Читать книгу: «Пелена Мары», страница 5

Глава 18: Поход на Пруссов

С первыми лучами рассвета, когда над рекой ещё стелился густой туман, огромный лагерь объединённого польского войска пришёл в движение. Прозвучал негромкий, хриплый рёв бычьих рогов – не радостный сигнал к празднику, а суровый, деловитый призыв к походу. Воины без лишней суеты и криков сворачивали свои скромные жилища, тушили костры, проверяли оружие и сбрую. Дисциплина, которую Лех вбивал в них месяцами, давала свои плоды. Это была уже не пёстрая толпа враждующих кланов, а единый организм, готовый к войне.

Войско выстроилось в длинную, змееподобную колонну. В авангарде, под чёрным знаменем с волчьим черепом, ехал сам Лех на своём могучем вороном коне. Его лицо было непроницаемо, взгляд устремлён на север. Рядом с ним, на костлявой кобыле, ехал шаман Морок, укутанный в шкуры, похожий на зловещую птицу. Следом шла личная дружина Леха – сотня отборных бойцов, прошедших с ним через огонь и воду.

За ними двигались отряды других племён. Каждое под своим стягом, со своим вождём во главе. Здесь были и гордые Висляне Земовита, получившие, как и было обещано, почётное место на правом фланге, и Мазовшане, и Поляне, и все те, кого Лех подчинил себе за последний год. Вчерашние враги теперь шли плечом к плечу, объединённые новой целью и, возможно, страхом перед своим новым повелителем. Их перешёптывания и недоверчивые взгляды ещё остались, но общая воля Леха сковывала их крепче любых цепей.

Колонна растянулась на несколько вёрст. Скрипели сотни телег обоза, перевозивших припасы, осадные лестницы и разобранные тараны. Мычали коровы и блеяли овцы, ведомые на убой. Ржали тысячи коней. И над всем этим стоял глухой, мерный гул – топот десятков тысяч ног, обутых в кожу, шагающих на север.

Их целью были земли пруссов – дикого, воинственного народа, жившего в густых, непроходимых лесах к северу от польских владений. Пруссы не строили больших городов и не пахали землю. Они жили лесом, поклонялись своим древним богам в священных рощах и считали войну лучшим из ремёсел. На протяжении веков они совершали опустошительные набеги на своих южных соседей, уводя скот, забирая урожай и, что самое страшное, пленяя людей для рабства или кровавых жертвоприношений.

Последний такой набег, случившийся прошлой весной, был особенно жестоким. Они сожгли несколько деревень, угнали в полон сотни людей, включая родичей некоторых из вождей, ныне идущих под знаменем Леха. Усмирение пруссов было не просто захватническим походом. Для многих это была кровная месть. Но для Леха это было нечто большее.

Во-первых, это была проба сил. Он должен был показать всем – и своим, и чужим, – на что способно его объединённое войско. Победа над грозными пруссами должна была сцементировать его власть и заставить замолчать последних недовольных.

Во-вторых, это была добыча. Казна его была пуста, а воинам нужно платить. Прусские сокровищницы, по слухам, ломились от награбленного за многие годы.

И в-третьих, это был первый платёж по его договору с тёмной богиней. Мара жаждала крови, и Лех собирался предоставить её в изобилии. Прусские земли должны были стать первым кровавым блюдом на её пиру.

Они шли несколько дней. Леса становились всё гуще и темнее, тропы – уже и опаснее. Это была чужая земля, враждебная и полная ловушек. Прусские лазутчики, невидимые и бесшумные, как лесные духи, следили за ними с верхушек деревьев, из оврагов и зарослей. Иногда из чащи прилетала одинокая стрела, сражавшая неосторожного воина из арьергарда. Иногда натыкались на волчьи ямы, искусно замаскированные на тропе.

Но армия Леха не была толпой неопытных селян. Его разведчики, такие же лесные охотники, шли далеко впереди, тщательно прощупывая путь. Воины двигались плотными рядами, всегда готовые к бою. Потери были, но они лишь злили и закаляли войско.

Морок тоже не сидел сложа руки. Каждую ночь он проводил свои ритуалы, взывая к духам леса, прося их не мешать походу и ослепить врага. Он окроплял оружие воинов настоями из трав, которые, по его словам, должны были отводить вражеские удары и делать свои более точными. Войско всё больше и больше проникалось его тёмной аурой, превращаясь из обычной армии в орду, ведомую колдовской волей.

