Читать книгу: «Жизнь среди людей»

© Веспер Алиса, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Тσθретическая часть

1. В лоб

 
В моей голове говорящий огромный кит
Бьется о лобные, теменные, височные кости.
Он открывает рот и беззвучно кричит
От несвободы, нехватки пространства и злости.
 

Если бы случился конец света, я бы вряд ли заметил. Кому-то пришлось бы мне об этом сказать.

Во-первых, я никогда ничего не замечаю. Во-вторых, мой личный конец света случился восемьдесят три дня назад. Вряд ли что-то может быть хуже.

В новую школу в первый день не стоит опаздывать. Но я опоздал.

Я потратил на глажку рубашки и брюк сорок четыре минуты вместо отведенных двадцати. И я бы опоздал на пятнадцать минут, но вспомнил, что надо подарить новой классной руководительнице букет цветов. Бессмысленный ритуал – дарить на праздники половые органы покрытосеменных растений. Но что поделать? Люди любят странные вещи.

В холле новой школы я был в 10:27. Если округлить, я опоздал на полчаса.

Я поднялся на второй этаж и подошел к своему новому классу. Выключил айпод, который на повторе проигрывал Симфонию № 5 Людвига ван Бетховена. «Так судьба стучится в дверь».

Вот и я подошел к своей двери.

В классе слышались голоса. Кто-то говорил, кто-то смеялся. Я пригладил волосы и протянул руку, но не смог открыть дверь. Просто не смог.

Мне не хотелось проходить все это заново. Не хотелось снова быть новеньким.

В такие моменты люди говорят, что их сковал страх. И я действительно не мог пошевелиться. Но я знал, что страх – это древнейшая реакция, передающаяся из поколения в поколение и помогающая выжить. Неподвижность. Тогда хищник тебя не заметит. Включение симпатической нервной системы. Учащение сердцебиения, мобилизация организма, подготовка к активной физической деятельности.

Один вопрос, на который нужно найти ответ: бить или бежать?

Если бы я был древним человеком, я бы обязательно убежал. Но я знал, что должен войти. Должен произвести хорошее первое впечатление. Должен открыть эту…

Дверь с размаху ударила меня по лбу.

Я отступил на шаг, а перед глазами пошли фракталы.

– Ой, – услышал я и попытался сфокусировать взгляд.

Передо мной стояла корпулентная особь женского пола с обесцвеченными волосами. На ней было яркое ультрамариновое платье. Очень яркое.

Раньше никто не бил меня. Ну, случайно не бил.

– Ой, – повторила она. – Я тебя шибанула, да?

Класс засмеялся, и этот смех болезненно отозвался у меня в ушах.

Вот и хорошее первое впечатление.

Вопрос был явно риторическим, поэтому я не ответил.

– А ты новенький, да? – спросила она снова и повернулась к остальным: – Зоя Викторовна, я тут, кажется, новенькому по лбу заехала.

Мои новые одноклассники снова засмеялись.

– Тихо, – услышал я.

Смех тут же затих.

– Прости, – шепнула она.

Я кивнул ей.

Ко мне подошла моя новая и очень молодая классная руководительница. Зоя Викторовна. Я уже видел ее в августе.

У нее были светлые кудрявые волосы и блузка, через которую немного просвечивал лифчик. Я не разбирался в размерах, но грудь у нее была большая.

Тяжело быть подростком на пике полового созревания. Сразу обращаешь внимание на то, на что не следует смотреть.

– Это вам, – я вручил цветы Зое Викторовне.

– Спасибо большое, – она улыбнулась и положила их на учительский стол рядом с остальными букетами.

Зоя Викторовна обняла меня за плечи.

– А вот и Леша Самохин. Женя тебя сильно ударила? Может, хочешь зайти в медкабинет?

Я помотал головой, чувствуя, как болит лоб.

– Алиночка, сходите все-таки с Лешей к завхозу, у него есть ключ от медкабинета. Пусть он даст что-нибудь от головной боли и компресс достанет из морозилки.

Из-за парты во втором ряду встала представительница женского пола. Первое, на что я обратил внимание, были ее ноги. Длинные, красивые, прямые. На ней была короткая юбка, поэтому не обратить внимания было невозможно. Поэтому я смотрел на ноги. Только поэтому, разумеется.

– Пойдем, – сказала она.

И мы пошли. В коридоре никого не было. Она шла впереди, а я думал только о том, что она сантиметров на пять выше меня. Причем без каблуков.

– Меня зовут Алина.

– Приятно познакомиться. Меня зовут Алексей.

– Ага. Я слышала. Самохин.

Алина зашла в кабинет завхоза и вышла с ключом в руках.

Мы зашли в медкабинет вдвоем. Он был раза в три меньше, чем в моей прошлой школе. У стены стояла кровать, в углу мойка и зеркало, а вдоль другой стены – ящики и два стола: письменный и медицинский, на котором стояли всякие приборы.

Ситуация показалась мне странной по двум причинам. Во-первых, я оказался наедине с человеком противоположного пола, который не был моим родственником. Такое со мной произошло только один раз. Во-вторых, Алине дали ключ и отпустили в медкабинет без взрослых. В моей прошлой школе такого бы никогда не случилось. Очевидно, здесь ученикам доверяли больше.

– Садись, – сказала она и начала осматривать наклеенные на ящиках бирки.

Я сел на кровать и стал разглядывать плакат, на котором был нарисован человеческий мозг.

– Так, обезболивающие. Тебе что? «Нурофен» или «Аспирин»?

– Можно «Нурофен», если он не в капсулах.

– Почему не в капсулах?

– У меня на него аллергия.

– Хреново.

– Да можно без таблеток. Не очень болит.

– Точно? – Алина повернулась ко мне. – Ой, блин.

Она подбежала к маленькому холодильнику и достала оттуда синий герметичный пакет.

– Приложи.

Я приложил пакет ко лбу. Стало лучше.

Алина села рядом со мной.

– Извини. Смольникова такая дура, – она хихикнула. – Все время какую-нибудь такую фигню вытворяет. Ну, она вообще странная. Увлекается японскими мультиками и вообще всякой хренью.

Я не стал спрашивать, что плохого в аниме. Просто молча разглядывал Алину из-под компресса.

У нее были длинные светлые волосы. Даже светлее, чем у меня.

Рецессивный генетический признак.

У меня у самого есть рецессивные признаки. Я бледный и могу писать обеими руками. До начала полового созревания я был светло-рыжим, но после того, как клетки Лейдига в моих семенниках стали вырабатывать тестостерон, мои волосы потемнели. Теперь я стал просто русым. Это оказалось лучше, чем быть рыжим. Над таким цветом люди обычно не смеются.

– А ты откуда к нам перешел? – спросила Алина.

– Я из Санкт-Петербурга переехал.

– Правда? Круто. Я там была один раз в детстве. Мне очень понравился Невский и Эрмитаж. Слушай, а сколько… – она отвела глаза и замолчала.

– Что?

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, – признался я.

– Правда? – она приподняла одну бровь.

– Ну, я пропустил два класса.

– Круто. Ты, наверное, жутко умный.

Я пожал плечами. Я вовсе не считал себя жутко умным.

– Ты как этот… Уилл Хантинг, да?

Меня очень удивило, что она смотрела «Умницу Уилла Хантинга».

– Да нет, я не настолько…

Алина встала и прошлась по кабинету, разглядывая ящики.

В коридоре послышались шаги.

– О, все идут на линейку, – улыбнулась Алина.

Это слово всегда казалось мне странным. Почему именно линейка? Почему не циркуль?

– Нам тоже пора, наверное, – сказал я.

– Да ну. Че там делать? Слушать Ушастого нашего, что ли?

– Ушастого?

– Ага. Дирика. Все равно ничего умного он не скажет. Будет втирать про то, что надо стараться, потому что мы должны показывать результаты. Да ну на фиг. Лучше здесь посидим.

