Читать книгу: «Пелена Мары», страница 4

Глава 14: Прощальный Платок

Настал день ухода. Неделя сборов пролетела как один миг, наполненный суетой, тихими слезами и тяжёлым, гнетущим ожиданием. Яромир почти не выходил из кузницы. Вместе с отцом они работали, как одержимые, словно пытаясь заглушить грохотом молота тревогу и боль.

Они выковали ему добротный меч – не слишком тяжёлый, но идеально сбалансированный, с лезвием, способным перерубить молодой дубок. Отец, молча и сосредоточенно, вложил в этот клинок всё своё мастерство, всю свою невысказанную отцовскую любовь и страх. Мать починила и подогнала по росту старую кожаную куртку, подбитую изнутри мехом, – всё, что осталось от её воинского прошлого. Она научила его, как правильно наматывать обмотки, чтобы не натереть ноги в долгом походе, и вложила в мешочек с солью и сухарями несколько сушёных целебных трав, способных остановить кровь или снять жар.

Вся деревня собралась у околицы, чтобы проводить пятерых своих воинов. Утро было серым и холодным, будто само небо скорбело вместе с ними. Воздух был полон сдавленных рыданий, коротких напутствий и скрипа телеги, на которой везли скудные припасы для новоиспечённых ратников.

Яромир попрощался с родителями. Мать, вопреки своему воинскому нраву, крепко обняла его, уткнувшись лицом ему в плечо. Её тело сотрясалось от беззвучных рыданий. "Будь не только волком, но и лисой, слышишь?" – прошептала она ему на ухо. – "Живи, сынок. Просто живи". Отец лишь молча стиснул его плечо своей огромной ладонью. В его взгляде Яромир прочитал больше, чем в любых словах: боль, гордость и благословение.

Он уже собирался присоединиться к остальным четверым, ждавшим у дороги, когда увидел её.

Любава стояла в стороне от всех, у старой берёзы. Она не плакала, как другие женщины. Её лицо было бледным и строгим, и она смотрела только на него. Когда их взгляды встретились, она медленно кивнула, призывая его подойти.

Он отделился от толпы и подошёл к ней. Мир вокруг них, со всеми его звуками и слезами, казалось, отступил, создав маленький, тихий островок только для них двоих.

– Я пришла попрощаться, – сказала она тихо, и голос её был ровным, лишённым истерики прошлых дней. В ней появилась новая, хрупкая, но несгибаемая решимость.

– Спасибо, что пришла, – ответил он, не зная, что ещё можно сказать. Слова казались пустыми и бессмысленными перед лицом разлуки.

Она молчала, вглядываясь в его лицо, словно пытаясь запомнить каждую черту: линию скул, выгоревшие на солнце брови, маленькую родинку у виска.

– Ты обещал, – прошептала она, и это был не вопрос, а утверждение.

– И я сдержу слово, – так же тихо ответил он.

Любава медленно разжала кулак. На её ладони лежал маленький, аккуратно сложенный кусочек ткани. Это был тонкий льняной платок, белый, как первый снег. Но не его белизна поразила Яромира. По самому краю платка шла искусная вышивка шёлком – тонкая нить василькового цвета, того самого, что и её глаза, образовывала узор из переплетённых полевых цветов и колосьев. Это была кропотливая, ювелирная работа. И в уголке платка был вышит крошечный знак – молот и пламя. Его знак.

– Это… чтобы у тебя было что-то, что будет напоминать о доме, – сказала она, и её голос впервые дрогнул. – Он не защитит от меча и не остановит стрелу. Но он будет с тобой.

Она взяла его большую, загрубевшую руку и вложила в неё платок. Ткань была прохладной и гладкой на ощупь, пахла травами и… ею.

– А ещё… – она запнулась, собираясь с духом. – Чтобы ты помнил, что тебя здесь ждут.

И тогда она подняла на него свои огромные, полные слёз и любви глаза, и произнесла слова, которые стали его вторым оберегом, возможно, даже более сильным, чем вышитые узоры.

