Читать книгу: «Трон трех сестер. Яд, сталь и море», страница 8

Глава 35: Темнота

Сначала исчезло время.

Элиф перестала понимать, сколько они скачут – минуту, час или вечность. У времени исчез ритм. Оно превратилось в одну бесконечную, тягучую секунду боли.

Потом начало отказывать зрение.

Серая лента дороги, на которую она смотрела не мигая, вдруг рассыпалась. Вместо грязи и камней перед глазами поплыли яркие, кислотные пятна. Фиолетовые круги, зеленые вспышки, черные провалы. Они пульсировали в такт ударам сердца, которые отдавались в висках кузнечным молотом.

– …dritvær…

Голос прозвучал рядом, но словно из-под толщи воды. Грубые, лающие звуки речи викингов растянулись, превратившись в гулкое, низкое гудение. Звон сбруи, стук копыт, свист ветра – всё это слилось в монотонный, давящий шум, похожий на шум крови в ушах.

Она попыталась вдохнуть, но легкие отказались повиноваться. Сдавленная диафрагма заблокировала воздух. Темнота начала подступать с краев зрения, сужая мир до крошечного, мутного тоннеля.

Пальцы Элиф, судорожно сжимавшие ремень седла, разжались сами собой. Они онемели. Она больше не чувствовала ни холода стали, ни жесткой кожи. Тело перестало принадлежать ей. Оно стало чужим, тяжелым, набитым свинцом мешком.

Внезапно ритм изменился.

Землетрясение под животом прекратилось. Грохот стих. Огромное животное замедлило ход, переходя на шаг, а затем остановилось. Жесткая инерция толкнула Элиф вперед, и она едва не соскользнула под копыта.

– Привал! – донеслось откуда-то с небес, гулко, как в пустой бочке.

Чьи-то руки схватили её.

Это не было заботливым прикосновением. Грубая хватка за талию и за шиворот платья. Рывок.

Её сдернули с седла так же, как закинули туда – без предупреждения. Мир крутанулся в последний раз. Земля, пахнущая мокрой травой и прелью, стремительно бросилась ей в лицо.

Удара она почти не почувствовала. Может, её кто-то поймал, а может, она рухнула в мох – чувства притупились настолько, что разницы не было.

Последней мыслью, мелькнувшей в угасающем сознании, была мысль не о доме и не о ноже.

«Тишина… Наконец-то тишина».

Цветные пятна перед глазами погасли, словно кто-то задул свечу. Черный бархат накрыл её с головой, утягивая в глубокий, спасительный колодец беспамятства.

Глава 36: Лагерь

Запах ворвался в сознание первым.

Он был густым, жирным и невероятно аппетитным, что казалось кощунством в её положении. Пахло дымом смолистой сосны и мясом, которое жарится на открытом огне. Сладковатый аромат горящего жира, капающего на угли, заставил желудок Элиф болезненно сжаться, вытягивая её из спасительной черноты беспамятства.

Она не открыла глаза. Инстинкт, обострившийся за последние сутки, скомандовал: «Замри».

Тело отозвалось на пробуждение хором ноющих болей. Спину кололо сотнями мелких игл. Она лежала на чем-то жестком и колючем – куче елового лапника, наспех брошенного прямо на сырую землю. Сверху на неё накинули попону. От грубой шерсти несло лошадиным потом, мокрой псиной и старым табаком, но это тяжелое, вонючее одеяло дарило единственное, что сейчас имело значение, – тепло.

Элиф попробовала пошевелить руками.

Не вышло.

Запястья были стянуты. Не слишком туго, чтобы перекрыть кровоток, но достаточно крепко, чтобы лишить свободы. Веревка была грубой, ворсистой пенькой. Кожа под ней саднила – видимо, её связали, пока она была без сознания, и сделали это без особой деликатности. Руки были связаны спереди, что давало хоть какую-то свободу движений, но о побеге не могло быть и речи.

Она медленно, контролируя дыхание, чтобы оно оставалось ровным и глубоким, приоткрыла глаза. Оставила лишь крошечные щелочки, сквозь ресницы.

Мир больше не вертелся. Он остановился и окрасился в цвета огня и ночи.

Она лежала на краю небольшой поляны, окруженной стеной черных елей. В центре ревели три больших костра. Пламя вздымалось высоко, разбрасывая снопы искр, которые улетали в чернильное небо.