Я знал, что дириком мои сверстники называют директора.

Алина заперла дверь, а потом подошла и села рядом со мной.

Теперь даже холодный компресс мне не помог бы, потому что я пришел в состояние сильного волнения. Люди говорят в такие моменты, что их бросает в жар.

– А летом ты чем занимался?

– Учебой.

– Серьезно? – она покосилась на меня. – Меня летом не заставишь книжку в руки взять. Но зато приходится тренироваться.

– Тренироваться?

– Ага. Я занимаюсь художественной гимнастикой.

– Здорово.

– Ага. Я уже кандидат в мастера.

– Это большое достижение.

Алина засмеялась.

– Что-то не так?

– Ничего. Просто ты так говоришь странно.

– Как?

– Ну, как… взрослый.

– Это плохо?

Алина пожала плечами и улыбнулась, и я подумал, что у нее правильные пропорции лица. Жалко, что я почти не запоминаю лиц.

– А я летом ездила в Вену и Будапешт. Ты там был?

– Нет.

– О, там так красиво. И музеи мне понравились.

– Да, в Вене очень хороший Музей естественной истории. Я про него читал.

– Я там не была. Зато в художественные музеи ходила. Я же еще рисую. Даже в конкурсах участвую.

Она рассказывала о своей художественной школе на Кропоткинской, а я смотрел и слушал.

А потом она замолчала.

– Слышишь? Первый звонок.

Я слышал. Значит, какой-нибудь крупный одиннадцатиклассник посадил на плечо первоклассницу с колокольчиком в руке, и она звонила, пока он нес ее по актовому залу.

Это значило, что начался десятый класс. Мой предпоследний класс.

– Приложи другой стороной, – улыбнулась Алина.

– Что?

– Компресс.

Я перевернул компресс.

– А тебе нравится живопись? – спросила она.

– Да, мне нравится Лионель Фейнингер.

– О, я про него слышала. Но не особо знакома с его творчеством.

В коридоре раздался топот множества ног.

– Так, они возвращаются. Пора идти, – Алина толкнула меня плечом и встала. – Кинь компресс в мойку.

Я положил компресс, и мы направились в класс.

Мы зашли вместе со всеми, и Зоя Викторовна попросила меня задержаться у доски.

Небо заволокли тучи, в классе стало немного темнее, и над доской включили люминесцентную лампу. Не люблю эти лампы. У меня они ассоциируются с пришельцами, которые высасывают у землян мозги. Глупая ассоциация.

Все уже расселись и смотрели на меня.

Я вспомнил о том, что надо произвести хорошее впечатление. Пусть не первое, но хотя бы второе.

Тогда я поднял уголки губ. Было очень непривычно улыбаться.

Никто не улыбался мне в ответ.

Со мной определенно было что-то не так.

Я читал, что обычно всем нравятся красивые люди. Красивым людям приписывают положительные качества: доброту, честность, даже высокий уровень интеллекта. Никогда не мог понять, как люди могут приходить к таким выводам.

Мое лицо соответствует современным канонам красоты, но было во мне что-то такое, что всегда отталкивало людей от меня.

Моя жизнь – вечный тест Тьюринга¹.

Приходится изображать кого-то, кем я не являюсь, притворяться, выводить формулы, решать уравнения, но каждый раз кто-то догадывается, что я какой-то не такой.

Сколько у меня времени на этот раз?

Отсчет пошел.

Парты стояли в три ряда, и за каждой сидело по два человека. Только за первой партой у учительского стола девушка сидела одна. У нее была очень хорошая осанка.

Последняя парта у стены тоже пустовала.

– Тихо-тихо. Давайте наконец-то поприветствуем Лешу Самохина. Он приехал к нам из Питера, – сказала Зоя Викторовна.

Из Санкт-Петербурга, хотел я ее поправить, но ничего не сказал. У меня задрожали руки, поэтому я спрятал их за спину.

– Лешенька у нас вундеркинд.

А вот и он, мой приговор.

Сквозь бежевый тюль я видел, как с неба льется вода.

Мои новые одноклассники начали шептаться. Я не слышал слов, но вряд ли они говорили что-то хорошее. Я ведь…

– Он перепрыгнул через два класса, – закончила Зоя Викторовна.

Никто ничего не спросил. Только представитель мужского пола с первой парты сказал своей соседке слово «подумаешь» так громко, что я его расслышал.

– Леша, ты хочешь про себя что-нибудь рассказать? – спросила Зоя Викторовна.

Я помотал головой.

– Хорошо. Тогда садись. С Викой, наверное, сядешь? Она тоже первый класс пропустила, как и ты.

Я посмотрел на очень прямо сидящую женскую особь за первой партой. Она помотала головой. Что бы это значило?

– Лучше я один.

Я быстро прошел к последней парте и сел.

Двое особей мужского пола с соседней последней парты повернулись ко мне. Один из них был маленьким, а другой очень крупным.

– Я Артем, – представился тот, что поменьше, а потом указал на второго: – А это Гриня.

Гриня улыбнулся, и я увидел, что кусочек зуба у него сколот.

Я кивнул.

– И как там в Питере? – спросил Артем.

Я растерялся, но через четыре секунды (за которые прошла целая геохронологическая эпоха) ответил:

– Нормально.

Он издал звук, который я идентифицировал, как смешок.

– Нам надо выбрать старосту, – улыбнулась Зоя Викторовна. – У кого какие предложения?

– Пусть Соколов, – крикнул Артем.

У него был характерный голос человека, у которого еще не закончилось утолщение голосовых связок. Люди говорят в таком случае, что голос еще не сломался. Такое смешное выражение.

– Не-ет, – раздался женский голос спереди. – Пусть лучше Шишкина, как в прошлом году.

Мои новые одноклассники начали спорить, но Зоя Викторовна их остановила.

– Давайте проголосуем, – предложила она. – Кто за Соколова?

Поднялись две… три… пять… шесть рук. За него проголосовали все лица мужского пола.

– Кто за Шишкину?

На этот раз поднялось десять рук. Все лица женского пола, кроме девушки с хорошей осанкой, проголосовали за Шишкину.

– Встань, Алиночка.

Оказалось, что старостой выбрали именно ее. Значит, Алина очень ответственная.

– Значит, решили. Что ж, на сегодня все. Тогда я пойду. И вы домой собирайтесь. Долго не гуляйте. Не забудьте, завтра первый учебный день.

Зоя Викторовна нахмурилась, а затем улыбнулась.

– До завтра.

– До свидания, – ответили мои новые одноклассники.

Собрав цветы, Зоя Викторовна вышла из класса.

Тогда все начали обсуждать, куда пойти.

– И куда пойдем? Дождь на улице. Не погуляешь. Может, к Шишкиной?

– Иди на фиг, ко мне никто не пойдет.

– На улице дождина.

– Так пойдемте в кафе.

– Ты с дуба рухнула? У нас две бутылки вискаря, какое кафе?

Почти все встали из-за парт, а я остался сидеть. Мне не хотелось вставать, потому что остальные парни крупнее меня. Некоторые девушки тоже были выше, потому что они были на каблуках. Рядом с ними я выглядел слишком мелким.

Хотя чего мне удивляться? Четырнадцать лет, 167 сантиметров, 54 килограмма. Не знаю, что из этого хуже всего.

Я все еще сидел за партой. Мне было страшно, что, если я встану, меня заметят. Я посмотрел в окно. Вода с неба все еще падала.

Кто-то все еще хотел пойти в кафе, но им неизменно отвечали аргументом про «две бутылки вискаря».

– Так что, на улице будем? – спросил высокий светловолосый парень атлетического телосложения. Фенотипически он выглядел идеально, его лицо напоминало лица греческих богов.

Кажется, именно он сказал «подумаешь», когда Зоя Викторовна говорила про меня.

– Вы совсем тупые, что ли? – сказала та девушка с очень хорошей осанкой, которая сидела за партой одна. – А если вас поймают?

