Читать книгу: «Немониада», страница 4

Глава 7

Первые лучи холодного солнца едва пробивались сквозь запотевшее стекло, выхватывая из полумрака дорогие ковры-паласы, резные сундуки, груды пуховых подушек сложенных в углу. Воздух в комнате был густ и сперт пропахший вчерашней сладкой пахлавой, пловом и чужими праздными запахами.

Динара лежала на спине на широкой кровати под пологом и смотрела в темноту над собой. Сон никак не шел, ни тогда, ни сейчас. Она пролежала так, не решаясь пошевелиться, в своем ослепительном, теперь уже смятом платье. Белый атлас, такой нарядный и праздничный днем, сейчас казался саваном. Стоило только сомкнуть веки, как беззвучные слезы снова текли по вискам, впитываясь в дорогую ткань, и солёная влага неприятными каплями оседала на коже. Динара не понимала,что ей надобно чувствовать, как быть и как себя вести.

Рядом, на боку устроился Амиль, дышал мирно и глубоко. Спал крепким, праведным сном усталого и довольного человека. Он не коснулся её ночью, уважая желание покоя безмерно. Сон его был спокоен, совесть чиста. Получил в жены самую желанную девушку во всей округе, и эта победа была для него лучше любой близости. Когда в деревне прокричал первый петух, Динара осторожно поднялась и, не глядя на спящего мужа, подошла к умывальнику. Ледяная вода из медного таза обожгла лицо, смывая следы слез и принося желанное онемение. Она смотрела на свое отражение в темном окошке: бледное, с красноватыми кругами под глазами, но все так же гордое и неприступное.

“Кончено,все кончено. Теперь другая жизнь” – Сказала усталому отражению.

Наступило время завтрака. Стол, несмотря на вчерашнее изобилие, снова был накрыт: дымился крепкий чай в пиалах, стояли тарелки с вчерашней губадией, лепешками-катлама и кортом – сушеным творогом. Пришел Юсуф, на губах его то и дело возникала счастливая, удовлетворенная улыбка. Он смотрел на высокого, взрослого сына, смотрел на его жену, что, как роза душистая, была светла и хороша, и про себя думал:

“Устроил я будущее Амиля, как ты и хотела, Минем тормышым, минем Зөһрәм¹⁰. Пусть покойно там тебе будет. Все я сделал, все решил.”

Булат, важный и молчаливый, разламывал лепешку и обмакивал в мед. Тяжелый, но мирный взгляд скользнул по молодым, сидевшим рядом, но все равно далеко друг от друга. Динара была безупречна: новый платок повязала, красивый взгляд смущенно опустила, но в осанке читалась непокорная отстраненность.

Амиль, напротив, казался немного смущенным, но решительным. Украдкой поглядывал на молодую жену, и в глазах читалась решимость оправдать доверие старших, построить свой теплый дом, свой крепкий брак.

– Ну что, балам¹¹ как спалось? Все ли по-хорошему? – обратилась к Динаре мать, подливая чаю.

– Спасибо, эни, все хорошо, – отозвалась Динара ровным голосом.

Юсуф громко откашлялся.

– Насчет жилья для молодых договорились. Все уже заготовили, к зиме сруб поставим, к весне под крышу уберем. Будет у детей свой угол, хороший и крепкий.

Обратился он напрямую к хозяину Гимаев одобрительно закивал. Динара почувствовала, как что-то внутри нее слабо и обреченно дрогнуло.

Отсрочка

Целая зима впереди. Зима в родительском доме, в этой комнате, где все напоминало о девичестве, но где теперь она была чужой замужней женщиной.

– Спасибо вам, атай, я приложу все силы. – Кивнул Амиль, и голос прозвучал чуть громче чем нужно.

