Читать книгу: «Пелена Мары», страница 6

Глава 23: Предупреждение

После того, как Велемудр вручил обереги остальным четверым и они, с благодарностью и некоторым трепетом, отошли в сторону, проверяя свои амулеты, волхв так и остался стоять перед Яромиром. Его общее благословение уже прозвучало, но он не спешил уходить, и его ясные, пронзительные глаза были прикованы к лицу молодого кузнеца. Толпа, почувствовав, что происходит нечто важное и личное, инстинктивно хранила молчание.

Яромир всё ещё сжимал в руке гладкий чёрный камень. Тепло, исходящее от него, стало отчётливее, оно словно пульсировало в такт его сердцу.

– Остальные идут на войну людей, Яромир, сын Сварги, – начал Велемудр, и его голос был тихим, лишённым той торжественности, с которой он обращался ко всем. Это был разговор, а не пророчество. – Их враги будут из плоти и крови, их оружие – из стали. Они будут сражаться за землю, за добычу, за славу своего князя. Их путь ясен и прям, хоть и опасен.

Он сделал паузу, и его взгляд стал ещё глубже, словно он заглядывал за плечо Яромира, видя там невидимые тени.

– Твой путь будет иным. Твоя война уже началась, и она ведётся на двух полях сразу: на поле Яви, мира зримого, и на поле Нави, мира духовного. Ты сам того не ведая, стал точкой, где эти два мира пересеклись.

Сердце Яромира пропустило удар. Сон. Чёрный волк. Движущиеся тени в кузнице. Старик говорил о самых его потаённых, иррациональных страхах так, словно читал раскрытую книгу.

– Что… что вы имеете в виду? – выдавил из себя Яромир.

– Ты видишь их, не так ли? – вопрос волхва прозвучал мягко, но в нём не было сомнения. – Краем глаза. В сумерках. Когда усталость смывает с глаз пелену обыденности. Ты видишь тех, кто всегда рядом, но кого не замечают другие. Духов места, блуждающие тени, порождения страха.

Это было прямое попадание. Яромир молча кивнул, не в силах отрицать.

– Это старый дар. Или проклятие, – продолжал Велемудр, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения, лишь констатация факта. – Дар видящего. В твоём роду, по линии матери, были такие. Он спал в тебе, но тревога, что пришла в мир, разбудила его. Словно стук в дверь дома, в котором давно никто не живёт.

Он оперся на свой посох, и его взгляд стал отстранённым, обращённым внутрь.

– Тьма, что собирается на западе, это не просто войско честолюбивого вождя. Это лишь наконечник копья. Древко же его сделано из иной материи – из злобы, из древней обиды, из голода тёмных богов. Та сила, что ведёт их, действует не только мечами. Она отравляет души, насылает морок, плетёт паутину лжи, которая ослепляет и сильных, и мудрых. И ты, по воле судеб, стал одним из немногих, кто способен увидеть эти нити.

Яромир слушал, и по его спине бежал холодок, несмотря на тёплую одежду. Его смутные предчувствия обретали страшную, конкретную форму. Это не он сошёл с ума. Это мир оказался куда сложнее и опаснее, чем он думал.

– Но что я могу сделать? Я – просто кузнец…

– Кузнец работает с огнём и металлом, чтобы отделить чистое от нечистого, шлак от стали, – перебил его Велемудр. – Твой дар – тот же молот, а твоя душа – та же наковальня. Ты должен научиться отделять правду от морока, светлого духа от тёмной твари. Потому что ты столкнёшься с ними. Они будут пытаться сбить твоё войско с пути, отравить колодцы, вселить страх в сердца воинов. Они будут носить личины друзей и говорить голосом правды.

Волхв снова посмотрел ему прямо в глаза, и его взгляд был полон почти отцовской заботы и тяжёлой грусти.

– Путь твой будет темнее, чем у других, Яромир. Потому что тебе придётся идти с открытыми глазами там, где остальные будут блаженно слепы. Ты увидишь то, от чего захочешь закричать. Ты почувствуешь то, что заставит других сойти с ума. Тебе придётся сражаться с врагами, которых никто, кроме тебя, не увидит. И ты будешь один в этой битве.

Он положил свою сухую, тёплую ладонь на руку Яромира, всё ещё сжимавшую обережный камень.

