Читать книгу: «Трон трех сестер. Яд, сталь и море», страница 9

Глава 41: Объедки

Утро пришло не с пением птиц, а с грубым пинком по сапогу.

– Opp med deg! – «Вставай!»

Солдат с рябым лицом, тот самый, что водил её к кустам, навис над ней с ножом. Элиф дернулась, но он не собирался её резать. Лезвие полоснуло по веревкам на запястьях.

Путы упали.

Кровь хлынула в онемевшие кисти рук с такой силой, что пальцы пронзило тысячей горячих иголок. Элиф закусила губу, чтобы не зашипеть от боли, и принялась растирать синие запястья, покрытые коркой запекшейся крови и сукровицы.

Она села на своем лежбище из шкур. Лагерь собирался. Костры дымились, превратившись в серые кучи золы. Люди сворачивали шатры, седлали коней. Все двигались быстро, деловито, не обращая на неё внимания.

Пока не подошел Эрик.

Второй сын Ярла шел, слегка прихрамывая. В отличие от братьев, он был закутан в плащ до самого носа, словно постоянно мерз. Его лицо было бледным, умным и злым.

В руке он держал деревянную миску.

Элиф почувствовала, как спазмом сжался желудок. Голод, заглушенный сном и страхом, проснулся и зарычал.

Эрик остановился перед ней. Он не протянул миску. Он демонстративно перевернул её.

Содержимое шлепнулось прямо на землю, у ног Элиф, на край засаленной шкуры.

Это был кусок хлеба – черный, каменный, с пятнами зеленоватой плесени по краю. И кусок мяса.

Элиф посмотрела на мясо. Это был не стейк и не ломоть жаркого. Это был огрызок. Жирный мосол с остатками жил и хрящей, на котором отчетливо виднелись следы чьих-то зубов. Кто-то из воинов (может, Бьорн, а может, и пёс) уже грыз его вчера вечером, не доел и бросил.

– Жри, принцесса, – ухмыльнулся Эрик. Его голос был вкрадчивым, тихим, проникающим под кожу. – Здесь нет марципанов. И серебряных ложек нет. У нас кто не успел – тот доедает за псами.

Он ждал. Ждал гримасы отвращения. Ждал слез. Ждал, что «неженка» отвернется от этой гадости и выберет голодную гордость.

Элиф медленно перевела взгляд с объедков на его лицо. В глазах Эрика светилось холодное любопытство ученого, ставящего эксперимент над крысой.

«Ты хочешь увидеть, как я сломаюсь. Как я буду плакать над костью».

Элиф протянула руку.

Она взяла кусок мяса. Он был холодным, липким от застывшего жира и грязным от земли.

Ей казалось, что её сейчас вывернет наизнанку. Её воспитывали так, что даже пятнышко на скатерти было трагедией.

Но сейчас на кону стояло нечто большее, чем манеры. Если она ослабеет от голода, она не сможет бежать. Если она упадет с лошади, её добьют.

Она поднесла огрызок ко рту.

Челюсти сжались.

Мясо было жестким, как подметка. Жилистым, безвкусным, соленым.

Она оторвала кусок, помогая себе пальцами, и начала жевать. Громко. С усилием.

Всё это время она смотрела Эрику прямо в глаза. Не моргая. Не опуская взгляда.

Это была дуэль.

Она ела объедки не как собака, подбирающая крошки, а как королева на пиру. С прямой спиной и вызовом во взгляде. «Смотри. Мне не противно. Я съем хоть грязь, хоть ваших крыс, но я не сдохну. Я возьму силы даже из этого мусора, чтобы пережить вас всех».

Улыбка Эрика дрогнула и сползла с лица. Его эксперимент пошел не по плану. Он ожидал увидеть сломленную аристократку, а увидел голодного зверя, который знает цену жизни.

Он фыркнул, пытаясь сохранить лицо:

– Не подавись.

И, развернувшись на пятках, захромал прочь.

Элиф проглотила жесткий ком, который царапал горло. Затем взяла черствый хлеб. Ей нужно было съесть всё. До крошки. Каждая калория была пулей в её обойме для будущей войны.