Пока же прозвучал неозвученный приговор для обоих. Будете жить порознь. Ты у своих, она у своих. И странное дело, эта весть не огорчила ни Динару, ни Амиля. Напротив, оба ощутили неясное, стыдливое облегчение. Гора непонятных обязанностей, телесной близости и необходимости как-то строить совместную жизнь отодвинулась, давая передышку. Они были как два острова, между которыми еще не виднелся мост, и оба смутно радовались, что пока не нужно пытаться мост этот переходить.

Амиль смотрел на Динару и не понимал, что ему с ней делать. Он видел красоту, гордую стать и желал ее, как желают покорить непокорное животное. Но как подойти? Как разговорить это молчаливое, холодное изваяние? Он привык к простым, веселым девкам, которые сами шли навстречу. А здесь настоящая крепость, холодная и бесконечно, неумолимо далёкая. Динара же чувствовала на себе взгляд мужний, и внутренне болезненно сжималось сердце. Он был чужим. Приятным, красивым, богатым, но чужим. Его мир, мир сытости, расчета и прочного быта был ей близок, понятен. Но как же нелегко строить жизнь с разбитыми мечтами, с незнакомым мужчиной, к которому сердце не лежит. И вообще, когда-нибудь будет лежать? Этот вопрос Динара задавала себе множество раз, но ответа не находила. В конце концов, это была цена, которую нужно было заплатить. И она легко согласилась, заплатила. Но теперь с этим предстояло существовать и как-то мириться.

Динара молча подняла глаза. Их взгляды встретились: ее полный тихого, холодного недоумения, и его, полный решимости и непонятной нежности. Они были мужем и женой по бумаге и по обряду. Но пропасть между ними была глубже, чем та, что разделяла две непохожие деревни. И оба, сидя за одним столом, среди родных, чувствовали себя страшно одинокими в этом новом, незнакомом море под названием “брак”.

Они вышли из избы вместе.

Утро было ясным и даже морозным. Амиль помог ей накинуть на плечи шаль, теплые пальцы на мгновение коснулись ее шеи. Динара вздрогнула, но не отстранилась. От мужа нельзя отстраняться, ведь так?

– Я… зайду вечером. Может прогуляемся?

Динара кивнула, глядя куда-то в сторону реки, на туман, что стлался над водой, скрывая другой берег, другой мир. Она повернулась и пошла к дому родителей, к своей старой, девичьей комнате, где теперь все будет по-другому. Амиль смотрел ей вслед, и в его сердце, рядом с решимостью, шевельнулось что-то похожее на жалость и смутное предчувствие, что завоевать это гордое, холодное сердце будет совсем непросто.

***

Середина сентября выдалась предгрозовой, напряженной. Воздух, густой от зноя и пыли, висел неподвижно, и, кажется, еще чуть-чуть и лопнет, как перезрелый плод. У Казаковых в этот обеденный час стояла такая тягостная, зыбкая тишина, что хоть вой! Семья собралась за столом грубым, некрашеным, с мисками пустой, остывшей похлебки. Степан ел молча, лицо было темно и сосредоточено на жене. Та осунувшаяся, с тоской поглядывала в ответ. Коля сидел, сгорбившись, уставясь в стол с тех пор как отгремела татарская свадьба, он был похож на затравленного волчонка угрюмый, замкнутый, с тлеющей в глубине глаз невысказанной обидой.

Вдруг эту тишину нарушил резкий скрип калитки. Шаги тяжелые, уверенные, незваные застучали по половицам сеней, дверь в горницу распахнулась, и на пороге возникла фигура Евдокии Русаковой. Была она высокая, костистая, с лицом, вырезанным из старого, мореного дуба, старуха как есть старуха. Об этой женщине в Ивняках ходили дурные помыслы, жила она обособленно, на самом краюшке деревни, с одной-единственной дочерью, никогда не была она замужем. Сказывали, что Евдокия не только лечит, но и калечит. Но все все равно шли и шли к ней, хоть и сковывало их страхом от рассказов «о темной чертовщине и проданной дьяволу взамен на дар душе».

