Читать книгу: «Пелена Мары», страница 3

Глава 9: Слухи с Торга

Раз в месяц, когда луна становилась полной, в деревню приходил праздник. Громыхая по ухабам, ввалились два пыльных, просмоленных воза, запряжённых усталыми, но крепкими лошадьми. Прибыли "гости" – заезжие торговцы, чей приезд был для селян глотком иного мира, источником новостей и диковинных товаров.

Вся деревня высыпала на центральную площадь. Воздух наполнился гомоном, смехом, деловитым перешёптыванием и запахами, которых не бывает в обычные дни: терпким ароматом пряностей, солёным духом вяленой рыбы, сладким запахом привозного мёда и незнакомым, городским запахом крашеной ткани и дублёной кожи.

Яромир был здесь по поручению отца. Сварга велел ему присмотреть у торговцев хороший оселок для заточки и пару добротных точильных камней, потому что местные, из речного песчаника, были слишком мягкими и быстро стирались. Протискиваясь сквозь толпу, Яромир чувствовал себя немного не в своей тарелке. Он привык к уединению кузницы, а здесь всё шумело, двигалось, пестрело. Женщины в ярких платках и сарафанах ахали, разглядывая стеклянные бусы и медные серьги. Мужики, степенно сбившись в кучку, обсуждали цены на соль и железо.

Краем глаза он заметил Любаву. Она стояла рядом с матерью, женой старосты, и рассматривала отрезы яркого синего сукна. Их взгляды на мгновение встретились поверх голов. Она едва заметно улыбнулась ему, и щёки её тронул лёгкий румянец. Он молча кивнул в ответ, и на душе стало теплее. Пояс, её подарок, уютно лежал у него на талии под рубахой, ощущаясь живым и тёплым.

Закончив торг и договорившись с купцом о камнях, Яромир не спешил уходить. Его, как и других мужчин, привлёк круг, образовавшийся вокруг главного торговца – дородного, бородатого мужчины по имени Богдан, который, попивая из ковша квас, с удовольствием делился последними новостями.

– …дороги нынче неспокойные, – басил он, вытирая усы тыльной стороной ладони. – К югу печенеги снова нос кажут, а на севере, за лесами, ятвяги шалят. Но это всё дело привычное. Лесные волки да степные. С ними наши князья знают, как говорить.

– А что на западе слыхать, гость дорогой? – спросил староста, отец Любавы. – Как там ляхи поживают? Всё так же друг дружке чубы рвут да деревни палят?

Улыбка сошла с лица Богдана. Он поставил ковш, и его взгляд стал серьёзным, собранным. Шум вокруг него притих, люди почувствовали перемену в настроении.

– Вот тут-то, отче, и начинается самое дивное, – понизил он голос, и все подались вперёд, чтобы лучше слышать. – Перестали. Рвать перестали.

По толпе пронёсся удивлённый шёпот. Поляки, которые веками не могли договориться между собой и постоянно воевали друг с другом, вдруг заключили мир? Это было так же дико, как если бы волки и овцы начали пастись на одном лугу.

– Там объявился один вождь, – продолжал торговец. – Имя ему Лех. Жесток, говорят, и хитёр, как лис. И то ли словом медовым, то ли мечом калёным, а собрал он все их племена под одну руку. Усмирил тех, кто брыкался, приласкал тех, кто покорился. Старые распри забыты. Старые вожди либо головы сложили, либо клятву ему принесли. Теперь у них один вождь, одно войско.

Яромир почувствовал, как по спине пробежал холодок, до боли знакомый по недавнему сну. Один вождь… ведущий за собой стаю…

– И что ж этот Лех, сидит себе мирно, раз объединился? – недоверчиво хмыкнул кто-то из мужиков.

– Мирно? – усмехнулся Богдан без тени веселья. – Как же. Он свою секиру точит, да только не для своих уже, а для соседей. Первым делом на пруссов пошёл, на север. Говорят, так их там потрепал, как ястреб куропатку. Лесные их города пожёг, воинов порубил, а кого в плен увёл. Добычи набрал – возы ломились. И теперь…

Торговец сделал паузу, обводя притихших слушателей тяжёлым взглядом.

