина вокруг стала более собранной. Даже девушки за моей спиной словно выпрямились сильнее.

— Тогда что бы вы хотели сказать Эларии сейчас? — быстро спросил репортёр.

Я посмотрела мимо него — на камеры, на толпу, на военных, на эларийцев, которые явно ещё не решили, считать нас чудом, проблемой или предвестием больших перемен. И внезапно поняла, что хочу сказать.

— Я думаю, эларийцы ещё даже не представляют, кого именно привезли в свою галактику. Если кто-то здесь до сих пор считает, что землянки — это испуганный красивый груз, который нужно просто аккуратно встроить в удобную систему, ему придётся сильно разочароваться. Мы не для того пережили нападение, чтобы тихо раствориться в чужом мире.

Я чуть улыбнулась — не мягко, опасно.

— Так что да. Можете считать это обещанием. Землянки ещё перевернут ваш мир.

На секунду стало абсолютно тихо. Потом коридор взорвался. Крики, вспышки камер, шум. Сейлар тихо, почти неслышно выдохнул. Я же просто посмотрела на репортёра и сказала:

— Всё. Интервью окончено. И постарайтесь не испортить мои слова совсем уж безвкусным заголовком.

Его лицо сияло так, будто я только что лично подарила ему новую карьеру. Очень жаль, что это было недалеко от правды.

К адаптационному центру нас везли уже почти как государственную делегацию. Под охраной, с сопровождением, с отдельным коридором прибытия. Рейгара среди военных я не видела — и это, к моему раздражению, одновременно облегчало дыхание и заставляло искать его взглядом в толпе. Он действительно дал мне пространство. Неожиданно.

— Ты довольна собой? — спросил Сейлар, когда мы остались в транспортном модуле.

— Не особенно. Но звучало эффектно.

— Ты сейчас надела на плечи всех этих женщин надежду, которой у тебя самой едва хватает.

Я ненадолго замолчала.

— Возможно. Но кто-то должен был это сказать. Если я не скажу вслух, что мы не жертвы, нас очень быстро попробуют в них превратить.

Сейлар смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул.

— Это тоже да.

Адаптационный центр Эларии оказался возмутительно красивым. Огромные светлые корпуса, соединённые прозрачными переходами. Сады между зданиями. Тёплые каменные дорожки. Мягкие линии архитектуры, в которых чувствовалась продуманность, безопасность и та самая элитная дороговизна, которую даже не пытаются прятать.

Нас расселяли быстро. Каждую женщину сопровождал куратор и врач. Я следила за этим так внимательно, что, кажется, начинала раздражать даже саму себя.

— Эту — не оставляйте одну сразу после заселения, — бросила я врачу у лестничного перехода. — Она держится лучше, чем выглядит, а потом рухнет, когда останется в тишине.

— Я в порядке, — тут же возмутилась сама девушка.

— Конечно. Поэтому и говорю, чтобы рядом с тобой был кто-то, пока твой порядок не решит красиво развалиться.

Она закатила глаза, но спорить не стала.

— Мириэль, — тихо заметил Сейлар у меня за плечом, — когда-нибудь ты всё же научишься звучать заботливо, а не как существо, которое оскорбляет в интересах выживания.

— Нет. Это слишком разрушит мой образ.

Его хвост снова качнулся в сдержанной иронии.

Мы поднялись на верхний уровень. Моя комната оказалась в тихом крыле — и когда дверь открылась, я замерла на пороге. Большая. Светлая. Просторная, с панорамными окнами, выходом на балкон, зоной спальни с широкой кроватью, гостиной для приёма посетителей, ванной и гардеробной.

Всё это выглядело как дорогая, тщательно подготовленная клетка, которую пытались выдать за комфорт. И это раздражало меня ровно настолько же, насколько нравилось.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Если уж похищать женщину с её планеты, то хотя бы красиво.

— Не начинай, — сказал Сейлар, внося багаж.

— Я даже ещё не начала. Я пока только оцениваю уровень роскоши.

Я открыла дверь на балкон. Снаружи — сады, переходы, далёкие вершины зданий столицы и небо Эларии, более яркое и глубокое, чем земное. Непривычное. Чужое. Красивое так, что хотелось разозлиться.

— Тебе нравится, — сказал Сейлар за спиной.

— Мне не нравится, что мне нравится.

— Это уже ближе к правде.

Я вернулась в кресло. Тело отозвалось благодарностью.

— Можешь расслабиться, — сказал он. — Сегодня ничего официального не будет. Завтра утром — последняя проверка здоровья. После этого тебе выдадут досье на совместимые стаи.

Я замерла. Вот. Наконец.

— И когда именно мне должны торжественно вручить каталог моей потенциальной семейной катастрофы?

— Завтра после осмотра.

— Как романтично.

— Я знал, что ты оценишь.

Я посмотрела на него пристально.

— Хорошо. Тогда скажи мне другое. Насколько мне повезло?

Он сразу насторожился.

— В каком смысле?

— В очень прямом. Сколько стай со мной совместимы?

— Я не могу распространять эту информацию до официальной выдачи досье.

— Сейлар.

— Нет.

Я медленно встала и подошла ближе.

— Сейлар, мы с тобой вместе пережили нападение вайрханов, мой откат, мою галактическую славу и сегодняшнее интервью. Неужели после этого ты правда думаешь, что сможешь выдержать моё любопытство до завтра?

— Да.

— Это оскорбительно.

— Это опыт.

Я прищурилась.

— Хорошо. Тогда я начну строить предположения вслух. Часа на три. Очень подробные. С комментариями. Думаю, к концу первого часа ты всё же сдашься.

— Ты невыносима.

— Наконец-то мы оба говорим правду.

Он посмотрел на меня так, будто очень серьёзно обдумывал, не выписать ли мне дополнительное успокоительное. Хвост замер, уши чуть развернулись ко мне — он колебался.

— Я скажу, — произнёс он наконец, — потому что ты всё равно узнаешь завтра, а сегодня, возможно, лучше переживёшь шок без официальной комиссии рядом.

— Какая трогательная забота о моём психическом здоровье.

— Медицинский расчёт. — Он сделал паузу. — Тринадцать.

Я моргнула.

— Что?

— С тобой совместимы тринадцать стай.

Я просто смотрела на него. Тринадцать. Это число несколько секунд вообще не укладывалось в голове. Потом начало укладываться — и стало только хуже.

— Тринадцать? Не три? Не пять?

— Тринадцать.

Я медленно села обратно.

— Это сколько вообще в норме?

— У большинства — от одной до трёх. У сильных одарённых — иногда до пяти.

— А у меня, значит, тринадцать. Самое большое число совместимых стай?

Сейлар слишком невинно отвёл взгляд.

— Сейлар.

— Да.

— Это рекорд, да?

Он помолчал. Этого молчания оказалось достаточно.

Я медленно прикрыла глаза.

— Конечно. Рыжая, одарённая, чуть не сожгла себе мозг, наделала шума на всю галактику и теперь ещё и рекордсменка по количеству потенциальных семейных осложнений.

— Формулировка несколько драматична.

— Не несколько. Катастрофически.

Я снова открыла глаза.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Что у тебя очень широкий выбор.

— Нет, это значит, что в моей личной жизни официально наступил режим стратегического бедствия. Одного мужчины я уже однажды выбрала прекрасно. Теперь мне нужно как-то не сойти с ума среди тринадцати стай.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Зато никто не сможет обвинить судьбу в отсутствии щедрости.

— Я очень надеюсь, что когда-нибудь у вашей галактики закончится этот нездоровый интерес к моей исключительности.

— Не рассчитывай на это слишком скоро.

Я уронила голову на спинку кресла и уставилась в потолок. Тринадцать стай. Тринадцать наборов огромных эларийцев.

— Хорошо. Допустим, я не умерла от шока прямо сейчас. Что дальше?

— Завтра осмотр. Потом выдача досье. Несколько дней до первой серии встреч.

— Так быстро?

— Проект не любит затягивать.

— Ненавижу это в нём.

Он подошёл к двери, потом остановился.

— Отдыхай, Мириэль. Завтра тебе понадобится ясная голова.

— После тринадцати стай у меня уже нет ясной головы. У меня есть только сарказм и приближающийся кризис.

— С этим ты тоже справишься.

— Ненавижу, когда ты в меня веришь.

— Ложь. Тебе это нравится.

Я махнула рукой. Спорить было бессмысленно. Когда дверь за ним закрылась, я осталась одна в большой светлой комнате с балконом, гостиной и слишком красивым видом на новый мир. Одна — и одновременно уже не одна совсем.

Где-то впереди меня ждали тринадцать стай. Я медленно перевела взгляд на ночное небо Эларии за окном и очень тихо сказала в пустоту:

— Ну что ж. Похоже, скучно мне тут точно не будет.

И, к сожалению, в этом я даже не сомневалась.

Глава 10

Рейгар

Дом встретил меня тишиной — правильной, живой тишиной, какая бывает только в убежище стаи, где стены помнят тебя, а воздух пахнет рекой, деревом и безопасностью. Резиденция стояла у подножия невысоких гор, в стороне от шумной столицы. За панорамными стёклами темнела вода, Луара уже легла на реку серебряной полосой. Плющ на фасаде, сад, лес за оранжереей — всё это обычно успокаивало мгновенно.

Сегодня — нет.

Я скинул плащ, провёл ладонью по затылку. Усталость была не телесной — бой я давно научился выносить, не принося его домой. Во мне сидело другое: злость на предателя, голод к ответам и слишком живая память о маленькой рыжей женщине, которая стояла одна перед вайрханами так, будто мир обязан пережить её упрямство.

— По походке слышу, что ты привёз домой либо государственный кризис, либо женщину, — донёсся из кухни голос Дарека.

Я вошёл в общую гостиную и увидел всех троих.

Дарек полулежал на диване, вытянув длинные ноги, со стаканом чего-то крепкого. Хвост лениво постукивал по подушке — признак, что расслабленным он только притворяется. Кайлен сидел в кресле, босой, с планшетом на коленях; его светлый хвост медленно обвивал ножку кресла — плохой знак, мозг работал на пределе. Эйрен стоял у окна с бокалом вина, идеально собранный даже в домашней одежде. Он обернулся медленно, слишком спокойно, и я сразу понял: Дарек уже передал им общую суть. Иначе все трое не собрались бы здесь одновременно.

— Если это не женщина, — произнёс Эйрен своим глубоким ровным голосом, — ты выглядишь для государственного кризиса слишком лично раздражённым.

Я посмотрел на каждого по очереди.

— И то и другое.

Дарек усмехнулся.

— Вот теперь начинается интересное.

Я сел в кресло напротив, позволил себе выдохнуть. Дом пах привычно: деревом, водой из реки, жареным мясом. Не помогло. Стоило закрыть глаза — снова видел красный свет сирены, мёртвые тела вайрханов и её: бледную, окровавленную, слишком прямую на фоне хаоса.

— Начни с главного, — сказал Кайлен. — Ты её видел.

Не вопрос. Констатация.

— Да.

Дарек подался вперёд, хищный интерес вспыхнул в золотисто-карих глазах.

— И?

Я коротко усмехнулся без веселья.

— И она мне не понравилась.

Эйрен вскинул бровь. Кайлен поднял голову от планшета. Дарек расхохотался первым.

— Лжёшь, — с удовольствием сказал он. — Причём так грубо, что мне почти обидно.

Я не ответил. Они и без слов чувствовали слишком много. Стая отреагировала на неё сразу — ещё до того, как официальное досье пришло на коммы. На уровне той короткой внутренней дрожи, которую невозможно спутать ни с чем, если однажды уже знал, что именно ищешь.

Слишком быстро. Слишком сильно. Слишком правильно.

— Она землянка, — сказал я. — Врач. Рыжая. Маленькая. Упрямая до степени угрозы для окружающих. Если бы не она, мы пришли бы к трупам.

В комнате стало тише. Даже Дарек перестал ухмыляться.

— Настолько? — спросил Эйрен.

— Когда мы прорвались в сектор, женщины были живы. Все. А вокруг них лежали вайрханы. Почти вся абордажная группа.

Дарек тихо присвистнул.

— Неплохо для маленькой земной врачихи.

— Не называй её так, — сказал я раньше, чем подумал.

Повисла выразительная пауза. Уши Дарека едва заметно качнулись вперёд — не агрессия, но острый интерес.

— О-о, — протянул он, растягивая губы в очень хищной улыбке. — Всё даже хуже, чем я надеялся.

Эйрен чуть повернул голову.

— Продолжай, Рейгар.

Я откинулся на спинку кресла.

— Мы вошли в сектор и увидели бойню. Но не ту, которую я ожидал. Женщины — живые, испуганные, полусонные после капсул. А вайрханы вокруг — нет. Она стояла перед остальными, словно всё ещё держала линию. Маленькая, бледная, кровь под носом. И смотрела так, будто собиралась спорить даже с теми, кто пришёл её спасать.

— Уже люблю, — хмыкнул Дарек.

— Я подхватил её, когда она начала падать, — продолжил я, игнорируя его. — Сейлар сказал — сильнейший откат, почти сожгла нервную систему.

— Сейлар был там? — быстро спросил Кайлен.

— Уже держал медблок, когда мы прорвались.

Эйрен чуть кивнул — это соответствовало тому, что мы знали о Сейларе.

— Что за дар? — спросил Дарек. — Сейлар понял?

— Нет. Она не дала понять.

Кайлен сразу оживился. Не внешне — но я видел, как его хвост закрутился быстрее, а глаза загорелись тем сухим, почти пугающим светом, с которым он сталкивался с любой загадкой.

— Это уже интересно.

— Это уже опасно, — сказал я.

— Всё интересное опасно.

— Я бы поспорил, — лениво бросил Дарек. — Иногда опасное ещё и очень красивое.

Эйрен перевёл на него тяжёлый взгляд.

— Ты не можешь хотя бы один разговор не свести к флирту?

— Могу. Но не вижу причин.

Я провёл рукой по лицу.

— У неё рекордная совместимость. Её уже знает вся галактика. Она отказалась раскрывать дар даже Сейлару. А потом уложила вайрханов так, что никто до конца не понял, как именно. И да, она ещё и красива. Можешь считать, что я сэкономил тебе пару вопросов.

— Не сэкономил, — возразил Кайлен. — Ты только добавил.

Он отложил планшет, активировал комм — над браслетом вспыхнули голографические окна.

— Имя?

— Мириэль Валенс.

— Уже ищу.

— В официальной базе? — спросил Эйрен.

Кайлен сухо усмехнулся.

— Я похож на того, кто ограничится официальной базой?

— Да, — сказал Дарек. — Именно на такого и похож. Очень вежливого преступника.

— Спасибо.

Голограммы множились бесшумно. Я знал этот режим: Кайлен проваливался в систему, как хищник в воду. Хвост медленно закручивался. Глаза чуть светились.

— Так… общий реестр проекта, каналы медийных пакетов, земные медицинские архивы. Кто-то очень старался закрыть к ней доступ.

— Земляне? — спросил Дарек.

— И наши тоже. Объект считался ценным задолго до нападения.

— Она врач с рекордной совместимостью, — сказал я. — Этого достаточно.

— Для бюрократов — да. Но не для такого уровня шифрования.

Вспыхнула первая подборка изображений. Фотографии — не те, что крутили новости. Живые. Она в хирургической форме, с усталым сосредоточенным лицом. В чёрной юбке и кожаной куртке, с насмешкой в глазах. На природе, с ветром в рыжих волосах. На кухне, с чашкой кофе и выражением лица женщины, которая либо не спала двое суток, либо собирается кого-то морально уничтожить.

Я смотрел слишком долго. Уши сами собой развернулись к голографии — глупо, запись не звучит живым дыханием, но тело всё равно искало её в пространстве.

— Хороший вкус, — заметил Дарек, разглядывая кадр, где она была в чёрной блузке и кожаной куртке. — Выглядит так, будто умеет не только лечить, но и посылать в бездну с идеальной осанкой.

— Она именно так и делает, — сказал я, сам не заметив, как отвечаю слишком быстро.

Дарек покосился на меня с откровенным удовольствием.

Эйрен молчал, чуть склонив голову. В его лице не было ни шутки, ни лёгкости — только вдумчивое, медленное внимание.

— Она умеет держать пространство, — сказал он наконец. — Даже на снимках.

— Да.

Кайлен листал дальше.

— Основное досье проекта. Мириэль Валенс, двадцать восемь, земной хирург. Одарённая. Уровень совместимости — девяносто восемь процентов. Рекорд. Личностный профиль: саркастичная, жёсткая, самостоятельная, высокий интеллект, склонность к лидерству в кризисе, низкая внушаемость, выраженная потребность в автономии. Прекрасно. Мне уже весело.

Дарек усмехнулся.

— То есть она будет кусаться.

— И спорить, — добавил я.

— Тем лучше.

— Для тебя — возможно. Для дома — посмотрим.

Кайлен увеличил следующую часть данных.

— Хобби: верховая езда, природа, готовка. Любит крепкий кофе, горький шоколад, простую еду. Стиль одежды — смесь элегантности, лёгкой готики и рок-эстетики. Мечта — открыть медицинский центр, независимый от денег и статуса. — Он поднял на меня глаза. — Она мне нравится.

— Ты говоришь это слишком рано, — заметил Эйрен.

— Я ценю амбиции и хороший вкус. И сарказм. Уже достаточно.

— Ты всегда влюбляешься в концепцию раньше, чем в женщину.

— А ты — в проблему, которая обещает тебя укусить, — лениво парировал Дарек. — Не вижу большой разницы.

Кайлен нахмурился.

— Любопытно.

— Что? — спросили мы с Эйреном почти одновременно.

Кайлен развернул новый блок.

— Поле дара. Почти пусто.

Дарек встал с дивана и подошёл ближе.

— Пусто — это как?

— Так, будто кто-то сознательно вычистил всё. Есть только общая пометка об одарённости и нестандартном потенциале. Ни типа, ни пределов, ни структуры. Для досье проекта это ненормально.

Я почувствовал, как по хребту проходит холод, хотя кондиционирование не менялось.

— Сейлар сказал, она отказалась от тестов.

— Одного отказа мало, — отозвался Кайлен. — Здесь не просто нет данных. Здесь очень аккуратно закрыли саму возможность их получить.

Эйрен опустил бокал на стол.

— Кто-то её прикрывает?

— Или она сама слишком хорошо умеет выжигать следы, — сказал Дарек. — Это тревожно. — Он помолчал, потом улыбнулся краем губ. — И да, прежде чем вы все на меня посмотрите, я признаю: мне это нравится.

— Ещё одно такое замечание, и я отправлю тебя спать на террасу, — бросил я.

— Ты слишком напряжён, брат.

— У нас предатель в правительстве, нападение вайрханов и женщина с неизвестным даром, которая уже сидит у меня под кожей, хотя не сказала мне и десяти нормальных фраз. Да, я напряжён.

Тишина стала очень выразительной. Даже Дарек замолчал. Слишком поздно я понял, что сказал вслух больше, чем собирался. Хвост за моей спиной застыл жёсткой линией.

Кайлен, разумеется, заметил это первым. Его хвост медленно закрутился сильнее.

— У тебя под кожей, значит.

— Замолчи.

— О, нет. Теперь я точно не замолчу.

Эйрен тихо вздохнул, на секунду прикрыв глаза, будто смиряясь с тем, что мир окончательно решил не давать ему спокойной недели.

— Вернёмся к делу, — сказал он. — Ты говорил о мёртвых вайрханах.

Я кивнул. Кайлен тут же поднял ещё одно окно.

— Я уже добрался до отчёта судмедблока. Смотри.

Над столом развернулась схема вскрытия.

— Сердечная остановка, — прочёл Эйрен.

— У большинства. Часть добиты в бою. Но основная группа — просто резкое прекращение сердечной деятельности. Без внешнего поражения, без стандартного энергетического следа.

Дарек присвистнул.

— Красиво.

— Нет, — отозвался я. — Страшно.

— И красиво. Ты просто не любишь, когда страшное оказывается ещё и впечатляющим.

Я перевёл взгляд на данные. Сердца остановлены — не разорваны, не выжжены. Остановлены. Холодная, странная сила прошла внутри меня. Я вспомнил, как она стояла перед ними. Маленькая. Бледная. Уже на пределе. И всё равно не отступившая.

— Это не обычный дар, — сказал Эйрен.

— Очевидно, — отозвался Кайлен. — И мне очень, очень хочется понять, что именно это такое.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Никто не полезет к ней без её согласия. Ни с научным интересом, ни с военным.

Кайлен приподнял бровь.

— Даже я?

— Особенно ты.

Дарек тихо рассмеялся.

— И всё же он прав, — сказал Эйрен. — Если женщина сознательно скрывает такую вещь, у неё есть причины. Ломать в лоб — самый быстрый способ потерять доверие.

Я коротко кивнул. Именно поэтому вчерашний разговор у неё в каюте продолжал раздражать меня даже сейчас. Я загнал её в угол — слишком рано, слишком прямо. Не потому, что хотел причинить вред. Потому что хотел понять. Но для такой женщины разница, вероятно, не столь велика.

В этот момент наши коммы вспыхнули одновременно. Четыре сигнала. Один ритм. По стае прошла внутренняя тишина — не внешняя, та, в которой каждый уже знает имя раньше, чем оно появляется на экране.

Системное уведомление проекта Генетического Союза. Для вашей стаи подобрана совместимая женщина.

Дарек медленно улыбнулся.

— Вселенная, как всегда, любит эффектный тайминг.

Кайлен уже открыл файл. Имя высветилось сразу. Мириэль Валенс.