Конечно, все это были сказки. Не было ни черта, ни дьявола, ни мистики и не магии в этой истории, только одна одинокая знахарка и ее робкая, непутевая, переросшая все девичье дочь. В доме же повисло странное молчание, даже Степан перестал жевать и медленно поднял взгляд на гостью.

– Здравы будьте!

Бросила Евдокия, голос у нее низким, с хрипотцой неприятно отдавался в Колиных ушах звоном.

– Здравствуй, Евдокия. Куды это? К обеду, что ли? Садись, милости просим…

Первой опомнилась Катерина, даже встала и суетливо принялась накрывать на стол для еще одного человека.

– Не за твоим хлебом пришла, а пришла за правдой. Справедливости искать! – отрезала гостья.

Коля поднял голову. Увидав старуху Русакову, он побледнел и съежился еще больше, словно пытаясь провалиться.

– Ну ты уж не темни, Евдокия! Поведай, что за справедливость и причем тут мы… – также тяжело, как и знахарка обрубил Степан.

– А така справедливость! Что твой Николай мою Аглаю срамно обесчестил! Моя дура несчастная молчала, как рыба об лед, а нонечь созналась во всем! Рыдала, в ногах валялась…

Словно гром грянул в ясном небе. Катерина ахнула, схватилась за сердце. Личико ее стало серым, как у покойницы, Пашка обнял сестру и замер испуганно взирая на взрослых. Он многое не понимал, но это понял, брат совершил страшное преступление, вот что он ясно осознал. Степан медленно поднялся с лавки. Озлобленная мощь, грозный взгляд из-под бровей был направлен на старшего.

– Это… правда? – спросил, голос был тих и оттого еще больше страшен.

Николай молчал, уставившись в стол, лицо покраснело, руки мелко дрожали, он был готов позорно разрыдаться. И тогда Евдокия, не сдержавшись, с силой плюнула в его сторону. Плевок густо шлепнулся на заскорузлые половицы, словно клеймо – вязкое, позорное.

– Вот что я о тебе думаю, подлюка! Со свету бы сжила, да не хочется грех на душу брать. Да и дочь жалко! Дурища бестолковая, но одна она у меня. Так что слушай, Степан и ты, Николай! Ты женишься на моей Аглае! Чтоб честь ее была спасена или всей деревне такой срам разнесу, что вам тут житья не будет.

Степан стоял со стойким ощущением, что его, как позорного щенка, хлещут ремнём по морде.

Еще, и еще, и ещё…

И от этого нет спасения, он позеленел и шагнул к Коле. Тяжелая, трудовая ладонь со всей силы обрушилась ему на лицо. Звонкий, сухой удар прокатился по избе.

– Ах ты, сучье отродье, до чего допрелся я! Безотцовщину обесчестил, отца родимого в грязь втоптал, через мать перешагнул! Сволота ты этакая, воровать тебя, что ли, учили? Этому учили, што ль?

Катерина, рыдая, бросилась к сыну, пытаясь заслонить его собой.

– Степушка, родной! Да побойся Бога, убьешь ведь дитя!

– Молчи, несчастная, где ребёнка-то увидала? Хуже зверя твое дитё!

Степан отпихнул жену и сел обратно за стол. Коля, потирая раскрасневшуюся щеку, поднял на отца горящие глаза полные ненависти, обиды и отчаяния.

– Не пойду к ней, не хочу, не хочу ее!

– Щас как вмажу, зубы посчитаешь, паскуда! Женишься на Аглае, не то… не то я сам тебя, как пса, пристрелю! Лучше у меня мертвый сын, чем такая бессовестная сволота!

Пророческие слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как приговор. Словно набат, прозвучавший над их бедной, разоренной горем избой. Коля понял: спорить бесполезно, железная воля отца, подкрепленная суровой правдой Евдокии, сомкнулась над ним, не оставляя выхода.

Ловушка с треском захлопнулась

Евдокия в сторонке кивнула Степану, когда поняла, что дело таки решено.

– Жду, чтоб к выходным все было, а нет так сам-от знаешь!