– Теперь его глаза на восток смотрят. Люди мои, что из тех краёв вернулись, сказывают, будто собирает он силы, каких ещё никто на тех землях не видел. И шепчутся, мол, не пруссами едиными он сыт будет. Хочет границу свою укрепить, чтоб все его боялись. И мы для него – та самая граница.

Тишина стала почти осязаемой. Праздничное настроение торга испарилось, как утренняя роса. Женщины тревожно переглядывались, мужчины хмурили брови. Совет отца прозвучал в голове Яромира, как набат: "Вытащи свой страх на свет".

Вот он. Его страх. Он больше не был просто ночным кошмаром. У него появилось имя – Лех. И направление – запад. Его личный, внутренний ужас обрёл плоть и кровь в рассказе бородатого торговца. Огромный чёрный волк обернулся польским вождём, а его серая стая – объединённым войском.

– Да пусть только сунутся! – выкрикнул Прошка-мельник, но его бравада прозвучала неуверенно.

Староста покачал головой. – Волк, что в одиночку бродит, не так страшен, как стая под одним вожаком. Тревожные вести ты принёс, гость. Тревожные…

Яромир больше не слушал. Он развернулся и пошёл прочь от гомонящей толпы. Шум торга, который ещё недавно казался таким живым и радостным, теперь звучал фальшиво и неуместно. Он чувствовал себя так, словно стоял на берегу спокойной реки, но в глубине уже различал грозный гул приближающегося паводка.

Сон и явь сплелись в один тугой, ледяной узел у него в груди. И песня молота, что звучала в его голове с самого детства, впервые была заглушена другим, далёким, но отчётливым звуком – глухим ритмом марширующих ног и бряцанием оружия.

Глава 10: Гонец из Киева

Не прошло и недели после торгов. Слухи, принесённые Богданом, осели в деревне, как пыль на заброшенной дороге. Жизнь текла своим чередом: мужики уходили в поле, женщины хлопотали по хозяйству, дети гоняли гусей к реке. Но под этой видимой безмятежностью залегла тревога. Разговоры у колодца стали тише, смех – реже, а отцы семейств чаще обычного осматривали припрятанные на чердаках рогатины и старые, зазубренные мечи. Тень, пришедшая с запада, была невидима, но ощутима.

В один из таких дней, когда солнце стояло в зените, а воздух был неподвижным и горячим, тишину деревенского полудня разорвал звук, который здесь слышали нечасто – яростный, отчаянный лай собак со всех дворов. Собаки не просто брехали на чужака. Они рвались с цепей, захлёбываясь злобным лаем, будто почуяли смертельную угрозу.

А потом раздался стук копыт. Частый, стремительный, не похожий на мерную рысь крестьянской лошадки. Звук приближался по единственной дороге, ведущей в деревню, и в нём слышалась спешка, неотложное дело.

Работа в поле и во дворах замерла. Люди выходили из домов, щурясь на солнце, пытаясь разглядеть, кто нарушил их покой. Яромир, работавший с отцом в кузнице над новым заказом, отложил молот и вышел на порог, вытирая пот со лба. Сердце у него тревожно сжалось. Он знал. Просто знал.

На площадь, вздымая клубы сухой пыли, вылетел всадник. Конь под ним был взмылен, бока его ходили ходуном, а изо рта валила пена. Сам всадник был с головы до ног покрыт дорожной грязью. На нём был простой кожаный доспех, за спиной – короткий лук и колчан, а на боку – видавший виды меч. Но не оружие выдавало в нём слугу князя. На груди, притороченный к ремням, висел небольшой серебряный щиток с выгравированным соколом – знаком княжеской дружины Святослава. Это был гонец.

Он натянул поводья у самого дома старосты, и конь, тяжело дыша, замер. Всадник не слезал с седла, лишь обвёл площадь тяжёлым взглядом, ища главного.