Глава 42: "Немая"

Эрик не ушел далеко. Пока она давилась сухим хлебом, он стоял в паре шагов, наблюдая. В отличие от Бьорна, который видел в ней только тело, или Торстена, который видел груз, Эрик искал разум. И это делало его самым опасным из братьев.

Он подошел снова, когда она проглотила последний кусок. Тень от его капюшона упала на её лицо.

– Ты ведь всё понимаешь, верно? – спросил он тихо на общем наречии южан. Его голос был вкрадчивым, липким, как паутина. – Ты не дурочка. Ты дочь Князя. Тебя учили.

Элиф продолжала смотреть перед собой. Её взгляд был расфокусированным, устремленным на грязное колесо телеги за его спиной. Она "выключила" лицо, расслабив все мышцы, позволив челюсти слегка отвиснуть, словно от глубокого шока.

Эрик прищурился.

– Parlez-vous? – вдруг резко спросил он на языке западных королей.

Тишина. Ни один мускул на лице Элиф не дрогнул.

– Verstehst du? – перешел он на резкое наречие восточных соседей.

Снова ничего. Элиф медленно моргнула, лениво, как сонная корова.

Эрик сделал шаг вперед и внезапно, прямо у её уха, громко щелкнул пальцами.

Щелк!

Рефлекс заставлял дернуться. Инстинкт требовал повернуть голову на резкий звук. Но Элиф годами тренировала выдержку за столом отца, под его ледяными взглядами. Она даже не повела бровью. Она осталась в своем коконе апатии.

Эрик нахмурился. Он вглядывался в её зрачки, ища искру осознанности, страха, понимания – чего угодно. Но видел только серую пустоту. Травма похищения, шок от падения, холодная ночь… возможно, всё это действительно сломало "нежный цветочек".

– Глухонемая дура, – вынес он вердикт, выпрямляясь. В его голосе звучало разочарование, смешанное с презрением. – Мозги отшибло страхом.

Он повернулся к Торстену, который проверял подпругу своего коня неподалеку.

– Тем лучше, – громко сказал Эрик, уже не заботясь о том, слышит она или нет. – Меньше нытья в дороге. Пустая кукла удобнее, чем визжащая баба.

И тут же, без паузы, он перешел на родной, рычащий язык Севера.

Для него это было естественно – переключиться на «свой» шифр, чтобы обсудить дела клана, будучи уверенным, что пленница слышит лишь бессвязный лай.

– Sjekk hesteskoen på venstre bakbein, – быстро заговорил Эрик, указывая на коня Торстена. – «Проверь подкову на левой задней ноге». – Den er løs. Hvis hesten din blir halt, mister vi en dag. – «Она шатается. Если твой конь охромеет, мы потеряем день».

Торстен что-то буркнул в ответ, нагибаясь к копыту.

Элиф сидела неподвижно, но внутри неё всё сжалось от триумфа. Она понимала. Каждое слово.

Но Эрик не закончил. Он подошел к старшему брату вплотную и понизил голос, но в утреннем морозном воздухе звук разносился отлично.

– Og hold øye med Bjørn, – прошипел Эрик злобно. – «И следи за Бьорном». – Han er helt ute av kontroll. Han vil ha jenta før ritualet. Hvis han ødelegger henne, vil faderen drepe oss alle. – «Он совсем с цепи сорвался. Он хочет девку до ритуала. Если он испортит её, Отец убьет нас всех».

Торстен выпрямился, вытирая руки.

– Jeg skal håndtere Bjørn, – ответил он тяжело. – «Я разберусь с Бьорном».

– Håndter ham nå, – настоял Эрик. – Før han drikker seg full igjen. – «Разберись сейчас. Пока он снова не напился».

Эрик отошел, довольный собой. Он считал, что провел проверку и обезопасил себя.

Элиф медленно опустила голову, пряча в коленях тень улыбки.

Они дали ей карту своих слабостей. У старшего – проблемы с конем (возможная задержка). Средний (Бьорн) – неуправляемая угроза, которую боятся даже свои. А Эрик – параноик, который их стравливает.