Она развернулась и вышла так же твердо, как и вошла, в доме повис запах трав и пыли. Степан тяжело дышал и глядел перед собой, Катерина тихо плакала, прижимая к себе младших. Коля сидел, сжимая кулаки, и смотрел в окно, на выжженную улицу, за которой была его законченная, разбитая в дребезги молодость.

Два дома.

В одном теплое, уютное утро после пира, но полное неопределенности и тоски по несбывшемуся. В другом горечь позора и необходимость подчиниться жестокой воле старших, и над всем этим – низкое сибирское небо, равнодушное к человеческим страстям и драмам.

Глава 8

Наступил день, которого Коля боялся пуще каторги. С утра в доме царствовало вымученное оживление. Катерина, с покрасневшими от слез глазами, натирала до блеска единственную медную кастрюлю. Степан, мрачный и неподвижный, сидел на лавке, начищая до зеркального лоска старые, видавшие виды сапоги, ведь идти на сговор в рванине было негоже, даже к бедной невесте.

Сам Коля стоял у окна, отвернувшись ото всех, на нем была чистая, грубая рубаха, выглаженная Катериной насколько это было возможно. Он смотрел на улицу, но не видел ни бедно крытых крыш, ни стайки воробьев, купающихся в пыли. Перед ним стоял образ Динары – гордой, неприступной, с темными, как смоль, волосами и глазами, полными огня и… немого, жалящего осуждения, а потом этот образ сменялся другим. Бледным, с робкими глазами, с белесой тугой косой, выбивающейся из-под платка.

Аглая всегда была тихонькой, несловоохотливой, ходила по деревне, словно тень, сторонилась шумных вечёрок и общения. Она вышивала, да помогала матери: готовила, собирала травы да грибы, таскала воду с колодца, топила бедную баньку. В целом Русакова здоровая и работящая, могла сыскать хорошую партию. На достаток в Ивняках мало внимания обращали, каждый второй был, как говорится, «беднее поповской собаки», но слухи, что облетали несчастный образ, будто пыльная паутина, они не оставляли ей шанса на замужество. Ни один парень в деревне не выражал готовности вступить в отношения с «бесовской дочерью»… И вот такая жена будет у Коли, по его же глупости, по глупости греха, им совершенного.

“Не могу, не хочу! Не пойду, умру, провалюсь, но шага не ступлю!” – одна мысль сменяла другую, но страшные отцовские слова и полные проклятий сказания старухи Евдокии не оставляли выбора, и Николай понял. Нет, даже призрачного шанса сбежать от этого, ему придётся нести это наказание, и пусть отторжение велико, поделать ничего нельзя. Куда ни кинь везде клин.

– Ну что, принарядился, паршивец?

Коля обернулся.Степан стоял, глядел на него темными, пустыми глазами, и везде теперь Коля вынужден был видеть осуждение. Укор, как игла под кожей, – засела глубже, чем кажется, и не вытащишь. В ласковом взоре матушки,в тяжелом взгляде отца, даже во сне он видел укоризну в глазах любимой женщины. Которая впрочем, давно стала чужой и далекой, а теперь пришлось и ему надевать чужую рубаху и брать на себя иную судьбу.

– Пойми одно, Николай, воли своей у тебя нет, по-сволочному жить не позволю. Будем жить как люди, по совести, не посрамишь ты наш род, пойдём и без глупостей!

И они пошли. Степан впереди, широко и твердо ступая, Коля позади. Катерина, стоя на крыльце, крестила им вслед, смахивая украдкой слезу.

Дни стояли тихие, задумчивые, наполненные лишь шелестом листвы да одиноким криком улетающего журавлиного клина. А по ночам деревня утопала в сырой, непроглядной тьме, которую прорезали редкие огоньки в окнах да тоскливый перезвон капели с крыш.