– Поэтому я дал тебе этот камень. Он – твой якорь. Когда морок будет сгущаться, когда ты перестанешь понимать, где сон, а где явь, сожми его. Он напомнит тебе, кто ты есть. Он поможет удержаться на тропе.

Волхв отступил на шаг. Его напутствие было окончено. Он дал Яромиру не просто предупреждение. Он дал ему знание и бремя. Он снял с его глаз последнюю пелену, отделявшую его от жуткой, невидимой стороны мира.

– Иди, – сказал Велемудр уже своим обычным, спокойным голосом. – И помни: самый тёмный час бывает перед рассветом. Твой рассвет будет стоить этой тьмы.

Он повернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл прочь, растворяясь в утреннем тумане так же таинственно, как и появился. А Яромир остался стоять посреди площади, чувствуя, как изменился его мир. Он шёл на войну. Но теперь он знал, что его главный враг не будет нести знамени и носить доспехов.

Глава 24: Дорога на Киев

Лес, встретивший их у околицы, сомкнулся за спиной, и знакомый мир родной деревни остался позади. Теперь их домом стала дорога. Вернее, то, что ею называлось – разбитая, заросшая колея, петлявшая среди вековых сосен и болотистых низин. Пятеро ратников и старый Мирон, вызвавшийся править единственной телегой, везущей их скудные припасы, растянулись в небольшую цепочку, начав свой долгий путь на восток, в сторону стольного града Киева.

Первые несколько часов они шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Яромир ощущал у себя на груди, под рубахой, прикосновение двух предметов – прохладного, гладкого платка Любавы и тёплого, живого камня, данного волхвом. Они были якорями, связывавшими его с двумя мирами – миром любви, который он покинул, и миром теней, в который ему предстояло войти. Предупреждение Велемудра всё ещё гудело в его голове, заставляя всматриваться в лесные сумерки не с опаской простого путника, а с напряжённым ожиданием видящего.

Настроение в небольшом отряде было разным. Вадим, самый молодой, всё ещё пытался сохранять бодрость. Он шёл впереди, насвистывая незатейливую мелодию и то и дело взмахивая своим топором, будто уже сражался с невидимыми врагами. Но его весёлость была хрупкой, и чем глубже они уходили в лес, тем тише становился его свист.

Остап-охотник, напротив, был в своей стихии. Он двигался легко и бесшумно, его глаза внимательно сканировали чащу, уши ловили каждый шорох. Для него этот поход мало чем отличался от долгой охоты. Он то и дело указывал на следы зверей на тропе или на едва заметное движение в ветвях, давая остальным короткие, дельные советы.

Лютобор, оставивший дома жену и младенца, был самым мрачным. Он шёл, опустив голову, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Его горе было таким плотным и осязаемым, что другие не решались с ним заговорить, чувствуя, что любые слова будут пустыми. Гридь-плотник шёл рядом с ним, такой же молчаливый и угрюмый, и их тишина была понятнее всяких разговоров.

Первые трудности не заставили себя долго ждать. К полудню небо, до этого серое и хмурое, прорвалось холодным, затяжным дождём. В мгновение ока тропа превратилась в скользкое, чавкающее месиво грязи. Обмотки на ногах намокли и стали тяжёлыми, как камни, холод пробирал до костей. Телега, скрипя и стеная, то и дело застревала в глубоких лужах, и им приходилось всем вместе, по колено в ледяной воде, выталкивать её, надрывая силы и выкрикивая проклятия.

К вечеру они были измучены, грязны и голодны. Дождь не прекращался. Привал пришлось делать прямо в лесу, под раскидистыми еловыми лапами, которые лишь отчасти спасали от воды. Развести костёр из мокрых веток стоило огромного труда. Наконец, слабое, чадящее пламя осветило их усталые лица. Они жевали чёрствые сухари, запивая их дождевой водой. Бодрое настроение Вадима окончательно испарилось, сменившись унынием.

– Я думал… всё будет иначе, – пробормотал он, глядя на огонь. – Думал, песни, подвиги… А тут грязь да холод.

– Война, сынок, это не песни, – проворчал Остап, выжимая свою промокшую куртку. – Война – это в основном грязь, голод и стёртые в кровь ноги. А подвиги – они случаются редко, да и те чаще всего заканчиваются плохо. Привыкай.