План "Немой" сработал идеально. Теперь она была не просто пленницей. Она была шпионом в самом сердце вражеского лагеря.

Глава 43: Человеческий фактор

Пока командиры плели интриги у главного костра, жизнь лагеря шла своим чередом – скучным, грязным и рутинным.

Элиф сидела у колеса телеги с припасами, куда её временно пересадили, чтобы не мешала собирать шатры. Она по-прежнему изображала полное безразличие к миру, уставившись в одну точку на земле.

Рядом пристроились двое рядовых викингов. Один, рыжий и коренастый, которого звали Олаф, держал на коленях порванную упряжь. Второй, с выбитым передним зубом, помогал ему, придерживая кожу, пока Олаф орудовал толстой иглой.

Они не обращали на пленницу никакого внимания. Для них она была чем-то вроде мешка с репой – лежит и молчит.

– Helvete… – прошипел Олаф, случайно уколов палец. Но злость его была вызвана не иглой. Он внезапно скривился, бросил шило и схватился обеими руками за живот, согнувшись пополам. Лицо его покрылось испариной.

– Опять? – хмыкнул его товарищ, не отпуская ремень. – Ты же только что бегал в кусты.

– Третий день дрищу дальше, чем вижу, Свен, – простонал Олаф, и в его голосе слышалась искренняя, совсем не героическая мука. – Внутри как будто огня наглотался. Кишки узлом вяжет.

– Слабый у тебя желудок для воина, – беззлобно поддел Свен.

– Это не желудок, это вода ваша проклятая! – огрызнулся Олаф, сплевывая густую слюну. – Южная вода – это яд. Она тинистая, теплая… Тьфу. У нас вода с ледников, чистая, как слеза. А здесь? В ней, поди, лягушки сношаются, а мы это пьем.

– Пей пиво, дурак, – заржал Свен, показывая дыру вместо зуба. – Я тебе говорил: не трогай ручьи. Эль дезинфицирует всё. От эля только пердеж, зато голова веселая.

Олаф тяжело выдохнул, массируя живот. Приступ боли, казалось, отступил. Он снова взялся за работу, но движения его стали вялыми.

Элиф, сидящая в метре от них, едва удержалась, чтобы не скривить губы. Великие завоеватели. Пожиратели городов. Смертоносные воины Севера.

А на деле – один из них готов расплакаться из-за рези в животе, как ребенок, съевший зеленых яблок.

– Зато бабы у них тут ничего, – сменил тему Свен, подмигивая единственным глазом. – Мягкие. Помнишь ту, в прошлой деревне? Которая с косой?

– Помню, – буркнул Олаф, и в его голосе прорезалась сальная ностальгия. – Кожа как шелк. У наших-то на севере кожа обветренная, руки в мозолях от весел и работы. А эти… как сдобные булки.

– Ага. Только орут много, – вздохнул Свен. – И костлявые попадаются. Вон как эта наша "Княжна". – Он кивнул в сторону Элиф. – Кожа да кости. Бьорну, видать, нравится, чтоб кости гремели. А я люблю, чтоб было за что взяться. Чтоб баба была теплая, как печка зимой. Эх, сейчас бы домой, к жене под бок…

В их разговоре была удивительная смесь цинизма, похоти и… простой человеческой тоски.

Элиф слушала, и её страх, который сковывал ледяным панцирем, начинал таять, сменяясь презрительным пониманием.

Они не демоны.

Демоны не бегают в кусты с поносом. Демоны не штопают ремни, уколов пальцы. Демоны не мечтают о теплой бабе под боком, жалуясь на климат.

Это были просто люди. Грязные, грубые, опасные – да. Но сделанные из того же мяса и костей, что и все остальные. У них болели животы, они уставали, они хотели домой.

А значит, их можно убить.

Олаф снова застонал, бросил шило и, неуклюже переваливаясь, побежал в сторону леса, придерживая штаны.

– Давай, беги, засранец! – крикнул ему вслед Свен и расхохотался.

Элиф опустила ресницы, скрывая блеск в глазах. «Ваша вода убивает вас, – подумала она. – Ваша самоуверенность вас ослепляет. Вы не боги. Вы просто смертные, зашедшие слишком далеко от дома».