Небо ушло ввысь. Стало белесым и высоким, и по нему неспешно плыли тяжёлые, влажно-серые тучи. Солнце уставшее, светило без жару и жидким мёдом разливалось по пожухлым полям золотя верхушки берёз, уже потерявших свой яркий, маковый наряд. Вся деревня, от избы до леса, затихала, словно затаила дыхание в ожидании первого снега. Это было время светлой грусти, подведения итогов и тихого разговора человека с природой. И в это мирное, тихое время Коля шел с опущенной головой как на плаху, и редкие слезы стекали у него по подбородку.

Изба Русаковых была не беднее Казаковской, но поражала выверенной, будто искусственной чистотой. Старые полы блестели, также как бедные шторы и белоснежная скатерка на столе. В доме пахло полынью, еще какой-то горькой травой и хлебом. Евдокия встретила отца и сына у порога, разодетая в свой лучший затрапезный сарафан. Единственное украшение – деревянные бусы блестели на сморщенной шее. Высокая, костяная фигура напомнила Николаю детские легенды о злом духе бабы Яги а, когда она заговорила грубо и неприветливо, он вздрогнул.

– Ну, коли пришли, так здравы будьте! Милости просим.

Аглая сидела на краешке лавки, вся такая зажатая, что казалось, вот-вот сольется с бревенчатой стеной. На ней было скромное ситцевое платье, волосы убраны под чистый платок, когда Коля вошёл, она робко подняла на него глаза – большие, зеленые с примесью серого, полные какого-то забитого ожидания и надежды. Но так же быстро, как подняла, так же быстро и опустила. Пухлые пальцы нервно принялись теребить край одеяния. Степан начал говорить, следуя деревенскому обычаю. Свататься Казаков старший желал, как весь хороший люд сватается, поэтому уклончиво обходил суть дела.

– Пришли, значит мы, Евдокия, посоветоваться… Парень у меня подрастает, удалой молодец, сильный да рукастый, а у тебя, слыхал я, дочка – мастерица, да работящая…

Евдокия слушала, кивала, но сухое лицо оставалось бесстрастным. Она понимала всю унизительность этой ситуации для обеих сторон, да вот только желание устроить судьбу дочери было сильнее.

Коля не слышал этих иносказательных речей, он глядел на Аглаю и не видел в ней женщины. Видел лишь воплощение своей сломленной воли, ярмо, которое на него наденут. Невеста была полноватая, хорошенькая, про таких в деревне говорили: «кровь с молоком» с округлыми, крестьянскими бедрами, так не похожими на стройный, гибкий стан Динары. Всё в ней было другим – чужим, нежеланным. Когда наступила пора давать слово жениху, Степан толкнул сына под зажившее ребро. Коля поднял голову, встретился взглядом со старухой, потом скользнул взглядом по будущей жене.

– Евдокия Павловна, пришёл к вам с поклоном. Хочу попросить руки вашей дочери, Аглаи. Обещаю быть ей хорошим мужем, кормильцем и защитником. Родители мои приличные, хозяйство у нас не хуже, чем у других. В обиду её не дам, благословите нас. Выдавил он, и слова обожгли ему горло, как раскалённые угли.

Степан удовлетворенно кивнул, Евдокия скривила морщинистое лицо, гримаса так и говорила: “Поздновато спохватился, сопляк. Уже обидел, уже жизнь изуродовал изувер!” Аглая вспыхнула, лицо раскраснелось, потом снова побледнело.

Но в уголках губ дрогнула какая-то робкая, пока еще несмелая улыбка. Для неё, забитой, невидной девки, уже успевшей записавшейся в старые девы, сватовство такого парня, как Коля – сильного, видного хоть и бедного было небывалой удачей, подарком судьбы.

– Ладно уж, получайте с богом! Благословляю. Дочку кровиночку за твоего сына, Степан, отдаю, и господь вам судья. – тяжело выдохнула Евдокия и отвернулась.