Вокруг костров сидели Они.

Варвары.

Их было много. Тени плясали на их лицах, делая грубые черты еще более зловещими. Они сняли шлемы, расстегнули теплые плащи. Кто-то сидел на бревнах, кто-то прямо на земле, подстелив шкуры.

Для Элиф этот лес был чужим, враждебным миром, полным ужаса. Для них это была гостиная.

Они чувствовали себя здесь абсолютными хозяевами. Никто не озирался в поисках врагов. Они были на вершине пищевой цепи, и они это знали.

Слышался громкий, гортанный смех. Звон ножей о тарелки (или просто о дерево). Глухой стук кружек с элем.

Элиф скосила глаза, стараясь не поворачивать головы.

Один из воинов, огромный рыжий детина, сидел к ней боком и чистил меч. Он делал это с какой-то извращенной любовью: полировал лезвие тряпкой, проверял остроту пальцем, что-то мурлыча себе под нос. Блики огня играли на стали.

Другие раздирали руками куски жареного мяса. Жир тек по бородам, они вытирали руки об одежду или волосы.

Это был пир хищников после удачной охоты. Они делили еду, шутили на своем лающем языке, толкали друг друга. От этой картины веяло такой грубой, первобытной силой, такой уверенностью в своем праве на насилие, что у Элиф пересохло во рту.

Она была здесь чужой. Инородным телом. Белым пятном в мире грязи и огня.

Но она была жива. И пока они пили и ржали, считая её сломленной куклой в обмороке, она могла делать то, чему училась годами в замке отца.

Наблюдать. Слушать. Искать слабые места.

Она затаила дыхание и превратилась в слух.

Глава 37: Осмотр

Притворство не спасло. Её выдало дыхание или просто звериное чутье охотника, который знает, когда жертва перестает спать и начинает бояться.

Тяжелые шаги затихли у самого изгоголовья её лежанки из лапника.

Свет костра перекрыла громадная тень. Элиф почувствовала, как волна жара – но не от огня, а от разгоряченного хмелем мужского тела – накрыла её. От пришедшего разило кислым элем, застарелым потом и сырым мясом.

– Спит принцесса… – проворчал грубый, тягучий голос. – Или притворяется?

Элиф не успела даже вздрогнуть.

Грубая, широкая ладонь схватила её за плечо. Пальцы впились в плоть сквозь ткань платья, причиняя боль. Рывок был резким и безжалостным.

Её перевернули на спину, как мешок с зерном.

Попона слетела. Элиф инстинктивно втянула голову в плечи, прижимая связанные руки к груди, пытаясь закрыться. Но закрываться было нечем. Её разорванное, грязное платье, лишенное корсета, сбилось, оголяя ключицы и шею.

Над ней навис Бьорн.

Он сидел на корточках, покачиваясь. В свете огня его лицо казалось красной, лоснящейся от жира маской. Борода в крошках, глаза мутные, остекленевшие от алкоголя, но в глубине зрачков тлел тот самый нездоровый огонек, который она видела ещё у тотемов.

– Очнулась, красавица? – прохрипел он, улыбаясь так, что стали видны желтые зубы.

Он не ждал ответа. Ему не нужен был разговор.

Его взгляд начал медленное, липкое путешествие по её телу. Он скользил по спутанным черным волосам, по бледном лбу, по губам, спускался ниже, к пульсирующей жилке на шее, к вырезу платья, где под тонкой тканью прерывисто вздымалась грудь.

Элиф чувствовала этот взгляд физически. Как будто по коже полз слизень.

– Тонкая… – пробормотал Бьорн, склоняя голову набок.

Он протянул руку. Его палец, черный от грязи, с обломанным ногтем, под которым запеклась чья-то кровь, коснулся её подбородка.

Кожа Элиф горела от холода, и прикосновение его горячего, влажного пальца показалось ожогом.

Бьорн медленно повел пальцем вниз. По линии челюсти. По шее. Он нажимал сильно, вдавливая плоть, оставляя грязный серый след на её неестественно белой коже.

– Белая, – хмыкнул он, облизывая губы. – Как сметана. Как самые сливки. На юге все бабы такие? Мягкие?

Его палец достиг яремной впадины и скользнул ниже, под край порванного ворота. Он зацепил ткань и потянул её вниз, обнажая верх груди.