– Да заткнись ты, ботанка.

Я напрягся – это слово мне было знакомо слишком уж хорошо.

Мои бывшие одноклассники тоже называли меня ботаником.

Сначала я отвечал им, что я не интересуюсь ботаникой, и надо мной смеялись. Потом я узнал, что они использовали слово «ботаник» как оскорбление. В Википедии я прочитал, что ботаник – это человек, который слишком много занимается самообразованием. И что в этом плохого?

Но я усвоил, что в представлении большинства сверстников это неправильно. Очевидно, здесь считают так же.

А ведь это частная школа, нацеленная на высокую успеваемость. Здесь даже были не уроки, а пары, и длились они до четырех часов дня.

– Да давайте здесь останемся, – предложил кто-то.

– А давайте.

– Да вы с дуба рухнули? – спросила девушка, которую назвали ботанкой. – Вас же спалят.

– Да тебя никто не держит. Вали-вали.

– Да я и не собиралась с вами тут тусить.

Она встала и вышла из класса.

Я тоже решил, что мне пора, и пошел к выходу.

Проходя мимо оставшихся, я подумал, что никогда ни с кем не общался вне школы. Я даже не пошел на выпускной в 9 классе, хотя мама просила.

И все же…

Сейчас все изменилось. Здесь у меня появился шанс начать все сначала. Начать новую жизнь в другом городе, в другой школе, в другом составе семьи.

Мне было страшно.

Всегда страшно начинать что-то новое.

Но что я терял?

Я развернулся к новым одноклассникам и, четко выговаривая слова, произнес:

– Можно пойти ко мне в гости.

2. Я никогда не…

 
В неизвестных морях я мечтал о далекой родной земле,
Встречал встающее из глубин бесконечное солнце. Я вдруг осознал. Оно будет жить,
а мы все превратимся в тлен.
Я вдруг осознал, мы уже никогда никуда не вернемся.
 

Может ли разум осознать себя, если не встретился с другим разумом? Могу ли я считать себя разумным? Я даже не всегда понимаю, что есть я.

Иногда мне кажется, что я сплю и никак не могу проснуться. Иногда мне кажется, что я сплю тысячу лет или даже больше. Я так далек от всего.

Я так далек от людей.

Все смотрели на меня.

– Только от метро до моего дома минут двадцать пешком, – сказал я.

Мне показалось, что прошло так много времени, что за окном мог бы наступить очередной ледниковый период.

– А что? Пойдемте, – сказал Артем и подошел ко мне. Очень близко. – А у тебя родаков дома нет?

У него немного пахло изо рта, и я осторожно отодвинулся.

– Нет, – ответил я. – Мама только в конце недели приедет.

– О’кей. Тогда двинем к Лехе, – сказал он всем и хлопнул меня по плечу. Последнее, на мой взгляд, было лишним.

Раздались одобрительные возгласы, а кто-то тоже похлопал меня по плечу.

Я вспомнил, что надо улыбаться.

– Кстати, я Саша Соколов, – фенотипически идеальный парень, который сказал обо мне «подумаешь», протянул мне руку.

Мне очень не нравился этот бессмысленный ритуал, но я все же пожал ему руку.

Так. Алина, Артем, Гриша, Саша Соколов. Надо запомнить. Имена я запоминал гораздо легче, чем лица.

Ко мне подошла Алина и спросила:

– Можно моя подруга из девятого тоже пойдет?

Я кивнул.

– Отлично, – она улыбнулась и вышла из класса.

А я смотрел ей вслед. У нее были прямые волосы до середины спины.

– Что, крутая задница? – спросил Артем.

Он говорил очень громко. Наверное, боялся, что его не услышат.

– Заткнись, Хвостов, – она обернулась к Артему и показала средний палец.

Он захихикал.

– Сами так одеваются, чтобы все пялились, а потом еще нас обвиняют.

– Может, она так оделась для себя, а не для того, чтобы на нее смотрели, – сказал я.

– Да ладно. Телки так не делают. В общем, двинули.

– Куда двинули?

– Куда, куда? К тебе.

И мы двинули.

По пути к метро под дождем со мной познакомились остальные одноклассники, имен которых я не знал. Другая новенькая – Надя Соловьева. Стройная, изящная, похожая на эльфа. Только не толкиновского, а какого-то кельтского. На фейри. Только волосы темные. Ее мне представил Артем Хвостов и, когда она отошла, сообщил, что вдул бы ей.

Самый длинный парень в классе – Юра Бережков. Друг Артема Хвостова Гриня шепнул мне на ухо, что Юрка стремный пацан, но терпеть можно.

А Алина позвала с собой подругу из девятого класса, миниатюрную и очень похожую на Белоснежку. У нее было красивое имя – Соня Ильвес.

Осталось только их всех запомнить. Умная, красивая и с длинными волосами – Алина Шишкина. Громкий и мелкий – Артем Хвостов. Идеальный фенотипически – Саша Соколов. Крупный, похожий на тролля – Гриша. Фейри – Надя Соловьева. Самый длинный – Юра Бережков. Белоснежка – Соня Ильвес.

Гриша нес рюкзак, в котором звякали бутылки. Очевидно, те самые «две бутылки вискаря».

Нас восемь человек. Непривычно много.

Мы ехали в метро с «Сухаревской» на «Ленинский проспект», и уровень моего энтузиазма понижался с каждой станцией. А что будет, если они что-нибудь сломают? А что, если придет Людмила Сергеевна? Конечно, она обещала прийти только через два дня, но она могла решить, что я один не справляюсь.

Но деваться было некуда. Я уже пригласил их.

Но я очень надеялся, что на этот раз все будет по-другому. Может, хоть в этой школе я найду друзей?

Когда мы вышли из метро, с неба все еще лилась вода.

Люди говорят в таких случаях, что идет дождь. Но куда он идет? Он не идет, он падает. Капли диаметром от 0,5 до 7 миллиметров выпадают из облаков, летят вниз и разбиваются о поверхность земли.

Когда мы ехали в троллейбусе, мои одноклассники разговаривали друг с другом, а я молчал. Они постоянно меняли тему разговора. Сначала про школу, потом про кино, про музыку, про алкоголь. Я даже не успевал формулировать ответы, как они начинали говорить на другую тему.

Они были такие непринужденные. Словно кто-то выдал им сценарий, и они легко его выучили.

Но все обстояло гораздо проще – им не нужен был сценарий. Он был нужен только мне.

Мы вышли из троллейбуса и пошли ко мне домой.

– А ты на Ленинском прямо живешь? – спросил Саша Соколов.

Я кивнул.

– Круто, – ответил он. – У нас Веревкина тоже на Ленинском живет. Ну, ботанка которая. Сидит на первой парте в гордом одиночестве.

Я снова кивнул.

– А магаз где? – толкнул меня в плечо Гриша. – Надо запивку купить.

– Магазин есть прямо в моем доме, – сказал я и показал рукой на небольшую пристройку к дому.

– Круто, – ответил он и отошел.

Мы зашли в магазин, и мои одноклассники купили чипсов, сухариков и газированных напитков. А потом я повел их к себе. В лифте нам пришлось ехать двумя группами. Я ехал с первой.

У меня снова задрожали руки, а сердцебиение участилось. Раньше я никогда не водил одноклассников к себе домой.

Один раз, еще в Санкт-Петербурге, я пригласил домой девочку из параллельного класса, но это был неудачный опыт. Я не знал, о чем с ней говорить, и мы весь вечер смотрели мультсериал про пони, дружбу и магию. Мне не понравилось, потому что там были очень яркие цвета.

Я попал в замок ключом только со второго раза, потому что у меня тряслись руки. Мы зашли в шлюз (некоторые называют это место карманом, тамбуром или предбанником, но правильного названия я так и не узнал), а потом в квартиру.

В прихожей было не очень много места, и мне пришлось сойти с коврика на пол прямо в уличной обуви. Остальные тоже прошли дальше.