Никто не сказал ни слова. Не потому, что это было неожиданно. Слишком ожидаемо. Слишком правильно. Слишком давно решено где-то глубже нас.

Дарек выдохнул первым.

— Конечно.

Эйрен чуть склонил голову.

— Иначе и быть не могло.

Кайлен, не скрывая удовольствия, развернул досье.

— Официальный пакет для стаи. Особенности личности… «высокая степень автономности, склонность к независимым решениям, низкая терпимость к давлению, сложность в романтическом доверии». Очаровательно.

— То есть если действовать грубо, нас пошлют в бездну, — хмыкнул Дарек.

— Да, — сказал я.

— Ты уже проверял?

— Да.

Дарек расплылся в очень довольной улыбке.

— И как?

— Очень убедительно.

Кайлен листал дальше. Фотографии. Я смотрел на них молча. На каждой она была разной, но неизменным оставалось одно: ощущение внутреннего контроля. Даже там, где улыбалась, даже там, где просто пила кофе, в ней всегда жило это тихое, опасное ядро.

— Она красивая, — сказал Эйрен спокойно, почти как технический факт.

— Очень, — согласился Дарек. — И судя по выражению лица на половине снимков, у меня с ней будет восхитительно трудный период знакомства.

— У тебя любой период знакомства трудный, — заметил Кайлен.

— Зато никогда не скучно.

Я почти не слушал. Потому что смотрел на другой кадр. Мириэль у окна, с чашкой кофе, волосы распущены, взгляд в сторону — без защиты, без злого пламени, которое я уже успел узнать. От этого снимка внутри что-то неприятно сжалось. Наверное, потому что в нём было видно одиночество.

Кайлен тем временем углубился в данные — я увидел, как пошли новые слои, уже не из официального пакета.

— Ты что делаешь? — спросил Эйрен.

— Улучшаю качество информации.

— Ты взламываешь закрытый контур проекта, — уточнил Дарек.

— Это и есть улучшение качества информации.

Перед нами открылась новая ветка. Глубже. Психологические заметки, внутренние пометки. Хвост Кайлена замер — он добрался до личного.

— Её мать…

Я поднял руку, и он осёкся.

— Глубже не лезь.

— Там важные сведения.

— Там закрытый блок. — Я посмотрел на него в упор. — Именно поэтому не лезь. Если она захочет, расскажет сама.

Повисла тишина. Кайлен выдержал мой взгляд, потом медленно кивнул и убрал окна. Дарек перестал улыбаться. Эйрен перевёл взгляд на меня и едва заметно склонил голову — знак согласия.

— Совместимость ничего не даёт нам по праву, — сказал я. — Только шанс. И этот шанс она может уничтожить одним словом. Если мы начнём с нарушения её границ, второго шанса нам не дадут.

— Он прав, — спокойно сказал Эйрен.

Дарек покрутил стакан в пальцах.

— Значит, никакого давления. Никаких попыток подойти через статус, силу или интерес к дару?

— Именно.

Кайлен откинулся в кресле.

— Тогда остаётся один путь. Заинтересовать её настолько, чтобы она сама захотела нас рассмотреть.

— Вот это уже разговор, который мне нравится, — улыбнулся Дарек.

— Я не сказал «соблазнить», — сухо заметил Кайлен.

— А жаль.

Я снова посмотрел на досье, зависшее в воздухе. Рыжие волосы. Зелёные глаза. Упрямый рот. И то самое выражение, будто весь мир может идти в бездну, если не научится вести себя прилично.

Стая рядом молчала не потому, что сказать было нечего. Наоборот — сказать хотелось слишком много. Почти физически ощущалось, как все мы уже начали думать о ней не как об абстрактной «совместимой женщине», а как о ком-то настоящем. Важном. Живом. Опасном. Нужном.

— Я хочу полную защиту её данных, — сказал я. — Всё, что мы видели сейчас, остаётся только внутри стаи.

— Уже поставил отдельный контур, — отозвался Кайлен. — Даже если кто-то полезет к её закрытым файлам снова, я увижу.

— Хорошо.

Дарек поиграл стаканом и, не отрывая взгляда от её снимка, тихо сказал:

— Знаешь, что самое забавное? Ты ещё даже толком не говорил с ней по-настоящему. А уже смотришь так, будто половина галактики тебе задолжала за то, что она вообще испугалась.

Я медленно повернул голову.

— Очень осторожно выбирай следующую фразу.

Он улыбнулся шире.

— Не злись. Я не издеваюсь. Почти. Просто констатирую: нас всех уже зацепило. А тебя — сильнее остальных.

Это была правда. Именно поэтому она раздражала.

Я снова посмотрел на Мириэль. На сухую строчку о смерти матери, которую прервал вовремя. На слишком пустое поле дара. На фотографии, где она смотрела в сторону, словно уже стояла одной ногой не на Земле, а на границе между старой жизнью и новой.

И вдруг очень ясно понял, что именно чувствую сильнее всего.

Не просто интерес. Не просто влечение.

Это не было долгом. Долг я знал слишком хорошо. Это было глубже — так, словно стая внутри меня уже отметила её как ту, чья боль не останется чужой.

— Она всё ещё мне не доверяет, — сказал я вслух.

— А с чего бы ей? — спросил Эйрен.

— Не с чего.

— Тогда придётся заработать.

Дарек лениво кивнул.

— Да. И, судя по досье, простыми красивыми словами тут не отделаешься.

— Хорошо, — сказал Кайлен, не отрывая взгляда от данных. — Значит, мне уже сейчас нравится эта игра.

— Это не игра.

Он поднял глаза и посмотрел на меня серьёзно.

— Я знаю, Рейгар.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом река почти почернела, Луара легла на воду длинной мерцающей полосой. Дом стоял тихий, тёплый, живой. Наш. Убежище стаи.

И впервые за очень долгое время я посмотрел на него иначе. Не как на завершённое пространство. Как на дом, в котором ещё не хватает одного очень важного голоса.

Рыжего. Саркастичного. Упрямого до безумия.

За моей спиной Дарек тихо сказал:

— Ну что, адмирал. Поздравляю. Кажется, мы нашли ту самую катастрофу, которую ждали больше ста лет.

Я не обернулся. Потому что смотрел на реку, на сад, на свет в доме и очень ясно понимал: если это и катастрофа, то я уже не хочу жить в мире, где она нас не коснётся.

— Нет, — сказал я спокойно. — Не нашли.

Пауза.

— Она сама пришла.

Глава 11

Мириэль

Последнее обследование я встретила с тем особым выражением лица, которое означает: да, я пришла добровольно, но если кто-нибудь попробует сделать это слишком неприятным, я немедленно превращу процесс в личную драму всего медицинского отдела.

Честно говоря, у меня были все основания. Я уже пережила нападение вайрханов, откат дара, галактическую славу без согласия и новость о тринадцати совместимых стаях. После такого любой человек имеет право хотя бы немного покусать врачей взглядом.

К сожалению для моей внутренней справедливости, врачи адаптационного центра оказались слишком хорошо подготовлены. Медицинский блок был безупречен — светлый, почти бесшумный, с мягким освещением и оборудованием, которое выглядело так, будто его проектировали для богов, страдающих лёгкой тревожностью. Всё округлое, гладкое, спокойное. Раздражающе совершенное.

— Как вы умудрились создать медцентр, похожий на дорогой спа-комплекс, а не на место, где люди переживают унизительные обследования? — спросила я, входя в зал.

Молодой врач у дальней панели не сразу понял, вопрос это или оскорбление. Его уши едва заметно дрогнули.

Сейлар, шедший рядом, даже не замедлил шаг.

— Это была эволюция. Мы заметили, что пациенты и так несчастны, и решили не ухудшать ситуацию интерьером.

— Очень трогательно. Земле стоит взять у вас пару уроков.

— Я бывал на Земле. Ты преуменьшаешь.

Он отвёл меня к диагностической платформе. Сегодня на нём была светлая форма военного врача, волосы убраны назад, хвост почти неподвижен — сосредоточен. Я уже слишком хорошо читала его по мелочам. Не самая полезная привычка.

— Последний комплексный осмотр, — сказал он, просматривая мой файл. — Нейронная активность, остаточный фон после отката, сердечно-сосудистая стабилизация, адаптация к эларийской среде…

— Восхитительно интимный список. С каждым днём я всё сильнее понимаю, что женская судьба — это бесконечная череда попыток сохранить достоинство под сканерами.

Сейлар поднял на меня взгляд.

— Ты могла бы не озвучивать всё это вслух.

— И лишить себя удовольствия?

Младшие врачи делали старательный вид, что не слушают. Получалось плохо. Особенно у двоих справа, чьи хвосты то и дело подрагивали от сдерживаемого любопытства.

Я встала на платформу. Сканирование шло быстро, на голограммах вспыхивали линии нервных проводников и сосудистая карта. Я машинально считывала данные раньше, чем они успевали распаковаться в итоговые заключения.

— Не смотри так, — сказал Сейлар, не отрываясь от панели.

— Как именно?

— Как врач, которому хочется лично перепроверить качество наших алгоритмов.

— А если хочется?

— Тогда я дипломатично напомню, что ты всё ещё пациентка.

— Ужасный ярлык.

— Временный.

— Не люблю временное. Оно подозрительно часто затягивается.

Один из молодых специалистов подошёл зафиксировать показатели ментального фона — очень вежливо, очень аккуратно. И всё же я уловила в его глазах то самое любопытство.

Я чуть склонила голову.

— Не переживайте. Я сегодня никого не убиваю.

Парень заметно побледнел, его хвост дёрнулся. Сейлар, к моему огромному удовольствию, даже не попытался меня одёрнуть.

— Хорошая новость, — сказал он ровно. — Пульс у него теперь идеальный. Очень мобилизует.

Я фыркнула.

Сканирование завершилось почти через час. По итогам меня признали годной. Ограничения минимальные — сильные физические нагрузки пока нежелательны, глубокая работа с даром тем более.

— Смешно, — сказала я. — Ты говоришь это так, будто у меня привычка каждый вторник выжигать себе нервную систему.

— Разве нет?

— Нет. Обычно это происходит реже.

— Какое облегчение.

Он закрыл мой медицинский файл и достал тонкий тёмный пакет данных с официальной печатью проекта. Досье на стаи. В груди резко дрогнуло.

Вот теперь начиналось по-настоящему.

Я взяла пакет и на секунду просто смотрела на него.

— Нервничаешь? — спросил Сейлар.

— Нет, — автоматически ответила я, потом добавила: — Ладно, да. Но ты сам виноват. Нельзя сначала сказать женщине, что с ней совместимы тринадцать стай, а потом ожидать эмоциональной стабильности.

— Я и не ожидаю.

— Очень мудро.

Мы вернулись в мою комнату, и только там я наконец активировала досье. Передо мной вспыхнули тринадцать отдельных файлов. Я устроилась на диване, поджала под себя ноги, открыла первый и глубоко вдохнула.

— Ну что ж, посмотрим, кто именно из этой галактики решил окончательно испортить мне остатки нервной системы.

Первая стая оказалась слишком идеальной.

Пятеро мужчин — дипломат, юрист, учёный, финансист, военный советник. Высокая стабильность, низкая конфликтность, редкие внутренние споры. Я дочитала до конца и сощурилась.

— Это не стая. Это качественно оформленная ловушка для перфекционистки.

— И чем они тебя не устраивают? — спросил Сейлар, не поднимая головы от планшета.

— Они выглядят как рекламный буклет дорогой клиники для эмоционально истощённых женщин. Слишком гладко. Я им не верю.

Вторая стая была откровенно странной. Двое братьев-близнецов, специалист по древним ритуалам, владелец поместья и мужчина, разводивший редких хищников. В графе «семейные особенности» значились «традиционные ритуалы лунной привязки» и любовь к коллективным медитативным песнопениям. Я медленно закрыла файл.

— Там на второй странице был «рекомендуемый уровень участия женщины в сезонных обрядах с использованием голоса и ароматических масел». Нет. Я врач, а не жрица чужой лунной секты.

Третья стая делала слишком большой акцент на силе, охоте и «традиционном распределении ролей». Я дочитала до фразы о том, что женщина стаи «естественно становится центром дома и бытовой гармонии», и у меня возникло желание лично объяснить этим мужчинам разницу между женщиной и функциональным интерьерным элементом.

Четвёртая была интереснее — учёные, спокойные, умные, с медицинским уклоном. Но уже к пятой странице я заподозрила, что меня там будут любить, уважать и периодически забывать в лаборатории на шесть часов.

Пятая, из древнего дома, оказалась крайне озабочена социальным положением. Слово «статус» встречалось чаще, чем «доверие».

— Нет. Я не собираюсь становиться драгоценной семейной эмблемой на ножках.

— Ты даже им шанса не даёшь, — заметил Сейлар.

— Я даю шанс своей интуиции. До сих пор она спасала мне жизнь лучше, чем официальные системы охраны.

Я пролистала ещё несколько файлов. Где-то чувствовалась потенциальная скука, где-то — неприятный перекос в контроль, где-то — слишком красивое, слишком пустое «мы примем тебя любой», в которое я не верила.

Потом я открыла досье стаи Рейгара.

И тут же это заметила — в теле. Реакция пришла раньше мысли, крошечная, но очень живая вспышка под кожей. Будто внутри кто-то тихо и очень язвительно сказал: о, а вот это тебе интересно.

Файл раскрылся. Состав стаи: Рейгар Велар — адмирал флота, Дарек Раэль — глава разведывательного управления, Кайлен Аэрис — специалист по кибербезопасности, Эйрен Валкар — владелец крупнейшей кораблестроительной корпорации. Я медленно выдохнула. Не стая, а изящный набор способов испортить женщине жизнь сразу на нескольких уровнях.

Дальше шли фотографии. Рейгар — тёмный, тяжёлый, слишком спокойный. Дарек — с той самой опасной насмешкой, которую чувствуешь ещё до звука голоса. Кайлен — светлый, холодновато-красивый, с лицом мужчины, который ломает системы из научного любопытства. Эйрен — собранный, элегантный, с тем внутренним контролем, рядом с которым хочется либо надеть броню, либо начать спор.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Почему бы не собрать в одной стае власть, войну, мозги и потенциальные проблемы с личными границами.

Сейлар посмотрел на меня поверх планшета.

— Нашла что-то интересное?

— Я нашла стаю, которую стоило бы запретить законом ради психики неподготовленных женщин.

— Настолько плохо?

— Настолько подозрительно притягательно. Что ещё хуже.

Я читала дальше. Репутация: одна из самых опасных и влиятельных стай системы Аэл’Тар. Внутренняя динамика — сильная, устойчивая, жёсткая. Женщина, вошедшая к ним, должна обладать сильной психикой, высоким интеллектом, выраженной самостоятельностью и способностью выдерживать очень плотное присутствие доминантных мужчин.

— Ну да, конечно, — сказала я. — Почему бы не написать прямо: «если вы всегда мечтали добровольно войти в клетку к хищникам и посмотреть, кто кого сломает первым».

— Поразительно точная реклама, — заметил Сейлар.

— Ты ужасный друг.

— Зато честный.

Дальше шёл психологический профиль: Рейгар — лидер, стратег, сдержанность, высокая эмоциональная нагрузка. Дарек — провокатор, ревность, склонность выводить из равновесия. Кайлен — рационалист, потребность всё понимать. Эйрен — контроль, сила воли, внутренний кодекс.

А внизу была приложена схема резиденции. Я задержалась на ней дольше, чем следовало. Река. Сад. Оранжерея. Водопад у склона. Дом — настоящий, большой, слишком живой для стаи, которую стоило бы обходить за три квартала.

Я прикрыла глаза. Даже просто по досье я уже чувствовала, как рядом с этой стаей будет либо очень хорошо, либо очень опасно. Либо оба варианта сразу.

— Нет, — сказала я себе вслух. — Даже не начинай. Это фаворитизм ещё до первой встречи, а это плохой клинический признак.

Сейлар откровенно усмехнулся.

— Приятно наблюдать, как ты споришь сама с собой и проигрываешь сразу по двум направлениям.

— Я не проигрываю. Я анализирую.

— Конечно.

Я всё же пролистала оставшиеся досье. Были там и ещё несколько стай, которые могли бы понравиться кому-то другому. Умные. Спокойные. Достойные. Но ни одна не зацепила так, как стая Рейгара. Что было крайне несправедливо и ещё более подозрительно.

Разрешение заказать одежду для встреч пришло ближе к ночи.

Каждой женщине выделялась сумма на несколько комплектов одежды, белья и аксессуаров. Я открыла виртуальный каталог и присвистнула. Эларийцы вообще слишком хорошо умели сочетать технологии, роскошь и опасно грамотный маркетинг. Одежда делилась по задачам: для официальных встреч, для первых знакомств, для вечерних бесед, для отдыха, для подчёркнутой независимости. Они что, серьёзно анализировали психику женщины ещё и через гардероб?

Я закатила глаза и начала выбирать. Чёрные узкие брюки, тёмно-зелёная шёлковая блузка, платье с дерзким разрезом, короткая кожаная куртка. Ничего нарочитого, всё в моём любимом смешении: элегантность, немного готики, немного угрозы для неподготовленной психики.

Потом я открыла раздел белья. И тут уже никакая внутренняя скромность не проснулась. Я любила красивое откровенное бельё — не для мужчин, для себя. Чёрное кружево, тёмно-бордовое полупрозрачное, комплект с тонкими ремешками. Пара особенно неприлично красивых вещей, которые я купила исключительно потому, что хотелось помнить: даже если вся галактика считает меня героиней или угрозой, я всё ещё могу быть женщиной, которая выбирает себя.

Когда я зависла в этом разделе особенно надолго, Сейлар демонстративно отвернулся к окну.

— Я врач, но у меня всё ещё есть остатки воспитания, — сообщил он потолку.

— Какое разочарование, — отозвалась я, не поднимая головы. — А я надеялась на профессиональную консультацию.

— Эту часть адаптации ты переживёшь без меня.

— Трусишь.

— Соблюдаю границы.

Я фыркнула, но мысленно отметила: он снова удержал правильную дистанцию. Именно поэтому с ним было легко. Он знал, когда оставаться врачом и другом, и не переступал невидимую черту.

Когда покупки были завершены и система обещала доставить всё к утру, я откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. Завтра начинался отбор. Настоящий. Лицом к лицу.

Я провела пальцами по краю подушки и снова, против воли, подумала о Рейгаре. О том, как он смотрел на меня в коридоре. Как давил правильными вопросами. Как не прятался за власть, но всё равно ощущался ею каждой чертой.

— Перестань, — сказала я себе вслух. — У тебя тринадцать стай. Ты не будешь сходить с ума по первой же опасной физиономии в форме адмирала. Это не романтический синдром, это недосып и последствия стресса.

Тишина комнаты была абсолютно неубедительной.

Первый день отбора начался с ощущения, будто я иду не на встречи с потенциальными стаями, а на серию психологических экспериментов над собственной выдержкой.

Мне выделили отдельный салон для встреч — светлый, нейтральный, с водой, напитками и возможностью в любой момент вызвать врача или прервать беседу. На входе — куратор проекта. За стеной — незаметная охрана. У Сейлара на комме, как я подозревала, стоял отдельный режим «Мириэль снова раздражена, но всё ещё не убивает никого».

Перед началом он сам заглянул ко мне. Я застёгивала серьги, разглядывая себя в зеркале: чёрные брюки, тёмная блузка, волосы распущены, но убраны с лица. Ровно то, что нужно женщине, которая хочет понравиться не меньше, чем хочет сохранить за собой право первой откусить голову грубому собеседнику.

— Ты выглядишь так, — сказал Сейлар с порога, — будто идёшь либо на собеседование, либо на казнь. И пока не решила, что хуже.

— Очень вдохновляющее начало дня.

Он подошёл, коротко проверил мои показатели на браслете.

— Пять стай за день. Не больше.

— Ты ведёшь себя как тревожная няня с медицинским дипломом.

— А ты ведёшь себя как человек, который уже на третьей встрече попытается либо сбежать, либо разнести чужую самоуверенность в клочья.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что это было довольно близко к правде.

— Если станет слишком тяжело, — сказал он уже мягче, — ты встаёшь и уходишь. Никому ничего не обязана.

Я кивнула. Это было важно слышать.

Первая стая оказалась вежливой. Слишком вежливой. До такой степени, что через пятнадцать минут я уже почти физически ощущала скрытое напряжение под их идеальными улыбками. Их хвосты были неподвижны, как у манекенов — ни единого живого движения. Они задавали выверенные вопросы, интересовались моими взглядами на адаптацию и семью. А потом их юрист развернул передо мной проект соглашения.

— Это только предварительный вариант, госпожа Валенс, — сказал он очень спокойно, но кончик его хвоста едва заметно напрягся. — Если вы не захотите формировать полноценный союз, но будете готовы рассмотреть генетическое сотрудничество…

Я смотрела на него так долго, что даже двое его собратьев замерли.

— Простите. Вы сейчас предлагаете мне договор на покупку моих яйцеклеток?

— Мы предпочитаем термин «добровольное биогенетическое партнёрство».

Я улыбнулась. Очень вежливо. Очень холодно.

— А я предпочитаю термин «охренели».

Повисла тишина — потрясающая, плотная, чистая, лечебная. Я встала.

— На этом наша встреча окончена. И передайте вашему составителю контрактов: если он ещё раз решит заменить нормальное знакомство каталогом репродуктивных услуг, пусть хотя бы добавит красивую обложку. Так унижение будет чуть эстетичнее.

