Читать книгу: «Фиолетовые облака Алматы»
Фиолетовые облака Алматы
Глава 1
«Золотой квадрат» Алматы — это не просто винтажный географический центр города, ограниченный улицами советского лоска и старыми проспектами, а осязаемая память о целой эпохе. Здесь воздух кажется гуще от тени вековых дубов и цветущих каштанов, а архитектура сталинского ампира с её высокими потолками, лепниной и уютными двориками хранит достоинство прежней интеллигенции и партийных деятелей. В этих кварталах за тяжелыми дубовыми дверями «профессорских» домов до сих пор живут истории выдающихся ученых, артистов и политиков, а тихий шелест листвы на Тулебаева или Панфилова вступает в резонанс с шумом современных кофеен и баров. Это место, где время замедляется, заставляя и прохожих чуть сбавить темп, и где каждый фасад — от охристого камня до кованых решеток балконов — пропитан духом той самой старой Алма-Аты, которую невозможно забыть или перестроить.
Одна из квартир в кирпичном толстостенном доме этого престижного района в это утро напоминала поле боя, замаскированное под антикварную лавку. Воздух застыл, пропитанный запахом травяного чая чая и свежесваренного кофе. Эльвира Андреевна сидела за столом, идеально ровно держа спину — привычка сорока лет педагогики не исчезала даже в домашнем халате, застегнутом на все пуговицы. Перед ней лежала салфетка, на салфетке — тарелка с овсянкой, сваренной ровно три минуты назад. Рядом маслёнка, нарезанный багет, чашка с чаем и одна зефирка. Все по линейке, как на параде завтраков.
На другом конце стола расположилась внучка Регина. Сонная, с туманным взором, в растянутой футболке и с пучком густых тяжелых волос, из которого торчал карандаш, девушка пыталась втиснуть свой альбом с эскизами рядом с кружкой кофе и тарелкой с сырными бутербродами. Она готовила серию сувенирных открыток с акварельными видами старой Алматы, и это занятие сейчас занимало весь ее ум и все ее время. Кажется, что она до сих пор не ложилась спать, но с бабушкиным утренним приглашением, а точнее приказом к завтраку спорить было бесполезно.
— Регина, — голос бабушки был тихим, но в нем отчетливо слышался лязг металла. — Кухня — это место для приема пищи. Это не студия, подземный переход и не привокзальный буфет.
— Ба, это новые наброски, — Регина прикусила губу, перелистывая листы, словно впервые видела нарисованные на них линии. — Глянь, это старый дом на Кунаева, его на днях сносить начнут. Я должна успеть дорисовать серию, пока там всё забором не закрыли.
Эльвира Андреевна медленно отодвинула тарелку. Каша осталась нетронутой.
— «Глянь»? Мы в гимназии учили, что есть слово «посмотри». И этот твой дом… — она брезгливо кивнула на рисунок, где акварельные подтеки изображали облупившуюся штукатурку. — Зачем фиксировать убожество? В Алматы строят прекрасные современные и ухоженные здания, стекло, бетон, лепнина, триумфальные арки. А ты рисуешь руины. Это депрессивно.
— Это история! — Регина вспыхнула, и капля кофе из её стакана предательски приземлилась прямо на крахмальную скатерть. — Ты не понимаешь, в этих руинах жизни больше, чем во всех новых человейниках. В них душа города. А ты хочешь, чтобы всё было как в твоем учебнике — ровно, заглавными буквами и по линейке!
Эльвира Андреевна посмотрела на коричневое пятно на скатерти так, словно это была двойка в четверти у отличника.
— По линейке, Регина, строятся не только дома, но и судьбы. Я всю жизнь старалась, чтобы у нашей семьи были достойные, чистые фасады. Чтобы никто не мог ткнуть пальцем в наш неблаговидный поступок, как в разбитое окно. А ты… ты как будто специально ищешь грязь. Эти твои открытки… Кому они нужны? Туристам? Они купят магнит с Медеу и уедут. А ты останешься здесь, с немытой головой и без копейки в кармане, потому что свободный художник — это синоним безработного.
— Да при чем тут деньги?! — Регина вскочила, сгребая альбом со стола. Корешком задела сахарницу, и белый песок тонкой струйкой посыпался на пол. — Ты просто боишься всего, что не можешь контролировать. Ты даже чай пьешь по секундомеру! Бабушка, я же свободный человек в свободной стране, я хочу заниматься своими делами. Я хочу рисовать старые дома нашего города, а деньги не главное!
Эльвира Андреевна поджала губы. Её рука, лежащая на столе, едва заметно дрогнула, но она тут же сжала её в кулак.
— Я делала то, что было нужно. Тебе не понять этого слова. У тебя в голове — одни открытки и туманы над Коктобе. А деньги да, не главное, потому что они у нас есть и у тебя не болит голова, чем завтра кормить детей.
–– Так и у тебя не болит! Ты всю жизнь прожила в «золотом квадрате»! Ты, наверное, даже никогда и не бывала на окраинах. А там –– настоящая, не вылизанная жизнь!
–– Я не желаю вступать с тобой в эту примитивную полемику. Иди. Займись делом, наведи порядок в своей комнате. И убери за собой этот… мусор.
Регина вылетела из кухни, хлопнув тяжелой дверью так, что в серванте жалобно звякнул чешский хрусталь. Эльвира Андреевна осталась сидеть в тишине. Она смотрела на рассыпанный сахар, под столом лежал выпавший из альбома клочок бумаги с наброском: дощатый покосившийся сарай на фоне умытых гор. На мгновение её взгляд стал странным — не строгим, а испуганным, словно в этих небрежных линиях внучки она увидела призрак, который успешно прятала на антресолях памяти последние сорок лет.
Глава 2.
Регине был двадцать один год — возраст, когда кажется, что весь мир должен уместиться в один скетчбук, если правильно подобрать мягкость карандаша. Она только что получила диплом худграфа, который подтверждал ее академическое высшее образование, и душа девушки рвалась прыгнуть в бурлящую реку искусства, чтобы найти в ней свою личную заводь. Пока её однокурсники штурмовали рекламные агентства или рисовали интерфейсы для мобильных игр, Регина пропадала в городе. В любимом, живом городе. Она искала свой путь, но этот путь постоянно петлял по улицам Алматы. Родители уже год жили в Астане — папу перевели туда по контракту, и они звали дочь с собой. Но Регина не могла дышать в стерильном, продуваемом ветрами левобережье столицы. Ей нужен был этот воздух, пахнущий цветущими деревьями, смогом, шашлычным дымом и горными реками, выхлопными газами, скошенной травой, ветром со склонов.
Переезд к Эльвире Андреевне в её квартиру-крепость в «золотом квадрате» был вынужденной мерой. Месяц назад у бабушки случился сердечный приступ — не сильный, но достаточный, чтобы мама в панике начала звонить из Астаны по 20 раз в день и матери, и дочери. Она даже вырвалась на выходные, провела их у бабушки в кардиоцентре, то до отпуска было еще шесть месяцев.
–– Регина, поживи у неё до моего приезда. Она не признается, но ей страшно одной, — просила мама. –– Да и нам всем будет спокойнее, что она пока будет под присмотром. А я приеду и там уже решим, что будем делать. Бабушка, конечно, человек строгий, но кроме тебя в Алматы никого из близких не осталось.