Сговорились быстро. Свадьбу решено было сыграть на Покров, поскромнее, без лишней огласки. Да и сыграть более пышную и богатую все равно бы не вышло, поэтому как жених, так и невеста были бедняками. На прощание Аглая проводила свое «будущее счастье» взглядом. Коля посмотрел на нее в ответ, в больших очах стоял какой-то немой вопрос возможно, утверждение, но тот не понял, не уловил значения и смысла. Он отвернулся и вышел не оглядываясь.

***

В татарской слободе жизнь текла своим размеренным чередом. Динара понемногу привыкала к своему новому статусу замужней женщины, хоть и по-прежнему жила в родительском доме, но теперь её обязанности изменились. Она помогала матери не только по хозяйству, но и училась вести учёт припасов, принимала участие в разговорах опытных и замужних женщин, когда те обсуждали хозяйственные дела.

Они с матерью замешивали тесто для лепёшек, когда в горницу впорхнула запыхавшаяся соседская девчонка Фатима. Она была хороша, как мёд. Красивые темные волосы, перевязанные лентой, спадали на плечи шёлком, ей только предстояло познать таинство замужества, но пока это девчонка, непосредственная, как ребенок, все еще росла. На ней было надето красивое зеленое платье с рукавами, она смеялась, но вдруг ее пытливый взгляд остановился на Динаре. Она примолкла, подошла и заговорщицки склонившись к старшей подруге.

– В той деревне скоро свадьба будет, на Покров. Коля твой…

Фатима споткнулась, будто ударилась об обжигающий взгляд Динары и внимательно-осуждающий Алии, все таки продолжала:

– Невесту себе сыскал под стать. Аглаю Русакову знаешь? Дочь знахарки, вот ее сыскал наш паренёк…

Динара замерла с горстью муки в руке. Сердце вдруг сжалось с такой силой, что в глазах потемнело. Что-то внутри треснуло, будто наполнилось кровью и тут же лопнуло. По телу разлилась горячая волна, которая, однако же, почему-то окатила холодом с пят до головы. Динара вдруг подумала насколько будет нелепо смотреться Коля и эта бесцветная Аглая в паре, но тут же одернула себя, и в руках стало тепло.

– Тиңсез кеше белән эш итмә, бөтенеңне югалтырсың¹² – Прошептала одними губами, глядя перед собой.

Она выпрямила спину, губы сжала в тонкую, упрямую линию, а затем гордо вскинула подбородок. Пожимала плечами, будто сбрасывая с себя что-то лишнее, совсем неважное и отряхнув руки повернулась к матери:

– Эни, масло подать? Скоро мужчины вернутся, обедать уже пора. А ты, Фатима!

Динара на миг задержалась возле младшей подруги,с нажимом заглянула той в яркие, поблескивающие глазки:

– Не разноси слухи попусту, нам до того берега дела нет, Һәркемнең үз язмышы, берәү атны тели, икенчесе ашлык капчыгын¹³. Все, иди, иди давай! Не время нам без труда сидеть и разговоры вести…

Фатима склонила голову, фыркнула как непокорная лошадь, и убежала.

Динара пошла к печи. Спину она держала неестественно прямо, а в глазах, тёмных и глубоких, стояла такая ледяная, непроницаемая пустота. Взяла в руки нож, чтобы нарезать хлеб, и рука не дрогнула. Она будет резать хлеб и ставить на стол, улыбаться мужу. Она выбрала свою долю. А он – свою. Две параллельные линии, что разошлись навсегда и больше никогда не сойдутся. Динара даже нашла в себе силы порадоваться за него это была странная и горькая радость, но она была искренней.

“Теперь он не будет мучиться. Теперь у него будет своя, простая, незамысловатая жизнь, своя судьба”

В то же время Коля, в новом, непривычном для себя статусе, пил горькую, неожиданно рыдал словно ребенок, и рвал на себе от тоски последнюю рубаху. Это было уже относительное мирное время, когда сибирские земли пережили революцию и почти пережили гражданскую войну, но впереди ждали не менее тяжелые, смутные годы…