Глава 44: Лидер с изъяном

Пока лагерь приходил в движение, готовясь к новому переходу, Элиф продолжала свою невидимую работу. Теперь её целью стал вожак.

Торстен.

Он стоял у своего вороного жеребца, возвышаясь над суетящимися солдатами, словно одинокая скала посреди бурного потока. Он не кричал, не подгонял никого пинками, как Бьорн. Его присутствие само по себе было приказом. Казалось, он высечен из гранита – непробиваемый, не знающий усталости, лишенный эмоций.

Но Элиф знала: даже в граните бывают трещины. Нужно только знать, куда смотреть.

Она наблюдала за тем, как он проверяет седло. Торстен ухватился за подпругу – широкий кожаный ремень – и с силой потянул её на себя, затягивая узел. Это требовало рывка, короткого, мощного усилия мышц спины и плечевого пояса.

В момент рывка "скала" дала сбой.

Лицо Торстена на долю секунды исказила гримаса. Его левый глаз дернулся, губы сжались в нитку, обнажая зубы в беззвучном оскале. Левая рука, которой он держался за луку седла, дрогнула, а пальцы судорожно впились в кожу.

Он замер, пережидая вспышку боли.

Элиф моргнула. Это длилось мгновение. Через секунду Торстен выдохнул, расправил плечи, и маска непроницаемости вернулась на место. Он снова стал железным ярлом.

«Плечо, – отметила Элиф. – Старая рана? Разрыв связок? Или болезнь суставов, которую он скрывает, чтобы не показаться слабым перед стаей?»

Что бы это ни было, это была его уязвимость. Его левая сторона была слабее. В бою он будет беречь её.

Торстен закончил с седлом и полез в поясную сумку. Он достал кусок пергамента – карту. Она была грубой, рисованной от руки, возможно, купленной у предателей или украденной.

Он развернул её на седле, водя грубым пальцем по линиям рек и гор.

Затем он поднял голову к небу.

Небо было светлым, утренним, но на западе, растворяясь в синеве, все еще висел бледный диск луны. Она была неполной, но уже наливалась тяжестью, готовясь стать круглой.

Торстен смотрел на неё с тревогой. С той самой спешкой, которую невозможно скрыть за медлительностью движений.

– Månen vokser, – буркнул он себе под нос, сворачивая карту резким, нервным движением. – «Луна растет».

Он сплюнул.

– Vi har dårlig tid. – «У нас мало времени».

Он обернулся к лагерю и гаркнул так, что с елей посыпалась хвоя:

– В седла! Шевелитесь, вы, куски навоза! Мы должны пройти перевал до ночи!

В его голосе зазвучали нотки паники, тщательно скрываемой за грубостью.

Элиф, которую снова подняли и грубо кинули (на этот раз на телегу, так как её состояние ухудшалось, а Торстен не хотел возиться с "мешком"), спрятала улыбку в грязном воротнике шкуры.

Она сложила два и два.

Плечо, которое болит и замедляет его.

Карта, которую он сверяет каждые пару часов.

И Луна.

Они не просто едут домой. Они едут на гонку со временем.

Есть дата. Есть срок. Ритуал, ради которого её везут, привязан к фазе луны. Если они опоздают – всё будет зря. Их сила, их магия, их сделка с отцом – всё зависит от небесного светила.

«Время против вас, – подумала она, глядя, как Торстен с кряхтением взбирается в седло, стараясь не нагружать левую руку. – А значит, вы будете спешить. Вы будете делать ошибки. Вы устанете. И тогда я ударю».

Глава 45: Бьорн и вино

Вечерний привал был разбит раньше обычного. Причиной стала находка, которая обрадовала солдат больше, чем горшок с золотом.

Разведчики, проверявшие заброшенный хутор у дороги, приволокли тяжелый дубовый бочонок. На нем стояло клеймо одной из южных виноделен. Кто-то спрятал его в подполе, надеясь сохранить до праздника, но война добралась до запасов раньше.

Пробку выбили ударом рукояти ножа.

Густое красное вино полилось в рога, кубки и просто в подставленные грязные ладони.