И вот теперь Регина жила в этом музее советского педагогического триумфа, иногда забегая в их семейную большую квартиру в верхней части Алматы, чтоб запустить робота-пылесоса и проветрить дом. Её комната в геометрии бабушкиной квартиры была единственным неправильным местом. Здесь на подоконнике сохли кисти, а на прислоненных к стенам магнитным доскам были приклеены эскизы серии открыток. Регина задумала нечто амбициозное. Она хотела запечатлеть Алматы, который ускользал сквозь пальцы, как песок. Пока это были открытки, но если работ будет слишком много, то уже можно будет подумать и о выставке. Пока же Регина собирала материал. Она очень хотела ухватить за краешек красоту уходящих в историю кварталов. В её планах были улица Тулебаева, знаменитая Тулебайка — с её ленивым спокойствием, старыми скамейками и тенями деревьев, которые помнят как Виктор Цой снимался здесь в фильме «Игла». Регине хотелось запечатлеть Малую Станицу — штучное деревянное кружево наличников и дух дореволюционного Верного, затерянный среди автосервисов и заборов. Регина любила и рощу Баума — готическую и мрачную в сумерках, где свет пробивается сквозь вековые ветви, создавая узоры, достойные иллюстраций к сказкам. И милейший Компот — этот странный, уютный район с его исчезающей малоэтажной застройкой и крутыми улочками, когда-то носившими безхитростные названия «Вишневая», «Яблочная», «Грушевая», что и породило народное название райончика. Регина дружила со многими молодыми художниками Алматы, иногда участвовала в выставках современного искусства. Но там все гнались за концептуализмом, за сложными метафорами и перформансами. Регина же чувствовала себя белой вороной. Ей просто хотелось рисовать память горда, не вкладывая никаких двойных смыслов в свои работы.
«Ты ищешь то, чего нет», — сказал ей как-то куратор одной из выставок. Но сидя на подоконнике и глядя на верхушки гор, Регина понимала: она ищет не то, чего нет, а то, что скоро исчезнет. После утренней ссоры на кухне рисовать не получалось. Рука дрожала, а в голове всё еще звенел холодный голос бабушки. Регина встала из-за стола и огляделась. В комнате был беспорядок, и она решила прибраться, чтобы хоть как-то унять злость.
— Нужно больше места, — пробормотала она, поглядывая на старый платяной шкаф, на котором громоздились небоскребы из старых коробок. — Бабушка говорит, что я мусорю, а сама хранит хлам десятилетиями.
Она притащила стул, встала на цыпочки и дотянулась до верхушки коробочной пирамиды. Аккуратно начала снимать картонки вниз, чтоб не растрясти пыль. «И этим я дышу» –– думала Регина, аккуратно стирая мокрой тряпкой пыль. Внутри коробок лежали старые туфли, шляпки, винтажные кружева, театральные бинокли. «И эта женщина говорит мне что-то про ненормальную любовь к уходящей эпохе. А сама хранит в коробках середину двадцатого века. По-хорошему это надо бы все разобрать. Что-то можно и сейчас использовать, вот эти брошки, например. А ненужное продать через антикварные лавки. Но вряд ли бабушка на это согласится» –– бухтела про себя девушка, наводя порядок. Она снова залезла на стул и начала протирать поверхность шкафа, чтоб вернуть картонные этажи на их законное место. Но в самом конце, у стены ее рука наткнулась на еще одну коробку. Это была большая прямоугольная жестянка из-под импортного печенья, в таких обычно хранят пуговицы. Влажная тряпка открыла под слоем пыли пасторальный пейзаж с овечками и пастушками, тонко выписанными на железной крышке. Готический шрифт немецким языком сообщал, что когда-то тут хранили имбирные пряники.
— Посмотрим, что ты прячешь в этой красоте, Эльвира Андреевна, — прошептала Регина, аккуратно снимая крышку. Она еще не знала, что в этой жестянке, среди запаха старой бумаги и сухой лаванды, спрятана история, которая перевернет ее представление о собственной семье.
Глава 3.
Если бы дисциплину можно было перелить в человеческую форму, ею стала бы Эльвира Андреевна. Её детство прошло в просторных квартирах с высокими потолками, где на огромных окнах висели тяжелые бархатные портьеры, в кабинете отца стены украшали портреты вождей, а в книжных шкафах стояли папки в коленкоровых переплетах. Отец, фронтовик, коммунист и партийный работник старой закалки, не признавал слабостей. В их доме не было места капризам или неопределенности. «Жизнь — это не прогулка по парку, Эльвира, это график выполнения плана», — говорил он, постукивая карандашом по столу. И Эльвира выполнила этот план безукоризненно. Её биография напоминала ровные строчки в ведомости: золотая медаль, педагогический институт, красный диплом. Посте института сразу первая работа. Школа, где она прошла путь от учителя до завуча по учебной части, которого боялись все хулиганы, а затем и кресло директора одной из первых частных гимназий в стране. В 22 обязательное замужество. Её муж, Виктор, был человеком удивительной доброты и мягкости. Он прошел путь от студента до ведущего инженера на машиностроительном заводе имени Кирова, любил в выходной день прогуляться по горам и никогда не спорил с женой. В Алма-Ате их считали идеальной парой: строгая, величественная Эльвира и тихий, улыбчивый Виктор, который всегда нес её тяжелую сумку с тетрадями. Он был прекрасным человеком, безумно любившим жену и позволившей ей стать главной не только на работе, но и дома. Таких называют подкаблучниками, но Виктор был абсолютно счастлив в этой роли. Рождение дочери, её воспитание — всё шло по лекалам, утвержденным еще в отцовском кабинете. Эльвира верила: если репутация чиста, а в дневнике пятерки, то и жизнь удалась. Виктор был хорошим отцом, но еще более хорошим дедом: в нем было столько любви и нежности, что их хватило бы еще на пять жизней. И именно с дедушкой маленькая Регина обследовала и парки, и речки, и озера, и горы, и все окрестности Алматы. Именно дед Витя заложил в ее сердечко любовь к Родине.
Пять лет назад Виктора не стало. Он ушел тихо, как и жил, оставив после себя пустоту, которую не под силу было заполнить никаким графикам. Оказалось, что без его мягкого «Эличка, солнышко», железная броня Эльвиры стала тянуть её к земле. Она не умела горевать на людях, но ночами плакала в своей ставшей такой пустой и огромной квартире. Бродила по комнатам и вспоминала, как они с мужем и дочерью въехали сюда: помогли связи отца и трудовые перспективы мужа. Каждая вещь связана с Виктором: его любимое кресло, его торшер, который он как-то купил в комиссионке, его любимая кружка –– подарок маленькой Регины. Балкон, на котором он курил, пепельница все еще стояла на столике, ванная, где все еще висело его большое темно-синее полотенце. Скорбь требовала выхода, действия и Эльвира сосредоточилась на том, что поддавалось контролю лучше, чем люди — на комнатных растениях. Теперь её квартира напоминала ботанический сад. Огромные монстеры тянули резные листья к потолку, фиалки на подоконниках стояли ровными рядами, как первоклашки на линейке. Эльвира Андреевна знала график полива каждого ростка до секунды. Она разговаривала с ними — не ласково, а требовательно, проверяя влажность почвы тонкими пальцем. Растения слушались. Они были предсказуемы.
Глава 4
В то утро, когда Регина хлопнула дверью, Эльвира Андреевна долго стояла у окна, рассматривая свою любимую герань. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от раздражения. Эта внучка — хаос в чистом виде. Акварель, разбросанные вещи, разговоры о душе города. С дочкой таких проблем не было, та росла и жила согласно графику, заложенным еще ее дедом. Повторяла рисунок матери: медаль, институт, муж, дочь. Работа, карьера, квартира. Разве что замуж вышла чуть позже и дочь родила почти в тридцать. Эльвира подошла к зеркалу в прихожей и поправила воротничок халата. На мгновение ей показалось, что из глубины зеркала на неё смотрит не строгий завуч, а та молодая девушка из конца 60-х, которая когда-то — всего один раз в жизни — решилась нарушить план отца. Она резко отвернулась.
— Глупости, — пробормотала Эльвира. — Нужно полить фикусы.