– Я буду тебя ждать, Яромир, – прошептала она. – Сколько бы ни прошло времени. Зима или лето, год или пять. Я буду выходить на эту дорогу и смотреть, не идёшь ли ты. Я буду ждать. Обещаю.

Её обещание было ответом на его клятву. Они обменялись не просто подарком и словами. Они связали свои судьбы невидимой нитью, переброшенной через войну, через расстояние, через саму смерть.

Яромир бережно, словно это было величайшее сокровище, спрятал платок за пазуху, под кожаную куртку, ближе к сердцу. Он чувствовал его лёгкое прикосновение к коже.

– Меня уже зовут, – глухо сказал он, услышав голос Остапа.

Любава кивнула, отступая на шаг. Она не пыталась его обнять или удержать. Она понимала, что прощание и так невыносимо.

– Иди, – прошептала она. – И возвращайся.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к своим товарищам. Он не оглядывался, потому что боялся, что если увидит её заплаканное лицо ещё раз, его гранитная решимость даст трещину.

Он шёл по дороге, удаляясь от родной деревни, от кузницы, от родителей. Но на сердце у него лежал маленький, вышитый васильками платок. Прощальный подарок и молчаливая клятва. И он знал, что этот клочок ткани даст ему больше сил, чем любой меч, и согреет в самые лютые морозы лучше любого огня. Потому что теперь у него была причина не просто выжить. У него была причина вернуться.

Глава 15: Материнское Благословение

Накануне ухода, когда последние приготовления были закончены, а тяжёлые мысли заполнили дом густой, гнетущей тишиной, мать подозвала Яромира. Отец, не в силах выносить это молчаливое прощание, ушёл во двор, якобы проверить скотину. Они остались вдвоём в полумраке избы, освещённой лишь неровным светом догорающих в печи углей.

Зоряна сидела на лавке, прямая и строгая, и её лицо в пляшущих отсветах пламени казалось высеченным из камня. Вся её материнская мягкость ушла, спряталась куда-то вглубь. Перед ним сидела воительница, какой она, должно быть, была много лет назад.

– Подойди, сын, – сказала она тихо, и её голос был твёрд, без единой слезинки. Слёзы она выплакала вчера, сегодня было время для дела.

Яромир подошёл и сел напротив.

Мать положила на стол перед ним длинный, узкий свёрток из старой, вытертой кожи. Она медленно, почти ритуально, развернула его. Внутри лежал нож.

Это было не то оружие, которое ковал его отец, – широкое, основательное, созданное для мощного удара. Этот нож был иным. Узкое, хищное лезвие, тёмное от времени, слегка изогнутое, как коготь хищной птицы. Оно было идеально заточено, и даже в слабом свете на его кромке играл холодный, зловещий блик. Рукоять была сделана не из дерева, а из обмотанных тёмной кожей плоских костяных пластин, идеально лежавших в руке. Навершие рукояти было выполнено в виде головы рыси – зверя тихого, хитрого и смертоносного.

Яромир никогда не видел этого ножа. Мать хранила его в самом дальнем углу своего сундука, вместе с вещами из прошлой, дозамужней жизни.

– Меч тебе выковал отец, – произнесла она, не сводя с него своих пронзительных глаз. – Меч – оружие для боя. Он кричит о себе, он виден издалека. Он для воинов. Но война, Яромир, это не только поле битвы.

Она взяла нож в руки, и он стал будто продолжением её ладони. Она держала его не как деревенская женщина, а как человек, который не раз пускал подобное оружие в ход.

– Чаще всего жизнь спасает не тот, кто громче всех кричит, а тот, кто умеет быть тихим. Этот нож – оружие для тени. Он не для того, чтобы рубить доспехи. Он для того, чтобы перерезать верёвку, вскрыть замок, снять часового. Он для того, чтобы нанести один, точный, тихий удар, когда никто не ждёт. Он для того, кто хочет выжить.

Она протянула нож ему, рукоятью вперёд. Яромир осторожно взял его. Оружие было удивительно лёгким, но идеально сбалансированным. Он почувствовал, как холод металла передаётся его коже, и в этом холоде была заключена смертоносная эффективность.