Наконец, разведчики принесли весть: впереди, в самом сердце леса, на холме, окружённом тремя рядами частокола, стоит Ромове – главная лесная крепость пруссов. Именно там держали пленных, там хранились их сокровища и там их жрецы приносили жертвы своим богам.

Лех отдал приказ остановиться. Колонна замерла, и в вечернем лесу воцарилась напряжённая тишина. Воины молча точили мечи, проверяли тетивы луков. Они чувствовали близость врага, близость большой крови.

Лех стоял на небольшом пригорке, глядя на север, где за верхушками деревьев уже виднелся дым от костров в прусской крепости.

– Они ждут нас, – сказал Морок, появившись рядом с ним, как тень.

– Пусть ждут, – ответил Лех, и в его глазах блеснул холодный, хищный огонь. – Чем дольше они ждут, тем слаще будет их отчаяние. Завтра на рассвете мы начнём.

Он не сомневался в победе. За ним стояла сила всех польских племён. За ним стояла воля тёмной богини. Он пришёл в эти леса не просить, а брать. И он собирался взять всё.

Глава 19: Лесная Крепость

С рассветом войско Леха вышло на широкую просеку, вырубленную самими пруссами, и перед ними открылся вид на Ромове. И даже закалённые в боях воины, видевшие немало укреплений, невольно замерли, поражённые этим зрелищем. Это была не просто крепость. Это был город, рождённый самим лесом, вросший в него и ставший его хищным сердцем.

Ромове располагался на вершине широкого, пологого холма, господствовавшего над окружающей местностью. Но это не были каменные стены и башни, к которым привыкли русичи или тевтоны. Пруссы строили из того, что давал им лес, и их архитектура была продолжением дикой, первобытной природы.

Три кольца обороны опоясывали холм. Внешнее, самое нижнее, было не просто частоколом, а чудовищным завалом. Огромные, вековые деревья, сваленные вперемешку, образовывали почти непроходимый барьер высотой в два человеческих роста. Их сучья, заострённые и торчащие во все стороны, превращали завал в смертельную ловушку для любого, кто попытался бы через него перелезть. В нескольких местах были оставлены узкие проходы-ворота, защищённые тяжёлыми бревенчатыми щитами.

За этим валом шёл глубокий и широкий ров, дно которого было утыкано заострёнными кольями, скрытыми под слоем мха и листьев. Перебраться через него можно было лишь по перекидным мостам, которые, несомненно, были уже подняты.

И, наконец, третье, внутреннее кольцо – сама цитадель. Это была стена из плотно подогнанных друг к другу толстых сосновых брёвен, высотой в три копья. Но самое удивительное было то, что стена не была отдельным строением. Строители искусно вплели её в живые деревья. Могучие дубы и сосны, росшие на вершине холма, служили опорами для стены и одновременно смотровыми башнями. На их раскидистых ветвях, на высоте многих метров, были сооружены дощатые платформы, соединённые между собой верёвочными мостиками. Там, в зелёной листве, уже можно было разглядеть силуэты лучников. Они не стояли на стене, они парили над ней, скрытые кронами, готовые осыпать нападающих дождём стрел с самых неожиданных направлений.

Крепость жила и дышала вместе с лесом. Она была зелёной, бурой, серой, её очертания смазывались, сливаясь с окружающим пейзажем. Казалось, будто сам холм оскалился тысячами деревянных клыков, защищая своё нутро.

Над вершинами бревенчатых стен виднелись крыши длинных домов-казарм, крытые дёрном и корой, почти неотличимые от лесной подстилки. В самом центре, на высшей точке холма, возвышалось строение, непохожее на остальные. Это был огромный, сложенный из вековых дубовых кряжей дом без окон, крытый соломой, из отверстия в крыше которого валил густой, чёрный дым. Это было святилище, место, где прусские жрецы-вайделоты говорили со своими богами. От этого места веяло древней, чужой и враждебной силой.