Она направилась в сторону комнат, не подозревая, что в этот самый момент Регина, стоя на стуле в выделенной ей комнате, уже держит в руках ту самую жестянку, где похоронен единственный сбой в её идеальном графике жизни. Сильными пальцами с короткими ногтями Регина подцепила плотную крышку. Жестянка поддалась с сухим, протестующим скрежетом. Внутри не было старых квитанций, пуговиц, просроченных лекарств или порванных бус. Сверху лежали пожелтевшие газетные вырезки, много, целая стопка. Регина развернула одну из них. «Вечерняя Алма-Ата», выпуск конца шестидесятых. Заголовок бил наотмашь: «Чуждый элемент на улицах нашего города». В заметке едко высмеивали «городского сумасшедшего», который расхаживал по Фурманова в самодельном берете с перьями и расшитом кафтане, рисуя непонятные советскому человеку абракадабры.
— Подожди... — Регина нахмурилась, вчитываясь в мелкий шрифт. — Это же...
Она вытащила другую вырезку, потом еще одну. Перед ней разворачивалась хроника травли одного человека. Статьи о декадентстве, протоколы об исключении из художественных сообществ, обличение в деградации и ущербности его искусства, общественные порицания и, наконец, короткая заметка о госпитализации в психоневрологический диспансер «для коррекции социального поведения». Имя художника в текстах словно было подчеркнуто тонкой красной линией. Сергей Киргизов. Регина замерла. Она знала это имя! Любой, кто хоть раз заходил в алмаатинский художественный музей имени Кастеева, не мог пройти мимо его зала. Киргизова называют одним из первых советских сюрреалистов и продолжателем школы авангарда, но на самом деле его стиль и манеру живописи трудно загнать в одни рамки. Человек, который видел Алма-Ату как фантастический космос, населенный причудливыми существами, и который запечатлел город в ярких, вибрирующих мазках. Сегодня его работы — это национальное достояние, их продают на мировых аукционах за миллионы, а коллекционеры ведут за ними настоящую охоту. Регина не раз ходила в музей смотреть на его картины, все пыталась понять, как Киргизов умудрялся видеть в обычных улицах такие необычные сочетания форм и цветов, пыталась разгадать его талант. И теперь она держит в руках старые газеты, где гениального художника планомерно уничтожали.
Зачем бабушка хранила вырезки о нем? Регина не припоминала у нее тяги к искусству, тем более к современному. Регина зарылась глубже в коробку и нашла то, что заставило её затаить дыхание. Между газетными вырезками лежали небольшие наброски на случайных клочках бумаги, на оборотах театральных афиш. Тот же дерзкий, ни на что не похожий стиль. Но на этих рисунках была изображена молодая женщина. В строгом профиле, в гордо поднятом подбородке и тяжелом узле волос на затылке Регина с ужасом и восторгом узнала свою бабушку.
— Этого не может быть, — прошептала она.
На полях одного из набросков, сделанном на театральной программке, размашистым почерком было выведено: «Элька, ты — единственная вертикаль в этом расплавленном городе. Прошу, не позволяй превратить тебя в бетон». Регина держала в руках записку самого Киргизова и это не укладывалась у нее в голове. В коридоре послышались размеренные шаги. Эльвира Андреевна шла поливать диффенбахию. Регина судорожно попыталась прикрыть коробку, но листы рассыпались по полу. Дверь спальни приоткрылась.
— Регина, я просила подготовить список продуктов на... — голос бабушки оборвался.
Она стояла в дверном проеме, и её взгляд упал на желтую бумагу, лежащую у ног внучки. В одно мгновение лицо железного завуча стало серым, как алматинский смог в безветренный день.
Глава 5
Регина вскочила, едва не опрокинув стул. Лицо Эльвиры Андреевны стало пугающе восковым, а рука, потянувшаяся к дверному косяку, мелко дрожала.
— Ба! Бабуля, сядь, пожалуйста! — Регина подхватила её под локоть, чувствуя, какая она на самом деле хрупкая под этим строгим халатом. — Сейчас, я воды принесу. Нитроглицерин где? В сумке?
Она заметалась по квартире, принесла стакан, заставила выпить таблетку. Усадила бабушку в глубокое кресло, а сама опустилась рядом, прямо на ворсистый ковер, прижавшись лбом к её колену. Тишина в комнате стала густой, как масляная краска. Эльвира Андреевна долго смотрела в пустоту, тяжело дыша. Потом её взгляд опустился на рассыпанные по полу вырезки. Она медленно протянула руку.
— Дай мне... эту коробку, — голос был сухим, надтреснутым.
Регина послушно собрала листы и подала жестянку. Бабушка начала перебирать их. Её пальцы задерживались на каждом клочке бумаги, на каждой газетной строчке, где была фамилия «Киргизов». И вдруг по морщинистой щеке, обходя строгую складку у губ, скатилась слеза. За ней — вторая. Железный завуч плакал беззвучно, и это было страшнее любого крика.
— Папа всегда говорил, что человек — это его репутация, — начала она тихо, не глядя на внучку. — А Сергей... он был как вспышка. Мы познакомились у оперного театра. Мне было 17, я только поступила в институт, такая серьезная первокурсница. Однажды я шла домой. Была ранняя весна, солнышко теплое, зелень только-только начала появляться. Сергей стоял на тротуаре с этюдником, в своей очередной нелепой шляпе, в штанах, сшитых из старых занавесок, и рисовал небо. А небо в тот день у него было фиолетовым с зеленым. Я подошла сказать, что таких облаков не бывает, а он ответил: «Для вас — нет, а для вечности — только такие».
Она прикрыла глаза, и Регина увидела перед собой не старуху, а молодую отличницу с тугой косой, завороженную безумным цветом.
— Он работал в театре оперы и балета, — продолжала Эльвира Андреевна. — Рисовал декорации, создавал целые миры из картона, марли и клея. Я рассказала папе про Сергея, но папа про него был уже наслышан. Сергей же был своего рода знаменитость: таких людей тогда было по пальцам пересчитать. И папе он казался недоразумением. «Шут», «юродивый», «ненормальный». Но мне он казался сказочным принцем! Необычный, нездешний, очень интересный. Однажды отец вызывал меня в кабинет и разложил мою жизнь, как шахматную партию. «Эля, ты — дочь серьезного человека. Твой муж должен быть опорой, а не тем, над кем смеется весь город. Забудь, выкини из головы. Он или сопьется или разобьет тебе сердце. Да и не пара нам этот уличный клоун».
Она шмыгнула носом, осторожно держа в руке набросок на театральной программке.
— И я... я начала смотреть на него отцовскими глазами. Стала замечать, что у него вечно краска под ногтями. Что он говорит загадками вместо того, чтобы нормально сказать. Он мне стал казаться слишком сложным. Я испугалась, Региша. Испугалась, что меня тоже сочтут сумасшедшей. Я пришла к нему в мастерскую и сказала... сказала, что он мне не нужен. Что он — птица не моего полета. Что мне нужна стабильность, а не фиолетовые облака.
Эльвира Андреевна горько усмехнулась, вытирая слезы платком.
— Он не спорил. Только смотрел на меня так, будто я сама себя в клетку запираю. Потом еще долго приходил. Оставлял под дверью охапки диких цветов и холсты. Папа стоял в прихожей и указывал мне на мусорное ведро. И я... под его взглядом... выносила их. Своими руками выбрасывала шедевры, в которые Сергей вкладывал свою любовь и свой необычный талант.
Она замолчала, поглаживая край коробки.