Когда начало темнеть, лес вокруг ожил. Сквозь шум дождя стали доноситься странные, тревожные звуки – уханье совы, треск сухой ветки где-то в чаще, далёкий, тоскливый вой волка. Для обычного путника это были простые звуки ночного леса. Но Яромир, помня слова волхва, слушал иначе. Он всматривался в тени, пляшущие за кругом их слабого света, и ему казалось, что они не просто тени. Они сгущаются, принимают причудливые формы, наблюдают. Он не видел ничего конкретного, но чувствовал на себе их невидимое, нечеловеческое внимание. Дар или проклятие начинало пробуждаться.

Ночью, когда все, кроме него и дежурившего Остапа, уснули беспокойным сном, он не мог сомкнуть глаз. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел во тьму. И в какой-то момент, на самой границе света от костра, он увидел это. Мелькнуло что-то – ни зверь, ни человек. Две маленькие зелёные искорки, похожие на глаза, вспыхнули и тут же погасли. Ему показалось или?..

Он крепче сжал в руке обережный камень Велемудра. Тепло, исходящее от него, немного успокоило бешено колотящееся сердце. Он не знал, что это было. Может, просто игра света. А может, первое приветствие от того мира, о котором его предупреждали.

Путь на Киев только начался. Они не встретили ещё ни одного врага с мечом в руке, но первая, невидимая битва уже шла. Битва с усталостью, с унынием, с холодом и с тенями, что прятались в ночном лесу. И Яромир понял, что эта битва будет не менее важной, чем та, что ждала их на западе.

Глава 25: Ночь в Лесу

Дождь к полуночи наконец иссяк, но лес от этого не стал гостеприимнее. Он наполнился густым, молочным туманом, который поглощал и без того слабый свет костра, делая мир за пределами их маленького лагеря непроницаемым и таинственным. Мокрые ветви тяжело обвисли, и с них с глухим, монотонным стуком падали капли. Каждый такой звук заставлял вздрагивать.

Первую вахту стоял старый Остап. Он сидел у огня, подбрасывая ветки, и его лицо было спокойным и сосредоточенным. Он доверял своему слуху и чутью, honed годами охоты. Яромир пытался заснуть, но сон не шёл. Тревога, усиленная предупреждением волхва, держала его в напряжении. Он лежал под своим плащом, слушая, как беспокойно ворочаются во сне его товарищи, и чувствовал себя невероятно одиноким.

Когда настала его очередь стоять на страже, он был почти рад. Сидеть и всматриваться во тьму было легче, чем лежать с закрытыми глазами и представлять её. Остап передал ему дежурство, коротко кивнув. "Тихо всё. Только лесная мелочь шуршит", – прошептал он и почти мгновенно заснул.

Яромир сел у костра, подтянув к себе меч. Тишина давила. Туман клубился, создавая иллюзию движения там, где его не было. В какой-то момент Яромиру показалось, что стволы деревьев на краю света медленно перемещаются, словно молчаливые великаны. Он помотал головой, списав это на усталость и игру воображения.

Но чем дольше он сидел, тем сильнее становилось это ощущение. Он начал замечать то, на что никогда бы не обратил внимания раньше. Движение. Не явное, а боковое, на самой грани поля зрения.

Вот, слева, в густых зарослях папоротника. Мелькнула тень. Быстрая, бесформенная, будто кто-то дёрнул за край тёмного полотна. Он резко повернул голову. Ничего. Только мокрые листья, неподвижно висящие в тумане. "Показалось", – снова сказал он себе.

Но через несколько минут – то же самое, но уже справа, у старого, покрытого мхом валуна. Короткая, рваная судорога тьмы. И снова – ничего, когда он посмотрел прямо.

Он был не из пугливых. Он вырос, слушая страшные сказки, но никогда не верил в них по-настоящему. Сейчас же по его спине пробежал ледяной холодок. Это не было похоже на игру воображения. Его чувства, обострённые до предела, улавливали то, что было скрыто от прямого взгляда. Он вспомнил слова Велемудра: "Ты увидишь то, что скрыто от других".

Он перестал поворачивать голову. Вместо этого он сосредоточился, уставившись в одну точку – в пляшущие языки пламени – но всё своё внимание направил на периферию. Он смотрел не глазами, а… ощущением. И мир вокруг него начал меняться.