– Староста! – крикнул он, и голос его, хоть и охрипший от пыли и долгой скачки, прозвучал властно и требовательно.

Отец Любавы, степенный и рассудительный Еремей, уже шёл ему навстречу, на ходу оправляя рубаху. Вся деревня, затаив дыхание, наблюдала за этой сценой.

– Я староста, – ответил Еремей, подходя ближе. – Чем обязан, служивый? С какой вестью к нам пожаловал?

Гонец не стал тратить время на приветствия. Он развязал тесёмки на кожаном тубусе, притороченном к седлу, и извлёк оттуда туго свёрнутый свиток пергамента, скреплённый тяжёлой восковой печатью с тем же соколом.

– Слово и воля Великого князя Святослава Игоревича! – громко, чтобы слышали все, провозгласил он, протягивая свиток. – Читайте. И дайте ответ скоро. Мне ещё в три села до ночи поспеть надо.

Еремей принял свиток с почтением, но руки его слегка дрожали. Он аккуратно сломал печать, и в наступившей тишине звук треснувшего воска прозвучал оглушительно громко, как звук лопнувшей струны. Он медленно развернул пергамент. Яромир стоял достаточно близко, чтобы видеть крупные, угловатые буквы, выведенные чернилами. Староста не был великим грамотеем, но княжеские указы читать умел. Он пробежал глазами по строкам, и его лицо становилось всё более хмурым и осунувшимся с каждым прочитанным словом.

Люди ждали. Напряжение было таким сильным, что, казалось, его можно было потрогать. Где-то испуганно заплакал ребёнок, и мать тут же зашикала на него.

Наконец староста поднял голову. Он обвёл взглядом своих односельчан – их напряжённые лица, их застывшие в ожидании фигуры.

– Князь созывает войско, – произнёс он глухим, бесцветным голосом.

Тревожный шёпот, похожий на змеиное шипение, прошёлся по толпе.

– В грамоте сказано, – продолжал староста, повышая голос, чтобы его все услышали, – что ляшские племена, что доселе грызлись промеж собой, объединились под рукой одного вождя. И сила их велика. И смотрят они с жадностью на земли наши. Границы наши западные в опасности. Посему, князь Святослав повелевает всем градам, весям и погостам собрать ратных людей и направить их в Киев на великий сбор. Дабы дать отпор ворогу, коли тот посмеет сунуться на Русь.

Он сделал паузу, набирая в грудь воздуха, чтобы произнести самое главное.

– С нашей деревни, по числу дворов, требуется пять человек. Мужей крепких, оружие в руках держать умеющих. Снарядить их лучшим, что есть, и без промедления отправить в стольный град. Такова воля князя.

Последние слова он произнёс, как приговор.

Громкий женский плач прорезал тишину. Пять человек. Для большого города это капля. Для их небольшой деревни – это пять мужей, пять сыновей, пять отцов. Пять дыр в обороне, пять пустых мест за столом. Пять жизней, которые могли не вернуться.

Яромир стоял неподвижно. В ушах у него гудело. Слухи с торга обернулись суровой реальностью княжеского указа. Сон о чёрном волке обернулся зовом боевого рога. Война, о которой шептались у костра, пришла за ними. Она стояла посреди их деревни в образе этого пыльного, усталого гонца на взмыленном коне.

Он перевёл взгляд на своего отца. Сварга смотрел на гонца, и лицо его было твёрдым, как закалённая сталь. Потом он посмотрел в сторону дома старосты и на мгновение встретился глазами с Любавой, выглядывающей из-за приоткрытой двери. В её глазах плескался такой ужас, что у Яромира всё внутри похолодело.

Гонец ждал. Деревня молчала. Выбор должен был быть сделан.

Глава 11: Призыв Князя

Наступила тяжёлая тишина. Никто не хотел быть первым. Идти на войну – это не в лес на медведя. Там враг хитёр, многочислен и вооружён. Там смерть ходит по пятам и не спрашивает имени. У каждого были семьи, хозяйство, планы на жизнь.