— Потом появился Виктор. Правильный, надежный, очень хороший. Я вышла замуж, родила твою маму, строила карьеру в школе, вычеркивала ошибки в чужих тетрадях красной пастой. Но каждый раз, когда в газетах писали о бродячем художнике или о его очередном приводе в милицию, я вырезала эти заметки. Я ходила в театр каждую неделю, пока Сергей там работал. Все думали, что я заядлая поклонница оперы и балета. А я просто смотрела на то, что он создавал. Я знала каждый его шаг. Знала, когда его закрыли в лечебнице. И я предала его, Регина.
Регина слушала, боясь шелохнуться. Перед ней сидела женщина, которая всю жизнь была железной скалой только для того, чтобы заглушить в себе голос той девочки, которая когда-то любила гения.
— Ба... — прошептала Регина, накрывая руку бабушки своей. — Ты ведь поэтому так злишься на мои рисунки? Потому что они напоминают тебе о нем? О том, что ты потеряла?
Эльвира Андреевна не ответила, но её пальцы крепко, до боли, сжали ладонь внучки. В окне старой алматинской квартиры догорал закат, окрашивая горы в тот самый фиолетовый цвет.
Глава 6.
Регина слушала, и внутри у неё всё клокотало от боли за того странного человека в расшитом пиджаке, который когда-то верил в ее бабушку.
— Ты хоть раз навещала его в лечебнице? — тихо спросила Регина, глядя на пожелтевшую заметку о госпитализации. — Ну, просто принести яблок? Сказать, что он не один?
Эльвира Андреевна медленно, почти механически, покачала головой. Лицо её было застывшим, словно она смотрит куда-то глубоко в себя, на много лет назад.
— Это было бы... несолидно, Регина. Пойми, я была завучем, вот-вот должна была стать директором школы, постоянно ездила на совещания в горОНО, я была женой уважаемого человека, матерью. Что могло связывать меня с душевнобольным? Мои коллеги, соседи по этому дому. Что бы они сказали? Я не могла допустить тени на нашу семью.
Регина резко отстранилась и встала. Её трясло.
— Тень? Ба, ты говоришь о тени, когда человека ломали! Ты же знаешь, — Регина ткнула пальцем в сторону музея Кастеева, — что он так и остался один. Ни семьи, ни детей, только его фантастические миры на обрывках бумаги. И умер он в дурдоме в полном одиночестве, непонятый, неоцененный. Ушел слишком рано! Ты была его единственной нитью к реальности, а ты её перерезала, потому что твоей семье было «несолидно»!
Эльвира Андреевна сжалась в кресле, став непривычно маленькой.
— Если бы ты была с ним просто помягче... — голос Регины сорвался на шепот. — Если бы он знал, что его любят, может, он создал бы еще сотню прекрасных, ни на что не похожих картин. Он не сошел с ума, ба. Он просто спрятался в своей голове, в своем собственном мире от гонителей и ненавистников. И от той, кем стала ты.
— Я боялась... — выдохнула бабушка, закрыв лицо руками. — Я всю жизнь боялась ошибиться.
— И в итоге совершила самую страшную ошибку, — Регина подошла к окну, за которым огни Алматы рассыпались, как бисер. — Ты хочешь, чтобы я так же прожила свою жизнь? Непонятая самыми близкими, с поломанными крыльями, запертая в твоем представлении о том, что правильно? Чтобы через сорок лет моя внучка нашла в жестянке мои неслучившиеся мечты?
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Было слышно только, как тикают настенные часы в коридоре — те самые, по которым Эльвира Андреевна вымеряла свою безупречную жизнь. Вдруг послышался всхлип. Настоящий, надрывный, некрасивый. Эльвира Андреевна подняла голову, её глаза были красными от слез, а губы дрожали.
— Нет... Господи, нет, Региночка... — она протянула к внучке сухие, дрожащие руки. — Прости меня. Я так долго строила эти стены, что сама за ними задохнулась. Прости старую дуру... Не живи как я. Рисуй свои облака, рисуй свои развалины. Только не предавай себя.
Регина не выдержала. Гнев мгновенно сменился острой, щемящей жалостью, нежностью и любовью к бабушке. Она шагнула к креслу и крепко обняла ее, вдыхая знакомый запах лаванды и лекарств. Эльвира Андреевна уткнулась внучке в плечо, и её плечи содрогались от рыданий, которые она копила десятилетиями.
— Всё хорошо, ба... Всё хорошо. Мы еще успеем, — шептала Регина, гладя бабушку по седым волосам и слезы текли ручьем.
Глава 7.
На следующий день Алматы умыло коротким весенним дождем, и горы, казалось, стояли прямо на пороге. Эльвира Андреевна оделась с особой тщательностью: элегантный костюм, шелковый платок, брошь. Они с Региной вышли из подъезда и прогулочным шагом пошли на остановку. В залах кастеевского музея в этот ранний час было малолюдно. Бабушка с внучкой прошли мимо классических пейзажей и парадных портретов прямо туда, где пространство начинало вибрировать от странных картин и их невероятной энергетики. Когда они вошли в зал Сергея Киргизова, Эльвира Андреевна замерла. Перед ней открылся мир, который она когда-то отвергла: фантастические башни, люди в невероятных одеждах, небеса, расцвеченные всеми оттенками. Это была Алма-Ата, увиденная глазами влюбленного безумца. Она долго стояла у одной из картин, не шевелясь. На картине в вихре цветов вырастали очертания оперного театра, рядом с которым в тонких мазках угадывалась женская фигурка. Регина видела, как бабушка то сжимает, то разжимает пальцы на сумочке. Она молчала. В этом молчании было всё: и горечь утраченных десятилетий, и запоздалое признание гения, и безмолвное «прости», которое уже некому было услышать.
— Он действительно видел мир иначе, — прошептала Эльвира Андреевна, и в её голосе прозвучало благоговение.
Домой они возвращались в задумчивости. Каждая была в своих мыслях. В квартире пахло геранью и старым деревом, но этот запах больше не казался Регине удушливым, она приняла свою бабушку, как человека, который тоже совершает ошибки. В прихожей Эльвира Андреевна скинула туфли и целенаправленно направилась к кладовке в конце коридора — крохотной комнатушке без окон, куда Регина уже сто лет не заглядывала.
— Помоги мне, Региша — попросила бабушка. — Надо втиснуться в самый угол. Видишь старый сундук? Это еще моей бабушки, она приданое в нем привезла. Аккуратно его чуть-чуть отодвинь. Там есть сверток.
Девушка еле сдвинула дубовый сундук, который, казалось, врос в пол еще в эпоху застоя. Там, за слоями вековой пыли, обнаружился плоский пакет, обернутый в пожелтевшие газеты и обвязанный потемневшей бечевкой.
Регина вынесла сверток на кухню, аккуратно положила на стол, вытерла тряпкой пыль, взяла нож и срезала узлы на веревке. Когда газеты и оберточная бумага под ними упали на пол, обе женщины ахнули.
Это был небольшой холст на подрамнике. На нем не было четких лиц или зданий — только бескрайнее, кипящее небо. Огромные, тяжелые фиолетовые облака клубились над тонкой полоской гор, и в самой глубине этих облаков едва угадывался золотистый свет, похожий на сияние далекого, фантастического города.
— Это единственное, что я не смогла выбросить, — призналась Эльвира Андреевна, и голос её дрогнул. — Я спрятала её так глубоко, что со временем сама почти поверила, что её нет. Папа думал, я выкинула её, как и все остальные. А я... я просто задвинула своё сердце за сундук. А сегодня в музее вспомнила, что часть Сергея всю жизнь была со мной, хоть и спрятанная от всех.
Регина принесла чистую фланель и они бережно, сантиметр за сантиметром, протерли холст. Краски казались живыми, сочными, словно нанесенными только вчера.
–– Такому сокровище не место за сундуком –– твердо сказала Регина и понесла картину в гостиную.