Тени перестали быть просто отсутствием света. Они обрели плотность, глубину. Он начал их видеть. Это были не монстры из сказок. Это были… сгустки. Бесформенные, похожие на обрывки тёмной паутины, они скользили по земле, перетекали с одного дерева на другое. Они не издавали ни звука, но он чувствовал их присутствие, как чувствуешь на коже холодное, влажное дуновение.

Они кружили вокруг их маленького лагеря, держась на расстоянии, словно боялись света костра. Они были любопытны. Или голодны. Он не знал. Но он отчётливо ощущал их недоброе внимание. Это была та самая "лесная мелочь", о которой говорил Остап, но совершенно иного рода.

В какой-то момент одна из теней, самая смелая, подползла ближе к спящему Вадиму. Она вытянулась, превратившись в тонкий, дрожащий жгут, и потянулась к его лицу. Яромир замер. Тень, казалось, хотела вдохнуть его дыхание или залезть в его сон.

Вадим во сне застонал и беспокойно заворочался. "Мама… не надо…" – пробормотал он.

Яромир, повинуясь инстинкту, сжал в руке чёрный камень волхва. И в тот же миг тень, будто обожжённая, отпрянула назад и быстро растворилась во мраке.

Яромир тяжело выдохнул. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он не знал, что это было, но он это остановил. Камень в его руке был тёплым, почти горячим. Он работал.

Остаток своей вахты он просидел, не сводя глаз с периферии, сжимая в руке свой оберег. Тени больше не приближались. Они всё так же кружили вдалеке, но держались на почтительном расстоянии, словно признав в нём того, кто их видит и может им противостоять.

Когда начало светать и туман поредел, тени растаяли вместе с ночным мраком. Лес снова стал обычным лесом. Проснулся Вадим, протирая глаза.

– Ох, и приснится же… Будто кто-то душит меня… – пожаловался он, разминая шею.

Яромир промолчал. Он лишь крепче сжал в кармане свой камень.

Это была его первая ночь в новом, неведомом ему мире. Мире, который существовал параллельно с его собственным. И он понял две вещи. Первая: предупреждение волхва было не метафорой, а суровой реальностью. И вторая: в этой невидимой войне он не был безоружен.

Глава 26: Падение Пруссов

После короткой, напряжённой передышки рёв боевых рогов Леха снова разорвал воздух, знаменуя начало второго акта кровавой драмы. Второй штурм был куда более продуманным и яростным, чем первый. Лех не собирался тратить на эту крепость ещё один день.

Пока основные силы отвлекали защитников непрерывным обстрелом и вылазками, сапёры под прикрытием щитов-мантелетов бросились к рву. Они работали отчаянно и быстро, под дождём стрел и камней, сбрасывая в ров брёвна, землю, тела убитых – всё, что могло послужить для создания грубой, но действенной переправы. В нескольких местах им удалось создать проходы.

И тогда в атаку пошли лучшие отряды. На этот раз Лех бросил в бой и Вислян Земовита, и своих самых верных воинов. Они волнами катились по склону, неся перед собой огромные штурмовые лестницы. Первая волна почти полностью полегла, скошенная стрелами и камнями, но она выполнила свою задачу – заставила защитников потратить часть боеприпасов и выдать свои основные позиции.

Вторая волна добежала до стен. Десятки лестниц были приставлены к бревенчатому частоколу. И начался самый страшный бой – бой на стенах. Пруссы, яростные, как медведи, защищающие берлогу, встречали атакующих на самом верху. Они рубили канаты лестниц, опрокидывали их, лили кипяток и смолу. Но люди Леха, обезумевшие от вида крови и потерь, лезли наверх с упорством муравьёв.

Первым на стену, по шатающейся лестнице, взобрался сам Лех. В одной руке у него был круглый щит, в другой – тяжёлый боевой топор. Два прусских воина тут же бросились на него. Одного он отшвырнул щитом, второму снёс полголовы одним чудовищным ударом топора. Его появление на стене, залитого чужой кровью, с горящими безумной яростью глазами, стало сигналом. За ним на стену хлынули его телохранители, и вскоре на нескольких участках завязалась отчаянная резня.