– Ну, что ж… – вздохнул староста. – Дело ясное. Коли охотников не сыщется, будем тянуть жребий. Кто из глав семейств здесь? Выходи по одному.

Из толпы стали выходить мужчины, чьи имена могли попасть в шапку для жребия. Яромир увидел, как дёрнулся его отец, но тут же застыл, встретившись с умоляющим взглядом матери. Сварга был уже немолод, но всё ещё могуч. Его имя, несомненно, было бы в списке.

Он видел, как бледнели лица жён, чьи мужья выходили вперёд. Видел, как Прошка-мельник, ещё недавно хваставшийся своей смелостью, побледнел и попытался затеряться в толпе.

Призыв князя прозвучал. Он больше не был просто словами на пергаменте. Он требовал ответа. Он требовал имён. Он требовал жертвы. И каждый в этой толпе понимал, что жизнь их маленькой, затерянной в лесах деревни уже никогда не будет прежней. Сейчас, на этой площади, решалась судьба пяти семей. И никто не знал, чья соломинка окажется самой короткой.

Яромир смотрел на всё это, и в его душе боролись два чувства. Глухой, первобытный страх, который шептал: "Спрячься, не высовывайся, пусть выберут другого". Но ему противостояло что-то новое, твёрдое, выкованное за последние дни – слова отца о борьбе со своим "шлаком", тепло обережного пояса на талии и жуткая уверенность в том, что этот призыв, этот "вождь-волк" – имеет к нему прямое, личное отношение.

Сон требовал ответа. И Яромир чувствовал, что больше не может прятаться.

Глава 12: Решение Яромира

Староста Еремей уже достал старую глиняную миску и оглядывал толпу, готовясь начать перепись тех, кому предстояло испытать судьбу. Мужчины, один за другим, неохотно выходили вперёд. Их лица были мрачны. Это был не выбор, а повинность, тяжёлый и опасный долг. Каждый шаг отдавался гулко, словно они шли не по утоптанной земле площади, а по эшафоту.

В этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь тихим женским плачем и покашливанием стариков, вдруг раздался твёрдый, молодой голос, прозвучавший неожиданно громко:

– Я пойду.

Все головы разом повернулись.

Яромир сделал шаг вперёд из толпы, выходя в центр круга. Он стоял прямой, широко расставив ноги, как стоял у наковальни – уверенно и основательно. Его лицо было серьёзным, в серых глазах не было ни страха, ни мальчишеской бравады. Была только спокойная, холодная решимость.

По площади пронёсся вздох изумления. Никто не ожидал этого. Доброволец. Первым. И кто – сын кузнеца! Ещё не женатый, бездетный, но единственный сын у своих родителей.

– Яромир! – вскрикнула его мать, Зоряна. Её лицо вмиг побелело. Она бросилась к нему, вцепившись в его предплечье. Её хватка была железной, как у воительницы. – Ты с ума сошёл? Молчи! Не говори глупостей!

Сварга, его отец, тоже шагнул вперёд. Его лицо, обычно непроницаемое, как камень, исказилось от смешанных чувств – гордости и отчаяния.

– Сын, одумайся, – прохрипел он, и в его голосе прорезались нотки, которых Яромир никогда прежде не слышал. – Ты ещё молод. Жребий рассудит. Это не твоё дело решать.

Но Яромир мягко, но настойчиво высвободил свою руку из хватки матери. Он посмотрел сначала на неё, потом на отца.

– Моё, – тихо, но так, чтобы слышали все вокруг, сказал он. – Отец, ты учил меня выбивать шлак. Ты говорил, что нужно смотреть страху в лицо. Вот мой страх. Он пришёл, и я должен встретить его. Если я спрячусь за жребий, то какой же я тогда кузнец? Какая же сталь во мне?

Он обернулся к старосте, который смотрел на него с изумлением.

– Пиши меня первым, староста. Я, Яромир, сын Сварги, иду добровольно.