Элиф дернулась, сжимаясь в комок, пытаясь отползти, вжимаясь спиной в колючий лапник. Но отползать было некуда – её ноги упирались в поваленное дерево.

– Куда? – хохотнул Бьорн, легко удерживая её на месте, просто положив тяжелую ладонь ей на живот. Он навалился на неё своим весом, вдавливая в землю.

Он наклонился к самому её уху. Его дыхание было горячим и зловонным.

– Ты такая белая снаружи… Интересно, – прошептал он, и его другая рука скользнула по её бедру, сминая юбки, нащупывая ногу под слоями ткани. – Какая ты внутри? Розовая? Красная?

Он говорил о ней так, словно собирался выпотрошить кролика. Или… сделать что-то хуже.

Страх в груди Элиф превратился в лед. Но это был не тот парализующий страх жертвы. Это был холод абсолютного, кристального отвращения.

Она перестала сжиматься. Она замерла. И широко открыла глаза.

Взгляд, которым она встретила Бьорна, должен был испепелить его на месте. В этих темно-серых глазах не было мольбы о пощаде. Не было слез. Там плескалась такая концентрированная, черная ненависть, такая ярость оскорбленной гордости, что любой нормальный человек отшатнулся бы.

Она смотрела на него как на кусок падали.

Бьорн увидел этот взгляд.

Он замер на секунду.

Но вместо того, чтобы разозлиться или отступить, его зрачки расширились еще больше. Дыхание стало прерывистым.

Улыбка на его лице стала шире, превращаясь в хищный оскал.

– О-о-о… – протянул он, и его рука на её бедре сжалась сильнее, до синяка. – У кобылки есть зубы? Ты смотришь на меня, как будто хочешь перегрызть мне глотку.

Он наклонился еще ближе, почти касаясь носом её носа.

– Мне это нравится. Я люблю, когда вы брыкаетесь. Мертвая рыба в постели – это скучно. А ты… ты будешь гореть.

Насилие, которого она боялась, повисло в воздухе, готовое обрушиться в любую секунду. Бьорн был готов взять своё прямо здесь, у костра, на глазах у своего брата и всего отряда. Потому что он считал, что это его право по праву силы.

Глава 38: Ингрид вмешивается

Влажные, тяжелые губы Бьорна уже почти коснулись шеи Элиф, когда воздух над ними разрезал тихий, но отчетливый свист рассекаемой стали.

Холодное лезвие не вонзилось в плоть, но легло плашмя на плечо Бьорна, у самого основания шеи. Тяжелый меч прижал грубую медвежью шкуру к ключице, заставив гиганта замереть.

– Убери лапы, брат.

Голос Ингрид прозвучал не громче треска костра, но в нем было столько льда, что Бьорн мгновенно перестал дышать.

Он медленно, с неохотой оторвался от Элиф. Его лицо перекосилось от раздражения, пьяная похоть в глазах сменилась злобным прищуром. Он повернул голову, глядя на сестру снизу вверх.

Ингрид стояла над ними, широко расставив ноги. Она была без шлема. Облегающий кожаный доспех подчеркивал жесткую, лишенную мягкости фигуру. В свете огня выбритые виски и боевые татуировки делали её лицо похожим на маску смерти.

Бьорн не испугался. Он оскалился, обнажая зубы, но руку с бедра Элиф не убрал, лишь ослабил хватку.

– Я только проверяю товар, сестренка, – прорычал он, и его рука демонстративно сжалась на бедре Элиф еще раз, до боли. – Кто-то же должен убедиться, что она не бракованная. Или тебе… – он ухмыльнулся, – …тебе завидно, мужеподобная? Хочешь попробовать её сама?

Лезвие меча сдвинулось на дюйм ближе к горлу Бьорна. Ингрид чуть надавила. Сталь коснулась кожи над воротником.

– Отец приказал привезти её чистой, – отчеканила она. Каждое слово падало тяжелым камнем. – Она – не твоя шлюха с острова. Она – Ключ. Если ты испортишь её, Врата не откроются.

– Плевать я хотел на Врата и сказки старого маразматика… – начал было Бьорн.

– А отцу ты это скажешь? – перебила Ингрид. Её глаза, серые и пустые, сверлили брата. – Ключ должен работать. Тронешь её – и я лично отрежу тебе яйца. Пожарю их на этом костре и скормлю псам. А отцу скажу, что ты пытался изнасиловать "священный сосуд". Как думаешь, кого он убьет первым?