– Это был мой нож, – сказала она. – Он служил мне верой и правдой в те времена, о которых я не люблю рассказывать. Он спас мне жизнь трижды. Теперь пусть он послужит тебе. Носи его в сапоге или под левой рукой, под курткой. И никогда не показывай без крайней нужды. Пусть все думают, что у тебя есть только меч. Твоё главное оружие – то, о котором враг не знает.

Яромир молча кивнул, пряча нож в специально пришитые матерью кожаные ножны.

Она наклонилась к нему, и её голос стал ещё тише, превратившись в напряжённый шёпот, предназначенный только для его ушей.

– А теперь слушай меня внимательно. Я учила тебя драться, но теперь я скажу тебе самое главное. Забудь всё, чему учат воеводы. Забудь о славе, о подвигах и честном бое. Это сказки для князей. Твоя задача – одна. Вернуться. Живым.

Она вцепилась пальцами в его плечи, заглядывая ему в самую душу.

– Если можешь убежать – беги. Если можешь спрятаться – прячься. Если можешь ударить в спину, чтобы не получить удар в грудь, – ударь и не думай. Не лезь в самую гущу. Держись с краю. В бою всегда смотри по сторонам, а не только на того, кто перед тобой. Смерть приходит сбоку. Никогда не спи на земле, всегда ищи укрытие, даже если это простая канава. Не доверяй никому, кто обещает лёгкую добычу или говорит сладкие речи. Не пей из чужой фляги. И всегда, слышишь, всегда помни: на поле боя нет героев. Есть только живые и мёртвые. Твоё дело – быть среди первых.

Это было страшное благословение. Благословение не на победу, а на выживание. Это была мудрость, купленная кровью, потом и потерями, мудрость, которую не найти ни в одной песне и ни в одной сказке.

– Ты меня понял? – твёрдо спросила она.

– Понял, мама, – хрипло ответил он.

Её суровое лицо на миг смягчилось. Вся её воинская стать исчезла, и перед ним снова была просто его мать, которая отпускала своего единственного сына на войну. Она притянула его к себе и крепко-крепко обняла, как в детстве, когда он разбивал коленку.

– Боги могут отвернуться, князья могут предать, оружие может сломаться, – прошептала она ему в волосы, и её голос наконец дрогнул. – У тебя есть только ты сам. Твой ум, твои ноги, твои руки. Положись на них. И вернись. Вернись ко мне.

Она отстранилась и быстро вытерла навернувшуюся слезу. Снова стала строгой и собранной.

– Иди. Теперь ты готов.

Яромир вышел из избы во двор, сжимая под курткой рукоять материнского ножа. Он нёс с собой не просто оружие. Он нёс её последнюю, самую главную и самую страшную заповедь: выжить. Любой ценой. И это благословенно циничное наставление стоило больше, чем сотня отцовских советов о чести и стали.

Глава 16: Объединение Поляков

Сцена резко меняется, переносясь на много сотен вёрст к западу, в земли, изрезанные глубокими оврагами и поросшие густыми, дремучими лесами. Здесь воздух был иным – более влажным и тяжёлым. Здесь, на обширной поляне у слияния двух рек, под хмурым, низким небом, собралась огромная, беспокойная толпа. Тысячи воинов, чьи лица были обветрены, а руки знали лишь мозоли от рукояти меча и древка копья.

Это были последние. Последние из польских племён, кто ещё не склонил голову перед новым хозяином этих земель. Племя Вислян. Гордое, упрямое и до сих пор считавшее себя самым сильным. Их седовласый вождь Земовит стоял на небольшом возвышении, окружённый своими лучшими дружинниками, и с презрением смотрел на лагерь, раскинувшийся напротив.

Лагерь чужаков. Лагерь Леха.