Эти слова были как удар грома. Они нарушили привычный порядок вещей. Они заставили других мужчин, стоявших в нерешительности, почувствовать укол стыда. Они изменили всё.

– Не пущу! – Зоряна снова схватила его за рубаху. В её глазах, обычно таких спокойных и мудрых, плескался первобытный материнский ужас. Она знала, что такое война, не из сказок. Она видела её своими глазами. – Ты единственный. Наша надежда, наша старость. Кто подаст нам воды? Кто будет вести хозяйство, когда отец ослабнет?

– Мама, – Яромир накрыл её руку своей широкой ладонью. – Ты сама учила меня не только силе, но и хитрости. Учила смотреть в глаза врагу. Мой враг явился мне во сне ещё до прихода гонца. Это моя битва. Если я не пойду, он найдёт меня здесь.

Он не стал рассказывать всем о волке, но его мать всё поняла. Она знала о его ночных кошмарах, видела его метания. Её рука, державшая его, ослабела. Она посмотрела ему в глаза и увидела в них не мальчишеское упрямство, а твёрдость мужчины, принявшего своё первое и самое важное решение. В её взгляде ужас смешался с горьким пониманием. Она учила его быть воином, и он им стал. Она сама вложила ему в руки этот невидимый меч, и теперь он шёл в бой.

– Смелый шаг, Яромир, – медленно произнёс староста Еремей, кивая. – Достойный шаг. Что ж. Один есть.

Взгляд Яромира скользнул по толпе и наткнулся на глаза Любавы. Она стояла у крыльца своего дома, бледная, как полотно, и прижимала руки к груди. Её губы были плотно сжаты, а в широко раскрытых глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Она смотрела на него так, словно весь мир для неё сузился до его фигуры, и в этом взгляде было всё: страх, восхищение, боль и невысказанная мольба.

Решение Яромира переломило ход сбора. Вдохновлённые его примером или устыдившиеся своей нерешительности, вперёд вышли ещё двое. Один – пожилой, но крепкий охотник Остап, вдовец, чьи дети уже выросли и жили своими семьями. Второй – молодой парень Вадим, его ровесник, всегда мечтавший о ратных подвигах.

Оставалось ещё двое. И старосте пришлось готовить жребий для остальных. Но самое тяжёлое уже свершилось. Первый шаг был сделан.

Сварга подошёл к сыну и положил свою тяжёлую руку ему на плечо. Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, и в этом молчаливом жесте была и отцовская боль, и гордость, и принятие. Он понял, что его сын сегодня перековал себя. Из послушной заготовки он превратился в клинок с собственной волей. И теперь этот клинок шёл на свою первую закалку. Самую страшную и непредсказуемую.

Глава 13: Слёзы и Обещания

Общий сбор закончился. Имена пяти воинов были названы – трое добровольцев и двое, выбранных слепым жребием. Люди расходились медленно, в гнетущей тишине, обсуждая новость шёпотом. Площадь пустела, унося с собой ощущение общей беды и оставляя каждую семью наедине со своим личным горем или облегчением.

Яромир всё ещё стоял на том же месте, рядом с родителями. Мать молча плакала, отвернувшись, а отец так и держал руку у него на плече, будто боясь, что если отпустит, сын тут же исчезнет. Яромир чувствовал себя опустошённым и одновременно наполненным какой-то новой, гранитной твёрдостью. Решение было принято, мосты сожжены.

Он собирался идти домой, готовиться к разговору, который, он знал, будет самым трудным в его жизни, когда услышал за спиной быстрые, лёгкие шаги. Он обернулся.

Любава.

Она бежала к нему, не обращая внимания ни на кого вокруг. Её лицо было бледным и заплаканным, красивая коса растрепалась, а в глазах плескалось отчаяние. Она остановилась прямо перед ним, тяжело дыша, и на несколько мгновений просто смотрела на него снизу вверх, словно не веря, что всё это происходит наяву.

Его родители тактично отошли на несколько шагов, оставляя их наедине.

– Зачем? – выдохнула она, и её голос сорвался. – Яромир, зачем ты это сделал?