Я вышла, не прощаясь. За дверью куратор проекта выглядел так, будто боялся, что сейчас придётся заполнять неприятные бумаги.

— Всё плохо? — осторожно спросил он.

— Не то слово. Следующую стаю, пожалуйста. И уберите от меня всех, кто приходит знакомиться с женщиной, а разговаривает как с частной биолабораторией.

Позже, уже после встречи, куратор сухо сообщил мне, что стая будет временно отстранена от дальнейших встреч до внутренней проверки. Прекрасно. Хоть где-то в этой системе слово «согласие» не было декоративной вышивкой на клетке.

Вторая встреча была не мерзкой — просто странной. Мужчины оказались приятными, ухоженными, но их хвосты двигались слишком плавно, как часть постановки — ни одной спонтанной эмоции. Один рисовал, другой занимался хрустальными садами, третий вёл культурные программы. Всё это звучало бы чудесно, если бы уже через десять минут не стало очевидно: они ищут не женщину, а живое воплощение собственной эстетической мечты.

— Мы бы хотели, чтобы наша женщина несла в дом гармонию, — сказал один. — И мягкость, — добавил второй. — И вдохновение, — подхватил третий.

— Нам кажется, в вас есть дикая красота, — сказал четвёртый. — Если её направить…

Я поставила стакан на стол.

— Нет. Ничего во мне не надо направлять. Я не художественный проект, не муза и не сырой материал для вашей коллективной мечты о красивой женщине у окна. Найдите себе кого-нибудь, кто хочет быть вдохновением. Я, к сожалению, чаще бываю головной болью.

Третья стая сначала показалась нормальной. Потом один из мужчин, слишком уверенный в себе, подался вперёд. Его уши ушли назад — агрессия, едва сдерживаемая.

— Женщине вроде вас нужен крепкий каркас. Иначе вы просто перегорите от собственной независимости.

— А мужчине вроде вас, видимо, нужен словарь, — сказала я. — Вы путаете поддержку с желанием поставить женщину на место.

— Я просто говорю прямо.

— Нет. Вы просто грубы и думаете, что это сойдёт за мужественность.

Двое его собратьев заметно напряглись, их хвосты замерли — они уже понимали, что их товарищ стремительно себя закапывает.

— Думаю, на этом мы сэкономим друг другу время. Удачи в поиске женщины, которой нужен воспитатель. Мне — нет.

К четвёртой встрече я уже чувствовала не только раздражение, но и тупую боль за глазами. Каждый новый мужской голос требовал от меня улыбки, анализа, защиты, ответа. А я всё ещё не до конца восстановилась после того, как почти сожгла себе мозг. Пальцы подрагивали, когда я подносила стакан к губам. Свет казался слишком ярким.

Четвёртая стая — медицинская — оказалась неожиданно достойной. Спокойные, умные, с хорошей этикой. Один из них, старший врач исследовательского центра, говорил со мной как с коллегой — уважительно, без снисхождения. Его хвост был расслаблен, уши чуть повёрнуты вперёд — искренний интерес. Я видела, как они переглядываются, как мягко уступают друг другу слово. В их присутствии не нужно было держать оборону.

И всё же…

Я ждала, что внутри что-то отзовётся. Хоть что-то. Искра. Напряжение. Тревога. Неправильное, глупое, живое чувство, которое нельзя подделать. Но внутри было ровно и спокойно. Слишком спокойно. Как в хорошо проветренной операционной — стерильно и безопасно, но не то место, где хочется остаться навсегда.

Я поблагодарила их и отказала — мягко, впервые за день без сарказма. Они заслуживали честности.

Пятая стая оказалась не плохой. Просто не моей. Спокойные, достойные, разумные. Их хвосты были расслаблены, никакого скрытого давления. Но рядом с ними я не чувствовала ничего. Абсолютную ровную пустоту.

Когда последняя встреча закончилась, я вышла из переговорного крыла с ощущением, будто меня целый день по очереди пытались купить, очаровать, усмирить, эстетизировать и слегка приручить. К горлу подступала сухость, перед глазами плыли круги, а где-то в затылке пульсировала глухая боль.

Сейлар ждал в конце коридора. Увидев моё лицо, он даже не стал спрашивать, как всё прошло.

— Плохо?

— Познавательно. Если ты когда-нибудь захочешь написать труд о многообразии мужской самоуверенности в галактическом масштабе, я теперь могу быть живым полевым материалом.

— Пять на сегодня достаточно.

— Более чем.

Я медленно повернула к нему голову.

— Сейлар. Если завтра мне снова попытаются продать идею о том, что я создана для чьей-то гармонии, я начну кусаться.

— Хорошо. Я предупрежу санитарный блок.

Я закатила глаза, но всё же почувствовала, как напряжение чуть отпускает. День был тяжёлый, изматывающий, странный. И, что хуже всего, где-то под этим всем всё равно жило ожидание. Не от следующей стаи. От одной конкретной.

Уже возвращаясь в комнату, я снова мысленно отдёрнула себя. Никакого фаворитизма. Я взрослая женщина, врач, человек с мозгом, пусть и склонным к саморазрушению. Я вполне способна подойти к отбору разумно.

Наверное.

И всё же, закрывая за собой дверь, я поймала себя на том, что первым делом думаю не о странных контрактах, не о грубых мужчинах и даже не о числе оставшихся встреч. Я думаю о чёрных глазах Рейгара.

Проклятье. Очень, очень плохое начало отбора.

Глава 12

Мириэль

К началу нового дня я знала о местных порядках две вещи. Отбор здесь — не романтическая сказка, а психологический полигон, где проверяют крепость нервов и чувство собственного достоинства. И если я не перестану думать о стае Рейгара чаще, чем об остальных, то начну бесить саму себя.

Поэтому собиралась я с особой тщательностью. Чёрная юбка до колен с высокой посадкой и дерзким, но не кричащим разрезом сзади. Тёмно-бордовый кружевной корсет с открытыми плечами, который собирал тело в ту версию меня, что особенно мне нравилась. Чёрные лодочки на высоком каблуке. Сверху — любимая короткая кожаная куртка.

Волосы я оставила распущенными: рыжие волны легли по плечам, смягчая лицо ровно настолько, чтобы макияж мог это исправить. Тёмные тени, чёткая линия губ. На шею — чёрный чокер с тонкими цепочками. Последний штрих. Последнее напоминание: я здесь не для того, чтобы быть удобной.

— Ну что ж, — сказала я отражению. — Если сегодня кто-то снова решит, что ты муза, инкубатор или будущая домашняя гармония на каблуках, он хотя бы получит красивый отказ.

Когда в дверь постучал Сейлар, я уже была готова. Он окинул меня внимательным взглядом и едва заметно качнул головой.

— Даже не знаю, что пугает сильнее: каблуки или выражение лица.

— Значит, образ удался.

По пути к комнате встреч мы привычно спорили о медицине. Точнее, о том, насколько эларийская биорегенерация отвратительно полагается на скорость восстановления тканей вместо уважения к тонкой постоперационной реабилитации.

— Я всё ещё считаю, что ваши протоколы по периферическим нервам чересчур самоуверенны, — говорила я. — Да, регенерация идёт быстрее. Но вы недооцениваете вторичные искажения чувствительности.

— Мы не недооцениваем. Мы не драматизируем показатели, которые потом всё равно корректируются.

— «Потом корректируются» — это элегантный способ сказать «мы сначала чиним грубо, а потом доводим до приличного состояния».

Мы свернули в длинный светлый коридор, и именно в этот момент судьба решила, что мне недостаточно просто нервничать перед встречами.

Он не врезался в меня. Нет. Всё было гораздо хуже. Он просто стоял в боковом проходе так, будто коридор принадлежал ему, а всем остальным следовало заранее попросить разрешения пройти. Я заметила его слишком поздно, попыталась затормозить, но каблук предательски скользнул по гладкому полу. Меня удержали за локоть — быстро, уверенно, без малейшего намёка на лишнее прикосновение.

— Осторожнее, — произнёс незнакомый голос. Низкий, спокойный, с тем самым оттенком превосходства, который мгновенно действует мне на нервы.

Я подняла голову.

Элариец был огромен — метра два с половиной, не меньше. Широкие плечи, идеальная осанка, сильное подтянутое тело под безупречно сидящей дорогой одеждой. Волосы золотисто-каштановые, до лопаток, глаза зелёные с золотыми крапинками. Уши почти неподвижны — слишком воспитан, чтобы выдавать эмоции легко. Хвост замер в ровном, спокойном положении. Весь он был слишком собранным, слишком красивым, слишком уверенным в том, что мир подстроится под него сам.

— Это становится навязчивой тенденцией, — заметил Сейлар у меня за плечом. — Мириэль, постарайся хотя бы сегодня не начинать знакомство с потенциально влиятельными мужчинами ударом на полном ходу.

— Во-первых, это была тактическая проверка прочности эларийской дипломатии, — возразила я, медленно высвобождая локоть. — Во-вторых, ты говоришь так, будто у меня есть привычка падать на элиту вашей цивилизации.

— Потому что статистика уже начинает намекать.

Незнакомец перевёл взгляд на Сейлара, и они обменялись сдержанными кивками.

— Валериан.

— Сейлар.

— Позволь представить, — продолжил Сейлар с тем спокойствием, которое у него появлялось, когда он предчувствовал хаос и почему-то не спешил его предотвращать. — Мириэль Валенс. Валериан Ардер.

Имя ударило сразу. Ардер. Сын правящей стаи. Я мгновенно прокрутила в голове всё, что успела узнать из новостей и досье, и поняла: передо мной стоит не просто красивый аристократ. Один из тех, кто мог одним словом сделать мою жизнь в проекте проще — или превратить её в бесконечную череду бюрократических допросов.

— Надо же, — сказала я. — А я-то думала, у вашей галактики не может быть никого более самодовольного, чем некоторые знакомые мне адмиралы.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Кончик хвоста при этом качнулся — быстро, почти неуловимо, но я заметила. Лицо осталось безупречным, а тело выдало.

— А я, признаться, ожидал, что самая обсуждаемая землянка этой недели будет хотя бы смотреть под ноги.

— Обычно я смотрю. Просто иногда мир сам подсовывает мне особенно выдающиеся препятствия.

— Вы любите производить впечатление.

— Только если собеседник выглядит так, будто без этого не заметит человека в комнате.

— Замечание принято. Хотя в вас сложно не заметить человека в комнате.

— Какой ужас. Почти комплимент.

— Не обольщайтесь.

— Поздно.

Его глаза стали внимательнее. Под этим взглядом чувствовалась привычка разбирать собеседника быстро, точно, без лишних эмоций. Умный. Холодный. Опасно спокойный. И именно это вызвало во мне совершенно иррациональное желание спорить с ним до вечера.

— Я слышал о вас, — произнёс он. — В довольно впечатляющих формулировках.

— Осторожнее. Ещё немного — и я решу, что вы умеете быть вежливым.

— Я умею. Просто не всегда считаю нужным.

— Как смело. Обычно мужчины признаются в этом позже.

Сейлар чуть заметнее встал между нами — не физически отгораживая, а тем самым движением человека, который уже понял: если не вмешаться сейчас, мы здесь застрянем надолго.

— У Мириэль встреча, — сказал он ровно. — И если она опоздает, потом мне придётся слушать, что в этом тоже виновата эларийская дипломатия.

— Разумеется, — отозвалась я. — Она всегда виновата, просто в разной степени.

— Вы судите слишком быстро, — заметил Валериан.

— А вы слишком уверены, что это ошибка.

Мы смотрели друг на друга ещё секунду. Достаточно, чтобы я окончательно уверилась: этот мужчина мне категорически не подходит для спокойной жизни.

— До встречи, господин Ардер, — сказала я наконец и, разворачиваясь, бросила через плечо: — Надеюсь, в следующий раз вы хотя бы предупредите, прежде чем снова решите занять весь коридор аристократической осанкой.

Я ушла, не оглядываясь. Только шагов через десять услышала за спиной приглушённый голос Сейлара:

— Не начинай.

И ответ Валериана, такой же тихий:

— Уже поздно.

Проклятье.

— Ты специально не сказал мне, кто он, — процедила я, когда мы свернули за угол.

— Я сказал.

— Слишком поздно.

— Иначе было бы неинтересно.

Я остановилась и уставилась на него.

— Ты сейчас развлекаешься за мой счёт?

— Немного.

— Отвратительный человек.

— Зато твой друг.

Вот с этим, к сожалению, спорить было трудно.

Первые встречи этого дня оказались хуже вчерашних. Не потому, что мужчины объективно были ужаснее, а потому что после столкновения с Валерианом раздражение сидело под кожей, как мелкий электрический ток.

Первая стая состояла из мужчин, которые считали себя образцом деликатности. Говорили очень правильно, очень мягко и очень покровительственно, будто общались с особенно разумной, но эмоционально нестабильной девочкой. Когда один из них произнёс фразу про «излишнюю чувствительность после нападения», я перебила, не дослушав. Вторая стая умудрилась сочетать скуку с плохо скрытой надеждой, что я окажусь «сложной, но управляемой». Третья заявила, что «главное в доме — мягкость и умение вовремя уступать», и я великодушно уступила им своё общество.

Четвёртая стая, состоявшая из трёх учёных-биологов и врача, оказалась на удивление приятной. Они говорили со мной как с коллегой, с искренним интересом обсуждали различия земной и эларийской медицины, не давили и не пытались ничего продать. Их хвосты были расслаблены, уши чуть повёрнуты вперёд. Я чувствовала, что меня уважают. И всё же внутри было ровно и спокойно. Слишком спокойно. Как в хорошо проветренной операционной — стерильно, безопасно, но не то место, где хочется остаться.

Пятую встречу я почти не запомнила. Лица сливались, голоса звучали одинаково вежливо и одинаково чуждо. К пятой встрече корсет уже не собирал меня, а держал, как внешний каркас. Без него я, возможно, просто растеклась бы по дивану и отказалась существовать в культурной форме. Каблуки давили, за глазами пульсировала тупая боль, а кожа устала от чужих взглядов. Я хотела тишины, воды и чтобы никто не произносил слово «адаптация».

Когда меня наконец проводили в комнату ожидания, я почти рухнула на диван, скинула куртку и на секунду прикрыла глаза. Тринадцать стай. А я, взрослая разумная женщина, думаю только об одной — и это совершенно непрофессионально.

В дверь постучали. Я открыла глаза и увидела Сейлара. Он был непривычно серьёзен.

— У тебя там ещё одна стая, — сказал он.

— Ещё одна? — переспросила я.

— Это уже шестая. Ты превысила лимит, который я тебе установил.

— Я не просила добавлять её в график.

— Знаю. Это не твоя инициатива. Их настоятельно включили в список на сегодня.

Я насторожилась.

— Кто именно?

Он помолчал, потом сказал ровным голосом, за которым явно скрывалось неодобрение:

— Стая Рейгара Велара.

Внутри всё перевернулось, хотя я изо всех сил постаралась удержать невозмутимое выражение лица.

— Я против, — продолжил Сейлар. — Ты провела пять встреч, ты вымотана, и с медицинской точки зрения это безответственно. Я могу сослаться на протокол и перенести встречу на завтра.

Я смотрела на него и понимала: он прав. Он был абсолютно прав. Каждая его фраза была продиктована здравым смыслом и заботой о моём состоянии. Но где-то под усталостью, раздражением и болью в висках уже проснулось другое чувство — то самое, неправильное, живое.

Я думала о Рейгаре. Но страннее было другое: вместе с ним в голове уже возникали трое остальных, хотя я знала их только по досье. Дарек с его опасной насмешкой. Кайлен с холодным любопытством. Эйрен с неподвижным спокойствием. Как будто интерес к нему тянул за собой весь дом.

— Я их приму, — сказала я.

— Мириэль.

— Я знаю, что ты прав. Но я хочу покончить с этим сегодня.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, потом коротко кивнул. Без возражений, без лишних слов. Только чуть плотнее сжал планшет и вышел, оставив меня одну.

Я проводила его взглядом, глубоко вдохнула и заставила себя сесть ровно. Плечи назад. Подбородок выше. Я поправила волосы, одёрнула корсет и приготовилась. Когда дверь открылась во второй раз, я уже знала: в комнату входит не просто стая. Входит главное испытание этого отбора.

И всё равно, когда я подняла голову и увидела их, внутри что-то дрогнуло. Рейгар. Дарек. Кайлен. Эйрен. Четверо огромных, опасных, неприлично красивых мужчин заполнили пространство так, что комната сразу стала меньше.

— Добрый вечер, господа, — произнесла я с идеально выверенной вежливостью. — Рада, что вы наконец решили присоединиться к моему маленькому аттракциону под названием «смотрины».

Рейгар чуть склонил голову. Его глаза, чёрные и внимательные, смотрели прямо на меня. Дарек уже начинал улыбаться той самой улыбкой, которую я заранее ненавидела. Кайлен окинул меня быстрым, оценивающим взглядом — не как женщину, скорее как уравнение, которое предстояло решить. Эйрен просто молчал, и именно его спокойствие настораживало сильнее всего.

Вот теперь отбор действительно начался.

Глава 13

Мириэль

Когда я подняла голову и увидела перед собой стаю Рейгара, первой мыслью было: ну конечно.

Не удивление. Не шок. То особое, почти тошнотворное узнавание, когда всё внутри тебя давно уже догадалось, а теперь просто лениво пожимает плечами: я же говорило.

Они стояли в дверях, и пространство рядом с ними сразу стало плотнее, теплее, тяжелее. Воздух словно смирился с тем, что эти четверо занимают собой слишком много места, и даже не пытался сопротивляться.

Рейгар — чуть впереди, левее остальных. В нём не было ничего показного: чёрные волосы, чёрные глаза, жёсткая линия губ, разворот плеч, прямая спина. Сдержанность, сила и та особая внутренняя дисциплина, которая действовала на меня хуже любой прямой провокации.

Дарек развалился в собственной шкуре с таким видом, будто мир изначально создавался под его удобства. Слишком много живого огня, хищной насмешки, ленивого и развратного предвкушения мужчины, заранее решившего, что ему будет весело.

Кайлен — светлый, собранный, с той породистой, почти ледяной красотой, которую опасно недооценивать. На первый взгляд — логика и контроль. На второй — человек, который, кажется, любит вскрывать реальность лишь затем, чтобы проверить, насколько умно она устроена.

Эйрен стоял немного в стороне, но именно это и притягивало взгляд. Тёмный, безупречно сложенный, с властью в каждом движении, которая не нуждалась ни в демонстрации, ни в доказательствах. От него веяло не военной жёсткостью, как от Рейгара, и не вызовом, как от Дарека. От него веяло домом, кодексом, той тихой опасностью, рядом с которой хочется сесть ровнее и говорить точнее.

Четверо. Слишком много сильных мужчин для одной комнаты. Слишком много реакций моего тела за одну секунду.

И, что особенно унизительно, я заметила это даже не по себе. По ним.

Пока они молчали, хвост Дарека уже лениво качнулся в сторону, будто он сдерживал откровенное удовольствие. Уши Кайлена чуть подались вперёд — интерес, быстрый, острый, почти исследовательский. У Эйрена хвост оставался почти неподвижным, но кисточка дрогнула один раз, очень коротко. Рейгар держался лучше всех. Почти. Его уши всё же повернулись ко мне сильнее, чем требовало обычное вежливое внимание.

Проклятье.

Я почувствовала, как мой собственный рот против воли растягивается в усмешке.

— Ты выглядишь так, будто сейчас либо сбежишь, либо начнёшь кусаться, — заговорил Дарек первым.

Я медленно выпрямилась на диване.

— Забавно. А я как раз думала, что вы производите впечатление мужчин, которых сначала стоило бы проверить на прививки.

Дарек тихо рассмеялся. Его хвост дёрнулся сильнее, почти хлестнул по бедру и снова лениво улёгся. Ему нравилось. Очень.

— Хорошее начало, — заметил он.

— А я старалась.

Мой взгляд прошёлся по каждому ещё раз, уже с откровенным удовольствием.

— Итак, я правильно понимаю, что хвосты выдают вас быстрее лиц?

На секунду стало так тихо, что я почти услышала, как где-то в параллельной вселенной Сейлар устало вздыхает.

Кайлен чуть склонил голову. Дарек усмехнулся шире. У Эйрена дрогнули уши. Рейгар, конечно, не шелохнулся, но именно это и было красноречивее всего — не шевельнуться для него уже было реакцией.

— Это риторический вопрос? — спросил Рейгар.

Господи, его голос. Низкий, ровный, спокойный настолько, что в нём почти физически ощущалась сила, которой не нужно повышать громкость, чтобы оставаться властью.

— Нет, — сказала я. — Дружелюбное предупреждение. Я уже заметила.

Дарек откинулся в кресле, глядя на меня так, будто ему только что подарили любимую игрушку.

— О нет, — протянул он с явным наслаждением. — Теперь ты не отстанешь.

— Конечно не отстану. Это же бесплатно. Зачем мне упускать такой прекрасный источник информации?

— Нечестно, — сухо заметил Кайлен.

Я перевела взгляд на него.

— Нечестно — это когда я здесь одна, маленькая и уставшая, а вы пришли всей стаей, огромные, красивые и ещё рассчитываете, что я не буду использовать против вас такую мелочь, как наблюдательность.

— Маленькая? — переспросил Дарек. — Ты это сейчас как жалобу подаёшь или как угрозу?

— Как факт. Который вас, кажется, почему-то нервирует.

Его хвост снова качнулся, на этот раз чуть резче.

О. Попала.