Она выбрала самое светлое место в гостиной, прямо над старым пианино, где висела почетная грамота «Отличник образования». Грамота отправилась в ящик, а её место заняло фиолетовое небо Алматы.
Женщины отошли от картины на несколько шагов. Фантастические облака Сергея Киргизова мгновенно преобразили строгую комнату. Тени в углах стали мягче, а тяжелая мебель — легче.
— Знаешь, Региша, — сказала Эльвира Андреевна, глядя на картину, и на её губах впервые за долгое время появилась широкая настоящая улыбка. — Завтра мы не будем вставать в семь. Давай выспимся, а потом пойдем на Зеленый базар, наберем самых спелых и красивых фруктов. А заодно может найдем еще пару сюжетов для твоих открыток.
Регина приобняла бабушку за плечи.
— А над базаром облака нарисую, ба. И облака будут именно такими. Кстати, давай закажем суши? Устроим маленький праздник. В конце концов мы нашли неизвестную картину самого Киргизова. А она сейчас очень дорого стоит. Будем считать ее твоей инвестицией.
–– Тогда уж лучше твоим наследством! Я ее тебе официально завещаю!
Вскоре на дворы и улицы Алматы спустился вечер, но в окнах старого дома в еще долго горел свет — свет двух поколений, которые наконец-то нашли общий язык.
Через пару недель в небольшой алматинской галерее, появилась новая картина. На холсте была изображена старая квартира. На переднем плане — пышные монстеры и фиалки, а в центре, у окна, сидит пожилая женщина со строгой осанкой. Но фон за окном был не обычным — там над заснеженными пиками Заилийского Алатау плыли невероятные фиолетовые облака. Внизу была подпись: «Для вечности — только такие. Сергею Киргизову посвящается».
Три дня в Ташкенте
Узбекистан встретил их таким плотным и горячим воздухом, что его хотелось не вдыхать, а намазывать на лепешку. Впрочем, на другой стороне границы температура была точно такой же.
— Девочки, — Дина, самая практичная из троицы, поправила на носу прогрессивные очки и спрятала все паспорта в свой надежный рюкзак, — напоминаю: мы здесь не матери, не жены и даже не ответственные сотрудники. Мы — три свободных, относительно молодых мадам в поисках гастрономического экстаза и новых впечатлений.
— Я лично в поиске того момента, когда у меня перестанет ныть поясница, — проворчала Тамара, поправляя широкополую шляпу, которая делала её похожей то ли на французскую актрису, то ли на пляжный зонт. — Алия, ты кстати, взяла мезим? Мы же помним куда приехали?
Алия, вечная оптимистка с глазами, в которых до сих пор плясали чертики, уже торговалась с таксистом, активно жестикулируя.
— Мезим, вольтарен и надежда на светлое будущее — всё при мне! — крикнула она. — Садитесь, я договорилась. Нас везут в какое-то уникальное место, где очень вкусно. Водитель сказал, что если мы не оценим тамошний нарын, как величайшее совершенство мира -–– он нам деньги вернет.
Машина мчалась между засаженными цветами обочин, вылизанных улиц. Когда такси выехало на проспект Навои, Дина вдруг притихла и прильнула к окну, как маленькая девочка.
— Дамы, вы помните? — прошептала она. — Суббота, утро, папа заводит старую «Волгу», мама пакует корзинку с бутербродами, и мы мчим из нашего Чимкента через Черняевку. Всего сто километров, а казалось — целое кругосветное путешествие.
— О да, — подхватила Тамара, и её лицо смягчилось, морщинки у глаз разгладились. — Границы тогда были условностью, просто чертой на асфальте. Но на границе продавали кофейные жвачки! Мы ехали сюда за тортом «Птичье молоко» и за парком с аттракционами. Мой отец всегда говорил: «В Ташкенте — каждый день праздник».
Алия рассмеялась, вспоминая:
— А мой дед вез нас на Алайский базар и покупал мне тюбетейку, которую я потом носила всё лето, воображая себя восточной принцессой. А бабушке неизменно надо было в магазин индийских тканей, помните, на свадьбы дарили друг другу отрезы?
Тем временем такси свернуло с широкого проспекта и нырнуло в какие-то симпатичные переулки. Около резных деревянных ворот машина остановилась. Таксист выскочил, распахнул им дверцу и широким жестом пригласил войти, еще раз сообщив про эталонный нарын. Закинув рюкзаки на плечи три женщины вплыли под прохладную сень винограда и выбрали себе самый уютный столик около цветущих роз. Тут же подскочил официант, принял заказ и стол, застеленный разноцветной скатертью, начал заполнятся тарелками. Первыми появились горячие тандырные лепешки и пармуда –– 4 крошечных самсы, соединённые в квадрат. Конечно же ароматный зеленый чай –– самое то с дороги. Пока подружки намазывали на лепешки сузьму – подсоленную творожную намазку, шустрый официант принес нарын: холодное, тонко нарезанное тесто с мясом, к которому подают отдельную миску с крепким, наваристым бульоном. На какой-то момент за столом воцарилась тишина, оказалось, что все трое проголодались. Хотя и не думали об этом, пока не увидели перед собой еду. Когда первый голод был утолен разговор вновь зажурчал в ажурной тени виноградных листьев.
–– Уф, как хорошо,–– сказала Дина, откидываясь на спинку плетеного кресла, –– таксист не обманул, действительно отменный нарын. Но самое приятное то, что не мы это готовили, и не нам мыть посуду. Кстати, пока мы ехали до границы, мне муж написал. Спросил, где я. Представляете, он утром проснулся, увидел, что меня нет и напрочь забыл, что я ему уже три дня говорю о поездке с девочками в Ташкент. Может у него начинается уже деменция? Хотя мы ровесники. Не знаете, в 52 года может начаться маразм?
Все рассмеялись, сытые, довольные, осознающие, что впереди у них мини отпуск.
–– Нет, наверное, рановато. –– продолжила Дина, отламывая еще кусочек лепешки. –– Просто они как-то научились не слышать то, что мы им говорим. Мимо ушей все пролетает. Представляете, как мы их задолбали за все совместные годы?
— Дина, — Тамара серьезно посмотрела на подругу, помешивая чай. — А любовь? Она тоже задолбала? Мой Игорь утром спрашивает, не забыла ли я взять теплую кофту, потому что в Ташкенте вечером может быть сквозняк. В Ташкенте. В мае. Теплая кофта. Это любовь или забота об имуществе?
— Тома, это высшая форма нежности, — улыбнулась Алия. — В двадцать лет мы ждали серенад и драм. В пятьдесят мы ценим то, что кто-то помнит о наших суставах и сквозняках. Любовь просто сбросила лишний пафос, как старую кожу. Она стала как этот нарын. Простая, понятная и очень питательная.
Они расплатились, сердечно поблагодарили официанта и вышли на улицу, решили прогуляться пешком по улицам, растрясти нарын и просто поглазеть на город. Потом сели на какой-то автобус и вышли из него у театра Навои. Фонтаны работали, рассыпая прохладные искры, и этот звук магическим образом наложился на их детские воспоминания.
— Смотрите, — Алия указала на здание театра. — Оно всё такое же величественное. А мы? Мы изменились больше, чем этот город. В десять лет я думала, что в пятьдесят буду глубокой старухой в платке, которая только и делает, что варит варенье.
— А в итоге ты стоишь тут в джинсах скинни, с айфоном и думаешь, не заказать ли нам по бокалу холодного белого к ужину, — хмыкнула Дина. — Знаете, что я поняла? Брак — это как эта дорога из Шымкента в Ташкент. Сначала ты летишь на полной скорости по прямой, ветер в уши, музыка орет. Потом начинаются перевалы и повороты, камеры на столбах, приходится уже себя сдерживать, потом граница эта, опять какие-то неудобства. А сейчас мы просто наслаждаемся сытостью и тем, что никуда не спешим.