Бьорн пил так, словно хотел утопить в вине саму память о сегодняшнем переходе. Он не смаковал букет. Он вливал в себя терпкую жидкость огромными глотками, и темно-красные струи текли по его рыжей бороде, капая на мех плаща, делая его похожим на вампира, только что оторвавшегося от горла жертвы.

С каждым глотком его взгляд становился всё мутнее и безумнее.

Он шатался по лагерю, натыкаясь на людей, но никто не смел сделать ему замечание. Торстен и Эрик заняли дальнюю палатку, обсуждая карты, и предоставили "Дикарю" развлекать себя самому.

А развлечение у Бьорна было одно.

Элиф сидела у малого костра, завернувшись в свою вонючую шкуру. Она старалась слиться с землей, стать невидимой тенью. Но от Бьорна нельзя было спрятаться. Он чувствовал её присутствие, как акула чувствует кровь в воде.

Он начал кружить вокруг неё.

Описывал широкие, неровные круги, шатаясь и иногда опираясь рукой о землю, чтобы не упасть.

Он пел.

Это были не героические баллады о битвах. Это были грязные портовые частушки на языке севера. О девках, которых "ломают, как тростник", о вдовах, плачущих на пепелищах, о том, что "меч входит в плоть так же сладко, как член". Рифмы были примитивными, но ритм – давящим, агрессивным. Солдаты у костра подхватывали припев, отбивая такт ладонями по коленям.

Элиф втянула голову в плечи, зажимая уши воображаемыми затычками. Знание языка, которое спасало её раньше, теперь стало проклятием. Каждое слово песни пачкало её, липло к коже грязью.

Внезапно пение оборвалось.

Бьорн остановился прямо напротив неё, по другую сторону костра. Пламя искажало его лицо, делая глаза черными провалами.

– Эй, – рыгнул он. – Ты. Кобылка.

Он смотрел на неё с пьяной, тупой злобой. Ему было скучно. Ему нужно было движение. Ему нужно было шоу.

– Почему ты такая смурная? – проревел он. – Твой жених везет тебя во дворец! Радоваться надо! Веселить нас надо!

Он пошатнулся, и его сапог зацепил горящее бревно в костре.

Бьорн ухмыльнулся. Идея, вспыхнувшая в его одурманенном мозгу, показалась ему гениальной.

Он размахнулся ногой и с силой пнул край костра.

– Танцуй, принцесса!

Сноп искр, горячей золы и мелких углей взмыл в воздух и полетел прямо в Элиф.

– Dans! – заорал Бьорн, хохоча.

Элиф инстинктивно дернулась назад, поджимая ноги под себя, закрываясь шкурой.

Огненный дождь осыпал её. Большинство углей отскочили от грубой, просаленной овечьей шерсти, не причинив вреда.

Но одна искра, яркая и злая, попала туда, где шкура не прикрывала тело – на подол её изорванного белого платья, выглядывавший снизу.

Тонкий шелк, уже подсохший у огня, вспыхнул мгновенно. Крошечное пятнышко тления превратилось в черную дыру с огненным ободком.

Элиф почувствовала запах паленой ткани.

Она сбила искру ладонью, обжигая пальцы, вдавила ткань в сырую землю, гася тление.

Сердце колотилось как безумное. Она подняла глаза на Бьорна.

Он стоял, уперев руки в боки, и его трясло от хохота. Остальные викинги тоже ржали, тыча в неё пальцами.

– Видели, как прыгнула? Как кузнечик! – гоготал Бьорн. – А говорили, она смирная!

Никто не вступился. Торстен не вышел из палатки. Ингрид была на посту в лесу.

Элиф сидела, сжимая в кулаке прожженный, еще теплый край платья. В этом смехе, в этих летящих углях было что-то глубоко унизительное, низводящее её до уровня дрессированного зверя в цирке.

Но она не заплакала.

Она просто передвинулась дальше в тень, подальше от костра, в холод. Пусть будет холодно. Холод лучше, чем быть их игрушкой.

«Я станцую, – пообещала она, глядя в спину уходящему за новой порцией вина Бьорну. – Обязательно станцую. Но музыка будет играть на твоих похоронах».