Мне стало ещё веселее.

— Ты не выглядишь удивлённой, — сказал Рейгар.

Я посмотрела на него.

— А должна?

— Большинство женщин реагируют иначе.

— Большинство женщин, возможно, не переживали нападение вайрханов, галактическую славу и мужчин, пытавшихся купить мои яйцеклетки ещё до нормального знакомства.

Тишина взорвалась короткой, почти злой усмешкой Дарека.

— Кто-то и правда предложил тебе контракт?

— О, вы бы гордились разнообразием мужской фантазии, если бы половина этой фантазии не была так плохо воспитана.

— Мы не гордились бы, — спокойно сказал Эйрен.

Я перевела взгляд на него. Он сидел чуть вполоборота, но наблюдал внимательно. В его голосе не было привычной вежливой мягкости — только ровная серьёзность. И почему-то именно это цепляло сильнее любых красивых слов.

— Именно поэтому мы здесь, — добавил он.

Очень просто. И от того — убийственно.

Я вдруг с неприятной ясностью поняла: да, они пришли не отбывать положенные два часа. Не потому, что проект назначил встречу. Они пришли ко мне. Уже с этим внутренним весом решения. Уже всерьёз.

Плохой знак. Очень.

— Тогда садитесь, — сказала я, откидываясь на спинку дивана. — Раз уж вы добрались до меня, не стойте так, будто собираетесь меня либо арестовывать, либо забирать в дом без права переписки.

Дарек хмыкнул.

— Это удивительно специфическая фантазия.

— Это удивительно правдоподобная фантазия рядом с четырьмя настолько крупными мужчинами.

Они заняли места с той естественной слаженностью, которая появляется только у давно существующей стаи. Ни одного лишнего движения. Ни одной суеты. Не сговариваясь, не уточняя, кому где сесть, они просто распределились в пространстве — и комната сразу приняла это как данность. Рейгар сел напротив. Дарек чуть ближе, чем позволяли приличия. Кайлен — ближе к столу. Эйрен — так, чтобы видеть всех.

Я смотрела на них и понимала: тело уже решило за меня половину того, на что разум только собирался злиться.

Первыми, разумеется, начались подколы.

— Итак, — лениво протянул Дарек, разглядывая меня слишком прямо, чтобы это можно было назвать случайным взглядом. — Насколько сильно ты уже успела нас возненавидеть по досье?

— Тебя? — уточнила я. — На восемь из десяти.

У него дёрнулся хвост. Господи, до чего же это удобно.

— Почему именно восемь?

— Потому что по фотографии было видно: ты из тех, кто не просто любит провоцировать. Ты ещё и явно наслаждаешься, когда женщина не сдаётся.

Он улыбнулся медленно. Так, что под кожей у меня неприятно, слишком тепло скользнуло что-то живое.

— Очень точное чтение.

— Не льсти себе. Ты просто очень заметный.

— А меня? — спокойно спросил Кайлен.

— Тебя на семь.

— Почему не выше?

— Потому что у тебя слишком хорошее лицо для преступника. Это немного смягчает впечатление.

Дарек тихо рассмеялся. Кайлен чуть поднял бровь.

— Ты уже записала меня в преступники?

— Ты смотришь на мир так, будто тебе физически плохо, если где-то остаётся закрытая система. Так что да, я просто назвала вещи своими именами.

— Это не преступление. Это любопытство.

— Нет. Преступление начинается там, где мужчинам кажется, будто их любопытство важнее чужих границ.

На этот раз он не ответил сразу. Только уши чуть качнулись назад. Не раздражение. Признание точного удара.

Хорошо.

— А меня? — спросил Эйрен.

С ним было сложнее. Я всмотрелась в его спокойное тёмное лицо, в руки, лежащие на подлокотниках, в хвост, который казался неподвижным, пока не замечаешь едва уловимого движения кисточки.

— Тебя я пока раскусила меньше всех. И это само по себе подозрительно.

Его взгляд стал глубже. Хвост качнулся один раз, почти лениво. Но мне уже было достаточно. Ему понравилось.

— И, наконец, меня, — сказал Рейгар.

Здесь требовалась осторожность. Очень. И именно поэтому осторожной я, разумеется, не стала.

— Тебя я успела обвинить в провале защиты, счесть опасным, возненавидеть за правильные вопросы и всё равно почему-то не вычеркнуть.

В комнате повисла тишина. Дарек заулыбался так широко, что захотелось немедленно чем-нибудь в него запустить. Кайлен смотрел на меня как на особенно интересный алгоритм. Эйрен — тише, внимательнее, почти мрачно.

А Рейгар просто не отвёл взгляда.

И именно это было страшнее всего. Потому что под этим взглядом я вдруг слишком ясно ощутила, как внутри всё одновременно твердеет и плавится. Словно рядом с ним я всё время балансирую на тонкой грани между спором и чем-то куда более бездонным.

— Честно, — сказал он.

— Я почти всегда говорю честно. Это разрушает людям психику, но экономит время.

— Верю.

— Не стоило. У меня ужасная репутация.

— У тебя прекрасная репутация, — лениво вставил Дарек. — Особенно после лайнера.

Я резко перевела на него взгляд.

— Не начинай.

— Я даже не успел.

— Но уже собирался.

— Конечно.

— Ты ужасный мужчина.

— Зато красивый.

— Это тебя не оправдывает.

— А я и не хочу оправдываться.

Кончик его хвоста плавно двинулся в мою сторону — едва заметно, почти неосознанно — и тут же отпрянул, когда он сам это заметил. Я промолчала. Но увидела. И то, что это движение случилось помимо его воли, без игры, вызвало во мне острый, странно тёплый укол под рёбрами.

Плохо. Очень.

Я сделала вид, что ничего не произошло.

— Ты всё ещё считаешь меня некомпетентным? — спросил Рейгар.

— Нет, — ответила я честно.

У него едва заметно дрогнули уши. Не ожидал.

— Нет?

— Я думаю, ты провалил защиту не из слабости, а потому что мир оказался грязнее и подлее, чем должен был. Это лучше. Но всё ещё не даёт тебе индульгенции.

Он смотрел слишком внимательно.

— И этого достаточно, чтобы не вычеркнуть меня?

Я выдержала взгляд.

— Пока — да.

Тишина между нами натянулась — живая, лёгкая, почти болезненно хрупкая.

И в эту секунду я с ужасом осознала, что хвост Рейгара — этот почти всегда неподвижный, сдержанный хвост — очень медленно пополз ко мне по полу. Не нагло. Не явно. Будто сам тянулся ближе, прежде чем хозяин успел это остановить.

Я невольно перевела взгляд. Рейгар тоже заметил. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти раздражённое — не на меня, а на самого себя.

О-о.

Это было уже совсем плохо. Потому что если даже он теряет контроль над такими мелочами, значит, я не одна в этой комнате, кому опасно нравится происходящее.

Разговор после этого пошёл ещё легче. Хуже. Глубже. Мы говорили о Земле, об Эларии, о врачах, о власти, о глупых мужчинах, о традициях, о стаях, о доверии и о том, как я собираюсь не дать вашей цивилизации превратить меня в красивую социальную функцию.

— Ты ведь не хочешь женщину, которая просто впишется? — спросила я у Рейгара.

Он ответил не сразу.

— Нет.

— Почему?

— Мне не нужен кто-то, кто исчезнет в уже построенной системе.

Я замерла.

— А кто нужен?

Его взгляд стал ещё тяжелее.

— Та, кто останется собой, даже войдя в неё.

Проклятье. Проклятье, проклятье.

Я медленно отвернулась, делая вид, что рассматриваю стол. Такие ответы нечестны. Нельзя говорить такое женщине, которая и так сидит напротив, с трудом притворяясь, что сердце бьётся ровно.

Дарек, конечно, всё почувствовал. По его хвосту это читалось так ясно, что впору было брать плату за наблюдательность.

— Мне нравится, как вы двое разговариваете, — протянул он. — Это очень красиво пахнет будущими проблемами.

— А мне нравится, — отозвалась я, не поворачиваясь, — как твой хвост выдаёт каждый раз, когда ты особенно доволен собой.

Он расхохотался.

— Всё, я погиб. Она действительно это видит.

— Да, — спокойно подтвердил Кайлен. — И тебя это, похоже, приводит в восторг.

— Потому что это восхитительно.

— Потому что ты мазохист, — сухо заметил Эйрен.

— Потому что она интересная, — поправил Дарек.

И в этот момент я, сама того не желая, уловила ещё кое-что.

Хвосты. Почти все — по-разному, неосознанно, без разрешения самих мужчин — тянулись ко мне. Дарек — живо, игриво. Кайлен — осторожнее, будто сам ещё не решил, что делает. Эйрен — минимально, почти незаметно, но его хвост упрямо смещался ближе к моей ноге всякий раз, когда разговор становился более личным. Рейгар — реже других, но именно это било сильнее. Когда его хвост всё же двигался в мою сторону, в этом было слишком много подавленного желания коснуться.

И они, кажется, не до конца это контролировали.

Господи. По коже разлилось что-то очень тёплое и очень женское. Почти нежное. Почти опасное.

— Вам нужно быть со мной осторожнее, — сказала я тихо, глядя на каждого по очереди.

— Почему? — спросил Эйрен.

— Потому что если вы продолжите так откровенно тянуться ко мне хвостами, я могу решить, что нравлюсь вам сильнее, чем вы собирались показать.

Молчание.

Потом Дарек первым сдался и выдохнул сквозь смех:

— Ты нравишься нам гораздо сильнее, чем мы собирались показать.

Кайлен прикрыл глаза, будто мысленно проклял его за слишком быструю честность. Эйрен ничего не сказал, но в его взгляде появилось что-то тёмное, густое, почти интимное.

А Рейгар… Рейгар просто смотрел на меня.

И мне вдруг стало совершенно ясно: если я сейчас продолжаю сидеть так спокойно, то лишь потому, что научилась держать лицо даже тогда, когда всё внутри уже давно сорвалось в бездну.

Когда Эйрен достал длинный тёмный футляр и положил его передо мной, я не сразу поняла, что именно происходит.

— Что это? — спросила я.

— Подарок, — сказал он.

Я машинально оглядела остальных. Дарек выглядел слишком довольным. Кайлен — слишком внимательным. Рейгар — слишком спокойным, а значит, уже всё решил.

Я открыла футляр.

И на секунду забыла, как дышать.

Внутри лежал набор украшений. Кольцо, два браслета, серьги, чокер. Готический стиль, чёрный металл, тёмно-зелёные камни. Не просто красивые — мои. До болезненной точности мои. Будто кто-то не поленился изучить не только мой вкус, но и саму ту внутреннюю эстетику, в которой я чувствую себя собой.

Чокер был особенно хорош. Тонкий, резной, с переплетением линий, напоминающих шипы, ветви и тень одновременно. Камни — не яркие, а глубокие, густые, как лесная зелень в сумерках.

— Это… очень красиво, — выдохнула я, осторожно касаясь кольца.

Дарек не сводил с меня глаз. Кайлен следил за каждым движением пальцев. Эйрен был слишком спокоен, чтобы это не означало наслаждения точным попаданием. А Рейгар… Рейгар смотрел так, будто сам ждал этого момента слишком серьёзно.

— Это подарок, — повторил Эйрен.

— Просто подарок? — уточнила я, подняв голову.

Дарек улыбнулся чересчур невинно.

— В нашей культуре «просто» почти ничего не бывает.

Рейгар бросил на него короткий, предупреждающий взгляд и снова повернулся ко мне.

— Это знак интереса. Не обязательство. Не решение за тебя. Только наше намерение быть увиденными тобой всерьёз.

Я медленно выдохнула. Не «права». Не «заявление». Намерение. Признание в том, что они хотят быть рассмотренными первыми, но последнее слово — моё.

— Опасно хорошо подобрано, — сказала я наконец, возвращая голосу привычную насмешку. — Я почти оскорблена.

Дарек усмехнулся.

— Почему?

— Потому что теперь мне придётся признать: вы не только опасные и невыносимые, но ещё и умеете делать женщине красиво.

— Мы старались, — тихо произнёс Эйрен.

И почему-то именно эта простая фраза ударила сильнее всего. Не мы выбрали, не мы решили. Мы старались. Для меня.

Очень нехорошо.

Они начали рассказывать, как выбирали комплект, и в этом тоже было слишком много романтики, которой я от них не ожидала. Дарек хотел что-то более вызывающее — разумеется. Кайлен спорил за геометрию линий и чистоту формы. Эйрен настоял на тёмно-зелёных камнях, потому что, по его словам, «чёрный без глубины был бы слишком прост». Рейгар в итоге просто посмотрел на готовый вариант и сказал: «Это её». И спор закончился.

Проклятье.

Я смотрела на них и с каждой секундой всё яснее понимала, как безнадёжно тону. Не в глупом влечении. В этом жутком, прекрасном ощущении, когда мужчины не просто хотят тебя, а видят. Настолько точно, что это начинает пугать.

Мы говорили дальше, смеялись, поддевали друг друга, иногда замолкали чуть дольше, чем нужно. И эти паузы были хуже любых слов. Особенно с Рейгаром. Потому что в паузах он смотрел на меня так, будто всё уже решено, просто никто из нас ещё не назвал это вслух.

Когда дверь открылась и на пороге появился Сейлар, я даже не сразу поняла, сколько прошло времени.

Он прислонился к косяку и окинул нас взглядом, в котором усталость, ирония и профессиональное смирение образовали почти идеальный сплав.

— Время вышло, — сообщил он.

Я моргнула.

— Уже?

— Уже. Два часа назад вам выделили две условные единицы времени на знакомство. Они закончились.

Я резко глянула на Комм.

Два часа. Два. Я не заметила ни минуты. На прежних встречах начинала мысленно считать шаги до выхода уже через двадцать минут. А здесь просто села, подняла голову — и мир на время стал другим.

Очень красноречиво.

Сейлар, разумеется, всё заметил, но промолчал.

Эйрен поднялся первым — спокойно, без торопливости, будто и сам не хотел заканчивать.

— Тогда нам пора.

Я кивнула слишком быстро, боясь, что если промедлю ещё секунду, скажу что-нибудь совсем откровенное.

И именно в этот момент он посмотрел на футляр.

— Надень их.

— Сейчас?

— Да.

Слово было мягким, но в нём не осталось места сомнению. Я могла отказаться. Отшутиться. Отложить. Сослаться на неловкость и на то, что потом, одна, перед зеркалом, в безопасной тишине. Вместо этого кивнула сразу.

— Хорошо.

Сейлар на пороге очень выразительно выпрямился. Поздно.

Мне казалось, я надену всё сама. Но мужчины думали иначе.

Эйрен подошёл первым. Медленно, спокойно, так, чтобы я видела каждое его движение и ни на миг не почувствовала давления. Остановился за моей спиной и негромко сказал:

— Волосы.

Я подняла их. Его пальцы коснулись шеи лишь раз — коротко, когда он застёгивал чокер, — но этого хватило, чтобы по позвоночнику скользнул слишком явный холодок. Я даже не сразу выдохнула.

Чокер лёг идеально. Плотно, красиво, правильно.

— Хорошо, — тихо сказал он.

Когда Эйрен отошёл, его хвост качнулся ко мне, будто хотел коснуться ещё раз. Он сам заметил и сдержал движение почти сразу. Но я уже увидела.

Дарек с браслетами, разумеется, подошёл следом. Он взял мою руку так уверенно, точно давно имел на это право, и застёгивал украшения слишком медленно для простой необходимости. Пальцы скользнули по внутренней стороне запястья, и меня прошило острым, очень живым раздражением, в котором тепла было уже больше, чем хотелось признавать. Его хвост при этом почти обвивался в воздухе у моего колена.

Я подняла взгляд.

— Ты сейчас специально?

Он улыбнулся.

— Что именно?

— Всё.

— Почти.

— Скотина.

— Твои оценки становятся всё теплее.

— Не обольщайся.

— Уже.

Кайлен с серьгами оказался неожиданно аккуратным. Не холодным — именно аккуратным. Работа его пальцев была сосредоточенной, точной, почти бережной. Он касался меня минимально, но оттого каждый случайный контакт становился слишком заметным. В нём не чувствовалось игры.

— Я умею разбирать системы, — сказал он тихо. — Но тебя разбирать не хочу. Только понять, если позволишь.

Я замерла. Так вот что скрывалось за этим аналитическим спокойствием — не желание вскрыть, а просьба понять. Это меняло всё.

— Позволю, — выдохнула я почти без голоса, и он чуть заметно кивнул, заканчивая с застёжкой.

Кольцо осталось в руках Рейгара. Он подошёл последним. И в ту секунду я поняла: всё, что было до, — лишь подготовка. Рядом с ним воздух сразу стал другим: тише, ближе, гуще.

Я протянула руку. Он взял её в свою. Пальцы горячие, сильные, не грубые, но настолько уверенные, что у меня внутри всё сжалось от одного этого простого прикосновения.

Кольцо скользнуло на нужный палец плавно, точно. И когда большой палец на секунду задержался на внутренней стороне моей ладони, я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он отпускал. Плохая мысль. Очень.

Я подняла глаза.

Не стоило.

Рейгар смотрел так, будто всё вокруг исчезло. Без насмешки. Без игры. Без привычной жёсткости как щита. Только тяжёлая, пугающе откровенная сосредоточенность на мне. И его хвост — он впервые не просто двинулся в мою сторону, а почти лёг у моих ног. Сам. Без разрешения. Словно зверь в нём уже давно выбрал, а человек ещё пытался держать лицо.

У меня перехватило дыхание.

— Красиво, — сказал он.

И я знала: он говорит не только о кольце.

— Да, — ответила я едва слышно.

Когда они ушли, в комнате стало почти оглушающе тихо. Я стояла у стола, не двигаясь, и чувствовала украшения так остро, будто каждое превратилось в отдельную точку сознания. Чокер на шее, браслеты на запястьях, серьги, кольцо. Всё сидело идеально. Слишком идеально.

Сейлар вошёл, закрыл дверь и посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрят на очень умную женщину, только что добровольно шагнувшую в древнюю культурную ловушку в красивой упаковке.

— Что? — спросила я.

Он скрестил руки.

— Тебя только что очень красиво и предельно честно обозначили.

Я нахмурилась.

— В каком смысле?

— В самом прямом. — Он кивнул на украшения. — Ты знаешь, что означает такой подарок от стаи?

— Что у них хороший вкус?

— И это тоже. Но главное — не это.

Внутри у меня развернулось нехорошее предчувствие.

— Сейлар.

— Мириэль, — сказал он спокойно, — украшения на женщине в культуре эларийцев — не просто подарок. Это знак серьёзного намерения. Публичное обозначение, что стая видит тебя потенциально своей и готова заявить о себе перед другими. Не права собственности — у нормальных стай такого нет. Это просьба рассмотреть их первыми. Символ того, что они уже выбрали и теперь ждут твоего решения.

Я замерла. Слово «решение» ударило мягче, чем я боялась. Не ярмо. Приглашение.

Я опустила взгляд на свои руки. На кольцо. На браслеты. На чокер.

— Подожди. То есть…

— Да. Стая Рейгара только что очень ясно показала: они готовы стать твоей стаей, если ты позволишь.

Я молчала. Он тоже. И тишина постепенно заполнялась не ужасом, не паникой, не возмущением, а чем-то совсем другим. Осознанием.

Я медленно подошла к зеркалу. Оттуда смотрела я — в чёрной юбке, бордовом корсете, с распущенными рыжими волосами, тёмным макияжем и украшениями, которые выглядели так, будто всегда здесь и были. Они не ощущались ловушкой. Не казались чужими. Будто просто заняли место, которое давно ждало.

— Почему ты не остановил меня? — спросила я тихо.

Сейлар помолчал.

— Потому что это не связывает тебя юридически. Потому что ты могла снять их в любой момент. И потому что я видел: ты принимала не символ, а их. Объясни я раньше — ты бы испугалась не своих чувств, а чужого правила.

Я закрыла глаза на секунду. Открыла.

— Ты отвратительно наблюдательный друг.

— Это входит в профессиональные обязанности.

— Нет, это входит в отвратительные особенности твоего характера.

Он не спорил. И правильно делал.

Я провела пальцами по чокеру, по кольцу и только тогда произнесла вслух то, что уже знала где-то глубоко под сердцем:

— Я уже выбрала идти дальше именно с ними.

Слова прозвучали ровно. Не как признание — как факт.

Сейлар не округлил глаза, не стал делать драматическую паузу. Просто спросил:

— Уверена?

Я горько усмехнулась.

— Ненавижу, когда ты задаёшь правильные вопросы.

— Я врач.

— И это худшая часть твоей личности.

Но всё равно ответила честно:

— Да. Уверена. Я ещё не знаю, получится ли из этого дом. Но я уже знаю, с кем хочу попробовать. С четырьмя мужчинами, один из которых сводит с ума сдержанностью, второй провоцирует так, что хочется укусить, третий предлагает не разбирать, а понимать, а четвёртый молчит так красиво, что это почти преступление.

Сейлар чуть заметно выдохнул.

— Тогда, возможно, тебе и правда не нужны остальные встречи.

Я фыркнула.

— Именно об этом я сейчас и думаю. После них всё остальное кажется бессмысленным. Не потому что другие стаи плохие. А потому что ни с кем у меня не было этого. Ни на одной встрече. А с ними два часа пролетели как несколько минут, и я даже не заметила.

— Хороший критерий.

— Ужасный критерий. Абсолютно ненаучный и совершенно недоказуемый.

— Зато честный.