Это была не пустая угроза. Бьорн знал сестру. Она ненавидела мужчин, ненавидела его, и, кажется, только искала повод пустить ему кровь по приказу.

Он взвесил риски. Удовольствие от пяти минут насилия против гнева Ярла, одержимого бессмертием.

Бьорн скривился, словно съел лимон.

Он убрал руку.

Медленно, лениво поднялся с колен, отряхивая колени от хвои. Он нависал над Ингрид, превосходя её в массе в два раза, но меч все еще был в её руке.

Бьорн сплюнул густую слюну в костер. Она зашипела на углях.

– Скучная ты, Ингрид, – бросил он с презрением. – Цербер на цепи. Вся в своего папашу-импотента. Трясетесь над своими ритуалами, как старухи, пока настоящие воины хотят жить.

Он развернулся, намеренно задев её плечом, и пошел прочь, к бочонку с элем, бормоча проклятия.

Ингрид проводила его взглядом. Она не убрала меч в ножны, пока он не отошел.

Затем она перевела взгляд вниз.

Элиф всё ещё лежала на лапнике, прижав руки к груди. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.

Она встретилась глазами с Ингрид.

В глазах "Валькирии" не было сочувствия. Она смотрела на Элиф как кладовщик смотрит на ценный, но хрупкий ящик, который грузчики чуть не уронили.

– Завернись, – коротко бросила Ингрид на языке севера, пнув ногой валяющуюся рядом попону.

Она развернулась и ушла на свой пост, в темноту.

Элиф дрожащими руками натянула на себя вонючую шерсть. Но, несмотря на холод и пережитый ужас, в её голове билась новая, жаркая мысль.

Единства нет.

Это не семья. Это банка с пауками.

Бьорн презирает отца и хочет власти (и женщин).

Ингрид боится отца (или фанатично предана его приказу), но ненавидит брата.

Отец (Ярл) нужен им только как источник силы или страха.

Они грызутся. И пока они грызут друг друга, они уязвимы.

Элиф закрыла глаза. Теперь она знала: её безопасность держится на их ненависти друг к другу. И если она хочет выжить, ей придется научиться подливать масло в этот огонь.

Глава 39: Без удобств

Вслед за холодом и голодом пришла новая проблема – базовая, стыдная, о которой в легендах о похищенных принцессах не пишут ни строчки.

Элиф терпела долго. Слишком долго.

Сначала она надеялась, что все уснут. Но викинги не спали: они пили, травили байки и подбрасывали ветки в костер. Боль в низу живота становилась острой, режущей, перекрывая даже ноющую спину и саднящие от веревок запястья.

Она поняла, что больше не выдержит. Если она намочит под себя – на холодной земле, в единственной одежде, – это будет не только позором, но и гарантированной болезнью. Пневмония убьет её быстрее, чем Бьорн.

Элиф набрала в грудь ледяного воздуха. Нужно встать.

Она медленно подтянула колени, стараясь не шуршать лапником, и попыталась подняться. Связанные руки мешали держать равновесие.

Не успела она выпрямиться и наполовину, как тяжелая рука легла ей на плечо и с силой толкнула обратно вниз.

– Sit! – гаркнул солдат, охранявший её.

Это был молодой викинг с рябым лицом и сальными волосами. Он сидел рядом на пне, играя ножом, и явно скучал. Ему хотелось к общему костру, к выпивке, а не сторожить «бесполезный мешок».

Элиф упала на локоть, больно ударившись о корень.

Она посмотрела на охранника. Ей нельзя было говорить. Она – немая. Она не знает их языка.

Элиф стиснула зубы, глотая унижение. Она указала связанными руками в сторону темных кустов за границей света костра. Затем, видя тупое непонимание в глазах солдата, сделала жест, который казался ей верхом позора: она потянула подол своего платья вверх и красноречиво посмотрела на свои ноги.

Рябой моргнул. Затем его лицо расплылось в широкой, понимающей и гадкой улыбке.

Он обернулся к костру, где сидели остальные, и заорал так, чтобы слышал весь лагерь:

– Эй, парни! Принцесса хочет пописать!

Громкий гогот разорвал ночную тишину. Десятки голов повернулись в их сторону. Мужчины скалились, отпуская комментарии на своем языке, и Элиф, к своему ужасу, понимала каждое слово.