Вечерний Ташкент шумел вокруг них: гудели машины, смеялась молодежь, из колонок доносилась современная узбекская попса вперемежку с мировыми хитами. Три подруги из Шымкента шли по улице, не имея четкой цели, просто шли под кронами старых чинар, впитывая всю энергию жаркого мегаполиса. Они больше не были мамой Диной, женой Тамарой или начальником отдела Алией. Они были просто девочками, которые вернулись в город детства, хотя их дом формально остался за сто километров и за государственной границей.
— Знаете, что самое классное? — Дина остановилась у лотка с мороженным. — я рада, что мы здесь втроём. Именно подруги, а не мужья и дети. Иногда нам надо побыть без них. Побыть друг с другом, потому что нам не нужно объяснять друг другу, почему мы плачем, глядя на эти старые деревья. Мы сделаны из одного теста.
–– И чтоб тесто внутри меня переварилось до конца мы до гостиницы пойдем пешком! –– сказала Алия, открыла навигатор и посмотрела на карту. –– А мы уже не так и далеко. Знаете, хорошо, что мы ограничились рюкзаками, а не взяли с собой чемоданы. А то пришлось бы сразу ехать в отель. А там пока душ, пока полежать, пока коленку намазать, пока одно-другое и не выгорела бы такая классная прогулка. Отличное начало выходных!
Утро в Ташкенте было тягучим и очень теплым. Три подруги завернули в ближайшую кофейню, зарядили себя капучино и отправились по музеям. В музее изобразительного искусства, монументальном, очень стильном здании, построенном в стиле конструктивизма, долго ходили по прохладным залам, рассматривая большую коллекцию живописи и скульптур.
–– Посмотрите на эту Леду с лебедем –– Дина остановилась около мраморной композиции, где лебедь как раз делал с Ледой то, что законами природы никак не возможно. –– У этой скульптуры очень веселая история. У российского императора Александра Второго был племянник Николай. Товарищ веселый-непутевый, его подозревали даже в краже фамильных драгоценностей, но доказательств не было. От дел его отстранили, признали недееспособным и Николай Константинович, человек на самом деле очень образованный и далеко не дурак, много путешествовал, собирал искусство и в целом хорошо проводил время. Кстати, в этом музее есть и его коллекция, он ее передал в дар Ташкенту в 1918 году. Незадолго до своей смерти. Так вот, в юности он познакомился с одной американской авантюристкой Фанни, они стали любовниками. Это ужасно бесило маменьку. Тогда Николай заказал вот эту скульптуру. Да, у Леды лицо его иноземной любовницы. Когда маменька разглядела-таки это глумление, то повелела выкинуть скульптуру, но Николай забрал ее с собой в Ташкент, куда его отправили, чтоб глаза не мозолил, позор царского рода.
–– Нифига себе история! –– сказала Тамара, пристально вглядываясь в мраморное лицо. –– Но она ничего была, эта американка, симпатичная.
–– Ее тоже выслали, но в Европу –– продолжила Дина, –– Запретили даже к границам приближаться. А Николай Константинович, очень любивший восток, прожил в Ташкенте до последних своих дней. Он много сделал для города, ведь он был предпринимателем с очень живым умом. Ели будем проходить мимо его дома, я вам его покажу. Очаровательная усадьба.
–– Отлично! А теперь давайте поедем к телевышке! Она мне в детстве казалась каким-то чудом! –– сказала Алия. –– Там рядом есть еще и легендарный центр плова. Там и пообедаем.
С обзорной площадки Ташкентской телевышки город раскинулся, как огромная, только что вытащенная из тандыра лепешка, которую положили на плоский стол. Его окраины терялись в жарком мареве, а у подножия треноги лежал аквапарк, открытый еще в девяностых и прелестный японский сад. Сверху Ташкент выглядел дремотным и неподвижным, хотя в действительности город никогда не останавливался. Жизнь, подобно песчаным ящерицам, бесконечно сновала по хитросплетениям улиц. В Центре плова «Беш Козон» стоял такой гул, будто здесь решались судьбы мира. Это было очень популярное у туристов место, поэтому все подступы были забиты автобусами с голодными путешественниками. И в первую очередь и центр и был рассчитан на приезжих: туристический аттракцион под крышей ресторана. Главными актерами были огромные, нет, просто гигантские казаны, в котором готовили плов сразу десятки поваров. К обеду команда работала как единый механизм, чтоб осчастливить всех страждущих. Туристы толпились вокруг казанов, что стояли на открытом месте и были обозреваемы со всех сторон. Беспрестанно щелкали фотоаппараты и телефоны писали видео. Со стороны весь центр плова напоминал муравейник, пахнущих пловом, в котором посетители, официанты, повара, подсобные работники кружились в хаотичном вальсе. Подружки с трудом нашли свободный столик и замерли в ожидании плова.
–– Я сейчас подавлюсь слюной –– сказала Алия, глядя как мимо пронесли тарелки с пловом.
–– А я закричу. Я закричу если мне не дадут поесть –– сказала Тамара, постукивая ложкой по столу.
–– Мы же хотели худеть, нет? –– язвительно спросила Дина –– О, вот наше счастье!
На столе оказались большие тарелки с пловом. Зернышко к зернышку, пропитанное маслом, морковью и ароматом зиры. К плову прилагался классический салат «Аччик-чучук»: тончайшие слайсы помидоров, лука и красного перца, которые пахли настоящим солнцем, а не пластиком из супермаркета. И конечно лепешки: горячие, с хрустящим бочком и присыпкой из тмина.
— Знаете, — Алия задумчиво отправила в рот кусок тающей говядины, — Я вот смотрю на этот плов... В нём столько ингредиентов, и все разные и некоторые даже не видны. А вместе — шедевр. Почему брак через двадцать пять лет больше похож не на плов, а на овсянку на воде? Полезно, привычно, но, боже мой, как пресно!
— Потому что в овсянку нужно добавлять специи, Алиюша, — отозвалась Тамара, методично расправляясь с порцией. — А мы с Игорем за годы жизни решили, что соль, перец и прочая куркума — это слишком экстремально для нашего возраста. Любовь трансформировалась в стадию, когда начинаешь ценить свое личное пространство и уважать чужое. И так меньше бесить друг друга.
— Не скажите, — возразила Дина. — Любовь просто перешла из жидкого состояния в газообразное. Она везде, но её не пощупать. Мой Самат вчера прислал сообщение: «Купил туалетную бумагу со скидкой». Я даже прослезилась. Это ли не высшее проявление заботы в пятьдесят?
Три женщина громко смеялись и им было все равно, что подумают про них многочисленные окружающие. В конце концов, просто смеяться с подругами –– это ли не наивысшая форма счастья?
После обеда решили ехать на базар Чорсу. Вызвали такси, разместились в салоне нового «Кобальта». Таксист попался разговорчивый, спрашивал откуда они и что тут делают.
–– Вот вы почти землячки мои, самые близкие соседи, –– говорил седоусый мужик в бейсболке. –– Поэтому я вам открою секрет. Никогда не ходите в этот центр плова! Мы сюда сами не ходим. Тут дорого и не так чтоб вкусно.
–– Нам понравилось, –– возразила Алия, –– И интересно.
–– Вот именно, что интересно, сделали представление и дурят туристов. Вот мы на Чорсу приедем –– сходите в те ряды, где готовят. Там попробуйте.
–– В нас больше не влезет –– возразила Дина.