Я снова посмотрела в зеркало. Если другие стаи увидят меня в этих украшениях, они всё поймут. И странно… меня это не испугало. Наоборот, внутри стало спокойнее. Будто, приняв подарок, я наконец перестала врать хотя бы себе. Оставалось лишь решить, как объяснить это проекту и остальным. Это будет некрасиво. Но я больше не собиралась тратить время на вежливые отказы.

— Если украшения помогут показать мои намерения, — сказала я тихо, — то, может, это даже хорошо.

Сейлар подошёл чуть ближе.

— Тогда остаётся только решить, когда ты готова сказать это вслух.

Я медленно улыбнулась.

— Похоже, очень скоро.

Он кивнул.

И в этот момент я ясно поняла: всё действительно изменилось. Не из-за проекта. Не из-за галактической славы. Не из-за совместимости. Из-за того, что я перестала сопротивляться самой себе.

Я снова посмотрела на женщину в чёрном, с тёмно-зелёными камнями на коже, с живыми глазами и слишком честным ртом. На женщину, пережившую нападение, выжившую после отката, выдержавшую весь этот безумный отбор и всё равно — несмотря на страх, здравый смысл и осторожность — уже идущую навстречу самой опасной стае в галактике.

Проклятье.

Радость не была чистой. В ней дрожал страх — потому что выбрать значило дать кому-то возможность снова ранить. Но впервые за долгое время страх не отменял желания. И это, пожалуй, пугало сильнее всего.

— Ну что ж, — сказала я едва слышно. — Похоже, теперь всё действительно начнётся.

И в этот раз я уже не собиралась делать вид, будто боюсь этого сильнее, чем хочу.

Глава 14

Мириэль

Вечер после встречи со стаей Рейгара оказался опасным.

Не в привычном смысле — меня никто не пытался убить, похитить, купить по частям или культурно встроить в чужую систему под видом заботы. Всё было хуже. Я осталась одна.

И вот это уже действительно было опасно.

Потому что стоило двери закрыться, как тишина сразу наполнилась ими. Не буквально, конечно. Но я всё равно ощущала на себе их взгляды, их голоса, их хвосты, эти едва сдержанные движения ушей, их смех, тяжёлое спокойствие Рейгара, тёмную насмешку Дарека, опасный ум Кайлена и тихую власть Эйрена.

И украшения. Господи, особенно украшения.

Чокер по-прежнему лежал на шее, будто всегда там и был. Браслеты тихо касались друг друга, когда я двигала рукой. Кольцо на пальце уже не воспринималось чем-то новым — оно ощущалось моим слишком быстро, слишком правильно, слишком… естественно.

Это бесило.

Я подошла к зеркалу и замерла. Рыжие волосы распущены, тёмный макияж всё ещё подчёркивает глаза. На коже — чёрный металл и тёмно-зелёные камни. Лицо у женщины в отражении было такое, будто она прекрасно понимает: её жизнь только что окончательно и бесповоротно свернула не туда, где будет спокойно.

— Великолепно, — сказала я отражению. — Просто замечательно. Теперь ты ещё и выглядишь так, будто добровольно позволила самой опасной стае этой галактики заявить о намерении быть твоей.

Отражение не выглядело особенно несчастным. Наоборот. Слишком живым.

Я сняла серьги, покрутила их в пальцах, посмотрела на чокер, на кольцо… и почти сразу надела всё обратно. Потому что нет. Потому что не хочу. Потому что если уж быть честной хотя бы наедине с собой, правда была до неприличия простой: мне нравилось. Не только как украшение. Как знак. Как память о том, как они стояли рядом, смотрели, улыбались, молчали — и как легко рядом с ними я вдруг забыла о времени.

Комм на запястье мягко завибрировал. Я активировала экран. Новое сообщение. Без имени — только внутренний закрытый канал.

Не спишь?

Я прищурилась. Очень содержательно.

А кто спрашивает?

Мужчина, которого ты уже заранее записала в преступники.

Я невольно усмехнулась. Конечно. Разумеется.

Кайлен?

Твоя интуиция работает пугающе хорошо.

Я села в кресло у окна, поджала под себя ноги и ещё раз посмотрела на ночной сад за стеклом. Мягкий свет дорожек, тишина центра, вода где-то вдалеке. Всё выглядело слишком спокойно для женщины, которая только что позволила четырём мужчинам красиво и почти официально заявить о намерении.

Ты сейчас взломал мой Комм?

Пауза. Потом:

Нет. Пока что мы всё ещё в стадии вежливого интереса. Получил твой контакт через разрешённый канал после подтверждения взаимного интереса. Не выбора. Пока. Не разрушай во мне последние остатки законопослушного инженера.

Я перечитала сообщение дважды, чувствуя, как уголок губ ползёт вверх.

Инженер, который сам уточняет, что остатки — последние, уже звучит тревожно.

Я предпочитаю слово «честно».

Я улыбнулась сильнее, чем собиралась. Плохо. Очень плохо. Пальцы свободной руки сами легли на кольцо — я поймала себя на этом жесте и заставила себя убрать ладонь.

И что тебе нужно, честный инженер?

Проверить гипотезу.

Какую?

Что ты тоже не спишь после нашей встречи.

Я посмотрела на экран дольше, чем нужно. Потом написала:

Да.

На этот раз ответ задержался. Совсем ненадолго. Но этого хватило, чтобы я почему-то очень ясно представила Кайлена где-нибудь у себя, с распущенными белыми волосами, в мягкой домашней одежде, с Коммом в руке и тем самым внимательным, чуть хищным синим взглядом, который он, похоже, не умеет выключать даже ночью.

Тогда, видимо, я прав не только в технологиях.

Не льсти себе. Ты просто нарвался на женщину с плохой способностью вовремя выключать мозг.

Это я уже заметил. У нас, кажется, одна и та же проблема.

Я тихо рассмеялась — и тут же прикусила губу, потому что смех в пустой комнате прозвучал слишком громко, слишком довольно.

И вот так всё и началось.

Сначала — осторожно. Почти нейтрально. Мы переписывались о мелочах: о центре адаптации, о том, насколько абсурдным бывает отбор, о том, сколько, оказывается, существует разновидностей плохо замаскированной мужской самоуверенности.

Потом разговор ушёл глубже. О стае. О доме. О привычках мужчин, с которыми я теперь, видимо, собиралась жить.

Дарек действительно настолько невыносимый, как кажется? — спросила я.

Нет. Обычно хуже.

Приятно, что вы оцениваете друг друга реалистично.

Это условие выживания в стае.

Я переменила позу, подтянула ноги к груди, устроилась уютнее. Отложила Комм, посмотрела в сад, снова взяла. Поймала себя на том, что улыбаюсь.

А Рейгар? Он всегда разговаривает так, будто одним словом может одновременно поставить тебя на место, успокоить и почему-то заставить хотеть услышать следующее?

Пауза. Длиннее предыдущих. А потом:

Опасный вопрос.

Я прикусила губу. Проклятье. Ладно. Слишком прямо.

Отзываю формулировку.

Нет. Оставь. Она точная. Да, он такой. И это раздражает не только тебя.

Тогда почему никто до сих пор не придушил его подушкой?

Потому что сначала он успеет спасти тебя от проблемы, решить её, а потом приготовить ужин. После такого сложно организовать справедливое убийство.

Я фыркнула. Потом спросила про Эйрена. Потом — про самого Кайлена. На это он ответил так:

Я самый удобный вариант.

Ложь. Ты самый опасно удобный вариант. Это хуже.

То есть ты уже думала обо мне как о варианте?

Я уставилась на экран. Скотина. Умная, спокойная, очень опасная скотина.

Ты невозможен.

Это не ответ.

Это диагноз.

Я инженер. Мне нужны точные данные.

Точные данные говорят, что ты слишком любишь ловить людей на формулировках.

Нет. Только тебя.

Вот после этого я действительно замолчала. Откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. В одном коротком сообщении вдруг стало слишком много воздуха, слишком много внимания и слишком мало безопасной дистанции.

Проклятье.

Я снова взяла Комм.

Ты всегда так быстро переходишь от инженерии к провокации?

Нет. Иногда ещё быстрее.

Я засмеялась вслух. Разговор покатился дальше. О Земле. О любимой еде. О кофе. О том, что он, по моему глубокому убеждению, выглядит как мужчина, который может двое суток не есть и не спать, если ему дать интересную задачу. О том, что я, по его мнению, выгляжу как женщина, которая упрямо работает до потери пульса, а потом объявляет это профессиональной нормой.

— Неправда, — пробормотала я вслух, читая сообщение.

Комм тут же завибрировал снова.

Ты сейчас разговариваешь сама с собой?

Я прищурилась.

Ты что, видишь меня?

Нет. Но ты это делаешь почти всегда, когда внутренне споришь. Уже заметил.

Я снова коснулась кольца — медленно провела по металлу большим пальцем. Отвратительно наблюдательный мужчина.

Спасибо. Это мой лучший талант после взлома систем.

Потом разговор неожиданно стал тише. Глубже. Я не сразу поняла, когда именно это произошло.

Ты спросила про Рейгара, Эйрена и Дарека, — написал он. — Но ни разу не спросила, что я думаю о тебе.

Я долго смотрела на эти строки. Пальцы замерли. В комнате стало слишком тихо. Даже сад за окном будто прислушивался.

Потому что это опасный вопрос.

Пауза.

Да.

Снова пауза. А потом:

Ты думаешь быстрее, чем большинство существ успевают хотя бы испугаться. Смотришь так, будто сразу ищешь слабое место и путь к сердцу одновременно. Слишком остро чувствуешь ложь. Очень красиво злишься. И рядом с тобой почти невозможно оставаться равнодушным.

Я замерла. Комната, сад, ночь за стеклом — всё на секунду ушло куда-то далеко. Слишком честно. Слишком прямо. Слишком… хорошо. Пальцы снова легли на кольцо, сжали его.

— Господи, — тихо выдохнула я.

Комм мигнул снова.

Тебе стало страшно?

Я усмехнулась с усилием.

Нет. Просто ты сейчас опасно хорошо говоришь для мужчины, которого я знаю только по встречам и одному длинному вечеру в сообщениях.

Я знаю тебя достаточно, чтобы не хотеть спать. Это уже серьёзно.

Я закрыла глаза. Улыбнулась. Поймала себя на том, что улыбка совершенно точно не желает сходить с лица. И поняла: если не остановлюсь сейчас, мы действительно проболтаем до рассвета.

Судя по всему, Кайлен понял это одновременно со мной.

Иди спать, Мириэль. Завтра тебе ещё заканчивать отбор и разрушать психику организаторам.

Ты удивительно уверен в моих планах.

Я инженер. Я работаю с вероятностями.

Спокойной ночи, преступник.

Спокойной ночи, Хищница.

Я выключила экран и ещё долго сидела в темноте, глядя в своё отражение в стекле. За окном мягко светились дорожки сада, и тишина была уже не пустой — она была наполненной. Потом всё же легла. И, засыпая, думала уже не о том, как опасно быстро эта стая забралась мне под кожу. А о том, что один из них, кажется, умеет входить в голову не хуже хорошей бессонницы.

Оставшиеся дни отбора я пережила с тем странным внутренним спокойствием, которое приходит только после принятого решения. Я уже знала. Я уже выбрала. И поэтому последние встречи, даже когда среди них попадались умные, достойные и объективно хорошие мужчины, ощущались не как мука, а как затянувшаяся формальность.

Одна стая действительно была хорошей. Спокойной. Умной. С уважением к моей профессии и редким умением не произносить слово «адаптация» так, будто я мебель. Я вышла с той встречи с искренним уважением к ним — и с почти физической ясностью в груди. Именно с ними мне стало особенно понятно: дело не в том, что остальные плохие. Дело в том, что рядом с ними я не оживала. Тело молчало. И оно не лгало.

Кто-то был слишком вежлив. Кто-то слишком правильный. Кто-то слишком откровенно любовался не мной, а самой идеей сильной землянки в своей стае. Я улыбалась, отвечала, иногда спорила, иногда вежливо завершала встречу раньше времени. Но внутри уже не было настоящего колебания. Ни с кем.

Когда организаторы наконец подвели финальные результаты, я даже не удивилась. Из тринадцати стай меня выбрали девять.

Девять.

Я смотрела на цифру на экране и тихо смеялась.

— Это уже не совместимость, — сказала я Сейлару, стоявшему рядом. — Это социальное бедствие.

— Это высокий спрос, — спокойно ответил он.

— Нет, это перебор. Я теперь официально не женщина, а межзвёздная проблема выбора.

— Ты и раньше была проблемой. Просто теперь документально подтверждённой.

Я фыркнула. Список раскрылся ниже. Девять стай. И среди них — стая Рейгара. Я смотрела на это название с совершенно ненормальным ощущением внутренней тишины.

Вот и всё. Не нужно больше делать вид, будто я всё ещё взвешиваю. Не нужно притворяться разумнее, осторожнее или холоднее, чем есть. Я уже знала ответ.

Я подняла голову.

— Я выбираю стаю Рейгара.

Организатор проекта — сухой, предельно официальный мужчина с лицом существа, которое за последние недели пережило слишком много женских решений и теперь ничему не удивляется, — только кивнул.

— Выбор зафиксирован.

Слишком просто. Слишком окончательно. Слишком правильно.

Когда я осталась одна в комнате уже после оформления всех подтверждений, меня вдруг накрыло не страхом, а странным, почти нежным осознанием. Я действительно это сделала. Я выбрала стаю. Семью. Новый дом. Новую жизнь. Четверых мужчин, которые уже теперь будут не абстрактной возможностью, а моей реальностью.

Я села на край кровати и медленно провела пальцами по чокеру.

— Ну что ж, — сказала я в пустоту. — Поздравляю, Мири. Похоже, теперь поздно делать вид, будто это всё ещё просто дипломатический кошмар.

Комм тут же завибрировал. Новое сообщение. Без имени. Но я уже улыбнулась ещё до того, как открыла.

Ты выбрала нас.

Просто. Без лишних слов. Без игры.

Я смотрела на экран и чувствовала, как что-то под рёбрами сжимается слишком тепло.

Да.

Ответ пришёл мгновенно.

Тогда собирайся. Мы едем за тобой.

За мной приехали всей стаей.

Конечно.

И, конечно, внешний двор адаптационного центра к тому моменту уже был забит репортёрами так плотно, будто половина галактики решила лично удостовериться, что самая неудобная землянка проекта действительно уходит к самой опасной стае системы. Очень утомительно быть сенсацией.

Я стояла в холле с чемоданом, в тёмном платье, кожаной куртке и всё тех же украшениях, и смотрела сквозь стеклянные панели на вспышки камер, движение, барьеры охраны и толпу за ними.

— Если кто-нибудь попытается сунуть мне микрофон в лицо, — сказала я Сейлару, — я обещаю быть культурной только первые три секунды.

— Очень щедрое предложение, — ответил он.

Я посмотрела на него. Сегодня он был чуть тише обычного. Всё такой же спокойный, ироничный, собранный. Но в этой собранности уже чувствовалась другая нота — та, которую я слишком хорошо знала сама. Отпускаешь. Правильно. Но всё равно не сразу привыкаешь к тому, что близкое существо теперь действительно уходит в другую жизнь.

— Только не начинай сейчас быть тёплым другом, — предупредила я. — Я уже и так в состоянии, где могу начать чувствовать.

— Кошмар, — серьёзно сказал он. — А я как раз приготовил красивую речь.

— Сейлар.

— Всё. Без речи.

Я улыбнулась.

И именно в этот момент двери холла открылись.

Они вошли так, будто пространство само раздвигалось под них. Рейгар — первым. Дарек — справа. Кайлен — чуть позади. Эйрен — спокойно, безукоризненно, как всегда. И всё. На этом шум вокруг будто стал чуть глуше.

Дарек улыбнулся первым.

— Ну вот. Наконец-то тебя можно забрать официально, а не только взглядом.

— Удивительно сомнительная формулировка, — сказала я. — Но стиль у тебя, к сожалению, узнаваемый.

Его хвост тут же качнулся. Довольно. Почти ласково. И, как я уже слишком хорошо умела замечать, на секунду сам потянулся ко мне ближе, прежде чем Дарек его сдержал. О. Снова. Проклятье, как же это мне нравилось.

Рейгар подошёл ближе.

— Готова? — спросил он.

Я посмотрела на него.

— Нет. Но это, кажется, уже давно никого не останавливает.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Хорошо. Значит, всё в порядке.

Снаружи шум усилился, как только журналисты поняли, что они вошли и сейчас меня поведут к флаю. Охрана перестроилась мгновенно. Дарек шагнул ко мне с одной стороны. Рейгар — с другой. Кайлен и Эйрен взяли внешний контур. И произошло это так естественно, будто они уже десятки раз делали именно это — забирали меня от мира, который слишком громко хотел меня себе.

У Рейгара уши слегка развернулись в мою сторону. Хвост дёрнулся один раз — контроль, концентрация, вся его внутренняя сила уже ушла в защиту. Дарек, наоборот, стал злее. Тише. Я увидела это по хвосту — больше никаких плавных движений, только собранная, резкая готовность. У Кайлена хвост скрутился ближе к ноге, а уши коротко дёрнулись — просчитывает, следит. Эйрен вообще выглядел самым спокойным, но именно его спокойствие в такие моменты было страшнее всего.

— Не отходи, — негромко сказал Эйрен.

— Я не настолько глупая.

— Иногда создаётся спорное впечатление, — заметил Кайлен.

— Прекрасно. Я уже почти дома, а вы всё ещё не научились льстить правильно.

Мы вышли в коридор охраны. Вспышки ударили в глаза. Голоса взорвались сразу.

— Мириэль! Госпожа Валенс! Почему вы выбрали именно—

— Не сегодня, — бросила я, не сбавляя шага. — Позже, когда я смогу вас ненавидеть более организованно.

Где-то справа кто-то из военных тихо фыркнул. Хорошо. Пока я шучу, я держу лицо.

Они почти втолкнули меня во флай — быстро, чётко, без лишних красивостей. Дверь закрылась, внешний гул мгновенно стал приглушённым, а потом и вовсе исчез. Я откинулась на сиденье и выдохнула.

По лицам нескольких представителей проекта, мелькнувших за стеклом, я успела заметить: мой выбор уже начал создавать проблемы, которые мне покажут позже. Сейчас меня просто красиво выводили из здания. А где-то за стеклом галактика уже пересчитывала последствия.

— Как цивилизованно. В этот раз меня хотя бы похищают с уважением к достоинству.

Дарек расхохотался.

— Мы стараемся произвести хорошее впечатление.

— Поздновато начали.

— Но ведь начали, — заметил Кайлен.

Я посмотрела на него.

— Ты слишком опасно удобный мужчина.

— Не самое страшное, что ты могла сказать.

Флай мягко поднялся и ушёл над столицей. За стеклом потянулась Элария — высокий, светлый, великолепный город из стекла, камня, мостов, воды и садов, встроенных в саму архитектуру. Всё это было красиво до оскорбительного.

— Ладно, — сказала я. — Раз уж вы меня официально забрали, предлагаю начать с честности. Кто из вас испортит мне жизнь сильнее остальных?

— Дарек, — одновременно ответили Кайлен и Эйрен.

Я даже не удивилась.

— Предатели, — лениво отозвался Дарек.

— А кто будет делать вид, что у нас всё прилично и культурно? — спросила я.

— Эйрен, — сказал уже Дарек.

— Это не вид, — спокойно отозвался тот. — Это факт.

— Чудесно. Значит, если я устрою истерику в гостиной, ты просто нальёшь мне вина и предложишь решить её красиво?

Его серые глаза чуть изменили оттенок.

— Возможно.

— Опасный мужчина.

— Ты тоже.

Кайлен подался чуть вперёд.

— А Рейгар?

Я медленно повернула голову к нему.

— Ты сейчас сознательно лезешь на тонкий лёд.

— Разумеется.

Я вздохнула и перевела взгляд на Рейгара.

— Рейгар — это мужчина, который выглядит так, будто у него роман с ответственностью, государственными катастрофами и моим нервным срывом одновременно.

Дарек чуть не подавился смехом. Кайлен улыбнулся. Даже у Эйрена дрогнули губы. Рейгар же просто смотрел на меня.

— И тебе это не нравится? — спросил он.

Проклятье.

— Мне это подозрительно нравится, — ответила я честно. — Что и делает ситуацию очень неудобной.

На секунду стало тихо. Потом Дарек довольно развалился в кресле.

— Всё. День удался.

Флай уходил всё дальше от центра, и город постепенно редел. Пространства стало больше. Воздуха — тоже. Появились река, зелень, тёмные полосы леса, склоны гор. И когда мы наконец пошли на посадку, я уже чувствовала: что-то внутри меня готово дрогнуть.

Первым меня встретил воздух. Не городской. Другой. Вода. Деревья. Влажная земля. Камень. Цветущий плющ. Лес. Простор. Я вышла из флая и подняла голову. И у меня вырвался совершенно неприлично искренний вдох.

Дом стаи стоял на берегу широкой спокойной реки, у подножия невысоких гор, рядом с лесом. Светлый камень, тёплое дерево, огромные стеклянные панели, террасы, плющ с сиреневыми цветами, скалистый склон с водопадом чуть в стороне — всё это было настолько красиво, что я мгновенно почувствовала к их дому личную неприязнь за попытку так быстро понравиться мне.

— Нет, — сказала я. — Это нечестно.

Дарек тут же довольно оскалился.

— Уже нравится?

— Мне не нравится, что мне нравится.

— Повторяешься, — заметил Кайлен.