– Пожалуйста, разувайтесь на коврике, – попросил я.

Мои новые одноклассники разулись и разбрелись по квартире.

Я хотел собрать их в гостиной, но тут приехали остальные. Их я тоже попросил разуться на коврике в прихожей, но почти все прошли в коридор прямо в обуви.

– А куда теперь проходить? – спросила Алина.

– В зал, – ответил я. – Направо.

Но оказалось, что Артем и Гриша зашли в мою комнату. С ними был Юра Бережков. И они втроем разглядывали стены.

Я не хотел, чтобы кто-то заходил в мою комнату, но было поздно. Почему-то я почувствовал себя голым.

Надо было заранее снять все, что висело у меня на стенах.

На одной стене висела подробная схема геохронологических эпох, длинный список человеческих открытий (от укрощения огня до изобретения протезов конечностей), таблица событий от Большого взрыва до полета человека в космос и генеалогическое древо предков человека разумного (с картинками), начиная с первого гоминида, который встал на две ноги три с половиной миллиона лет назад. Оно было моей гордостью, потому что я следил за новостями в этой области и добавлял новые виды. Сначала у меня не было Homo denisova и Homo floresiensis, но потом я вписал и их.

Юра Бережков рассматривал мой стеллаж. На одной полке лежали окаменелости (трилобит, аммонит и древнее дерево), на другой тектит и метеориты (лунный, марсианский, три хондрита, ахондрит и палласит), а на остальных – книги, которые я привез из Санкт-Петербурга.

– А это что? – спросил Гриша, указывая на эволюционное древо человека.

Вопрос был странным, потому что и так было понятно, что это. Но я все же ответил.

– Генеалогическое древо человека разумного.

– Гинекологическое древо, – сказал Гриша и засмеялся. – Эй, Темыч, зацени.

– И че? – спросил Артем.

– Смотри, хомо эректус. Это, наверное, педик, у которого всегда стоит.

Они оба засмеялись. Юра Бережков тоже подошел и засмеялся.

– Homo erectus – это человек прямоходящий, – сказал я.

– А зачем ему ходить? – спросил Артем и снова засмеялся.

– Ну, вы идете? – в комнату зашла Алина. – Там всё уже на столе.

Я подождал, пока все выйдут, и закрыл дверь в комнату.

В зале действительно все оказалось готово. Мои одноклассники купили одноразовую посуду – тарелки и стаканчики и расставили их на столе. В стаканах была темная жидкость с пузырьками, а в тарелках чипсы и сухарики.

– А где телик? – громко спросил Артем.

– Мы не смотрим телевизор, – ответил я.

У нас в зале все было просто – большое окно, светлые стены, диван, журнальный столик, банкетка и барная стойка у стены.

– Как это так? А чем вы занимаетесь?

– Ну… разным. Мама в основном работает, а я читаю. Если нужно что-то посмотреть, то я могу на компьютер скачать и посмотреть.

Мне вручили стакан.

– Ну, давайте, – Гриша Зыбин дал мне стакан. – За первое сентября.

Все подняли свои стаканы и чокнулись.

Чокаться – такое странное слово. Значита – сходить с ума. Почему оно используется таким образом?

Пока все пили, я просто понюхал напиток. Он мне не понравился, и я только сделал вид, что выпил.

Тогда остальные уселись на диван и кресла. Сам я сел на банкетку, держа в руках стакан.

– А музычка у тебя есть? – спросила Надя Соловьева, похожая на фейри.

– Нет. Прости, – ответил я.

– Ясно, – сказала она и поджала губы.

Мои новые одноклассники расселись и начали говорить друг с другом. Они снова говорили обо всем подряд, постоянно меняя тему разговора.

Я молчал и наблюдал. Подруга Алины, похожая на Белоснежку, тоже молчала. Она сидела рядом с Алиной и смотрела в окно. Периодически она отпивала из своего стакана и морщила нос.

Я не пил то, что мне налили, потому что никогда не любил газированные напитки. Я просто смотрел на остальных, и это не так уж плохо. Мои одноклассники у меня дома, мы сидим вместе почти как… как друзья.

Раньше я иногда закрывал глаза и представлял, что у меня есть друзья. А сейчас мне даже глаза закрывать не надо было.

Гриша обошел остальных и налил им еще виски и кока-колы. Я старался не морщиться, представляя вкус этой смеси. Но остальные пили, даже Алина.

А я смотрел. Просто смотрел.

Мне было хорошо.

– Давайте играть в «Я никогда не…» – громко сказал Артем.

– Давайте. А как это? – спросила Надя Соловьева.

Они сидели рядом, и Артем обнимал ее за плечи.

И как у людей так быстро получается начать неформальное общение?

– Ну, короче, кто-нибудь говорит: я никогда не пил вискарь. А если он пил, то должен выпить.

– Я не поняла, – нахмурилась Надя Соловьева.

С другой стороны от нее сел Саша Соколов и продолжил объяснять:

– Ну, смотри, Надь. Например, я говорю: я никогда не прогуливал. Те, кто никогда не прогуливал, не пьют. А те, кто прогуливал, делают глоток. Так понятнее?

– Кажется, да, – она улыбнулась.

Саша Соколов улыбнулся ей в ответ. Они смотрели друг на друга около трех секунд. Дольше, чем обычный обмен взглядами. Артем в это время хмурился.

Кажется, я наблюдал начальную стадию ухаживания. И это почти ничем не отличалось от того, что происходит в животном мире. Особь женского пола выбирает из двух самцов.

Логичнее было бы выбрать Сашу Соколова. У него широкие плечи и атлетическое сложение, а у Артема еще даже голос не до конца сломался.

Забавно все-таки люди говорят: «сломался голос».

– Ну, начнем, – сказал Артем. – Я никогда не курил.

Все представители мужского пола выпили, а из девушек выпила только Соня Ильвес.

– Да ладно, – со смехом сказал Саша Соколов. – Ильвес курила?

– Пробовала на даче, – она криво улыбнулась.

– А что ты еще на даче пробовала?

– Играй дальше и узнаешь.

– Ладно. Ну, например, я никогда не целовался.

На этот раз выпили все, кроме меня и длинного Юры Бережкова.

– Становится интереснее, – Саша Соколов засмеялся. – Теперь пусть Надя что-нибудь скажет.

Надя Соловьева похлопала глазами.

– Я не знаю, что придумать.

– Да что угодно.

– Ну, например, я никогда не прогуливала.

Выпили все, кроме меня.

– Ты серьезно никогда не прогуливал? – спросил Саша Соколов.

Я помотал головой.

– Да ладно. Такие еще остались? Ты просто вымирающий вид.

Я заставил себя улыбнуться. Если бы вид. Так я же совсем один.

– Пусть Леха скажет теперь.

Мне стало не по себе.

Очевидно, я молчал слишком долго, потому что Артем сказал:

– Да придумай что угодно. Ты можешь сказать что-нибудь, что уже делал. Просто выпьешь.

– Э-э… Я никогда не нырял с аквалангом, – сказал я.

На этот раз не выпил никто.

– Ну, так не интересно, – Артем махнул рукой. – Надо говорить всякое такое… ну, понятно какое.

Мне не было понятно, какое такое.

– Пусть Шишка теперь говорит, – сказал он.

Алина подняла глаза и еле заметно улыбнулась. У нее были очень красивые губы.

– Я никогда не играла в бутылочку.

Оказалось, что она играла в бутылочку. Не играли только я и Юра Бережков.

– Пф, – нахмурился Артем. – А я никогда… не трахался.

И сразу выпил.

Саша Соколов тоже выпил. Последней выпила подруга Алины.

– Ильвес? Когда ты успела? – спросил он.

– Сашка, отвянь, – она махнула рукой в его сторону.

– Это все твоя дача, я знаю. Совсем от рук отбилась, – Саша Соколов подмигнул ей.

Подруга Алины показала ему средний палец.

– О да, детка, я никогда не против, ты же знаешь.