А на стенах и платформах уже кишели воины. Пруссы. Они были под стать своей крепости – дикие и неистовые. Длинноволосые, бородатые, одетые в грубые домотканые рубахи и шкуры медведей и волков. Многие были обнажены до пояса, демонстрируя тела, покрытые синими ритуальными татуировками. В их руках были не только мечи и копья, но и тяжёлые боевые топоры, рогатины и огромные деревянные дубины, утыканные острыми камнями.

Их было много, тысячи. Они не кричали угроз и не били в щиты. Они стояли молча, и это молчание было страшнее любого боевого клича. Они смотрели на войско Леха сверху вниз со спокойной уверенностью хищников, затаившихся в своём логове. Они были у себя дома. Они были под защитой своих стен и своих богов.

Лех медленно объезжал строй своих воинов, глядя на крепость. Его лицо было непроницаемым. Он видел всё: и мощь укреплений, и ярость защитников, и тактические трудности, которые им предстояли. Многие из его вождей, глядя на Ромове, уже начинали сомневаться. Такой орешек голыми руками не возьмёшь. Положить здесь можно было половину войска.

Но Лех видел и другое. Он видел страх в глазах некоторых пруссов. Он видел, что их слишком много для такой крепости, что они собрали сюда воинов со всех окрестных земель, оставив свои селения беззащитными. Он видел, что они поставили на кон всё, заперев себя в этой деревянной клетке.

Он остановил коня рядом с Мороком.

– Красивое логово, – сказал шаман, облизнув сухие губы. – Внутри много тёплой крови. Наша богиня будет довольна.

Лех не ответил. Он смотрел на высокое святилище в центре крепости. Туда, где сейчас, скорее всего, прусские жрецы приносили жертвы, моля о победе.

– Они думают, что лес на их стороне, – наконец произнёс он глухо. – Они ошибаются. Сегодня этот лес станет их могилой.

Он повернулся к своим воеводам.

– Окружить холм. Не дать уйти ни одной мыши. Готовить тараны и лестницы. Штурм на рассвете.

Приказ был отдан. Великая польская армия начала растекаться вокруг холма, заключая лесную крепость в железное кольцо. Пруссы на стенах смотрели на это безмолвно. Обе стороны знали: переговоров не будет. Будет только кровь.

Глава 20: Осада

Ночь перед штурмом была короткой и напряжённой. Войско Леха не спало. В свете тысяч костров, окруживших холм с Ромове, кипела работа. Скрипели пилы, глухо стучали топоры – воины спешно доделывали осадное снаряжение. Десятки огромных штурмовых лестниц, сколоченных из молодых сосен; тяжёлые, обитые сырой воловьей кожей щиты-мантелеты для прикрытия; и главное – два чудовищных тарана, увенчанные окованными железом дубовыми головами, каждый из которых требовал усилий тридцати человек. Воздух был наполнен запахом свежей древесины и напряжённым ожиданием.

Пруссы в крепости тоже не спали. Со стен доносились звуки гортанных песен-молитв, прерываемые дикими, пронзительными криками – то ли жрецы взывали к богам, то ли уже приносили кровавые жертвы, моля о защите. Огни в Ромове горели ярче обычного, и чёрный дым из центрального святилища валил гуще, словно там сжигали что-то большое.

Как только первый серый свет тронул верхушки деревьев, из лагеря Леха донёсся рёв боевых рогов. Протяжный, хищный, обещающий смерть. Это был сигнал.

Штурм начался.

Первыми пошли лучники. Сотни воинов, выстроившись за переносными щитами, начали методичный обстрел стен. Тучи стрел со свистом взмывали в утреннее небо, описывая дугу, и дождём обрушивались на защитников. Пруссы не остались в долгу. С деревянных платформ на деревьях, из-за брёвен частокола полился ответный ливень. Их стрелы были тяжелее, с широкими костяными наконечниками, предназначенными не пробивать доспех, а рвать плоть. В воздухе стоял непрерывный гул и свист, как от роя гигантских ос. Уже в первые минуты с обеих сторон упали десятки воинов, так и не сделав ни одного удара мечом.

Под прикрытием этой смертоносной перестрелки вперёд двинулись основные силы. Тяжело пыхтя, воины тащили лестницы и катили к внешнему завалу тараны. Их прикрывали товарищи со щитами, но потери всё равно были велики. Завал оказался ещё более грозным препятствием, чем казался издалека. Заострённые сучья цеплялись за одежду, не давая пролезть, а из скрытых бойниц между брёвнами в атакующих тыкали длинными копьями.