– Пусть льет под себя, теплее будет!

– Давай, покажи ей, как это делают собаки!

– Может, нам стоит помочь ей? – крикнул Рябой, подмигивая приятелям. – Подержать ей юбку, чтобы не запачкалась? А то белоручка сама не справится!

Смех стал громче. Кто-то улюлюкал. Это было развлечение. Травля. Они раздевали её глазами, представляя, как она будет присаживаться в кустах.

Кровь прилила к щекам Элиф так сильно, что казалось, лицо горит огнем. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Умереть от разрыва сердца прямо сейчас, лишь бы не проходить через это.

– Хватит! – резкий голос прорезал шум.

Ингрид не подошла к ним, она даже не встала со своего места у дальнего края лагеря, где точила меч. Но её голос заставил смех стихнуть.

– Веди её, идиот, – рявкнула она, не поднимая головы. – Если она обоссыт попону, ты будешь спать под ней сам. А мне в отряде вонь не нужна.

Это не было заступничеством. Это была армейская гигиена.

Рябой сразу потерял свой веселый настрой. Ворча ругательства, он рывком поднял Элиф за локоть, почти вздергивая её на ноги.

– Идем, – буркнул он, толкая её в спину.

Он вел её прочь от костра, в темноту. Ноги Элиф путались в юбках. Каждый шаг давался с трудом – не столько от усталости, сколько от сопротивления разума.

Они дошли до кромки леса.

– Давай здесь, – сказал Рябой, останавливаясь у ближайшего дерева.

Элиф замерла. Это было слишком близко. Слишком светло.

Она сделала шаг в чащу, надеясь скрыться за стволом толстой сосны.

– Стоять! – солдат дернул её за веревку, связывающую руки, как собаку на поводке. – Я сказал здесь. Чтоб я тебя видел.

– Но… – она чуть не забылась и не заговорила. Она жестами показала, что ей нужно уединение.

– Никаких пряток, – отрезал он. – Думаешь, сбежишь в темноте? Делай дела тут. Я отвернусь.

Он действительно повернулся спиной, но остался стоять в двух шагах. Он не отошел. Он стоял так близко, что она слышала его дыхание и чувствовала запах его.

Элиф стояла, глядя на широкую спину в кожаной куртке.

У неё не было выбора. Тело болело от напряжения.

Медленно, деревянными пальцами, путаясь в узлах из-за веревок на запястьях, она подтянула тяжелые, грязные юбки. Холодный ночной воздух коснулся кожи.

Слезы унижения закипели в уголках глаз, но она загнала их обратно.

«Это просто тело, – твердила она себе, заставляя мышцы расслабиться, хотя все инстинкты кричали об опасности. – Это просто физиология. Все люди делают это. В этом нет стыда. Стыд – у него в голове, не у меня».

Шум струи показался ей оглушительным в лесной тишине. Ей казалось, что солдат прислушивается, ухмыляется там, в темноте. Эта минута была длиннее, чем весь день пути.

Когда она закончила и торопливо, неуклюже одернула платье, чувствуя себя грязной, жалкой, раздавленной, Рябой обернулся.

– Всё? – спросил он равнодушно, сплюнув под ноги. – Долго же вы, благородные, возитесь.

Он схватил её за локоть и потащил обратно к костру.

Элиф шла, спотыкаясь. Но, возвращаясь к свету, она вдруг почувствовала странную перемену. Стыд, который сжигал её минуту назад, выгорел дотла.

Они видели её слабость. Они смеялись над её нуждой. Они заставили её приседать в грязи в двух шагах от чужого мужика.

И она это пережила. Небо не упало.

С каждой такой сценой – у тотемов, в седле, здесь, у кустов – с неё слетала шелуха воспитания "благородной девы". Оставалась только суть.

«Смейтесь, – думала она, глядя на спину своего конвоира. – В следующий раз, когда мы пойдем в лес вдвоем, у меня может оказаться камень в руке».

Глава 40: Холодная ночь

Когда адреналин от стычки у кустов схлынул, вернулся холод. И на этот раз он пришел не как гость, а как хозяин.

Элиф вернули на её место у края поляны, подальше от благодатного жара костров. Солдаты заняли лучшие места у огня, создав живую стену спин, закрывающую тепло. Ей достались только сквозняк и сырость, поднимающаяся от земли.