Она хмыкнула и снова отвернулась к окну.

– Ильвес, а Ильвес? – сказал Саша.

– Чего тебе?

– Давай теперь ты говори.

– Хм. Ну, я никогда не влюблялась.

Никто не выпил, кроме Алины.

Мое сердце забилось быстрее.

Интересно, а в кого она влюблялась? И любит ли она до сих пор? Почему-то от этой мысли стало немного грустно.

– Ладно, моя очередь, – сказала Алина. – Я никогда не смотрела порнуху.

Выпили все, кроме нее и Нади Соловьевой. Даже я сделал маленький глоток.

– Вау, – сказал Саша, показав в меня пальцем. – Мы зна-а-али.

– Ага, – засмеялся Гриша. – Он еще руки под парту прятал. Понятно почему.

И все засмеялись.

Только мне не было смешно.

– А что ты смотришь? – спросил Артем. – Любишь пожестче, да? Сисястых девочек?

Я почувствовал, как к моим щекам начала приливать кровь.

– Кажется, на кухне был пирог, – сказал я и встал. – Пойду посмотрю.

И я ушел. Открыл дверь холодильника, отгородившись ею от остальных, и прислонился лбом к ледяной полке.

Через двадцать три секунды я услышал, что дверь в кухню открылась и кто-то вошел.

Мне хотелось, чтобы это была Алина. Я закрыл дверь холодильника.

Передо мной стояла Соня Ильвес. Бледная, волосы черные и глаза очень-очень большие.

– Они придурки, не обращай внимания, – сказала она и улыбнулась.

Я кивнул.

– Я сама только в прошлом году пришла в эту школу. Сначала сложно, потом привыкнешь.

– Спасибо, я уже приходил в новый класс. Я знаю, – ответил я, почувствовав раздражение.

Я достал из холодильника медовый пирог, разрезал его и вернулся к гостям.

В «Я никогда не…» мы больше не играли, потому что они снова начали говорить обо всем подряд. На этот раз я решил тоже поучаствовать в беседе. Но каждый раз, когда я придумывал реплику, тема беседы уже менялась.

Только один раз я успел вставить слово, когда они говорили про вино и его сорта.

– Вино – это круто, – заявил Артем Хвостов.

– Есть легенда, что вино придумала одна придворная дама из Персии, – сказал я.

Все замолчали и посмотрели на меня.

– Она была в депрессии и решила покончить с собой. Она хотела отравиться, выпив со дна чаши сок, который остался от перебродивших ягод винограда. Только она не умерла. Наоборот – весело стало. И депрессия у нее закончилась.

Кажется, это была моя самая длинная речь за… все время, сколько я себя помню.

Сначала гости смотрели на меня, а потом продолжили разговаривать.

Они доели пирог, чипсы и сухарики и выпили одну бутылку виски, а потом разошлись. Я остался и убирал в комнате.

Впервые в жизни я проводил время с одноклассниками, и это оказалось не так страшно, как я думал. Если просто молчать, улыбаться, когда другие смеются, то можно сойти за своего. Общение с людьми оказалось даже приятным.

Это было удивительное открытие.

Оставшись в звенящей тишине пустой квартиры, где еще несколько минут назад звучали чужие голоса, я впервые понял, насколько одинок. Я осознал одну простую, но страшную вещь.

Я хотел, чтобы у меня были друзья.

3. 99 дней

 
Кто говорит, что логика объективна?
Мы вновь повторяем все те же и те же ошибки.
Кто-то верит, что у Вселенной свои мотивы.
Фрактальный Бог сделал этот мир слишком зыбким.
 

Бывает так, что самые страшные вещи начинаются с какой-нибудь безобидной фразы.

«Нам надо поговорить».

Дальше становится хуже.

«Мы разводимся».

И еще хуже.

«Вы с мамой скоро переедете в Москву, и там ты пойдешь в новую школу».

Миг – и у меня в груди взрывается сверхновая, а на ее месте образуется пустота. Черная дыра, которая начинает поглощать мою жизнь.

Всю мою жизнь.

Первые две недели прошли лучше, чем я думал. Одноклассники меня не замечали. С одной стороны, я был очень рад, потому что никто надо мной не смеялся и не бил. С другой… я поймал себя на очень странном желании. Я хотел, чтобы меня заметили.

Я слушал разговоры, ловил слова, обрывки фраз и смех. Я запоминал их, а потом прокручивал в голове.

Листья желтели, с неба падала вода, город казался серым.

У меня было три основных проблемы.

Первая заключалась в том, что я очень плохо запоминаю лица людей. Иногда мне требуются месяцы, чтобы запомнить чье-то лицо, но иногда хватает и пары недель. Для этого на лице должен быть какой-то изъян. Что бы люди ни говорили про свои лица (я читал в Интернете, что многие недовольны своей внешностью), серьезные изъяны встречаются довольно редко. Хорошо, что у всех людей разное телосложение и одежда. По этим признакам я и ориентируюсь. И еще, как ни странно, по сигналам входящих сообщений и рингтонам. Они у всех разные.

Второй моей проблемой была неспособность определять реакцию человека. Да, я вижу, когда люди хмурятся или улыбаются, но более тонкие нюансы распознать не могу. Это слишком сложно.

Ну, а третьей проблемой оказалась сама учеба. С письменными заданиями и устными сообщениями, которые надо было готовить заранее, все обстояло хорошо. Но если я не должен был устно отвечать, а меня вызывали, то я терялся и ничего не мог сказать.

В прошлой школе меня не вызывали к доске, потому что я и так все знал. Но здесь все изменилось.

Все началось в начале третьей недели. Если быть точным, во вторник. 99-й день с тех пор, как мой мир оказался разрушен.

Первым уроком была литература. Мы изучали поэзию Серебряного века, и каждый должен был выбрать стихотворение, чтобы прочитать его на уроке. Поскольку я отвечал у доски на прошлом уроке литературы (краткий ответ по теме «Трагизм судьбы русской литературы XIX века в XX веке»), то очень удивился, услышав свою фамилию.

– Самохин, к доске. Ты не слышишь, что ли? – спросила Клара Ивановна.

– Слышу, – ответил я.

– Выходи к доске.

– Я же на прошлом уроке отвечал.

– И что? Выходи.

Я встал и вышел. Клара Ивановна смотрела на меня сквозь толстые стекла очков. Она была очень седая, очень старая и очень худая.

– И какое стихотворение ты подготовил?

Я слышал ее голос, но гораздо громче в ушах стучала кровь, которая бежала по капиллярам. На меня смотрели мои одноклассники и учительница литературы, меня слепил свет люминесцентной лампы над доской, у меня потели ноги и ладони, хотя три с половиной минуты назад все было хорошо.

– Самохин, ты меня слышишь?

– Да.

– Так какое стихотворение ты прочитаешь?

Какое стихотворение я прочитаю?

– Максимилиан Волошин. Четвертый сонет из венка сонетов Corona Astralis.

Я прочитал это стихотворение в детской энциклопедии по астрономии, когда мне было восемь лет. Тогда я понял, что поэзия как математика. Только математика упорядочивает Вселенную, а поэзия – мысли.

– Так начинай. Чего ты ждешь?

Чего я жду? Наверное, чтобы руки перестали дрожать и паника прекратилась. Я отвечал на прошлой неделе, а сейчас не должен был. Но меня все равно вызвали.

– Ну? – сказала Клара Ивановна. – Ты не готов?

– Полночных солнц к себе нас манят светы, – начал я.

– Четче. И громче. Перестань жевать слова.

Жевать слова. Какое интересное выражение. Будто бы правда можно набрать в рот слов и жевать их. Интересно, а проглотить их можно? А какие они на вкус?

– В колодцах труб пытливый тонет взгляд. Алмазный бег Вселенные стремят: Системы звезд, туманности, планеты.

Я замолчал, потому что шум в ушах стал слишком сильным, а свет люминесцентной лампы высасывал мои внутренности.