Битва за первый рубеж превратилась в жестокую, кровавую свалку. Люди Леха пытались рубить и растаскивать брёвна, а пруссы лили на них сверху кипящую смолу и кидали тяжёлые камни. Крик раненых и предсмертные хрипы смешивались с яростными боевыми кличами.

В центре, у ворот, два тарана, раскачиваемые десятками рук, начали свою монотонную, страшную работу. БУМ! – окованная голова врезалась в массивные ворота, сотрясая землю. БУМ! – снова и снова, с каждым ударом выбивая щепки и расшатывая засовы. Защитники на стенах не могли достать таранщиков, скрытых под прочной крышей, и в бессильной ярости метали в них всё, что попадалось под руку.

Лех наблюдал за битвой со своего холма, окружённый воеводами. Его лицо было спокойно, но глаза горели напряжённым огнём. Он видел, как его люди гибнут, но не выказывал никаких эмоций. Это была цена, которую он был готов заплатить.

– Они держатся крепко, – процедил Земовит, стоявший рядом. – Мои Висляне увязли у северной стены. Потери велики.

– Потери – это пища для богов, – безразлично бросил Морок, не отрывая взгляда от битвы. – Чем больше крови сейчас, тем слаще будет победа.

Битва шла уже несколько часов. Войско Леха, неся огромные потери, всё же медленно теснило защитников. В нескольких местах им удалось поджечь деревянный завал, и клубы едкого дыма заволокли поле боя, смешиваясь с запахом крови и пота. И вот, с оглушительным треском, одни из ворот не выдержали ударов тарана и рухнули внутрь.

В этот пролом, с яростным рёвом, хлынула отборная дружина Леха. Завязался бой уже внутри первого кольца обороны. Мечи столкнулись с топорами, сталь скрежетала о сталь. Здесь, в узком пространстве, преимущество было у пруссов – каждый из них стоил двоих, они дрались за свою землю, за свои семьи, запертые в цитадели. Но и люди Леха были не робкого десятка. Опьянённые боем, они лезли вперёд, через трупы своих и чужих, пробивая себе дорогу.

К полудню первое кольцо было взято. Выжившие защитники отступили за ров, поднимая за собой мосты. Перед атакующими лежал открытый, простреливаемый со всех сторон склон холма, а за ним – ров и главная стена.

Лех отдал приказ к передышке. Воины, тяжело дыша, отступили под защиту захваченного вала, унося раненых и готовясь ко второй, самой страшной фазе штурма. Поле перед ними было усеяно сотнями тел. Мара получила свою первую обильную дань.

Осада началась. Она была жестокой, кровавой и беспощадной. И это было лишь начало. Впереди была главная цитадель, и все понимали, что битва за неё будет в десять раз яростнее.

Глава 21: Проводы

Серое, безрадостное утро навалилось на деревню, будто мокрая мешковина. Даже петухи кричали как-то неуверенно и глухо. Это был день разлуки, день, который разделит жизнь многих семей на "до" и "после". У околицы, там, где просёлочная дорога ныряла в тёмную пасть леса, собралась почти вся деревня. Старики, женщины, дети – все пришли проводить тех, кого война вырвала из их привычного мира.

Пятеро воинов стояли немного в стороне, создавая вокруг себя зону отчуждения и неловкого молчания. Они уже не были своими – пахарями, охотниками, кузнецами. За одну неделю они превратились в ратников, отмеченных печатью княжеского приказа. На них была лучшая одежда, какую удалось сыскать, поверх которой были надеты видавшие виды кожаные куртки и самодельные стёганки, набитые конским волосом, чтобы хоть как-то защитить от удара. Оружие тоже было разномастным: у кого-то отцовский меч, у кого-то простое копье с рогатиной, а у молодого Вадима – лишь добротный топор, с которым он обычно ходил в лес.

Яромир, сын кузнеца, казался самым спокойным и собранным. Он стоял прямой и могучий, за спиной у него был походный мешок, а на поясе – новый, крепкий меч, вышедший из-под молота его отца. Его лицо было непроницаемо, но в серых глазах застыла твёрдая решимость. Рядом с ним стояли его родители, и их молчаливое горе было красноречивее любых слов.