Битва шла за каждый метр, за каждое бревно. Воздух наполнился лязгом стали, хрустом ломаемых костей и предсмертными криками. Пруссы дрались с отчаянием обречённых, но натиск был слишком силён. Их было много, но они были заперты, у них не было подкреплений. А Лех бросал в бой всё новые и новые отряды.

Ключевым моментом стал удар по главным воротам. Таран, который всё это время методично бил в одну точку, наконец проломил массивные брёвна. С оглушительным треском ворота рухнули, открыв проход в самое сердце крепости.

Это был конец. В цитадель хлынул основной поток атакующих. Началась резня на узких улочках между длинными домами. Пруссы, понимая, что всё кончено, перестали сражаться за стены. Теперь они дрались за свои семьи, запертые в домах. Мужчины, женщины, даже подростки – все, кто мог держать оружие, высыпали на улицы.

Но их сопротивление было сломлено. Организованная битва превратилась в бойню. Воины Леха, потерявшие за день сотни товарищей, были глухи к мольбам о пощаде. Они врывались в дома, убивая всех, кто попадался под руку. Крики ужаса и боли смешивались с их победным рёвом. Шаман Морок, наблюдавший за этим с холма, улыбался жуткой, беззубой улыбкой. Его богиня получала свою кровавую дань.

Лех, прорубив себе дорогу через толпу, направился к центральному святилищу. Там, у входа, его встретила последняя линия обороны – десяток прусских жрецов-вайделотов. Седобородые старцы в белых одеждах, вооружённые лишь ритуальными серпами и своей верой. Они встали живой стеной, защищая своих богов. Лех и его дружина смяли их, не сбавляя шага.

Он с ноги вышиб тяжёлую дубовую дверь святилища. Внутри было темно и дымно. В центре, в каменном очаге, догорали останки страшной жертвы – на алтаре лежал обугленный скелет быка, а рядом… несколько человеческих черепов. Увидев это, последние капли жалости, если они и были, испарились из сердец воинов.

К вечеру всё было кончено. Ромове пал. Тишина, опустившаяся на крепость, была страшнее шума битвы. Тишина, нарушаемая лишь стонами умирающих и треском догоравших домов. Воздух был густым от запаха гари и крови.

Расправа была жестокой. Всех воинов, попавших в плен, перебили на месте. Стариков и жрецов согнали в святилище и сожгли его вместе с ними. Молодых и сильных женщин и детей связали – это была ценная добыча, живой товар.

А затем начался грабёж. Сокровищница пруссов оказалась богатой. Годы набегов принесли им немало добра: золото и серебро из разграбленных храмов, дорогие ткани, оружие русичей и тевтонов, меха. Воины Леха, забыв об усталости, рыскали по домам, вытаскивая всё ценное. Добыча превзошла все ожидания. Каждый, от простого воина до вождя, получил свою долю.

Особо ценной находкой были пленники, захваченные пруссами в прошлом набеге. Несколько десятков поляков, измождённых и почти потерявших надежду, были освобождены. Лех лично вывел их на центральную площадь и представил войску. Этот жест был красноречивее любых речей. Он не просто завоеватель. Он – освободитель. Его авторитет взлетел до небес.

Когда солнце село, Ромове представлял из себя дымящиеся, залитые кровью руины. Лех стоял на самой высокой точке павшей крепости. Ветер трепал его чёрное знамя. Победа была полной и безоговорочной. Он усмирил пруссов. Он получил богатую добычу. Он освободил своих людей. И он щедро накормил свою тёмную покровительницу.

Теперь его войско, опьянённое победой, закалённое в жестокой битве и уверенное в своей непобедимости, было готово. Их взор, как и взор их вождя, теперь был устремлён на восток. На богатые и, как им казалось, беззащитные земли Руси.

Глава 27: Освобождённые

Кровь ещё не остыла на земле Ромове, и смрад от горящих домов ещё висел в воздухе, когда Лех приказал согнать всех своих воинов на главную площадь крепости – то самое место, где прусские жрецы ещё утром вершили свои ритуалы. Воины собирались неохотно, они были утомлены боем и опьянены грабежом, им хотелось делить добычу и заливать глотки захваченной медовухой. Но одного сурового взгляда вождей было достаточно, чтобы заставить их подчиниться.