Он появился из ниоткуда, этот Лех. Ещё год назад он был лишь одним из множества мелких вождей, чьё имя едва знали за пределами его родной долины. А сегодня под его знаменем – чёрным полотнищем с вышитым на нём оскаленным волчьим черепом – стояли тысячи. Мазовшане, Поляне, Лендзяне – все те, с кем Висляне веками воевали, заключали союзы и снова воевали, теперь были единым войском. Его войском.

В лагере Леха царил железный порядок. Шалаши стояли ровными рядами. Часовые, расставленные по периметру, не дремали и не вели праздных разговоров. Над сотнями костров варилась пища, но не было слышно ни пьяных криков, ни бряцания оружия в ненужных стычках. Это была не просто орда. Это была армия.

И вот из центрального шатра, самого большого и простого, без украшений и бахвальства, появился он. Лех.

Он не был ни гигантом, ни красавцем. Высокий, жилистый, с резкими, хищными чертами лица. Длинные тёмные волосы были грубо стянуты на затылке. Он был одет просто – в волчью шкуру, наброшенную на кожаную броню, и потёртые штаны. Но когда он шёл, всё вокруг замирало. В его походке была мощь зверя, а в тёмных, глубоко посаженных глазах горел холодный огонь неукротимой воли. За ним, как тень, следовал человек в причудливом наряде из перьев и шкур, с посохом из скрюченного дуба в руке – его шаман, Морок.

Лех не стал ждать, пока к нему придут с переговорами. В сопровождении лишь десятка своих телохранителей, он направился прямо к холму, где стоял Земовит. Без страха, без колебаний. Он шёл по ничейной земле так, словно она уже принадлежала ему.

Воины Вислян напряглись, сжимая копья, но их вождь жестом остановил их. Он хотел услышать, что скажет этот выскочка.

Лех остановился у подножия холма, достаточно близко, чтобы его голос был хорошо слышен, но на безопасном расстоянии от вражеских мечей.

– Земовит! – крикнул он, и его голос, не громкий, но звенящий, как натянутая тетива, разнёсся над поляной. – Я пришёл не воевать с тобой. Я пришёл говорить.

– Мне не о чем говорить с тем, кто огнём и мечом прошёлся по землям моих братьев! – прорычал в ответ старый вождь.

Лех криво усмехнулся.

– Братьев? Ты называешь братьями тех, кто прошлой осенью угнал твой скот? Тех, с кем твои отцы и деды резались за каждый клочок земли? Мы не были братьями, Земовит. Мы были стаей грызущихся псов, которые так увлечены дракой друг с другом, что не замечают, как с запада подбирается медведь, а с востока – рысь.

Он обвёл рукой собравшиеся тысячи.

– Я не прошёлся по этим землям огнём и мечом. Я выковал из них один большой меч! Пока мы делили поля и леса, с запада пришли немцы со своим новым богом и железными крестами, выжигая наши сёла. С севера дикие пруссы и ятвяги уводили наших женщин. С востока русичи крепли и строили свои города всё ближе к нашим границам. Мы умирали поодиночке. Я предлагаю жить. Вместе.

Его слова были просты, но они попадали в цель. Каждый из воинов Вислян помнил набеги соседей. Каждый знал о тевтонской угрозе.

– И что же ты предлагаешь, "объединитель"? – с сарказмом спросил Земовит. – Чтобы я, вождь Вислян, склонил голову перед тобой, безродным волком?

– Я не прошу тебя склонить голову, – ответил Лех, и его голос стал жёстким, как сталь. – Я прошу её поднять. Поднять и посмотреть дальше своего забора. Я предлагаю тебе не рабство, а место в моей дружине. Правое крыло в моём войске. Мы пойдём вместе, но не друг на друга. Мы пойдём на наших врагов. Мы вернём то, что у нас отняли пруссы. Мы покажем немцам, что у наших богов клыки острее их крестов. Мы заставим русичей уважать наши границы! У нас будет одна земля, одна сила, одна цель!

Он говорил страстно, яростно, и его энергия передавалась толпе. Даже воины Земовита слушали его, затаив дыхание. Это были слова, которых они ждали, даже не осознавая этого.