Остап, старый охотник-вдовец, был, пожалуй, единственным, кто выглядел естественно в этом обличии. Одетый в привычную лосиную куртку, с длинным луком за спиной и колчаном, полным тяжёлых, оперённых гусиным пером стрел, он выглядел так, будто собрался на опасную охоту. Он по-свойски прощался с уже взрослыми сыновьями, давая им последние наставления по хозяйству. Но и в его морщинистых глазах таилась тревога: одно дело – выследить медведя в лесу, и совсем другое – встретить в чистом поле стену щитов.

Вадим, ровесник Яромира, наоборот, горел мальчишеским азартом. Он гордо потрясал своим топором и громко обещал матери и младшим сёстрам вернуться со славой и богатой добычей. Но его бравада была тонкой, как первый ледок, и под ней легко угадывалась дрожь страха перед неизвестностью.

И двое, кому не повезло со жребием. Гридь, молчаливый бобыль-плотник, человек средних лет, который всю жизнь строил дома, а теперь должен был идти их защищать. Он одиноко стоял в стороне, ему не с кем было прощаться, и от этого его фигура казалась ещё более трагичной. И Лютобор, молодой женатый мужчина, оставивший дома жену с грудным ребёнком. Его жена рыдала у него на груди, не в силах вымолвить ни слова, а он лишь гладил её по волосам и смотрел поверх её головы пустым, обречённым взглядом. Его судьба была самой жестокой.

Староста Еремей вышел вперёд.

– Братья, сыновья, – сказал он, и голос его дрогнул. – Вы идёте по велению князя, но и по велению совести. Вы идёте защищать не только границы Руси, но и каждый дом, каждую семью, что стоит за вашими спинами. Путь ваш будет труден и опасен. Но знайте, что наши мысли и молитвы будут с вами.

Он подошёл к каждому и вручил по небольшому узелку, в котором лежала краюха хлеба и щепотка родной земли. Простой, но сильный оберег.

Начались последние прощания. Матери обнимали сыновей, в последний раз крестя их и шепча молитвы. Жёны прижимались к мужьям, пытаясь запомнить их запах, их тепло. Дети, не понимая до конца происходящего, испуганно цеплялись за отцовские штаны. Воздух наполнился приглушёнными всхлипами, тихими обещаниями и скрипом единственной телеги, которую выделили, чтобы подвезти припасы до ближайшего города.

Яромир уже простился со всеми. Он увидел Любаву у берёзы и шагнул к ней. Толпа расступилась, молча наблюдая за ними. Ни для кого уже не было секретом, что связывает дочь старосты и сына кузнеца. Её подарок, прощальный платок, уже лежал у него на груди. Их короткий разговор и обмен клятвами остались только между ними, но вся деревня видела эту сцену немого прощания, полного боли и нежности.

– Пора, – глухо сказал Остап, взваливая на плечи свой мешок.

Пятеро воинов выстроились на дороге. Они обернулись, чтобы в последний раз взглянуть на родную деревню, на знакомые до боли лица. На свой мир, который они оставляли позади.

И они пошли. Пять фигур, уходящих в рассветный туман. Они не оглядывались. Шаг за шагом, они уходили от дома, от мирной жизни, навстречу своей судьбе. А деревня ещё долго стояла у околицы, и тихий женский плач летел им вслед, пока их силуэты не растворились в утренней дымке. В этот день деревня стала меньше на пять мужчин. И никто не знал, скольким из них суждено будет вернуться.

Глава 22: Явление Волхва

Когда последние, самые мучительные слова прощания были сказаны, и пятеро ратников уже готовы были сделать первый шаг по дороге, ведущей прочь от дома, толпа на околице вдруг расступилась, пропуская вперёд человека, которого здесь одновременно и уважали, и побаивались.

Это был Велемудр, местный волхв. Он жил один, на отшибе, в небольшой землянке у опушки старого дубового леса, который в деревне считали священным и без нужды старались не тревожить. Велемудр не был ни стар, ни молод. Его длинные, седые, как лунь, волосы были перехвачены на лбу простым кожаным шнурком, а борода спускалась на грудь спутанными прядями. Но глаза его были молодыми – ясными, пронзительными, цвета весеннего неба, и казалось, они видят не то, что снаружи, а то, что скрыто внутри.