– Так было нужно, Любава, – ответил он просто, хотя сердце его сжалось от вида её слёз.

– Кому нужно? – в её голосе зазвенела горечь. – Князю? Старосте? Им нужны пять человек, любых! Почему именно ты? Ты мог ждать жребия! У тебя были все шансы остаться! Ты… ты ведь не воин! Ты кузнец! Твоё место здесь, у горна!

Слёзы хлынули из её глаз, и она уже не пыталась их сдерживать. Они катились по щекам, оставляя блестящие дорожки.

– Глупый! Ты такой глупый! – шептала она, сжимая кулаки. – Ты думаешь, это игра? Как ваши тренировки с матерью? Это война! Настоящая! Там убивают! Ты хоть понимаешь это?

Она подалась вперёд и ударила его своими маленькими кулачками в широкую грудь. Удары были слабыми, отчаянными, полными бессильной ярости и страха.

– Не уходи… прошу тебя… – её гнев сменился мольбой. Она вцепилась в его рубаху, умоляюще заглядывая ему в глаза. – Пойди к отцу, скажи, что передумал. Пусть возьмут другого! Прошку-мельника, он такой хвастун, пусть и докажет свою смелость! Кого угодно, только не тебя!

Яромир молчал, позволяя ей выплеснуть свою боль. Он осторожно взял её руки в свои, прекращая её удары, и почувствовал, как она дрожит. Её руки были ледяными.

– Я не могу, Любава, – сказал он тихо, но твёрдо. – Если бы я спрятался сегодня, я бы не смог больше смотреть ни в глаза отцу, ни тебе. Я бы перестал уважать себя. И как бы я жил с этим?

– Я не хочу твоего уважения! Я хочу, чтобы ты был жив! – вскрикнула она. – Я…

Она запнулась, не решаясь произнести то, что рвалось из самого сердца. Но её глаза говорили громче любых слов. В них была не просто девичья симпатия или страх за соседа. В них была любовь – отчаянная, испуганная, впервые обнажившая себя перед лицом неминуемой разлуки.

И Яромир, смотревший в эти глаза, всё понял.

– Я вернусь, – сказал он. Это было единственное, что он мог ей обещать.

– Никто не знает этого! – она замотала головой, слёзы снова потекли по её лицу. – Война забирает лучших. Я знаю… я слышала сказки…

– Значит, это будет моя сказка, – он постарался вложить в свой голос всю уверенность, которую мог найти в себе. – Та, в которой герой возвращается. Я сильный, Любава. И мать меня многому научила. Я не дам себя убить.

Он увидел, что его слова не утешают её. Её плечи поникли в отчаянии. Она поняла – он непреклонен. Его решение было твёрдым, как сталь, которую он ковал.

Она молчала, лишь всхлипывала, опустив голову. Яромир не знал, как её утешить. Он никогда не видел столько боли в одном человеке, и от осознания того, что он – причина этой боли, ему самому становилось невыносимо.

– Обещай, – прошептала она наконец, не поднимая головы.

– Что?

– Обещай, что вернёшься, – она подняла на него свои глаза, красные от слёз, но полные последней, отчаянной надежды. – Поклянись мне. Богами, землёй, чем угодно. Просто обещай. Мне нужно будет во что-то верить, когда ты уйдёшь.

Он посмотрел на её заплаканное, родное лицо. И в этот момент война перестала быть для него делом чести или битвой с призрачным волком. Она стала препятствием. Препятствием, которое он должен преодолеть, чтобы вернуться сюда, к ней.

– Я обещаю, Любава, – произнёс он медленно, вкладывая в каждое слово всю свою волю. – Я клянусь тебе огнём моей кузницы и небом над этой землёй. Я вернусь.

Она долго смотрела ему в глаза, словно пытаясь найти в них ложь, но видела лишь твёрдую решимость. Медленно она кивнула, принимая его клятву, как единственное лекарство от своего страха. Это было хрупкое обещание против целой армии, но сейчас это было всё, что у неё было.