–– Значит завтра приходите –– засмеялся таксист. –– Но помните, что для лучшего плова не нужны декорации. Плов — это не просто еда, это сама жизнь, кипящая в огромном чугунном казане! Когда мастер-ошпаз опускает в раскаленное масло золотую морковь и мясо, которое тает от одного взгляда, ангелы на небесах начинают принюхиваться. Зира шепчет свои тайны, барбарис кислинкой напоминает о юности, а рис должен быть рассыпчатым, как жемчуг в ожерелье любимой жены. Настоящий плов — это когда ты ешь его руками, и сок стекает по локтям, а в душе наступает такой покой и счастье, что хочется обнять весь мир и простить соседу старые долги. Плов — это падишах: если он на столе, значит, в доме мир, а в сердце — весна!
–– Прекратите! –– воскликнула Алия, –– Я сейчас снова захочу есть! Вы что, главный воспеватель плова в Ташкенте?
–– Почему в Ташкенте? Во всем Узбекистане!
Так, с шутками и прибаутками прикатили к главному входу в Чорсу. Если Ташкент — это сердце Востока, то базар Чорсу — это его чрево, его голос и его главный психотерапевт. Огромный голубой купол, парящий над городом, хранил в своих прохладных переходах все, что угодно. Настоящий восточный базар из сказки. И не то, что бы дома не было восточных базаров, но тут, в Ташкенте, посещение Чорсу –– один из необходимых пунктов.
— Так, девочки, держимся вместе, — скомандовала Дина, поправляя сумку. — Здесь теряются даже опытные домохозяйки, а мы с вами в состоянии аффекта от лекции про плов. Если я пропаду, ищите меня в рядах с курагой.
Они нырнули под своды базара, и реальность мгновенно рассыпалась на тысячи звуков: стук ножей мясников, крики парней с тележками и бесконечный, как сама жизнь, гул торга. Первым делом они попали в царство пряностей. Горы красного перца, золотистая куркума и ароматная зира возвышались идеальными конусами. Тмин, кориандр, копченая парика, шафран –– чего тут только не было!
— Смотрите на эту зиру, — Алия зачерпнула горсть черных семян и растерла их в ладонях. — Пахнет так, что хочется немедленно выйти замуж за продавца. Тамара, почему у нас в Шымкенте она пахнет просто приправой, а здесь — как запретное удовольствие?
— Потому что мы в отпуске, Алиюшка, — отозвалась Тамара, прицениваясь к шафрану. — Поэтому здесь в каждом мешке — солнце. Кстати, о солнце и возрасте... Вы заметили, как продавцы нас называют? «Кизляр» — девочки! Мне пятьдесят, у меня колено реагирует на дождь, а этот юноша с глазами газели зовет меня «хон-киз» –– царевна. Ташкент — лучший антидепрессант.
— Это маркетинг, Тома, — фыркнула Дина, хотя было видно, как она довольно расправила плечи. — Но, черт возьми, какой приятный маркетинг! В нашем возрасте признание того, что ты всё еще «киз», стоит дороже любого крема с ретинолом.
Они миновали ряды с разноцветными горами овощей и фруктов. Стога свежей зелени на прилавки пахли ранним утром и юностью, а помидорные хвостики разблокировали воспоминания о бабушкиных грядках, среди которых прошло детство. Над клубничными полянами летали одуревшие от аромата пчелы, а экзотические бананы соседствовали с вполне уже привычными узбекскими лимонами. Столько красок и жизни было в этих рядах, что хотелось просто стоять и смотреть на этот импрессионизм, пробуя на вкус саму жизнь. В рядах сухофруктов застряли около полупрозрачной кураги, которая светилась изнутри свежим медом, перепробовали с десяток видов изюма, утонули в запахе разнообразной халвы. Лабиринт переходов вынес подруг к рядам с едой. Воздух здесь был таким плотным от дыма мангалов, что его можно было резать ножом. Запах жареной печени, сочного шашлыка и мант лишал воли.
— Нам нельзя, — слабо пискнула Тамара, вспоминая о холестерине.
— Нам нужно! — отрезала Алия. — Мы приехали сюда за воспоминаниями, а воспоминания без базарного шашлыка — это просто архивные справки.
Они уселись на длинную скамью, деля стол с шумной местной семьей. Перед ними, как по волшебству, возникл ханум: рулет из нежного теста с картошкой и мясом внутри, сбрызнутый томатным соусом и посыпанное зеленым луком. Следом материализовались палочки шашлыка из баранины, напитанной курдючным жиром, говядина в корочке из сухарей, свернутый в улитки фарш с жиром. Все это было очень горячим и пахло настолько одуряюще, что организм тут же забыл про обеденный плов.
— Я поняла, почему мы опять едим, и едим с удовольствием. Это генетическая память. — Дина жевала мясо с выражением лица человека, познавшего дзен, — Вспомните, в детстве поход с родителями на базар всегда заканчивался шашлыком. Иначе миссия не выполнена. Это в нас память предков говорит. Наша базарная генеалогия.
Остальные энергично закивали головами. Блюдо с шашлыком пустело.
–– Кому чаю? –– Алия разливала чай по пиалушкам. –– Базар в принципе как макет всей жизни. Вот вернуться опять же к браку. Брак — он как этот базар. В начале ты бегаешь по нему, всё хочешь попробовать, всё кажется ярким. А к пятидесяти ты уже знаешь, у какого продавца мясо свежее, у кого груши вкусные, и торговаться уже умеешь как чемпион, и короткие дорожки знаешь.
— И всё равно ты возвращаешься на этот базар, а не заказываешь доставку — добавила Тамара, вытирая руки салфеткой. — Потому что без этого шума и этой суеты жизнь становится слишком стерильной. Трансформация любви — это когда ты перестаешь искать идеал и начинаешь ценить то, что есть.
–– Уф, философия под обжорством –– произнесла Дина и расстегнула пуговичку на джинсах. –– Еще по пиалушке чаю и давайте уже выбираться отсюда.
Но далеко им уйти не удалось.
— Эй, сестренка, бери этот, — уговаривал продавец, накидывая на Дину тяжелый бархат. — В нем ты как жена эмира! Муж увидит — второй раз влюбится!
Околдованные атмосферой базара, подруги решили, что им жизненно необходимы шелковые халаты-чапаны.
— Смотрите! — Тома указала на лавку с невероятными узорами икат. — Если я в этом не выйду завтра на завтрак, считайте, что поездка прошла зря.
Продавец, пожилой узбек с глазами мудрого суфия, посмотрел на них и улыбнулся:
— Э, красавицы, для вас — только самое лучшее. Этот цвет называется «слеза влюбленного павлина».
— Я хочу «слезу влюбленного павлина»! — решительно сказала Тамара и примерила халат. В зеркале отразилась женщина, не которой пятьдесят с хвостиком, а всего лишь полвека опыта и шарма.
— Девочки, — Алия вдруг серьезно посмотрела на подруг, — а ведь мы еще ого-го. Нам нужны халаты! Тома, не снимай своего павлина, вон тот симпатичный продавец пахлавы сейчас все глаза на тебя выпучит. Да не вертись ты, поворачивайся аккуратно. Видела?
–– Дайте нам по два халата, пожалуйста!
На утро подруги пообещали себе больше никакого обжорства, хотя воспоминания о базарной гастрономии приятно грели сердце. Кофе, круассан, бутылочка минералки. Женщины медленно шли по тенистым аллеям, обсуждая извечное.
— Ты заметила, как за тридцать лет изменилось наше «люблю»? — Алия поправила шелковый платок, купленный вчера на Чорсу. — Раньше это было как взрыв сверхновой: искры, слезы, клятвы до гроба. А сейчас любовь — это когда ты молчишь с человеком полчаса, и тебе нормально.
— Любовь превратилась в принятие, — кивнула Дина. — Я приняла, что мой Самат никогда не закроет тюбик зубной пасты, а он принял, что я каждый год собираюсь от него уйти навсегда, но дохожу только до кухни, чтобы сварить кофе.