– Ну? Забыл?

Я не забыл.

– От Альфы Пса до Веги и от Беты Медведицы до трепетных Плеяд Они простор н-небесный бороздят.

О нет. Только не это.

– Творя во тьме свершенья и обеты, – я почти шептал.

– Громче говори, – велела Клара Ивановна.

– О пыль миров, о роль священных пчел.

– Не жуй слова. Произноси внятно.

– Я исследил, измерил, взвесил, счел, Дал имена, составил карты, сметы.

Осталось последнее трехстишье. У меня в горле пересохло, и уши были готовы взорваться.

– Но ужас звезд от знанья н-не потух.

Я замолчал, потому что мне надо было отдышаться.

– Мы помним все: н-наш древний темный дух…

Я спрятал руки за спину, потому что пальцы начали непроизвольно шевелиться. Я почувствовал судорогу. Обычно мои пальцы плохо выглядят, когда их сводит.

– Ах, н-не крещен в глубоких водах Леты, – выдохнул я.

Буква «н». В этот момент я ее просто ненавидел.

Клара Ивановна долго молчала. Кажется, еще дольше, чем я отвечал.

– Ну, что ж? – сказала она. – Видно, что не готовился. Стихотворение только сегодня прочитал первый раз, да?

Не первый, но я решил об этом не говорить.

– Ладно, садись. Придется поставить тройку. В следующий раз готовься заранее.

Я пошел на свое место.

– Вундеркинд, блин, – хмыкнул Саша Соколов.

Он и его соседка по парте Таня захихикали.

То ли Клара Ивановна услышала, то ли просто так совпало, но следующей она вызвала именно его. Саша Соколов вышел и бодро прочитал стихотворение Осипа Мандельштама «Железо». Ему поставили пятерку.

Ему всегда ставили пятерки – он был отличником. У него была только одна четверка – по химии. Учителя говорили, что Саша Соколов и Женя Смольникова получат серебряные медали, а Вика Веревкина – золотую.

Я завидовал. Я тоже хотел бы получить медаль. Но с моими устными ответами это невозможно.

Мне вновь стало стыдно за то, как я прочитал свое любимое стихотворение.

Весь оставшийся день я чувствовал себя космонавтом в вакууме. Все было не так. Слишком яркий свет, слишком громкие голоса, слишком неудобные ботинки, слишком сильно швы свитера впивались в плечи.

На перемене в класс вошла Зоя Викторовна и сказала, что после пар я должен пойти к Ольге Алексеевне, нашему школьному психологу.

Мне было очень страшно, что я сделал что-то не так, и оставшиеся две пары (геометрия и английский) я нервничал.

Почему меня вызвали к психологу?

После пар я собрал рюкзак и пошел к Ольге Алексеевне.

По всему кабинету были развешаны детские стенгазеты про психологию, профессии, экологию и инновации. Сама она сидела, глядя в ноутбук, и заносила какие-то данные.

Для психолога она казалась мне слишком неформальной. На ней не было пиджака, а была кофта с короткими рукавами и джинсы. И носила она не черное с белым, а синее с бежевым.

Но я знал, что Ольга Алексеевна училась на кафедре педагогической психологии в профильном учебном заведении, поскольку спросил, где она училась.

– Привет, – сказала она. – Заходи, садись.

Я сел напротив, и она отодвинула ноутбук.

– Я что-то сделал?

– Почему ты так решил?

– Потому что к психологу обычно отправляют, когда ты что-то сделал.

– Нет, – улыбнулась она. – Ты ничего не сделал. Я просто хотела с тобой поговорить.

Я напрягся от этой фразы. Даже желудок скрутило.

– Как тебе в новой школе? – спросила она, и я вспомнил, что ее зовут Ольгой.

– Нормально. А что?

– Ничего. Просто если у тебя проблемы…

– У меня нет проблем, – поспешно ответил я.

Ольга Алексеевна кивнула. Я заставил себя посмотреть ей в глаза и вдруг заметил, что один глаз у нее немного выше, чем другой. На самом деле это почти незаметно, но если уж начинаешь смотреть, то не замечать невозможно.

– Значит, все в порядке?

– Ну, я немного волнуюсь, конечно.

– По какому поводу?

– Я боюсь, что люди посчитают меня странным, – признался я.

– Почему они должны посчитать тебя странным?

– Потому что так было всегда. Наверное, дело в том, что я младше остальных. Мама говорит, что у меня все получится, потому что я умный. Да, наверное, я умный. Просто…

– Что?

– Иногда этого недостаточно.

Меня потянуло на откровенность, и я еле заставил себя замолчать.

– Да, я понимаю. Тебя сейчас никто не обижает?

– Нет.

– Это замечательно, – Ольга Алексеевна улыбнулась. – Ты ведь приехал в Москву с мамой? У вас здесь есть еще родственники? – спросила она.

– Бабушка по маминой линии. Людмила Сергеевна. Она приходит раз в два дня проверить меня, когда мама уезжает в командировки.

– Значит, ты остаешься один? А твоя мама часто уезжает?

– Нет. Тем более Людмила Сергеевна все время звонит.

Я вспомнил бабушку, и у меня сразу же испортилось настроение. Я подозревал, что Людмила Сергеевна меня не любит.

Она хромала, потому что у нее вместо правой ноги стоял протез. Она рассказывала, что однажды на заводе ей на ногу упала металлическая пластина весом в триста килограмм. Стропальщики плохо закрепили ее, поэтому она сорвалась и упала Людмиле Сергеевне на ногу.

Как-то, когда мне было десять лет, я попросил ее уточнить кое-какие данные, чтобы рассчитать такую возможность, но Людмила Сергеевна накричала на меня и ударила по лицу газетой. Я где-то слышал, что собак можно бить газетой, потому что это не больно, но обидно и унизительно.

Да, это и правда оказалось обидно и унизительно. Но я не уверен, что собаки способны понять, что такое унижение. Может, речь шла не о собаках вовсе?

После того случая я старался не общаться с ней лишний раз. Но мне пришлось.

– А Москва тебе нравится?

Я пожал плечами.

Ольга Алексеевна улыбнулась, и я сразу же смутился.

Все же неудобно быть подростком на пике полового созревания. Сразу думаешь о разных физиологических процессах.

– Ты можешь заходить в любое время, – сказала она. – Если будут какие-то проблемы или если захочешь просто поговорить.

– Спасибо.

– По любому вопросу.

– Хорошо, – я кивнул.

Мы попрощались, и я пошел домой.

Весь вечер я делал домашние задания. Я подготовился ко всем предметам. Вдруг меня спросят снова?

Я решил поднимать руку два раза в неделю. Это поможет мне привыкнуть отвечать устно. И тогда меня не будут спрашивать спонтанно, как сегодня.

Я думал, что ничего не может быть хуже, чем мой ответ по литературе. Но я ошибался. Вечером мама пришла домой не одна.

4. 100 дней

 
В моем мире не было света много ночей подряд.
И не было звезд, и не было лун в вечности декабря.
В моем мире не было правды и лжи, истин, небесных сил.
В двухмерной плоскости я не ждал, не любил, не просил.
 

Мне всегда казалось, что моя семья – самая устойчивая экосистема в мире. С ней не могло ничего случиться. Я бы заметил. Я бы обязательно заметил, если бы что-то пошло не так.

Но я не заметил. Как это произошло? Как? Когда? Почему?

Я остался на обломках своей прошлой жизни. Все известные ориентиры утрачены.

Впереди – неизвестность.

Сначала она позвонила и попросила меня навести порядок в квартире. На часах было 19:39.

Я вытер пыль со всех поверхностей, пропылесосил, почистил мойку и плиту на кухне, раковину, ванну и унитаз.

И ждал.

Мама пришла очень поздно, в 23:38.

Я вышел в коридор встретить ее и увидел, что с ней какой-то представитель мужского пола. Довольно крупный и высокий.