Площадь, усыпанная телами убитых пруссов, была расчищена. В центре был наспех сооружён помост из разбитых телег и щитов. Когда огромное войско, гудя и перешёптываясь, заполнило пространство, Лех взошёл на этот помост. Он был всё в той же залитой кровью броне, с верным топором в руке. За ним молча встал шаман Морок.

Но в этот раз Лех был не один. По его знаку стража ввела на площадь группу людей, резко контрастировавших с сытыми и яростными воинами. Их было около тридцати человек – мужчин и женщин, стариков и совсем юных. Они были одеты в рваные, грязные лохмотья, их тела были истощены до предела, кожа – серой от недоедания, а в глазах застыла смесь страха, недоверия и едва тлеющей надежды. Они шли, шатаясь, щурясь на свет, поддерживая друг друга. Это были те, кого Лех нашёл в глубоких земляных ямах, служивших пруссам тюрьмой. Польские пленники.

Среди них был седовласый воин по имени Болеслав, дядя Земовита, вождя Вислян. Был юноша, сын одного из мазовецких старейшин. Была молодая женщина, чью деревню сожгли полгода назад. Каждый из них был для кого-то в этом войске потерянным братом, отцом или сестрой.

По рядам воинов пронёсся гул узнавания и сочувствия. Грабёж и резня были на мгновение забыты. Теперь это была не просто война за добычу. Теперь это была справедливая война.

– Воины! – прогремел голос Леха, и гул стих. – Посмотрите на них! Это ваши братья и сёстры. Те, кого вы считали погибшими. Те, кого дикие пруссы угнали в рабство, чтобы они гнули спины на их работах или окончили свои дни на их кровавых алтарях!

Он сделал паузу, давая словам вонзиться в сердца слушателей.

– Они держали их здесь, в грязи и темноте, униженные, голодные, лишённые надежды! Они думали, что никто не придёт за ними. Они ошиблись! Мы пришли!

Он обвёл толпу яростным, торжествующим взглядом.

– Год назад, когда я начал свой путь, мне говорили: «Лех, ты безумец! Племена никогда не объединятся. Мы веками были врагами». Они были правы. Мы были врагами. И пока мы резали друг другу глотки из-за клочка пастбища, наши враги забирали наших людей! Пока Висляне радовались беде Мазовшан, враг сжигал их деревни! Мы были слепы!

Его голос гремел, отражаясь от почерневших стен крепости. Он не читал речь, он выплёвывал слова, полные огня и ярости, и эта ярость передавалась толпе.

– Я сказал вам, что мы станем одной стаей! Одним мечом! Сегодня этот меч нанёс свой первый удар! И этим ударом мы не просто сокрушили врага. Мы вернули своих!

С этими словами он спустился с помоста, подошёл к старому Болеславу, который едва держался на ногах, и своим ножом перерезал верёвки, связывавшие ему руки. Затем он подошёл к следующему, и к следующему. Каждый его шаг, каждый разрезанный узел сопровождался нарастающим рёвом войска. Это было мощное, театральное представление, срежиссированное с гениальной простотой.

Когда последний пленник был освобождён, Лех повернулся к своим воинам.

– Сегодня вы сражались не за меня! – крикнул он. – Вы сражались за них! За право нашего народа жить свободным на своей земле! Пруссы заплатили за свои злодеяния! И это лишь начало! Везде, где враг посмеет унизить нашего брата, везде, где прольётся наша кровь, – мы придём! И наш гнев будет страшен!

Он вскинул свой окровавленный топор, и многотысячное войско взревело в ответ. Это был рёв единения, рёв силы, рёв праведного гнева. В этот момент все старые обиды были забыты. Они больше не были Вислянами или Мазовшанами. Они были воинами Леха. Они были единым народом, и у них был вождь, который не только вёл их к победам, но и возвращал им потерянных.

Земовит, старый вождь Вислян, смотрел на своего освобождённого дядю, который плакал у него на плече, и на Леха, стоявшего на фоне дымящихся руин. И он понял, что этот человек – не просто удачливый вояка. Он был истинным лидером, который умел не только подчинять, но и вдохновлять. Он дал им то, чего у них никогда не было, – общую гордость и общую цель.

Вечером, когда начался пир на костях павших врагов, авторитет Леха был незыблем, как скала. Он не просто завоевал крепость. Он завоевал сердца своих воинов. Он стал их живой легендой, их символом возрождения. И теперь эта легенда была готова вести их дальше. На восток.