— Это не деградация чувства, — Тамара задумчиво смотрела на старые чинары. — Это его дистилляция. Остается самая суть.
Они проходили мимо небольшого уютного кафе, когда мужской голос, полный сомнения, окликнул их:
— Алия? Алия Есенова?
Мужчина лет пятидесяти, в легкой льняной рубашке, с благородной проседью на висках, замер в паре метров и с изумлением смотрел на Алию. Алия остановилась, прищурилась, и вдруг её лицо осветилось такой узнаваемой детской улыбкой.
— Кирилл?! Кирюша! Боже мой, сколько лет? Лет тридцать, не меньше!
Они бросились друг к другу. Это были те самые объятия, в которых хрустят кости и стираются десятилетия. Шымкентская школа номер восемь, линейки, дискотеки, контрольные по химии — всё пронеслось перед глазами за секунду.
— Так ты здесь? Ты же пропал после выпускного! — Алия смеялась и плакала одновременно.
— Переехал в девяносто втором, — Кирилл не выпускал её рук. — Зацепился, оброс корнями.
–– Девочки, — Алия обернулась к подругам, — Это мой одноклассник, Кирилл, мы со лет не виделись! Кирилл, это мои подруги, мы сбежали на несколько дней в Ташкент, просто гуляем без всяких планов.
–– Гости в дом –– к счастью. Я сейчас подгоню машину и мы поедем ко мне! ––Кирилл не принял никаких отказов. ––Жена Лейла уже, наверное, накрывает на стол, у нас воскресный обед — это святое, дети пришли, внуки, познакомлю со всеми. И не сопротивляйтесь! Переспорить Кирилла-Акя мало у кого получалось!
Дом Кирилла в одном из тихих махаллей Ташкента оказался воплощением восточного гостеприимства с европейским уютом. Под навесом, увитым виноградом, их ждала Лейла — мудрая, красивая женщина с мягким взглядом, и двое взрослых сыновей, удивительно похожих на отца, их жены, среди клуб носились дети. За столом, ломящимся от закусок, разговоры текли сами собой. Вспоминали школьные годы, рассказывали о родном городе, показывали в телефонах фотографии детей: как будто сто лет были знакомы друг с другом. Подруги видели, как Кирилл вроде бы не глядя на жену, подкладывает ей лучшие куски мяса, а она подливает ему чай, как муж мимоходом помогает Лейле убрать со стола, поменять посуду, как гладит она его по руке по время беседы и понимали: вот она, та самая трансформация. Любовь, которая стала фундаментом дома. Любовь, которой не нужны слова. Вечером Кирилл отвез гостей в «Мейджик парк» - одну из новых достопримечательностей Ташкента. Огромный парк, сияющий огнями, казался декорацией к сказке «Тысяча и одна ночь» на современный лад. Они стояли у кромки огромного озера, ожидая шоу поющих фонтанов. Тамара и Дина специально чуть отстали, давая старым друзьям возможность поговорить. Музыка началась внезапно — мощные аккорды классики в современной обработке. Струи воды взметнулись в небо, подсвеченные неоном, танцуя под ритм невидимых колонок.
— Знаешь, Аля, — тихо сказал Кирилл, глядя не на фонтаны, а на отражение огней в воде. — Я ведь тогда, в Шымкенте, так и не решился.
— О чем ты? — она повернулась к нему.
— Я влюблен в тебя с пятого класса. Помнишь, я все время был рядом? И со школы вместе шли, и в школу, я тебя поджидал на углу у парка. А как на выпускном пригласил на танец и чуть не упал в обморок от волнения?
Алия замерла.
— Кирилл, мы же были детьми.
— Да. Но я пронес это чувство через всю жизнь. Нет, не пойми неправильно — я очень люблю Лейлу, она моя жизнь, моя опора. Но та Алия с соседней парты жила во мне все эти годы как эталон чистоты и радости. Я хочу поблагодарить тебя за это. За то, что ты была в моей жизни. Благодаря той детской влюбленности я научился ценить женщину, беречь её. Ты была моим первым учителем любви.
Алия почувствовала, как к горлу подкатил комок. В пятьдесят лет услышать такое — это всё равно что получить письмо из прошлого, которое наконец-то дошло до адресата.
— Спасибо, Кирюша, — прошептала она, коснувшись его руки. — Это самый дорогой подарок, который мне когда-либо дарили.
И в этот момент небо над озером взорвалось золотыми и изумрудными искрами салюта. Грохот перекрыл музыку, и тысячи огней отразились в глазах двух взрослых людей, которых когда-то связывал один город. Они стояли вместе, глядя вверх. Жизнь не кончалась. Она просто переходила в самую красивую, мудрую и спокойную свою главу.
Утро понедельника в Ташкенте пахло крепким кофе и легкой паникой. Рюкзаки уже упакованы, косметички проверены, паспорта найдены. Пришло время вызывать такси до границы.
— Стоять! — Дина замерла в дверях отеля, поправляя лямку рюкзака. — Мы что, уедем в Шым с пустыми руками? А как же вещдоки? Нас же домой без халвы не пустят!
— Точно! — Алия всплеснула руками. — Чорсу! Срочно!
Такси летело по проспектам, а подруги уже составляли список в уме. Вскоре они снова стояли под тем самым голубым куполом, но теперь работали профессионально, как спецназ. Набрали сахарных конфет-парварды, кунжутной халвы, специй. В отделе керамики купили кучу магнитов и веселые глиняные фигурки стариков-хоттабычей с чайниками, причем каждая выбрала того, что больше похож на собственного мужа. Но главным трофеем стали ящики с отборной, почти черной, глянцевой черешней. Она пахла зноем и детским восторгом. Отказать себе в этом счастье женщины не смогли, так и поехали на таможню с коробками. Переход границы прошел легко: автоматический скан паспортов, ленты сканера багажа на досмотре и штампы в паспортах. Ни у кого ящики с ягодами вопросов не вызвали.
Как только они ступили на казахстанскую землю, Алия заулыбалась и поставив коробку на землю побежала к серебристой «Тойоте».
–– Девчонки, Марат приехал за нами, нашел время!
Она обняла мужа так сильно, будто они не виделись год, а не три дня.
— Марат... — она заглянула ему в глаза, и в этом взгляде не было ни тени тех сомнений, только радость от встречи с любимым человеком. — Я так по тебе соскучилась. По-настоящему.
Марат только крепче прижал её к себе, уткнувшись носом в волосы, пахнущие ташкентским солнцем и базаром. Он тоже был удивлен, что три дня без жены, которую, казалось, знал вдоль и поперек, тянулись бесконечно долго, как гудрон на палочке.
Тамара и Дина переглянулись. Внутри у каждой что-то тихонько щелкнуло и встало на место.
— Знаешь, Тома, — Дина поправила очки, забираясь на заднее сиденье машины. — Я, кажется, тоже соскучилась по своему Самату. Даже по его незакрытому тюбику пасты.
— И я по Игорю, — отозвалась Тамара, устраивая ящик черешни на коленях. — Поехали уже домой. Накормим их этой черешней, расскажем про поющие фонтаны, про Чорсу, про то, что мы «кизляр»... Пусть знают, каких женщин они чуть не лишились!
Двигатель «Тойоты» отозвался ровным, надежным гулом. Машина плавно тронулась в сторону Шымкента. За окном мелькали знакомые степные пейзажи, а в салоне стоял аромат спелых ягод и специй.
Три подруги, три судьбы, больше ста пятьдесяти лет жизни на троих. Они уезжали из Шымкента уставшими женщинами, обремененными бытом, а возвращались — девчонками, которые снова вспомнили, что любовь не исчезает. Она просто, как хороший плов, должна настояться, чтобы в нужный момент согреть своим теплом.