Её изодранное белое платье, пропитанное потом, дождем и грязью, сейчас казалось не одеждой, а ледяным компрессом. Шелк прилип к телу, вытягивая последние крохи тепла.

Она попыталась сжаться в комок, обхватить себя руками, но веревки мешали.

Зуб на зуб не попадал. Сначала это была мелкая дрожь, но вскоре тело начало биться в неконтролируемых судорогах. Челюсть стучала так громко, что Элиф казалось, этот костяной перестук слышен во всем лесу.

Она зажала рот ладонью, пытаясь унять дрожь, но безуспешно. Кончики пальцев потеряли чувствительность. Нос онемел.

Она замерзала. Тихо, неизбежно, в двух шагах от огня и сытых людей.

На другом краю поляны, на поваленном бревне, восседал Торстен. Он снял шлем, и отблески пламени играли на его заплетенной бороде и шрамах.

В руках он держал огромный кусок мяса на реберной кости. Он ел медленно, методично, отрывая зубами куски плоти, как волк. Жир блестел на его губах.

В какой-то момент он перестал жевать.

Его тяжелый, свинцовый взгляд уперся в темный угол, где лежала Элиф.

Он видел, как содрогается под жалкой дерюгой маленький белый сверток. Он слышал дробный стук зубов.

В его глазах не промелькнуло жалости. Торстен не знал, что такое жалеть слабого. Слабый должен умереть, чтобы не быть обузой стае. Таков закон Севера.

Но Элиф не была частью стаи. Она была вещью. Грузом. Инвестицией.

Если она умрет от воспаления легких сегодня ночью, его отец, Старый Ярл, придет в ярость. Если она приедет больной, в бреду, ритуал может пойти не так. Испорченный товар не стоит того золота и тех усилий, что они уже потратили.

Торстен проглотил кусок мяса, вытер рот тыльной стороной ладони и пнул ногой скатанную в рулон шкуру, на которой сидел один из его людей.

– Киньте ей шкуру, – пророкотал он. Голос был будничным, лишенным эмоций. – Иначе околеет до рассвета.

Воин, чье сиденье только что отобрали, недовольно буркнул, но спорить не посмел. Он поднял тяжелый сверток и, не вставая, швырнул его в сторону Элиф.

– Vær så god, – сплюнул он.

Тяжелая, ворсистая масса шлепнулась прямо на Элиф, придавив её к земле и выбив облачко пыли.

Это была овечья шкура. Старая, невыделанная, жесткая, как кора дерева.

От неё исходил удушающий смрад. Шкура пахла прогорклым салом, впитавшимся потом десятков мужчин, которые спали на ней годами, мокрой шерстью и чем-то кислым. В замке отца такую тряпку побрезговали бы положить даже собаке в будку.

Элиф чуть не вырвало от запаха, ударившего в нос.

Но под запахом скрывалось другое. Тепло.

Грубая шерсть хранила животное тепло и не пропускала ветер.

Забыв о брезгливости, повинуясь только инстинкту самосохранения, Элиф вцепилась в шкуру связанными руками. Она подтянула её к подбородку, зарылась в неё лицом, укуталась с головой, создавая кокон.

Мерзкая вонь заполнила легкие, но дрожь начала утихать. Шерсть колола кожу, но согревала мышцы. Кровь снова начала циркулировать в онемевших конечностях.

Торстен, увидев, что "товар" упакован, потерял к ней интерес и вернулся к обгладыванию кости.

Элиф лежала под вонючей шкурой, и её дыхание выравнивалось. Она согрелась. Она выжила ещё один час.

Она закрыла глаза, но сон не шел. Теперь, когда тело перестало кричать от холода, проснулся разум.

«Я не сплю, – сказала она себе. – Я слушаю».

Лагерь жил своей жизнью.

Здесь, в тепле шкуры, в темноте, она стала невидимой. Для них она была кучей тряпья. А при куче тряпья можно говорить о чем угодно.

Она напрягла слух, вычленяя из общего гула голосов, треска дров и чавканья отдельные фразы на северном наречии.

– …перевал…

– …отец…

– …вдова…

– …яд…

Она жадно ловила каждое слово, каждое имя, каждую интонацию. Они думали, что везут бессловесную овцу. Но под вонючей овечьей шкурой лежал волчонок, который учился охотиться.