– Хватит грызть кости, оставленные другими! – гремел голос Леха. – Пришло время самим стать охотниками! Земовит! Выбор за тобой. Присоединяйся ко мне – и твоё имя будет вписано в начало нашей великой истории. Или откажись – и оно станет последней строчкой в истории твоего вымирающего племени. У тебя есть время до заката, чтобы принести мне клятву. Если к закату ты не придёшь, то завтра на рассвете мы будем говорить на языке мечей. И этот язык, поверь, я знаю лучше, чем язык слов.

Сказав это, он резко развернулся и так же уверенно пошёл обратно к своему лагерю.

Земовит остался стоять на холме, бледный от ярости. Но он видел, как смотрят на него его собственные воины. В их глазах он видел не только преданность ему, старому вождю. Он видел отблеск того огня, который зажёг в них Лех. Он видел жажду силы, славы и единства.

И старый вождь понял, что проиграл. Не битву. Он проиграл будущее. Лех предлагал им не мир – он предлагал им великую войну. А для воинов нет ничего слаще этого обещания.

Вечером, когда солнце коснулось края земли, седой Земовит в сопровождении своих дружинников спустился с холма и протянул свой меч Леху. Объединение было завершено. Стая собралась. И её голодный взгляд был направлен на север. На пруссов. А затем… на восток.

Глава 17: Шёпот Шамана

В то время как вожди праздновали объединение, упиваясь брагой и громкими речами о грядущих победах, в стороне от общего веселья, в глубоком овраге, скрытом от посторонних глаз густым ельником, горел иной костёр. Его пламя было не весёлым и оранжевым, а больным, зеленовато-синим, и оно почти не давало тепла, лишь отбрасывало на землю причудливые, дёрганые тени. Воздух здесь был тяжёлым, пахло болотной гнилью, сухими травами и чем-то ещё – сладковатым, тревожным запахом свежей крови.

У этого костра сидел Морок, шаман Леха. Он был худым, как скелет, обтянутый кожей, и его возраст невозможно было определить. Его лицо было покрыто ритуальными шрамами, а глаза, спрятанные в глубоких глазницах, горели тусклым, нечеловеческим огнём. Он сидел неподвижно, раскачиваясь взад и вперёд в едва заметном, гипнотическом ритме.

Перед ним на большом плоском камне, служившем алтарём, были разложены предметы его колдовства: пожелтевший череп рыси, пучок вороньих перьев, связанных человеческим волосом, чаша из тёмного дерева, наполненная мутной жидкостью, и обсидиановый нож, чёрный, как сама ночь.

Лех пришёл один, без охраны. Он доверял Мороку больше, чем любому из своих вождей. Именно этот иссохший старик появился в его лагере год назад и своими пророчествами, зельями и советами помог ему пройти путь от мелкого вожака до повелителя всех племён. Лех был силой. Морок был мудростью – тёмной, древней мудростью, что черпалась не из книг, а из шёпота духов земли.

– Они твои, – проскрипел Морок, не поворачивая головы. Его голос был похож на шелест сухих листьев. – Висляне приняли твою волю.

– Они приняли мою волю, потому что я дал им то, чего они хотели, – ответил Лех, и в его голосе прозвучала сталь. – Цель. А теперь нам нужно благословение. Пруссы – крепкий орешек. Их воины – дикие звери, а их боги – древние и сильные.

Морок медленно кивнул.

– Любой орешек можно расколоть, если бить в нужное место. А боги… боги всегда благосклонны к тем, кто щедро их кормит. И сегодня мы устроим для них пир.

Он поднял с земли небольшой кожаный мешок. Из него доносилось слабое, испуганное поскуливание. Морок развязал его и вытащил маленького чёрного щенка, слепого, ещё не успевшего познать мир. Щенок задрожал на холодном воздухе.

Лех нахмурился. – Щенок? Ты хочешь задобрить богов щенком, Морок? Мне нужна великая победа, а не удача на охоте!

– Великое начинается с малого, – прошипел шаман. – Это не жертва. Это сосуд.