Глава 46: Взгляд Ведьмы

Пока Бьорн шатался в поисках новой выпивки, а остальные солдаты ржали над его выходкой, Элиф поплотнее закуталась в свою вонючую шкуру. Её взгляд, ищущий точку опоры в этом хаосе, скользнул прочь от света костра, туда, где густые тени елей сливались с темнотой ночи.

И там она увидела её.

Хельга сидела на самом краю лагеря, на выступающем корне старой сосны. Она была единственной, кто не подошел к теплу, не взял кусок мяса и не прикоснулся к вину. Казалось, ей вообще не нужны ни еда, ни человеческое общество.

Младшая дочь Ярла сидела, скрестив ноги, и на коленях у неё лежал небольшой кожаный мешочек, потертый и засаленный.

Её тонкие, длинные пальцы двигались в полумраке, перебирая содержимое. Это были не монеты и не украшения.

Травы.

Сухие стебли, пучки корешков, сморщенные ягоды. Хельга брала их по одному, подносила к лицу, нюхала, иногда пробовала на язык, а затем сортировала на две кучки на своем подоле. Её движения были быстрыми, нервными, напоминающими движения паука, перебирающего паутину.

Внезапно она остановилась.

Паучьи пальцы замерли. Голова медленно повернулась.

Хельга почувствовала, что на неё смотрят.

Элиф не успела отвести глаза. Их взгляды встретились через разделявшее их пространство дыма и теней.

Глаза Хельги были страшными. Не потому, что они были злыми, как у Бьорна, или скучающими, как у Торстена. Нет. Они были пустыми. Светлыми, почти бесцветными, как вода в проруби. В них не было ни души, ни сострадания, ни тепла. Только холодный, пронизывающий до костей расчет. Так смотрит патологоанатом на труп, решая, с чего начать вскрытие.

Элиф показалось, что Хельга видит её насквозь. Видит нож в сапоге. Видит притворную немоту. Видит страх и ненависть.

Хельга не моргнула. Она не улыбнулась. Она просто смотрела, и от этого взгляда у Элиф по спине побежали мурашки крупнее, чем от холода.

Затем "Ведьма" медленно перевела взгляд. Она посмотрела в центр лагеря, туда, где пьяный Бьорн пытался залезть на телегу, и где шатер Торстена и Эрика светился изнутри тусклым светом фонаря.

Ее тонкие, бескровные губы зашевелились.

Элиф была слишком далеко, чтобы услышать, но знание языка, украденное в детстве, позволило ей прочитать по губам.

– …brenn i helvete, kjøttetere… – «Горите в аду, пожиратели плоти».

И следом:

– Snart… Snart spiser dere støv. – «Скоро… Скоро вы будете жрать пыль».

Она сжала в кулаке пучок какой-то серой травы, и сухие листья рассыпались в пыль, которую ветер понес в сторону братьев.

Это было проклятие. Чистая, концентрированная ненависть, настоянная на годах унижения. Хельга ненавидела их всех. Она ненавидела Бьорна за его похоть, Торстена за его власть, Эрика за его хитрость. Она была чужой в собственной семье даже больше, чем Элиф.

Элиф вжалась спиной в дерево.

Она вдруг поняла простую истину. Бьорн был опасен, как бешеная собака – он мог укусить, если подойти близко. Торстен был опасен, как падающая скала.

Но Хельга…

Хельга была опасна, как гадюка в траве. Она готовила яд. Она ждала момента. Она не просто хотела выжить, как Элиф. Она хотела уничтожить всё вокруг себя.

Бьорн мог избить или изнасиловать. Хельга могла насыпать что-то в котел, и к утру весь лагерь не проснется.

Хельга снова повернулась к Элиф. На долю секунды в её пустых глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание – как один хищник узнает другого. Она поднесла палец к губам в универсальном жесте тишины, а затем вернулась к своим сушеным корням.

Элиф медленно выдохнула. Эта тихая девочка с мешком травы была самой страшной угрозой в этом лесу. И, возможно, единственным шансом на хаос, который можно использовать.