— Потому что вы систематически вынуждаете меня быть банальной.

Рейгар встал рядом.

— Тебе нравится, — сказал он.

— Я уже поняла, что у тебя отвратительная привычка озвучивать очевидное.

— Кто-то должен.

Я посмотрела на него. И, конечно, не стоило. Потому что он смотрел на меня не как на гостью, которой показывают красивую территорию. Как на женщину, чья реакция для него действительно важна.

Плохо. Очень.

Они провели меня по территории не торопясь. Показали реку, террасы, сад, оранжерею. Всё это было не демонстрацией богатства, а чем-то совсем другим. Живым. Обитаемым. Настоящим. Не смотрите, как мы можем, а вот здесь мы живём. И именно это цепляло сильнее всего.

— Если у вас сейчас ещё и питомник окажется, — сказала я на полпути, — я официально признаю это хорошо спланированным нападением на мою объективность.

Дарек немедленно оживился.

— Как неудачно.

Я замерла.

— Нет.

— Да.

Проклятье.

Когда мы вышли к питомнику, я поняла, что всё. Это конец. Не в трагическом смысле. В том смысле, когда твою душу только что совершенно осознанно купили самым честным способом на свете — показав тебе то, что ты полюбишь без всяких условий.

Питомник стоял между лесом и открытым тренировочным полем, чуть в стороне от жилой части дома, ближе к реке. Светлый камень, тёмное дерево, просторные секции, общий двор, тренировочная площадка, лечебный блок, открытый выход к лесной тропе. Всё это выглядело не как место содержания зверей. Как уважение.

Внутри пахло шерстью, древесной стружкой, сырой землёй, водой, травами для ухода и живой хищной силой. Я сделала ещё шаг. И увидела их.

Вирренов.

У меня внутри стало совершенно тихо.

Один лежал на широкой каменной платформе у дальней стены — почти чёрный, очень крупный, с густой тёмной шерстью и едва заметным холодным серебристым отливом вдоль спины. В нём было столько массивного спокойствия, что даже лёжа он производил впечатление существа, которому остальные уступают просто потому, что спорить бессмысленно.

Второй двигался вдоль ограждения — тёмно-рыжий, с чёрной полосой по спине, с яркими янтарными глазами и нервной, резкой энергией зверя, который создан для скорости, вспышек и плохого характера.

Третий стоял чуть в стороне, почти в полутени. Белоснежный, с серебристым отливом шерсти и невозможными ярко-голубыми глазами. Слишком красивый. Слишком тихий. Слишком внимательный.

А четвёртый был дальше остальных — тёмно-синий, почти чёрный в тени, но на свету уходящий в глубокий графитово-синий отлив. На груди и морде — более светлые серебристые отметины. Он выглядел не просто хищным. Роскошным.

Я замерла у ограждения. Потом очень медленно повернула голову к мужчинам.

— Дайте угадаю.

Дарек тут же расплылся в улыбке.

— О, вот теперь мне особенно интересно.

Я указала на самого крупного, почти чёрного.

— Этот — Рейгара.

Рейгар подошёл ближе.

— Почему?

— Потому что он даже лежит так, будто вокруг него уже всё под контролем.

За моей спиной тихо хмыкнули.

— Его зовут Варх, — сказал Рейгар.

Имя подошло идеально. Варх не поднялся сразу. Только открыл глаза и посмотрел на меня. Долго. Спокойно. Очень внимательно.

Я указала на рыжего.

— Этот твой, Дарек. И даже не вздумай спорить. У него на морде написано, что он либо сейчас устроит драку, либо весёлую катастрофу.

Дарек расхохотался.

— Да. Это Шайр.

Шайр немедленно фыркнул и метнулся ближе к секции, явно не желая оставаться последним в очереди за вниманием.

Я перевела взгляд на белого.

— А этот — Кайлена.

— С чего вдруг? — спросил Кайлен.

— Потому что он смотрит так, будто уже собрал по мне все возможные данные и пока решает, стою ли я усилий.

Кайлен медленно улыбнулся.

— Это Сиэль.

Белый виррен, услышав имя, двинулся с места. Спокойно. Бесшумно. Без суеты. И подошёл к ограждению первым. Я замерла. Очень осторожно подняла руку — не касаясь, просто давая ему возможность самому выбрать. Сиэль подошёл ещё ближе. И сам подставил морду под мои пальцы.

У меня вырвался тихий, совершенно искренний восторг.

— Нет… — прошептала я. — Ты что, правда решил принять меня так быстро?

Я осторожно погладила белую шерсть. Сиэль моргнул медленно, почти лениво, и даже не подумал отступать. За моей спиной стало подозрительно тихо. Я оглянулась и только тогда по-настоящему увидела выражения лиц мужчин.

Кайлен смотрел на своего зверя так, будто тот только что нарушил законы логики. Его хвост медленно закручивался всё сильнее — явный признак, что мозг у него работает на пределе.

— Сиэль не идёт так быстро к новым людям, — сказал он негромко.

Проклятье.

Я перевела взгляд на четвёртого виррена.

— Тогда этот Эйрена.

Эйрен подошёл ко мне с другой стороны.

— Найр.

Найр не пошёл сразу. Он остался на месте. Наблюдал. Спокойно. Холодно. Почти надменно. И именно это мне почему-то понравилось не меньше остальных.

— Ну здравствуй, — сказала я тихо. — Ты, значит, самый сложный.

Найр не двинулся. Только уши чуть сильнее повернулись в мою сторону.

— Для него это уже много, — спокойно заметил Эйрен.

Я посмотрела на него.

— То есть твой зверь так же высокомерен, как ты.

— Скорее так же разборчив.

Я снова перевела взгляд на вирренов. Сиэль всё ещё стоял вплотную, позволяя мне гладить себя. Шайр уже тоже подтянулся ближе и ткнулся носом в прутья рядом с моей рукой — не давая себя сразу трогать, просто обозначая присутствие, как будто не желал, чтобы всё внимание досталось белому красавцу.

— О, — сказала я. — А ты ревнивый.

Шайр фыркнул. Дарек тихо усмехнулся.

— Похоже, вы друг друга уже поняли.

Сиэль вдруг сам потёрся мордой о мою ладонь. У меня внутри всё расплавилось. Вот так просто. Тёплым, диким, совершенно незащищённым восторгом.

— Господи, — выдохнула я. — Вы вообще понимаете, что сейчас происходит? Вы показали это женщине, которую и так уже почти сломали домом.

— Мы старались, — лениво сказал Дарек.

Я уже собиралась ответить, когда Варх всё-таки поднялся. Медленно. Тяжело. Очень спокойно. Он не подошёл вплотную сразу. Сначала сократил расстояние. Потом ещё. Остановился напротив меня и просто посмотрел в упор. Я почувствовала, как у меня в груди что-то мягко и сильно сжимается.

— Можно? — спросила я совсем тихо.

Варх не двинулся назад. Я очень медленно протянула руку. И только когда пальцы почти коснулись его шерсти, он сам сделал этот последний шаг, позволяя прикоснуться. Тёплая шерсть. Тяжёлая голова. Глубокое, спокойное дыхание. Я на секунду закрыла глаза.

За моей спиной кто-то очень тихо выдохнул. Кажется, Дарек.

— Это уже странно, — сказал он.

— Не странно, — тихо возразил Кайлен. — Быстро.

— Очень быстро, — добавил Рейгар.

В его голосе не было насмешки. Только сосредоточенность.

Я оглянулась.

— Что?

Он смотрел на Варха, потом на Сиэля, потом на меня.

— Они не принимают новых людей так легко. Тем более сразу.

Я перевела взгляд на Шайра, который уже окончательно решил, что тоже не намерен оставаться в стороне. Он ткнулся носом в моё запястье. Я рассмеялась и осторожно коснулась рыжеватой шерсти между ушами. Шайр замер. На секунду. А потом, будто смирившись, позволил ещё.

— Нет, — сказала я уже почти с отчаянием. — Это слишком. Вы не имели права делать это со мной сегодня.

Я снова повернулась к мужчинам. И тут стало ещё хуже. Потому что теперь я видела не только вирренов. Я видела их. То, как быстро приняли меня звери, и то, как это ударило по самим мужчинам.

Дарек стоял с той самой слишком довольной, почти неверящей улыбкой человека, которого жизнь неожиданно порадовала сильнее, чем он рассчитывал. Его хвост уже почти не скрывал себя — дёргался, двигался, тянулся ко мне, словно сам хотел оказаться ближе.

Кайлен смотрел слишком внимательно. Его уши ушли вперёд. Хвост закручивался и раскручивался — явный признак, что он одновременно поражён, заинтригован и, кажется, уже эмоционально вовлечён сильнее, чем планировал.

Эйрен оставался самым спокойным. Но именно его спокойствие сейчас треснуло красивее всего: глаза стали темнее, хвост чуть сдвинулся ко мне, а выражение лица — мягче. Совсем немного. Но я уже умела это видеть.

А Рейгар… Рейгар стоял рядом, слишком тихий, слишком собранный, и смотрел на меня так, будто видел что-то очень важное. Не забавное. Не милое. Своё.

Проклятье.

— Не смотрите на меня так, — предупредила я, всё ещё смеясь. — Я сейчас и так слишком счастливая, а если вы ещё начнёте делать эти свои молчаливые мужские лица, я перестану быть адекватной окончательно.

— Какая потеря, — лениво отозвался Дарек.

— У неё и так уже всё плохо с адекватностью, — добавил Кайлен.

— Это неправда.

— Ты стоишь у питомника и разговариваешь с нашими вирренами так, будто живёшь здесь уже давно, — спокойно заметил Эйрен.

Я открыла рот. И закрыла обратно. Потому что спорить с этим было тяжело. Очень.

Я снова посмотрела на Найра.

— Ну а ты? — спросила я тихо. — Ты так и будешь делать вид, что я тебя не интересую?

Найр стоял ещё секунду. Потом сделал один шаг вперёд. Только один. Но для такого зверя этого было более чем достаточно.

— Это уже знак, — негромко сказал Эйрен.

Я посмотрела на него.

— Ты сейчас гордишься собой, своим зверем или мной?

— Всем сразу, — ответил он слишком спокойно.

И вот это спокойствие меня добило. Я рассмеялась, снова погладила Варха, дала Шайру ткнуться в ладонь, почесала Сиэля между ушами и ещё раз взглянула на Найра так, будто мы уже заключили молчаливое соглашение — не близость, нет, пока рано, но признание возможности этой близости в будущем.

И только после этого позволила стае увести себя обратно к дому. С трудом. Буквально. Я оглядывалась на вирренов столько раз, что Дарек начал считать вслух.

— Семь. Восемь. Девять. Рейгар, по-моему, мы потеряли женщину.

— Мы ещё даже не отошли от питомника, — сухо заметил Кайлен. — Дай ей время деградировать в восторге окончательно.

— Я всё слышу, — сообщила я.

— Это не мешает нам быть правыми, — спокойно сказал Эйрен.

— Ужасные люди.

— Зато честные, — лениво бросил Дарек.

Потом Кайлен вдруг сказал уже серьёзнее:

— Я действительно не ожидал, что Сиэль примет тебя так быстро.

Я повернулась к нему. Он не шутил. И, что важнее, не только он. Они все были удивлены. Не мило тронуты. Не слегка впечатлены. По-настоящему поражены. Потому что виррены не ошибаются. Они не умеют вежливо изображать расположение. Не умеют лгать. Не умеют соглашаться из дипломатии. Если приняли — значит, приняли. И, кажется, именно это пробрало мужчин сильнее всего.

Я вдруг почувствовала, как внутри становится опасно тепло.

— Ну что ж, — сказала я тихо. — Похоже, меня тут официально обнюхали и одобрили раньше, чем я успела спросить мнение комиссии.

Дарек хмыкнул. Эйрен посмотрел так, будто ему эта мысль неожиданно понравилась слишком сильно. А Рейгар произнёс негромко:

— Возможно.

Я подняла на него глаза. И в этот раз не стала спорить. Потому что он смотрел на меня так, будто уже всё понял. И, если честно, я тоже.

Когда мы вошли в дом, я всё-таки обернулась на двери питомника и тяжело, совершенно искренне вздохнула.

— Я уже скучаю.

Дарек чуть не сложился пополам от смеха.

— Мы привезли домой женщину, которая тоскует по вирренам спустя минуту после знакомства. Это прекрасно.

— Это трагедия, — серьёзно сказала я. — И если вы хоть немного понимаете в моей психике, завтра утром я иду туда первой.

— Разумеется, — спокойно ответил Эйрен.

— Мы и не сомневались, — добавил Кайлен.

Я перевела взгляд на Рейгара.

— Ну хоть ты скажи, что это ненормально.

Он посмотрел сначала на меня, потом на всё ещё сияющие от восторга глаза, потом на мои руки, на украшения, на лицо женщины, которая уже выглядит слишком живой в этом доме. И только потом ответил:

— Нет. Для тебя — как раз очень нормально.

Проклятье. С ним действительно невозможно было спорить, когда он попадал так точно. И, если честно, я уже не особенно хотела. Потому что этот дом, эта стая, эти мужчины, даже их виррены начинали ощущаться не как чужой роскошный мир. А как место, где я могу пустить корни.

И именно это пугало сильнее всего. И радовало тоже.

Глава 15

Мириэль

Дом, в который меня привезли, был слишком красивым, чтобы я могла ему доверять с первого взгляда.

И всё же именно так и произошло.

Стоило переступить порог, как эта светлая, тёплая, живая роскошь начала действовать на меня хуже любых ухищрений. Большой холл встречал мягким золотистым светом, запахом дерева, камня, воды из реки и едва уловимым теплом кухни, где, похоже, совсем недавно что-то готовили. Огромное пространство не выглядело холодным, как это часто бывает у слишком богатых домов. Наоборот. Здесь всё будто говорило: мы тут действительно живём, спорим, едим, спим, бесимся, молчим, любим и время от времени друг друга терпеть не можем.

Это было почти неприлично притягательно.

— Если вы сейчас ещё скажете, что тут всегда так уютно и никто никогда не разбрасывает вещи, я начну подозревать, что меня привезли не в дом стаи, а в рекламный ролик хорошей жизни, — сказала я, медленно оглядывая гостиную.

Высокий потолок, панорамные окна, камин из светлого камня, глубокие диваны, мягкие кресла, тёплые оттенки, сиреневые подушки, тёмно-синие акценты — всё это, вопреки моему желанию сопротивляться, нравилось.

Дарек, конечно, первым понял степень угрозы для моей объективности.

— Знаешь, — лениво протянул он, проходя мимо меня к широкому дивану, — мне уже начинает нравиться, как часто ты говоришь, что тебе не нравится то, что на самом деле нравится.

— Это не слабость, — сообщила я. — Это внутренняя борьба принципов.

— Очень трогательно, — сухо заметил Кайлен. — Мы все свидетели трагедии: гордая землянка проигрывает дому с хорошим вкусом.

— Я пока ещё никому не проиграла.

— Конечно, — спокойно сказал Эйрен. — Ты просто уже второй раз за вечер смотришь по сторонам так, будто мысленно выбираешь, где именно будешь пить утренний кофе и кого первой начнёшь выгонять из своей тишины.

Я резко повернулась к нему.

— Ненавижу, когда вы слишком быстро начинаете быть правыми.

Он чуть склонил голову. Уши качнулись вперёд на самую малость — интерес, удовольствие, мягкая победа. А хвост, до этого лежавший расслабленно, сдвинулся ко мне едва заметно, будто сам не захотел оставаться в стороне.

Проклятье.

Чем больше времени я проводила рядом с ними, тем сильнее понимала, насколько беззащитна перед этим их языком тела. Уши, хвосты, кисточки, эти мелкие, предательские движения — всё это делало эларийцев почти неприлично честными. Даже когда они очень старались быть сдержанными. Особенно когда старались.

— Ладно, — сказала я. — Раз уж вы меня сюда притащили, показывайте дальше. И если где-то наверху скрыта комната, где вы храните особенно роскошные способы разрушить мою психику, я предпочитаю узнать о ней сразу.

— Это удивительно точная формулировка, — заметил Кайлен.

— Не начинай.

— Я даже ещё не успел.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Светлое дерево под ногами, стеклянные перила, мягкий свет, тишина, в которой слышался далёкий шум реки за окнами. Здесь дом становился интимнее. Личнее. Пространство уже не для всех, а для своих.

Первой мне показали мою комнату.

И я, конечно, заранее собиралась быть прохладной, здравомыслящей и хоть немного сопротивляющейся восторгу женщиной.

Не вышло.

Комната была большой, светлой, с панорамными окнами, видом на реку и горы, собственной ванной, гардеробной, рабочей зоной и выходом на небольшой балкон. Всё в ней было продумано так, будто кто-то действительно не просто выделил помещение новой женщине стаи, а попытался понять, где именно ей будет легче дышать. Тёмные акценты в текстиле. Удобное кресло у окна. Полки для книг. Просторный стол. Живые цветы в глубокой чёрной вазе. И тишина. Моя.

И вот от этого меня кольнуло сильнее, чем хотелось. Потому что да — они оставили мне пространство. Не начали с демонстративного захвата, не растворили в себе с порога, не потащили сразу в общую спальню «по традиции», не заставили почувствовать клетку под видом заботы. Это было умно. Очень. И, что ещё хуже, трогательно.

— Хорошо, — сказала я, медленно проходя внутрь. — Это очень коварно.

— Что именно? — спросил Рейгар.

Я обернулась к нему. Он стоял в дверях, чуть отведя плечо в сторону, чтобы не перекрывать мне выход. Спокойный. Собранный. Но хвост всё равно выдал его сильнее, чем он, вероятно, хотел: кончик медленно двинулся по полу в мою сторону и замер.

— То, что вы оказались достаточно умны, чтобы не начать с ощущения клетки.

— Я не собирался сажать тебя в клетку, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я тихо. — Потому что я бы откусила решётку и ушла в питомник.

Дарек за моей спиной хмыкнул.

— Мы это уже поняли.

После моей комнаты они показали мне комнаты мужчин.

С комнатой Кайлена всё стало ясно ещё до того, как я переступила порог. Экраны, техника, рабочие панели, несколько столов, детали каких-то сложных механизмов, аккуратный, почти пугающий порядок и та самая атмосфера того, кто, даже отдыхая, скорее всего, всё равно думает быстрее остальных.

— Ты и спишь тут же, среди всех этих умных железяк? — спросила я, оглядывая комнату.

— Обычно да.

— Господи. Какой кошмар. У тебя, наверное, даже бессонница выглядит организованной.

Кайлен чуть усмехнулся.

— А у тебя — шумной.

— Моя бессонница хотя бы не пытается взломать сеть ради развлечения.

— Неправда. Она просто выбирает другие способы саморазрушения.

— Очень грубо с твоей стороны делать такие точные замечания.

Его уши мягко качнулись вперёд, хвост чуть дёрнулся — удовольствие. Ему нравилось цепляться со мной умом. И, что хуже всего, мне тоже.

Комната Дарека была совершенно другой. Больше пространства, меньше видимого порядка, больше оружия, тренировочных вещей, тёмных тканей, запаха кожи и той опасно небрежной мужской энергии, которая сразу предупреждала: хозяин этого пространства не делает ничего вполсилы.

— Да, — сказала я, оглядываясь. — Тут прямо чувствуется: мужчина либо спит, либо соблазняет кого-то до потери здравого смысла, либо планирует маленький государственный переворот.

Дарек прислонился плечом к дверному косяку и расплылся в улыбке.

— Ты забыла четвёртый вариант.

— Какой?

— Иногда я совмещаю.

Я уставилась на него. Потом закатила глаза.

— Ужасный человек.

— Но ты уже улыбаешься.

Проклятье. Да.

Комната Эйрена была красивой до неприличия. Спокойной. Глубокой. Со вкусом, который не нуждался в демонстрации собственного богатства. Тёмное дерево, мягкий свет, инструменты, похожие на что-то между музыкальной станцией и произведением искусства, книги, документы, графины, идеальный порядок.

— Здесь живёт мужчина, который слишком хорошо умеет держать себя в руках, — сказала я.

Эйрен стоял рядом и молчал. Только хвост медленно качнулся один раз.

— Это плохо? — спросил он.

Я посмотрела на него.

— Это опасно.

Его взгляд стал глубже. Тише. И на секунду мне захотелось выйти из этой комнаты первой, пока я не наговорила чего-нибудь лишнего.

Комнату Рейгара я восприняла почти как удар. Не потому что она была роскошнее остальных. Наоборот. В ней было меньше всего лишнего. Тёмные, строгие цвета. Большая кровать. Рабочий стол. Несколько коллекционных клинков на стене. Книги по стратегии. Безупречный порядок. И эта почти аскетичная собранность, в которой всё равно чувствовалось: здесь живёт очень большой, очень сильный мужчина, привыкший контролировать и мир, и себя в нём.

— У тебя даже спальня выглядит так, будто готова командовать флотом, — сказала я.

— Это плохо? — спросил он почти тем же тоном, что недавно Эйрен.

Я медленно оглядела комнату ещё раз.

— Нет. Это… слишком соответствует тебе.

Рейгар ничего не ответил. Но его уши чуть качнулись вперёд, а хвост, до этого почти неподвижный, медленно двинулся к моей ноге, словно сам тянулся ближе раньше, чем хозяин успел себя одёрнуть. Я, конечно, это заметила. И, конечно, ничего не сказала. Именно потому, что заметила.