Не обращая внимания на недовольство вождя, Морок положил щенка на алтарь. Животное жалобно заскулило. Шаман взял обсидиановый нож. Он не стал убивать щенка. Вместо этого он сделал на его лапке небольшой, неглубокий надрез. Выступило несколько капель тёмной крови. Морок собрал их в деревянную чашу с мутной жидкостью и что-то зашептал на древнем, забытом языке.

Потом он обернулся к Леху. – Дай мне свою руку.

Лех без колебаний протянул руку. Морок тем же ножом сделал точно такой же надрез на большом пальце вождя. Кровь Леха, яркая, живая, смешалась с кровью щенка в чаше.

– Теперь ты и он – одна кровь. Одна судьба, – прошептал Морок. Он обмакнул палец в кровавую смесь и начертил на лбу Леха сложный символ, похожий на сплетение корней. – Теперь духи будут видеть в тебе не просто человека. Они увидят вожака стаи. Первого из многих.

Он отпустил щенка на землю. Тот, скуля, заковылял в темноту.

– И это всё? – недоверчиво спросил Лех, вытирая кровь со лба.

Глаза Морока странно блеснули в свете колдовского огня.

– О нет. Это лишь начало. Это – благословение на поход. А о победе… о ней мы попросим ту, что жаждет больше других. Ту, чьё имя – Мара.

При упоминании этого имени Лех невольно поёжился. Даже он, не знающий страха воин, испытывал суеверный ужас перед богиней смерти и болезней. Это была тёмная сила, к которой обращались лишь в крайнем случае, и цена за её помощь всегда была высока.

Морок снова повернулся к алтарю. Он бросил в костёр щепотку какого-то порошка, и пламя взметнулось вверх, изменив цвет на мертвенно-бледный. В воздух поднялся тяжёлый, дурманящий запах. Шаман начал раскачиваться всё быстрее и быстрее, его бормотание перешло в гортанный, нечеловеческий вой.

– О Мара, Хозяйка Тёмной Воды, Владычица Зимней Ночи! – взывал он, простирая костлявые руки к небу. – Твой верный слуга просит тебя! Великий Волк собирает свою стаю! Он идёт на север, на восток! Он идёт сеять смерть, чтобы собрать для тебя жатву!

Воздух в овраге стал ледяным. Тени от деревьев заплясали, принимая уродливые, кошмарные формы. Леху показалось, что он слышит шёпот, идущий отовсюду и ниоткуда – миллионы голосов, шепчущих на языке боли и отчаяния.

– Дай ему силу, о Великая! – продолжал кричать Морок. – Ослепи его врагов, наполни их сердца страхом! Сделай его воинов волками, что не знают ни боли, ни жалости! Пусть их мечи будут продолжением твоего серпа! Взамен… взамен мы обещаем тебе великий пир! Каждая душа, что падёт от их руки, каждая капля пролитой крови – всё будет твоё! Пруссы станут лишь закуской! А потом… потом мы принесём тебе в дар души русичей! Богатый урожай ждёт тебя, Великая!

Пламя костра опало так же резко, как и взметнулось, снова став сине-зелёным. Морок тяжело рухнул на колени, прерывисто дыша. Наваждение схлынуло.

– Она услышала, – выдохнул он. – Она приняла дар. И она ждёт плату.

Лех стоял, сжимая кулаки. Он чувствовал, как по венам бежит не просто кровь, а ледяной огонь. Уверенность, многократно усиленная тёмной магией, наполняла его. Он больше не был просто вождём. Он стал орудием в руках древней, голодной силы. И это ему нравилось.

– Хорошо, – сказал он глухо. – Она получит свою плату. С лихвой.

Он повернулся и пошёл прочь из оврага, обратно к своему войску. А Морок остался сидеть у затухающего костра, и на его губах играла жуткая, довольная улыбка. Он связал судьбу вождя, его армии и свою собственную с волей самой тёмной из богинь. Пути назад теперь не было. Только вперёд, через кровь и смерть. Поход был благословлён. Но не светом, а тьмой.