Он был одет в длинную серую рубаху из некрашеного льна, подпоясанную верёвкой, на которой висели многочисленные мешочки с травами, кореньями и какими-то камнями. В руке он держал длинный посох из корня вяза, увенчанный резной головой медведя.

Его появление было неожиданным. Волхвы редко вмешивались в мирские дела, тем более в дела княжеские. Но сейчас, в этот судьбоносный для деревни час, он пришёл.

Всякая суета и плач мгновенно стихли. Даже староста Еремей с почтением склонил голову. Присутствие волхва меняло всё: обыденные проводы превращались в нечто большее, в ритуал, связывающий мир людей с миром богов и духов.

Велемудр медленно, неспешной, плавной походкой подошёл к пятерым воинам. Он не обращал внимания ни на кого другого. Его ясные глаза поочерёдно вглядывались в лицо каждого из ратников. Он словно читал их души, видя и мальчишескую браваду Вадима, и глухую тоску Лютобора, и спокойную уверенность старого Остапа.

Он остановился перед каждым и молча вручил им по небольшому, вырезанному из кости оберегу. Обереги были разными, предназначенными для каждого воина лично. Остапу, охотнику, он дал амулет в виде волчьего клыка – для зоркости и удачи. Вадиму, полному юношеского огня, – символ Ярилы, дарующий неукротимую ярость в бою. Гридю и Лютобору – знак Рода, оберегающий и напоминающий о доме.

Когда он подошёл к Яромиру, он задержался. Его взгляд стал глубже, словно он пытался заглянуть за занавес обычного зрения. Яромир почувствовал себя неуютно под этим испытующим взором, будто волхв видел не просто сына кузнеца, а что-то ещё, скрытое и от него самого.

– Тебе, кузнец, я дам иной оберег, – произнёс Велемудр, и его голос, тихий и ровный, проникал в самое сердце.

Он достал из-за пазухи не костяной амулет, а плоский, гладкий, иссиня-чёрный камень, похожий на осколок ночного неба. Камень был холодным, но когда Яромир взял его, он почувствовал, как по руке пробежало слабое, едва уловимое тепло. На камне был вырезан один-единственный знак – спираль, уходящая вглубь.

– Это камень из сердца земли, – пояснил волхв, не сводя с него глаз. – Он не защитит от стрелы и не отведёт меч. Его сила в другом. Он поможет тебе сохранить ясность ума, когда вокруг будет царить туман – туман страха, туман лжи, туман чужой воли. Держи его при себе. Он поможет тебе видеть то, что скрыто от других.

Яромир не до конца понял смысл этих слов, но почувствовал их важность. Он крепко сжал камень в ладони и кивнул.

Велемудр уже собирался отойти, но вдруг снова остановился и, понизив голос так, что слышал только Яромир, добавил:

– Путь твой будет самым тёмным из всех. Ты идёшь не просто на войну людей. Ты идёшь на войну, которая уже идёт в мире духов. Ты невольно ступил на эту тропу, и теперь тебе придётся пройти её до конца. Не бойся того, что увидишь. Бойся того, что не заметишь. Твоя сила – не в мече. Твоя сила – в глазах.

Сказав это, он отступил. Яромир остался стоять, потрясённый его словами. Волхв говорил о том, о чём он лишь смутно догадывался, о чём кричал его сон и шептали тени в кузнице. Он знал. Этот старик знал о его даре или проклятии.

Волхв поднял свой посох, обводя им всех пятерых воинов.

– Идите с миром и возвращайтесь с победой! – провозгласил он уже для всех. – Да хранит Перун ваши мечи, да укроет Велес ваши тропы, и да придаст Сварог твёрдости вашим сердцам! Пусть боги предков будут с вами!

Он трижды стукнул посохом о землю. Прощание было окончено. Благословение дано. Теперь они уходили не просто как подданные князя, но как воины, отмеченные волей древних сил.

И когда они, наконец, тронулись в путь, Яромир чувствовал в своей руке не только прохладу таинственного камня, но и тяжёлую печать своей необычной судьбы. Предупреждение волхва гудело у него в голове, смешиваясь с болью разлуки и глухим предчувствием великих испытаний, лежащих впереди.