Когда мы подошли к последней двери, я уже чувствовала, что здесь будет что-то важное. Не по логике. По тому, как изменились мужчины. Дарек перестал откровенно ухмыляться. Кайлен стал собраннее. Эйрен — тише. А Рейгар и вовсе ушёл в ту тяжёлую внутреннюю сдержанность, которая появлялась у него только перед действительно значимыми вещами.

Дверь открылась.

Общая спальня.

Очень просторная. Светлая. С панорамными окнами, мягкими кремовыми и золотистыми оттенками, огромной кроватью в центре, отдельной ванной, теплом и ощущением пространства, созданного не для сна как такового, а для близости. Для семьи. Для общего тела стаи, которому наконец есть где дышать вместе.

Я вошла медленно. Слишком медленно. Потому что уже с первого шага стало ясно: эта комната опасна не тем, что здесь когда-нибудь произойдёт. Тем, что здесь произойдёт со мной.

— Ну вот, — пробормотала я. — А это уже совсем нечестно.

— Почему? — спросил Дарек.

Я не оборачивалась.

— Потому что это не спальня. Это очень грамотно оформленная угроза женскому самообладанию.

За спиной тихо рассмеялись.

Я прошла ближе, пальцами коснулась покрывала, посмотрела на ширину кровати, на полумрак у ванной, на то, как мягко ложится свет на стены, и вдруг слишком остро ощутила, что здесь меня будут касаться. Четверо. По очереди? Все сразу? Медленно? Жадно?

Проклятье.

Я резко выпрямилась.

— Итак, — сказала я, не поворачиваясь. — Кто из вас сейчас достаточно храбр, чтобы объяснить мне, зачем именно нужна эта комната, так чтобы я не сбежала в питомник уже на третьем предложении?

— Я, — отозвался Дарек.

Конечно. Разумеется, он.

Я повернулась к нему. Плохая идея.

Потому что он уже двигался. Медленно, лениво, будто и не приближался вовсе, а просто позволял расстоянию между нами сокращаться самому. На губах играла та самая опасная улыбка, от которой во мне сразу включалось что-то очень древнее и очень глупое.

— Эта комната, Мириэль, — сказал он низко, мягко, почти бархатно, — нужна для того, чтобы одна упрямая землянка очень быстро поняла, как именно выглядит жизнь в полной стае, когда мужчины перестают быть вежливыми и начинают быть честными.

Он подошёл ближе. Слишком близко. Я почувствовала его запах — тёплый, чуть дымный, с чем-то пряным, мужским, живым. Почувствовала, как у него двигаются уши — вперёд, заинтересованно, жадно. И хвост… Господи. Его хвост уже давно перестал притворяться приличным. Он скользнул вдоль моей спины, потом нагло обвился вокруг моей талии — тёплый, сильный, гибкий, словно Дарек и сам уже не видел смысла скрывать, насколько ему хочется держать меня ближе.

Я втянула воздух слишком резко. И, разумеется, не отступила.

Я могла отступить. Дверь была рядом. Рейгар стоял так, что одним словом остановил бы Дарека. И, что хуже всего, именно поэтому я не отступала.

— Очень красивое объяснение, — сказала я. — Но пока что звучит как завуалированное: здесь вас будут портить системно и с удовольствием.

Его улыбка стала глубже.

— Не завуалированное. Вполне прямое.

Он протянул руку и медленно убрал прядь волос с моего плеча. Очень легко. Очень осторожно. И от этой осторожности стало только хуже.

— Хочешь честно? — спросил он, склоняясь ближе. Голос опустился ещё ниже. — Я думаю о том, как ты будешь выглядеть здесь без всей этой своей красивой защитной брони. В наших руках. На этой кровати. Между нами. Как быстро ты перестанешь пытаться командовать и начнёшь звучать иначе.

Проклятье.

Моё тело предало меня сразу. Сердце ударило сильнее. Под кожей вспыхнул жар. Внизу живота сладко, остро, почти болезненно стянуло. Я чувствовала, как его хвост на моей талии сжимается чуть сильнее, будто сам наслаждается тем, что я всё ещё стою и не делаю ни шага назад.

— Очень смелая фантазия, — выдохнула я, глядя ему в рот, а не в глаза. Потому что в глаза было уже слишком опасно. — А если я решу, что командовать мне нравится и в постели тоже?

Дарек тихо рассмеялся прямо у моей щеки.

— Тогда мне будет ещё интереснее.

Он коснулся пальцами моей скулы. Потом — шеи. Только кончиками. А я стояла и понимала, что, кажется, уже сама провоцирую его сознательно. Потому что не отворачиваюсь. Потому что чуть приподнимаю подбородок. Потому что не разрываю это расстояние. Потому что мне до безумия нравится, как в нём рвётся поводок самоконтроля.

— И что же ты хочешь сделать со мной в этой комнате? — спросила я тихо.

Вот это было уже откровенной глупостью. Опасной. Женской. Жадной. Но поздно.

Уши Дарека резко ушли вперёд, хвост на моей талии сжался ещё крепче, а в глазах вспыхнуло такое тёмное, жаркое удовольствие, что у меня на секунду подогнулись колени.

Он наклонился совсем близко и заговорил уже почти мне в ухо:

— Хочу уложить тебя на эту кровать. Медленно снять с тебя всё, что мешает мне любоваться. Хочу, чтобы ты сначала продолжала язвить, а потом забыла половину своих колких слов, потому что я буду занят тем, чтобы заставить тебя стонать вместо споров. Хочу узнать, как именно ты звучишь, когда наконец перестаёшь держать лицо и позволяешь себе хотеть.

Господи. Господи.

Его губы почти коснулись моей шеи. Я уже чувствовала его дыхание на коже. Его пальцы скользнули по моей руке вниз, к запястью. Хвост на талии двинулся так нагло, что это уже было почти неприлично.

И я, проклятье, не остановила его. Не хотела. Совсем.

— Дарек, — сказал Рейгар.

Один голос. Спокойный. Низкий. Тяжёлый. И этого хватило, чтобы воздух в комнате мгновенно изменился.

Дарек замер. Я почувствовала, как в его теле сталкиваются сразу два желания — послать к чёрту весь мир и всё-таки остановиться, потому что это Рейгар.

Тишина натянулась, как струна. Потом хвост на моей талии неохотно разжался. Очень. Неохотно.

Я медленно выдохнула. И, пока он ещё не успел окончательно собрать себя обратно, ловко выскользнула из его рук. Отступила к двери. Обернулась.

Все четверо смотрели на меня. Дарек — почти хищно раздражённый тем, что его прервали именно в тот момент, когда я уже начала плавиться. Рейгар — слишком спокойный внешне и слишком опасный внутренне. Кайлен — с выражением мужчины, который только что получил слишком наглядную демонстрацию того, как быстро я могу потерять здравый смысл рядом с его братом по стае. Эйрен — тёмный, тихий, с глазами, в которых тлело что-то совсем не спокойное.

Проклятье.

Я улыбнулась. Медленно. Провокационно. Очень нехорошо.

— Что ж, — сказала я, стоя в дверях. — Теперь я окончательно уверена, что в эту комнату мне точно нельзя заходить без медицинской страховки.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла. Почти убежала. И уже в коридоре, за спиной, услышала два коротких низких рыка. Один — совершенно точно Дарека. Второй… Второй я предпочла не анализировать. Потому что если он был Рейгара, думать об этом сейчас было слишком опасно для моей психики.

К ужину я спустилась уже собранной. Максимально. Насколько это вообще возможно для женщины, которую полчаса назад чуть не расплавили голосом, хвостом и правильными словами в общей спальне.

Кухня и гостиная на первом этаже были залиты мягким тёплым светом. На столе уже стояли блюда, от запаха которых мгновенно делалось хорошо и голодно: мясо, рыба, овощи, густой соус, хлеб, что-то похожее на запечённые корнеплоды, вино, вода, травяные напитки.

Я остановилась на пороге и подозрительно прищурилась.

— Так, — сказала я. — Кто из вас решил, что после почти непристойного давления на мою нервную систему лучший способ закрепить эффект — накормить меня до счастья?

— Все, — спокойно ответил Эйрен.

— Это была коллективная идея, — добавил Кайлен.

— А мясо готовил Рейгар, — лениво уточнил Дарек, уже сидевший за столом с видом человека, который, во-первых, ничуть не раскаивается, а во-вторых, собирается продолжить портить мне жизнь при первой возможности.

Я посмотрела на Рейгара.

— Ты и правда готовил?

— Да.

— Очень подозрительный мужчина. Сначала спасает. Потом молчит так, что хочется врезать. Потом ещё и кормит.

— Ты всё ещё можешь отказаться.

Я села за стол.

— Не дождёшься.

Первое время разговор шёл легко. О доме. О том, кто где чаще работает. О кухне. О том, как распределяется бытовая жизнь в стае. О привычках друг друга.

Выяснилось, что Дарек регулярно бесит всех, потому что может в три ночи внезапно решить, что именно сейчас идеальное время для обсуждения блестящей идеи. Кайлен иногда буквально забывает поесть, если уходит в работу. Эйрен — самый опасный сторонник порядка, и если он молчит слишком спокойно, значит, в доме кто-то определённо сделал что-то очень не то. Рейгар действительно встаёт до рассвета и тренируется ещё до того, как остальные окончательно просыпаются.

— Отлично, — сказала я, отрезая кусок мяса. — То есть я официально живу с мужчиной, который готовит, четырьмя хищниками, одним ночным преступником сети, аристократом-контролёром и провокатором, которого в нормальной цивилизации надо выдавать по специальной лицензии.

— Очень точное описание, — заметил Дарек.

— Ты особенно доволен собой для человека, которого уже дважды за день чуть не послали в бездну.

— Но ведь не послали.

Я открыла рот. Потом закрыла. Потому что, к сожалению, он был прав. И именно это бесило сильнее всего.

Со смехом, подколами и едой было легко. Слишком легко. И, наверное, именно поэтому, когда разговор постепенно стал тише и глубже, я не сразу поняла, что начинается по-настоящему важное.

— Ты нервничаешь, — спокойно сказал Рейгар.

Я подняла голову. Конечно. Кто ещё мог так просто попасть в точку.

Я пару секунд крутила в пальцах вилку, потом решила, что отпираться бессмысленно.

— Да, — сказала честно. — Нервничаю.

Тишина за столом стала внимательнее. Не тяжёлой. Не давящей. Просто живой. Такой, где тебя действительно слушают.

— Из-за первой ночи? — спросил Эйрен.

Я тихо усмехнулась без веселья.

— А есть более очевидная причина? Вас четверо. Я одна. Для вашей расы, возможно, это древняя прекрасная традиция. Для землян — это, мягко говоря, не самая стандартная тема.

Дарек опёрся локтем о стол и посмотрел на меня неожиданно серьёзно. У него даже хвост замер — что само по себе уже было признаком редкой концентрации.

— Мы не собираемся тебя пугать, — сказал он.

— И ломать тоже, — добавил Кайлен, чуть подавшись вперёд.

— Мы будем осторожны, — тихо сказал Эйрен.

Рейгар смотрел на меня дольше остальных.

— И максимально нежны настолько, насколько тебе это будет нужно.

Вот после этой фразы я действительно на секунду перестала дышать нормально. Потому что это было не просто обещание. Это звучало как решение. И как-то сразу становилось легче. Немного.

— Спасибо, — сказала я, отводя взгляд к бокалу. — Просто… для Земли это правда очень другая реальность. У нас пары формируются иначе.

— Как именно? — спросил Кайлен.

Я вскинула бровь.

— Ты сейчас правда хочешь экскурс в земную романтическую катастрофу?

— Да, — спокойно сказал он.

— Нам всем интересно, — добавил Эйрен.

— Особенно после того, что мы уже знаем, — тихо сказал Рейгар.

Проклятье. Вот и добрались. Ладно.

Я отпила воды и откинулась на спинку стула.

— На Земле всё проще снаружи и намного грязнее внутри. Обычно люди выбирают одного партнёра. Ну, по крайней мере, официально. Любовь, свидания, совместная жизнь, потом либо брак, либо долгий период без формальностей, но с тем же смыслом. Это в идеальном мире.

— А в реальном? — спросил Дарек.

— А в реальном мире врут. Изменяют. Устают друг от друга. Боятся ответственности. Остаются вместе по привычке. Разводятся. Делят имущество, детей, психику и чувство собственного достоинства.

Дарек тихо хмыкнул.

— Очень романтично.

— Я же предупреждала.

Я провела пальцем по краю бокала.

— На Земле идея семьи красивая. Но реальность часто оказывается куда более убогой. Люди говорят друг другу, что любят, а потом предают, исчезают, изменяют, выбирают себя, работу, страх, кого угодно — только не того, с кем клялись быть рядом.

За столом стало тихо. Слишком.

Я заметила, что перестала есть в середине своего монолога, и Эйрен, кажется, заметил это раньше меня — он молча придвинул ближе блюдо с запечёнными корнеплодами, не сказав ни слова. Просто давая мне выбор, не прерывая тишины.

Я почувствовала, что иду дальше, чем собиралась. Но, видимо, уже не могла остановиться.

— Мой отец, например, ушёл, когда мне было четырнадцать, — сказала я ровно, будто сообщаю чью-то историю, а не свою. — Просто собрал вещи и решил, что новая жизнь ему интереснее старой. После этого мы с мамой остались вдвоём.

Уши Рейгара медленно ушли назад. Дарек замер, и его хвост дёрнулся один раз — резкое, хищное раздражение. У Кайлена глаза стали холоднее. Эйрен очень тихо опустил взгляд в тарелку, но именно в этом молчании чувствовалось напряжение сильнее всего.

— Он больше не возвращался? — спросил Эйрен.

— Пытался потом изображать что-то похожее на отцовский интерес. Но, честно говоря, когда мужчина уходит от твоей матери и тебя вместе с ней, магии уже не происходит.

Тишина стала гуще.

Кайлен первым задал следующий вопрос. Очень спокойно. Настолько спокойно, что я сразу поняла: это уже не праздное любопытство.

— А серьёзные отношения у тебя были после этого?

Я посмотрела на него. Потом на остальных. Уйти в шутку можно было легко. Я бы обычно так и сделала. Но почему-то сейчас не захотелось.

— Да, — сказала я. — Последние были… достаточно серьёзными, чтобы я считала их настоящими.

Дарек чуть подался вперёд.

— И?

Я улыбнулась. Криво. Без радости.

— И я вернулась домой раньше времени и застала его в собственной постели с другой женщиной.

На этом моменте в комнате будто что-то щёлкнуло. Очень тихо. Но отчётливо. Потому что мужчины стаи отреагировали сразу.

У Рейгара хвост резко ударил по ножке стула. Один раз. Глухо. Сдержанно. Но я увидела, сколько в этом ударе было ярости.

У Дарека уши прижались назад так быстро, будто он даже не заметил. Хвост нервно дёрнулся, а взгляд стал темнее, почти опасно пустым.

Кайлен застыл совершенно неподвижно, только пальцы сильнее сжали стакан. Уши чуть ушли в стороны — напряжённая концентрация, ярость, которую он держит не телом, а разумом.

Эйрен выглядел самым спокойным. И именно поэтому самым страшным. Когда у такого мужчины темнеет взгляд, а хвост перестаёт двигаться вообще, становится ясно: внутри уже идёт очень неприятная работа по мысленному уничтожению объекта.

Я посмотрела на них. Потом не выдержала и усмехнулась.

— Господи. Какие у вас лица.

Дарек перевёл на меня взгляд.

— Какие?

— Как будто вы уже хотите найти этого бедного идиота и провести с ним воспитательную работу до конца его короткой морально бесполезной жизни.

— Это не работа, — сказал он. — Это удовольствие.

Я фыркнула.

— Невероятно. Я думала, после такого рассказа мне будет неловко. А мне смешно.

— Тебя это забавляет? — спросил Кайлен.

— Вас — да. — Я отпила вина. — Вы меня видели буквально ничего. А уже выглядите так, будто коллективно собираетесь убить мужчину, с которым я даже не хочу тратить воздух на разговор.

Кайлен покачал головой, и его голос прозвучал тихо, почти без интонации — от этого только точнее:

— Он потерял не женщину. Он потерял единственный шанс стать лучше рядом с тобой.

Я замерла. Это ударило сильнее, чем если бы он сказал что-то гневное.

— Он тронул то, что ему не принадлежало и не заслуживало его, — спокойно добавил Эйрен.

Проклятье. Очень нехорошая фраза. Слишком тёплая. Слишком собственническая. Слишком хорошо легла мне куда-то под рёбра.

Я сделала вид, что не почувствовала.

— Ужасно мило, — сказала я. — Но немного поздно. Драма уже случилась, унижение уже получено, характер испорчен окончательно.

— Судя по твоему характеру, — сухо заметил Дарек, — он был испорчен задолго до этого.

Я уставилась на него.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— То есть вот так выглядит ваша мужская поддержка?

— Нет, — лениво сказал он. — Это выглядит моя.

— Иди к чёрту.

— Если ты побежишь впереди, я подумаю.

Я закатила глаза. Потом улыбнулась, потому что не улыбнуться было уже невозможно. Потому что да — они ревновали. По-настоящему. Не красиво, не аккуратно, не вежливо. Глубоко. Хищно. По-своему даже трогательно. И это, если честно, забавляло меня сильнее, чем должно было.

— Какие же вы всё-таки собственники, — сказала я, лениво крутя ножку бокала. — Удивительно. Четверо взрослых, опасных мужчин ревнуют меня к покойному отцу и к давно списанному в мусор бывшему.

— А ты этим наслаждаешься, — сразу же сказал Кайлен.

Я подняла бровь.

— Немного.

У Дарека тут же дёрнулся хвост. О, нет. Это был тот самый резкий, живой рывок, который я уже научилась опознавать безошибочно: провокация принята. И мужчина, которого только что спровоцировали, очень хочет немедленно это компенсировать.

— Немного? — переспросил он слишком ласково.

Я улыбнулась. Совсем нехорошо.

— Ну а что? Это мило. Сидите тут все такие злые, хвостами нервно дёргаете, уши прижимаете, лица делаете как перед массовой казнью, а речь ведь всего лишь о двух земных идиотах.

Рейгар перевёл на него взгляд раньше, чем Дарек успел сделать хоть что-то. Поздно.

Я уже поняла.

Дарек встал. Медленно. Опасно спокойно.

— Мириэль, — сказал он, — ты сейчас очень храбрая женщина.

— Нет, — ответила я и уже начала подниматься из-за стола. — Я очень умная женщина, которая успела вовремя понять, что пора спасаться.

— О нет. Поздно.

Я взвизгнула и сорвалась с места раньше, чем он действительно меня поймал.

Я побежала не потому, что испугалась. Потому что впервые за вечер хотелось не защищаться, а играть.

Побежала через гостиную — босиком, потому что туфли ещё в середине ужина были безжалостно сняты под столом. Смех вырвался сам собой. Адреналин. Игра. Чистое, почти детское веселье на фоне всего того тяжёлого, что мы только что проговорили.

— Даже не думай! — крикнула я, вылетая в сторону диванов.

— Уже думаю!

— Дарек!

— Слишком поздно!

Он нагнал меня у самого поворота к лестнице. Легко. Унизительно легко. Подхватил на руки, как будто я ничего не весила, и, несмотря на мой полный возмущённого достоинства визг, потащил обратно в гостиную.

— Нет! Нет, не смей!

— Смей, — спокойно сказал он. — Ты сама напросилась.

— Я не напросилась, я констатировала факт!

— Это была ошибка.

Он рухнул вместе со мной на большой диван и тут же начал щекотать. Я взвыла. По-настоящему. Безобразно. Совершенно неженственно. Смех срывал дыхание. Я дёргалась, пыталась отбиться, пнуть его, выкрутиться, но он держал слишком крепко и слишком правильно знал, где именно я не выдержу.

— Дарек, я тебя убью!

— Конечно!

— Перестань!

— Нет!

— Сейлар был прав, вы все чудовища!

За спиной раздался смех. Громкий. Настоящий. Я повернула голову и увидела, что смеются все. Кайлен, который обычно держал лицо до последнего, сейчас сидел, откинувшись на спинку кресла, и откровенно веселился. У Эйрена даже глаза стали светлее от смеха. А Рейгар… Рейгар смотрел на нас с тем выражением, которое одновременно было и мягким, и опасным. И, проклятье, именно от этой мягкости мне стало теплее, чем от всей дурацкой беготни по дому.

— Хватит, — выдохнула я наконец, уже почти задыхаясь от смеха. — Всё, всё! Я сдаюсь!

Дарек замер. Потом наклонился ко мне ниже и очень довольно сказал:

— Признание поражения я принимаю только в красивой форме.

— Пошёл к чёрту.

— Уже лучше.

Он отпустил меня только когда я действительно начала терять способность нормально дышать от смеха. Я тут же откатилась на край дивана, прижимая ладонь к груди, и посмотрела на него с максимально осуждающим видом, на который была способна в таком жалком, растрёпанном, раскрасневшемся состоянии. Дарек же выглядел до омерзения довольным. Хвост его лениво качался, уши стояли чуть вперёд, а на губах играла та самая насмешка мужчины, который только что не просто победил, а победил именно так, как ему нравилось.

— Ненавижу тебя, — сообщила я.

— Ложь.

— Сейчас — нет.

— Сейчас особенно да.

Я хотела ответить что-то особенно ядовитое, но не смогла. Потому что снова засмеялась. И вот в этот момент, сидя на их диване, растрёпанная, красная, без обуви, со смехом в горле и четырьмя мужчинами вокруг, я вдруг очень ясно поняла: это и есть семья в самом странном, самом неожиданном, самом хищно-прекрасном её виде. Не идеальная. Не тихая. Не удобная. Живая.