– Привет, – он улыбнулся, глядя на меня. – Я Игорь.

– Здравствуйте, – сказал я. – Меня зовут Алексей.

Игорь протянул мне руку. От него пахло алкоголем, но не сильно.

И зачем люди пожимают руки?

Рука у него была огромная и горячая. Поскольку он пришел с улицы, то мне сразу захотелось пойти помыть руки, но я остался, потому что так было положено.

Раньше рукопожатие использовали люди, когда хотели показать, что в их руках нет оружия, либо для заключения договора. Но в наше время никто – ну, почти – не носит с собой оружия. Да и договоры со всеми подряд никто не заключает. И еще руки пожимают в основном мужчины.

Бессмысленный ритуал.

Мама потрепала меня по голове.

На ней было черное обтягивающее платье с треугольным вырезом на спине. Мама и папа купили это платье два года назад. Я запомнил, потому что они весь день таскали меня с собой. Они тогда готовились к новогоднему корпоративу на маминой работе и покупали себе праздничную одежду. Мне тогда купили айпод, папе два костюма, а маме платье.

А сейчас она надела это платье на свидание с другим мужчиной.

Я очень надеялся, что это просто мамин коллега. Но откуда тогда букет цветов? Сегодня ведь не праздник.

– Вы проводили маму домой после работы? – спросил я. – Уже поздно, пора ехать домой.

– Игорь останется у нас, – мама положила ладонь мне на плечо.

– Тогда я разложу диван в зале и принесу постельное белье.

Мама сжала мое плечо пальцами.

– Не надо, Леша.

– Почему? – спросил я.

– Игорь останется в моей комнате.

– Значит, вы будете заниматься сексом? – вырвалось у меня, и хватка маминых пальцев на плече стала еще сильнее. – Мне больно.

– Иди в комнату, – она отпустила меня.

Сначала я помыл руки, а потом пошел в комнату.

Наверное, мама не поняла, в какой день привела в дом нового мужчину.

На часах было 00:02.

День номер сто.

Я решил позвонить папе. Перед тем как мы с мамой уехали в Москву, папа обещал звонить мне два раза в неделю: в четверг и в воскресенье. И он звонил. Почти всегда.

Уже наступил четверг, и я подумал, что это почти по расписанию.

Папа был онлайн в скайпе (он почти всегда онлайн) и почти сразу ответил на мой звонок. Камеру он обычно не включал.

– Привет, старпом, – сказал он.

– Доброй ночи, капитан.

– Чем порадуешь?

Ничем.

– Мама пришла домой не одна.

Папа долго молчал.

– С особью мужского пола, – уточнил я.

– Это я понял.

– И он остался у нас ночевать.

Папа промолчал.

– В маминой комнате.

Папа снова промолчал.

– Думаю, они собираются заниматься сексом.

– Тебе не стоит об этом думать. И тем более говорить.

– Вы хотели, чтобы я поговорил с вами о разводе.

– Но не так, – сказал папа.

– Почему?

– Некоторые вещи обсуждать не принято.

– Почему? – спросил я.

Папа вздохнул.

– Я понимаю, что ты переживаешь. Но ты должен понимать, что наша с мамой жизнь на этом не кончилась. И новый мужчина – это не так страшно. Это закономерно.

– А это не слишком быстро? Прошло сто дней.

Папа ничего не ответил, и внезапно я осознал, что это только для меня прошло сто дней. Мои родители планировали развод раньше.

– Давно вы на самом деле разошлись? – спросил я.

– Это сложный вопрос.

– Почему вы меня обманывали?

– Мы не знали, как ты отреагируешь. Вот и решили подождать.

Я промолчал, и папа продолжил:

– Между мной и мамой всегда были сложные отношения. Ты знаешь, какой она тяжелый человек.

– Знаю.

– Когда-то все было хорошо, но потом появился ты и… нет, я тебя не обвиняю. Но после того как ты родился, она начала становиться невыносимой. Строить меня, воспитывать, учить, пытаться сделать из меня другого человека.

– Она хотела, чтобы ты был серьезным. Как все остальные взрослые.

– Именно. Но мы-то знаем, что и я и ты не как все остальные.

– Это точно, – я закивал и не сразу вспомнил, что папа меня не видит.

– Твою маму жутко бесило, что со мной у тебя отношения лучше, чем с ней.

– Правда? – я удивился. – Почему она мне об этом не сказала?

– Она увезла тебя. Разве этого мало?

Я задумался. Мне говорили, что после института мама переехала в Санкт-Петербург к папе. Они поженились и остались там. Насколько мне известно, она не собиралась возвращаться в Москву.

Неужели сейчас она вернулась в Москву из-за меня? Чтобы увезти меня от папы?

– Зачем она меня увезла? – спросил я. – Зачем ей это нужно?

– Не знаю. Может, мне назло.

Я не понял, вопрос это или нет.

– Я не хотел уезжать от тебя, – сказал я.

– Знаю. Я тоже не хотел, чтобы она тебя увозила. Но ничего не поделаешь.

– Я пойду спать, – сказал я.

– Давай. Поздно уже. Хороших снов, старпом.

– Отбой, капитан.

И я лег спать.

– …плохо переносит перемены.

Я знал, что подслушивать нехорошо, но почему-то не вышел из комнаты. Вместо этого прижал ухо к деревянной поверхности двери.

Голоса доносились с кухни.

– И что? Ты всю жизнь будешь с ним нянькаться? Сколько лет ты не разводилась с мужем для того, чтобы ему было комфортно?

– Дело не только в нем, – сказала мама. – Просто…

Я побоялся услышать, что она скажет дальше, и распахнул дверь.

– Доброе утро, – громко поздоровался я и быстро прошел в ванную комнату.

Руки дрожали.

Значит, мама хотела развестись с папой. Давно. Новый мужчина спросил, сколько лет она не разводилась.

Лет.

Не месяцев.

Лет.

Но почему новый мужчина подумал, что мама не разводилась из-за меня?

Я видел фильмы, где муж и жена не разводились из-за детей. Они хотели, чтобы их дети росли в нуклеарной² семье.

Неужели мои родители давно хотели развестись, но не делали этого из-за меня?

От этой мысли у меня заболели виски.

Лет.

Я подставил голову под кран и включил ледяную воду. Прислонился щекой к холодной раковине и закрыл глаза.

Лет.

Что если новый мужчина моей мамы прав?

Не знаю, сколько времени я так простоял, но в какой-то момент в дверь постучали.

Я резко поднял голову, врезавшись затылком в кран.

– Леша, ты скоро? – позвала мама.

– Угу, – сказал я приглушенно. – Семь минут максимум.

Я поранился, и из царапины пошла кровь. Хорошо, что под волосами, иначе мама начала бы спрашивать, что случилось.

Я протер рану перекисью водорода и стал чистить зубы. Мерный звук электрической зубной щетки обычно меня успокаивал, но сегодня раздражал. Я слишком сильно давил на щетку, и из десен пошла кровь.

Я смотрел на себя в зеркало и очень сильно себе не нравился.

Маленький рост, бледная кожа, лоб и подбородок в прыщах, непонятная поросль под носом и эта нездоровая худоба.

Но больше всего мне не нравился мой мозг.

Да что со мной не так?

Раньше мне нравилось, что я отличаюсь, что я умнее других, но я даже не заметил, как моя семья разрушилась. Разве с такими выходными данными я могу считать себя умным?

Этим утром мама предложила отвезти меня в школу на машине. Ее новый мужчина ехал с нами. Пока мы ехали, я молчал, а они о чем-то говорили. Я слушал вальс «На голубом Дунае», думал о смерти в космосе и о том, что надо перечитать «Космическую одиссею 2001 года».

Игорь вышел на «Курской», а я пересел на переднее сиденье.

– Я хочу с тобой поговорить, – сказала мама.

– Хорошо, – я кивнул, чувствуя, как напрягается диафрагма. Помню я эти фразы.

Я ждал.

– Игорь иногда будет оставаться у нас, – сказала мама, и я не сразу понял смысл этих слов.

– Как часто? – спросил я и включил кондиционер, чтобы стало попрохладнее.

– Не знаю я. Когда получится.

Мне не понравился ее ответ, потому что он вносил новую энтропию в мою жизнь.

– Не проще ли составить расписание?

Мама вздохнула.

– И почему тебе хочется, чтобы все шло по расписанию? Леша, не трогай климат-контроль.

– Потому что все в мире очень хаотично, – сказал я, убрав руки от кнопок. – Я хочу внести хоть немного порядка в свою жизнь.

Зазвонил ее телефон.

Одной рукой она достала из сумки свой четвертый айфон и ответила.

Звонили ей, конечно, с работы.

Моя мама инженер, и у нее все время какие-то проекты. Когда мы еще жили все вместе в Санкт-Петербурге, она часто ездила в командировки и мы оставались вдвоем с папой.

Через полторы минуты мама закончила разговор и положила телефон в сумку.

– А как тебе Москва? Нравится здесь?

Не нравится, хотел сказать я. Ужасно не нравится, здесь все по-другому, здесь слишком шумно, слишком много людей, слишком много нового, слишком все далеко.

– Нормально, – ответил я.

– Может, ответишь более по-человечески?

– Более по-человечески? – спросил я. – Разве так можно говорить?

Мама не ответила, и я достал из кармана айпод. Но, очевидно, наш разговор еще не закончился. Мама отобрала у меня наушники и айпод и кинула на заднее сиденье.

– Ты можешь хоть как-нибудь реагировать на других?

– Я…

– Проявлять хоть какие-то эмоции по отношению к людям? Или тебе все равно?

– Мне не все равно.

– Да? Почему-то незаметно. Ты даже не можешь ко мне обратиться. Когда ты последний раз называл меня мамой?

– М-м, – неопределенно сказал я, почувствовав себя виноватым неизвестно в чем.

– Неужели так сложно быть нормальным? – мама повысила голос.

– Это не так просто, как кажется.

– Да неужели? Разве улыбнуться – это сложно?

Я пожал плечами. Если бы знал, когда нужно улыбаться, было бы проще.

– Ты бы на улицу вышел хоть раз. Пообщался с реальными людьми, а то пялишься в свой телефончик.

Мне стало немного обидно, потому что у меня был не телефончик, а смартфон с самым большим экраном из всех.

Это был подарок мамы и папы на окончание основного курса средней школы. Их последний совместный подарок.

– Почему ты просто не можешь завести друзей? – продолжила спрашивать мама.

Я приложил холодные руки к щекам. Слишком много несвязных вопросов.

– Думаешь, тебе все с рук будет сходить, раз ты такой умный?

– Мне ничего не сходит с рук.

– Правда? Мне всю жизнь приходилось вокруг тебя прыгать. Вокруг тебя и твоего отца. Я всю жизнь угробила на его хотелки, а от тебя никакой отдачи не было. Почему ты продолжаешь так себя вести?

У меня заболели виски.

Мама надолго замолчала, и я тоже молчал, потому что любое мое слово могло вывести ее из себя.

Каждый раз одни и те же вопросы. Одни и те же. И я не могу ответить, не могу возразить. Никогда.

Я становлюсь немым.

Удивительная асимметрия. Родители ругают детей.

Родители и учителя всегда правы. Если ты не согласен, то ты плохо себя ведешь, выпендриваешься или срываешь урок. По-другому не бывает.

Время – годы, дни, минуты. Незаметно жизнь тает.

Мы достигнем абсолюта. По-другому не бывает.

Я пытался отогнать эти слова, но не получалось.

Обычно я слушал музыку, чтобы в голову не лезли строчки и рифмы, но сейчас айпод лежал на заднем сиденье, и маме могло не понравиться, если бы я решил достать его.

Мы ехали медленно из-за пробки на Садовом кольце, было душно, неудобно на сиденье, ремень давил на ключицу, воздух казался спертым.

Обычно я включал музыку, когда мир вокруг становился слишком острым. Когда я слушал музыку, то представлял, что все вокруг – просто видеоклип, который я смотрю. Так восприятие действительно немного притуплялось.

Но сейчас мне некуда было спрятаться.

По-другому не бывает. По-другому не бывает. По-другому не бывает.

Хорошо, что вскоре мы выехали на Сретенку и я наконец-то смог вылезти из машины и пойти в школу.

Я пришел в класс за десять минут до звонка на урок.

Артем Хвостов громко спорил с Алиной. Он просил ее дать списать задачи по физике, но она говорила «нет».

– Да чего ты? У нас один вариант. Ну, Шишка, ну не будь стервой!

Я прошел в раздевалку, повесил куртку и зонт на крючок. Я не мог открыть зонт, потому что тогда все бы увидели, что на нем изображены звезды и корабль Enterprise NC-1701. В прошлой школе над этим зонтом смеялись. Здесь я решил не рисковать.

Артем Хвостов продолжал уговаривать, но Алина не соглашалась. Она сидела, подняв подбородок, и отвечала «нет».

Тогда он подошел к отличнице Вике, которая сидела за первой партой одна.

– Слушай, ботанка…

– Даже не думай, – ответила Вика.

– Да ты дура, – сказал Артем Хвостов и прошел на свое место, рядом со мной. Сел и нахмурился.

Я молча протянул ему свою тетрадь.

– Чё это?

– У нас один вариант, – сказал я.

– А, – Артем Хвостов кивнул и взял тетрадь.

– Кинематика – это не так сложно, – сказал я зачем-то.

Артем Хвостов списывал быстро. По всей видимости, у него была в этом деле практика. Даже в списывании нужна практика. Странный мир.

Он писал и при этом говорил своему соседу Грише Зыбину, как отстойно, что в этом году не уроки, а пары и теперь все по вариантам.

А мне нравилось, что теперь у нас были пары. Правда, в середине пары учителя все же делали перерывы на 3–5 минут. Мне казалось это бессмысленным, но я молчал.

Артем Хвостов вернул мне тетрадь за две минуты до звонка на урок. Не поблагодарил, не улыбнулся, просто кинул мне на парту.

Весь день я хотел с кем-нибудь поговорить. Но я не знал, что можно сказать.

После уроков мои новые одноклассники быстро разошлись, но я остался, потому что должен был дежурить.

Мне надо было подмести в классе, вытереть доску, помыть тряпку и убрать все с парт.

Пока я подметал, в кабинет вошли Алина Шишкина и ее подруга Соня Ильвес. Алина была в плаще.

– Привет, – сказала Алина Шишкина и прошла в раздевалку.

Мое сердце тут же забилось быстрее, а ладони начали потеть. Я украдкой заглянул туда и увидел, что Алина повесила плащ.

– А вы почему еще не ушли? – спросил я, глядя в пол.

– Сегодня факультатив по психологии, – сказала Алина из раздевалки. – Мы поесть ходили.

Факультатив, конечно же.

В школе проводили несколько факультативов. Сначала я хотел пойти на экологию и инновации, но потом подумал, что там будет слишком много людей и удобнее просто почитать книги.

Но сейчас я уже не был так уверен в своем решении. Если там будет Алина…

– А можно?.. – начал я и замолчал.

– Что?

– Можно с вами?

– Ну, наверное, – ответила Алина. – Если интересно.

Я не слишком интересовался психологией, но решил не говорить об этом. Сейчас это было неважно.

Поскольку была среда, я должен был идти в книжный магазин, а потом на Чистые пруды почитать. Но, очевидно, мои планы изменились.

– Во сколько факультатив? – спросил я.

– Да вот сейчас, – сказала Алина. – Мы уже идем.

– Я тоже приду, когда подмету.

Они вышли, а я остался в классе.

Прошло сто дней с тех пор, как все изменилось, а я продолжал цепляться за старую жизнь.

Пора начинать новую.