Смех постепенно стих. Дом снова стал тише. За окнами река серебрилась под Луарой, и вместе с этой тишиной вернулось понимание: вечер ещё не закончился. Самое важное только ждало впереди.

Стая переместилась наверх. В общую спальню. И вот тут мне стало уже не смешно. Совсем.

Не потому, что мужчины делали что-то не так. Наоборот. Они были удивительно осторожны. Достаточно, чтобы я заметила, как сильно они сдерживаются ради меня. Рейгар шёл первым. Дарек уже не провоцировал так откровенно, но слишком явно боролся с желанием снова меня коснуться. Кайлен молчал, наблюдая. Эйрен был тих, как перед действительно важным разговором.

Я вошла в комнату последней. И почему-то сразу поняла: теперь смеяться не получится. Не из-за страха. Из-за смысла момента.

Рейгар остановился у кровати и повернулся ко мне.

— Есть вещи, которые ты должна знать до этой ночи.

Я кивнула. Пальцы сами собой нашли кольцо — я провела большим пальцем по металлу, потом по браслету, потом снова по кольцу. Прекрасно. Даже руки уже выдали, что я не такая бесстрашная, как хотелось бы выглядеть.

В комнате было тихо. За окнами лежала ночь, река серебрилась в свете Луары, и всё вокруг вдруг стало слишком красивым для того, что мы собирались обсуждать.

— Для эларийцев первая ночь стаи, — сказал Рейгар, — не просто секс.

От его прямоты у меня внутри всё чуть напряглось. Хорошо. Лучше так. Без красивых обходов.

— Это Ночь соединения, — продолжил он. — После неё стая считается полной не только в глазах общества, но и на уровне связи. Женщина становится сердцем семьи. Мужчины окончательно связываются с ней и друг с другом через неё.

Я молчала. Слушала.

— Начинает лидер, — сказал он. — Потом я определяю очередность остальных.

— Почему именно ты? — спросила я.

— Потому что это ответственность вожака. Не право владения. Обязанность провести стаю через соединение так, чтобы женщина не была сломана им.

Я медленно выдохнула. Проклятье. Это было сказано именно так, как я хотела услышать.

— Во время первой ночи каждый из нас оставляет укус-метку, — тихо добавил Эйрен. — Это древний инстинкт и часть связи.

Я подняла взгляд на него.

— Больно?

— Да, — ответил он честно. — Но не так, как ты сейчас думаешь.

Дарек подошёл ближе. Не вплотную. Просто настолько, чтобы я чувствовала его тепло.

— Мы не будем делать ничего, чего ты не выдержишь, — сказал он уже без привычной насмешки. — И ничего, чего ты не захочешь.

Кайлен добавил тихо:

— Ты можешь остановить нас в любой момент.

Я перевела взгляд на него.

— И вы действительно остановитесь?

— Да, — ответили сразу все четверо.

Тишина после этого была очень короткой. Но очень важной. Я стояла среди них, в комнате, которая ещё несколько часов назад казалась просто роскошной угрозой женскому самообладанию, а теперь стала местом, где мне предстояло сделать шаг куда глубже, чем я, возможно, вообще умела.

И всё же… Страха уже не было. Было волнение. Жар. Слишком живое осознание их взглядов, хвостов, тишины, силы и желания. И желание с моей стороны тоже. Глубже, честнее, жаднее, чем я готова была признать вслух ещё вчера.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда, думаю, у меня только один вопрос.

Уши Дарека качнулись вперёд. Кайлен замер. Эйрен едва заметно напряг плечи. А Рейгар просто смотрел.

— Какой? — спросил он.

Я очень медленно улыбнулась.

— Вы уверены, что готовы к землянке, которая всё равно будет спорить даже в первую брачную ночь?

На секунду повисла тишина. А потом Дарек расхохотался первым. Эйрен покачал головой. Кайлен усмехнулся. А Рейгар сделал шаг ко мне и тихо сказал:

— Маленькая, к этому мы как раз готовы лучше всего.

И вот после этих слов мне действительно стало окончательно ясно: назад я уже не хочу.

— Это может быть не сегодня, — сказал Рейгар.

— Может, — ответила я. — Но я больше не хочу притворяться, что мне нужно отступить.

Глава 16

Мириэль

После слов Рейгара в общей спальне сделалось тихо, будто сам дом затаил дыхание вместе со мной.

Назад я уже не хочу.

Эта мысль, родившаяся на самом краю предыдущего разговора, никуда не делась. Наоборот — осела глубже, тяжелее, почти болезненно честно. Я стояла посреди комнаты, окружённая четырьмя мужчинами, и чувствовала, как внутри одновременно поднимаются волнение, жар и то особое, взрослое предвкушение, от которого уже не спрятаться за шуткой, как ни старайся.

За окнами лежала ночь. Луара серебрилась внизу, свет из сада мягко касался стекла, и всё вокруг было до оскорбительного красивым, ложащимся точно в самое сердце. Будто сама Элария решила сделать мою первую ночь в стае не просто важной, а врезающейся в память до последнего вдоха.

А я, несмотря на острый язык, упрямство и привычку держать лицо, всё равно боялась. Не их. Масштаба. Смысла. Того, что сегодня произойдёт не просто близость, а соединение — древнее, телесное, почти сакральное в их мире. И того, что я сама этого хочу куда сильнее, чем готова была признать ещё утром.

Я посмотрела на них по очереди. Рейгар стоял ближе всех — большой, тёмный, слишком спокойный снаружи и до предела собранный внутри. Дарек — чуть правее, с тем самым взглядом, в котором жили и голод, и смех, и явная готовность сорваться с поводка первым, если ему позволят. Кайлен — тихий, сосредоточенный, с напряжённым хвостом, выдававшим его сильнее, чем он, вероятно, хотел. Эйрен — ровный, красивый, опасно мягкий именно в этой своей тишине. И все четверо смотрели на меня так, что я ощущала это кожей.

Я сглотнула. Потом, потому что молчать дальше было уже невыносимо, сказала первое, что пришло в голову:

— Мне кажется, сейчас уместно признать очевидное.

Дарек чуть склонил голову.

— Какое именно?

Я обвела их взглядом и, не удержавшись, нервно усмехнулась:

— Вы все огромные.

Повисла секунда тишины. Потом Дарек тихо, хрипло рассмеялся. Кайлен закрыл глаза и качнул головой, явно скрывая улыбку. У Эйрена дрогнул уголок рта. А Рейгар смотрел так, будто ему нравилось не само замечание, а то, что я вообще решилась озвучить именно это.

— Я серьёзно, — предупредила я. — Это важное наблюдение. Имеющее, между прочим, прямое отношение к моему психическому здоровью. Потому что вы большие не только в плечах. Вы вообще… везде большие.

Теперь рассмеялся уже и Дарек открыто.

— Мириэль, — протянул он так мягко, что у меня сразу по спине пробежало что-то горячее, — ты сейчас так трогательно нервничаешь, что мне почти хочется быть милым.

— Не надо, — быстро сказала я. — Я ещё не настолько отчаялась.

— Жаль.

Тишина после этого стала другой. Не такой колючей. Не такой напряжённой. Почти домашней. Словно мой нелепый, совершенно земной комментарий вдруг сделал происходящее не менее важным, но чуть более живым. Чуть ближе к телу, чем к торжественной традиции. И за это я сама себе была благодарна.

Эйрен чуть сместился, открывая мне пространство для манёвра, и его голос прозвучал ниже обычного:

— Скажи, где тебе будет спокойнее. У двери, у окна, на кровати. Неважно. Начнём там, где ты не будешь чувствовать себя загнанной.

Я моргнула. Вот так. Просто отдал контроль. Я перевела дыхание, чувствуя, как что-то внутри благодарно расслабляется.

Кайлен тем временем наблюдал за мной с той особенной цепкостью, от которой, казалось, не укрывалась ни одна деталь.

— Твой пульс слишком высокий не из-за страха перед нами, — сказал он негромко. — Ты боишься не соответствовать моменту. Но это не экзамен, Мириэль.

Я сглотнула. Проклятье. Опять попал.

Первым ко мне подошёл Рейгар. Не резко. Не нависая. Просто приблизился настолько, чтобы я чувствовала его тепло, запах, силу его тела — и одновременно понимала, что всё ещё могу отступить. Он поднял руку, но не коснулся сразу.

— Посмотри на меня.

Я подняла голову. Чёрные глаза были спокойными. Удивительно. Невозможно. Почти жестоко спокойными для мужчины, который хотел меня не меньше остальных. И именно это спокойствие удержало меня лучше любого прикосновения.

— Мы не торопимся, — сказал он. — Ни с тобой. Ни через тебя. Сегодня ничего не случится по инерции традиции или из страха, что надо быть правильной. Только так, как ты выдержишь. И так, как ты захочешь.

Я смотрела на него и чувствовала, как тугое под рёбрами начинает отпускать.

— Даже если я буду язвить от нервов?

— Особенно тогда.

Я фыркнула.

— Очень раздражающий ответ.

— Я знаю.

Эйрен подошёл чуть сбоку, не вторгаясь, добавляя себя в это пространство мягко и уверенно.

— Тебе не нужно быть храброй для нас. Ты уже была храброй там, где за это платят слишком дорого. Здесь можно просто быть собой.

Я медленно выдохнула. Точный мужчина.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда собой я, видимо, буду нервной, упрямой и временами нецензурной.

— Нам подойдёт, — отозвался Кайлен.

Я посмотрела на него. Он стоял чуть дальше остальных, но хвост уже не выдерживал красивую сдержанность — кончик подрагивал. Уши направлены ко мне слишком внимательно, слишком собранно, и я вдруг с нелепой нежностью подумала, что он, пожалуй, нервничает не меньше моего.

— Ты и правда сейчас всё анализируешь?

— Да.

— Даже это?

— Особенно это.

— И к каким выводам пришёл?

Его взгляд стал чуть мягче.

— Что ты слишком стараешься не показать, как тебе страшно. И слишком сильно думаешь, что должна выдержать всё красиво. А не просто пережить это так, как умеешь.

— Ненавижу, когда вы, умные мужчины, начинаете попадать в точку без всякого разрешения.

— Не начинаем, — спокойно сказал Дарек. — Уже попали.

Я перевела взгляд на него. Дарек стоял так, будто тело его давно рвануло бы ко мне, но голова всё ещё удерживала остатки цивилизации. Уши чуть подались вперёд. Хвост ходил медленнее обычного, однако именно в этой замедленности было столько усилия, что это действовало на меня куда сильнее, чем если бы он просто не скрывал жадности.

— А ты, значит, тоже решил побыть разумным?

Он криво усмехнулся.

— Нет. Я просто очень сильно тебя хочу и поэтому временно согласен быть взрослым человеком.

Господи. Я отвернулась, потому что после этой фразы стало просто невозможно смотреть на всех них сразу.

Тогда и заметила. Хвосты. Они опять предавали мужчин раньше слов. Дареков — лениво, нагло, почти ласково тянулся ко мне по покрывалу, словно сам хотел дотронуться до моей кожи. Кайленов — смещался ближе осторожнее, будто хозяин всё ещё надеялся скрыть, как много в нём уже накопилось желания. Эйренов — двигался тяжело и медленно, но кисточка дрожала чуть сильнее прежнего. Рейгаров — почти неподвижный, пока вдруг не сдвигался коротко, точно, и от этого одного движения у меня внутри всё откликалось слишком живо.

— Вы все ужасно плохо скрываете, что хотите меня, — пробормотала я.

Дарек усмехнулся.

— А ты ужасно плохо скрываешь, что тебе это нравится.

— Не особенно гордись собой.

— Я не собой горжусь.

— А чем?

Он шагнул ближе. Медленно. Так, что у меня не было ни малейшего повода сказать, будто он давит. Но и ни одного шанса не заметить, как быстро сокращается расстояние.

— Тем, как ты на нас смотришь.

После этого началось. Не резко. Не как падение. Как погружение.

Пальцы Рейгара первыми коснулись молнии на моей куртке. Он снял её так спокойно, будто делал это вовсе не мужчина, в глазах которого уже темнело желание, а кто-то бесконечно терпеливый и уверенный. Потом куртка ушла из моих рук, а его ладонь на секунду задержалась у меня на плече. Тяжёлая. Тёплая. Надёжная.

Эйрен встал у меня за спиной. Его пальцы коснулись застёжки платья, медленно провели вниз. Я чувствовала каждое движение так остро, будто кожа сама стала слухом. Ткань скользнула с плеч, спины, талии, и я вдруг ясно осознала, что остаюсь перед ними почти раздетой.

Тишина стала ещё гуще.

Я подняла глаза. Очень плохая идея. Каждый из них смотрел по-своему. Рейгар — тяжело и глубоко, будто видит не просто женское тело, а моё согласие. Дарек — открыто, почти до порочности честно, и от этого взглядом он касался не слабее рук. Кайлен — неподвижно, но так сосредоточенно, будто каждая моя реакция сейчас для него важнее любой теории. Эйрен — спокойно, но в этой спокойной взрослой внимательности было столько одобрения и желания сразу, что у меня моментально нагрелись щёки.

Я нервно облизнула губы. Сразу пожалела. У Дарека хвост дёрнулся так резко, что я увидела даже боковым зрением. А уши Рейгара едва заметно качнулись вперёд.

— Не надо на меня так смотреть, — шепнула я.

— Как? — спросил Эйрен.

— Будто вы уже мысленно решили, что будете со мной делать.

Дарек тихо рассмеялся.

— А мы и правда решили часть вещей.

— Господи.

— Но не без тебя, — спокойно добавил Рейгар.

И вот после этого тело окончательно перестало сопротивляться. Потому что всё, что происходило дальше, было о внимании. О терпении. О том, как четверо очень сильных мужчин сдерживают себя ради меня. Они не набросились. Не забрали меня сразу целиком. Они шли ко мне по очереди. Через прикосновения. Через дыхание. Через тепло ладоней. Через паузы, в которых я успевала почувствовать, что могу сказать «нет», замедлить, остановить, попросить ещё — или, что оказалось страшнее, сама потянуться ближе.

И я тянулась. Сначала едва заметно. Потом откровенно. Потом перестала отслеживать, кому именно первой отвечаю движением, а кому — дыханием.

Рейгар был моим якорем.

Он опустился на кровать первым, потянув меня за собой, и я оказалась сверху, сидя на его бёдрах. Его ладони легли мне на талию, большие пальцы поглаживали кожу под рёбрами, а глаза смотрели снизу вверх с той особенной, тяжёлой глубиной, от которой внутри всё сжималось и одновременно раскрывалось.

— Хорошая малышка, — тихо сказал он, и от этих двух слов у меня перехватило дыхание. — Сама скажешь, чего хочешь.

Я не сразу нашла голос. Его член уже упирался мне в живот через тонкую ткань штанов — огромный, твёрдый, пульсирующий. Я чувствовала его жар, его вес, каждую набухшую вену, которая проступала даже сквозь ткань, и мне до дрожи захотелось увидеть. Прикоснуться. Впустить.

— Я хочу… — выдохнула я, облизывая пересохшие губы. — Хочу чувствовать тебя внутри. Сейчас.

Рейгар медленно выдохнул. Его хвост, до этого спокойно лежавший на простыне, вдруг резко дёрнулся и обвил мою левую лодыжку. Крепко. Почти собственнически. Уши чуть прижались назад — не от злости, от напряжения контроля.

— Тогда помоги мне.

Я потянулась вниз дрожащими пальцами, расстегнула его брюки, и когда член выскользнул наружу, я на секунду замерла. Он был огромен. Толще, чем у любого человека, с тёмной, чуть шершавой кожей, набухшими венами, что обвивали ствол, словно канаты, и влажной головкой, блестевшей в лунном свете. Я провела по ней кончиками пальцев, размазывая каплю смазки, и Рейгар шумно втянул воздух. Его бёдра напряглись, член дрогнул в моей руке, пульсируя.

Я не стала ждать. Приподнялась на коленях и, прикусив губу, направила горячую головку к своему входу. Бельё давно промокло насквозь, и когда гладкий металл коснулся клитора, я вздрогнула и застонала, не сдержавшись.

— Не сдерживайся, — прошептал он. — Мы хотим тебя слышать.

Я медленно опустилась. Это было невозможно. Он входил в меня так медленно, так мучительно медленно, что я чувствовала каждую рельефную вену, каждый миллиметр его длины, каждое расширение. Мои внутренние мышцы сжимались, пытаясь привыкнуть, принять эту невероятную толщину, растягивались, охватывали его плотным кольцом. Я оперлась руками ему на грудь, запрокинула голову и застонала — глухо, протяжно, когда он вошёл до конца и я ощутила его глубоко внутри, почти у самой шейки матки. Чувство наполненности было таким полным, что на глаза навернулись слёзы.

— Чёрт… — выдохнула я.

— Хорошая малышка, — повторил он, и его руки легли мне на бёдра, помогая двигаться.

Я начала двигаться сама. Медленные, глубокие движения, от которых член скользил внутри, растягивая и наполняя. С каждым движением становилось легче, но острее. Я чувствовала, как влага течёт по его стволу, смачивая нас обоих, как мои бёдра начинают подрагивать от напряжения. Рейгар смотрел на меня неотрывно, и в его взгляде было столько одобрения, столько жара, что я горела изнутри.

В какой-то момент он резко перевернул нас, оказавшись сверху. Теперь он двигался сам. Быстрее. Глубже. Его член входил в меня мощными, безжалостно глубокими толчками, от которых кровать ходила ходуном, а я вцепилась ногтями ему в плечи и кричала уже в голос. Он наклонялся и покусывал мне шею, плечи, ключицы, оставляя первые метки — не просто засосы, а те самые укусы, что по традиции закрепляют связь. Кожа горела под его зубами, но боль тут же растворялась в удовольствии. Его хвост всё ещё обвивал мою ногу, а второй рукой он сжимал мою грудь, сминая сосок между пальцами, скручивая его до сладкой боли.

Когда я кончила, это случилось внезапно. Волна накрыла с головой, выгнула спину, выбила воздух из лёгких. Мои внутренние мышцы сжались вокруг него, пульсируя, выжимая из него всё. Рейгар почувствовал это и зарычал — низко, гортанно, ускоряясь до предела. В самый пик он вонзился в изгиб моей шеи, прикусывая кожу до крови, оставляя метку, и с глухим стоном кончил глубоко внутрь. Горячее семя толчками заполняло меня, вытекало по бёдрам, смешиваясь с моей влагой. Он не отпускал меня из зубов ещё несколько секунд, пока последние спазмы не стихли, и я чувствовала, как в месте укуса зарождается странное, пульсирующее тепло.

Дарек был огнём.

Почти неприличным в своём жаре, но при этом удивительно внимательным к каждому моему вздоху. Он провоцировал даже в нежности. Когда Рейгар отодвинулся, Дарек уже был рядом. Он стянул с меня остатки одежды, которой почти не было, и опрокинул на спину, накрыв своим телом. Его член — чуть тоньше, чем у Рейгара, но такой же длинный, с изогнутой головкой — упёрся мне в бедро. Но он не стал сразу входить. Вместо этого он опустился головой к моему животу, раздвинул бёдра и прильнул ртом к промежности.

Я вскрикнула. Его язык — горячий, шершавый — прошёлся по клитору, потом ниже, к самому входу, собирая влагу, смешанную с семенем Рейгара. Он лизал меня так, будто пробовал на вкус, будто это был самый изысканный десерт. Его язык проникал внутрь, двигался там, а губы посасывали набухшие складки. Я вцепилась руками в его волосы, выгибаясь навстречу.

— Дарек… — простонала я.

— М-м? — отозвался он, не отрываясь.

— Ты… безумный…

Он усмехнулся прямо в мою плоть, отчего по телу прошла дрожь.

— Моя Искра.

Потом он поднялся, перевернул меня на живот, приподнял за бёдра и вошёл одним резким толчком. Я закричала — слишком глубоко, слишком резко после первого оргазма, но это было именно то, чего хотело тело. Он заполнил меня до предела, его изогнутый член давил на какую-то особую точку внутри, от которой в глазах темнело. Дарек двигался быстро, почти грубо, вбиваясь в меня сзади, одной рукой сжимая мои волосы, другой — грудь. Его хвост хлестал по воздуху, а потом обвился вокруг моей талии, притягивая ещё ближе к нему на каждом толчке.

— Нравится? — хрипло спросил он мне в ухо.

— Да… да…

— А так?

Он замедлился, вошёл до конца и замер, дав мне почувствовать каждую пульсацию внутри. Потом начал двигаться снова, медленно, глубоко, почти выходя и снова входя, дразня, сводя с ума. Я уже не контролировала стоны — они вырывались сами, громкие, влажные.

— Кончи для меня ещё, — приказал он, и его пальцы нашли клитор, сжали его.

Я кончила сразу. Орган накрыл волной, я забилась в его руках, и Дарек, не выдерживая, с рыком припал к моему плечу, прокусил кожу и кончил следом. Сперма горячими толчками наполнила меня снова, смешиваясь с тем, что уже было внутри. Он держал меня в зубах так же крепко, как держал внутри, и эта вторая метка запылала на коже, соединяясь с первой.

Кайлен оказался самым неожиданным. И, наверное, самым опасным именно поэтому. В нём не было дарековской явной игры или тяжёлой, почти ритуальной глубины Рейгара. Но была такая точность в прикосновениях, в паузах, во внимании ко мне, что казалось — он собирает меня по реакции. Читает. Запоминает.